WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

П. А. Сафронов Статья поступила в редакцию в июле «чУТКО ОТРАЗИТь ВСЕ 2010 г.

ТРЕБОВАНИЯ РЕВОЛЮцИИ»:

СОВЕТСКИй УНИВЕРСИТЕТ в 1920–1930-е годы Аннотация Формирование советской университетской системы рассмат ривается с точки зрения поддерживавших и воспроизводивших ее языковых практик. Утверждается, что ядром данных практик являл ся военно-мобилизационный и плановый дискурс, который обна руживает значительную устойчивость на всем протяжении 1920-х и 1930-х годов. Широко используются неопубликованные матери алы Архива МГУ и печатные издания того времени.

Ключевые слова: система высшего образования, советский университет, коммуникативные стратегии, языковые практики, мо билизационный дискурс.

Советский Проблему университета нельзя смешивать с университетски ми проблемами. Если последние связаны с постановкой научно университет образовательного дела, то первая предполагает ответ на вопрос как проблема о том, что такое университет. Поскольку университетская тради ция в Россию была импортирована, этот вопрос требует раскрытия условий перевода университета в России, условий (вос)производ ства речи об университете в конкретных исторических обстоятель ствах. Развитие университетов на территории бывшей Российской империи после октября 1917 г. может быть тогда представлено посредством реконструкции множества гетерогенных языковых практик и соответствующих им стратегий социального действия.

Исходной посылкой настоящего исследования является тезис о том, что среди данного множества выделяются элементы, обла дающие особой «гравитационной силой» и сгущающие вокруг себя остальные. В такой перспективе процесс советизации универси тета мыслится как постепенная кристаллизация некоторого числа доминирующих способов словоупотребления, которые, отсылая к определенному видению будущего, одновременно это будущее программируют и воплощают.

Отдельного обсуждения, безусловно, заслуживает соотноше ние коммуникативных стратегий советского и дореволюционного университета. Следует равно воздерживаться и от радикального П. А. Сафронов «чутко отразить все требования революции»: советский университет в 1920–1930-е годы отрицания какой бы то ни было преемственности между ними, и от нарочитого ее подчеркивания. Очевидное сходство импер ского университета и университета второй половины 1930-х годов в организации научно-образовательного процесса не должно за тушевывать колоссальных изменений в (само)сознании предста вителей высшей школы. Решающее значение здесь имеет глубо кое внедрение понимания научной и педагогической деятельности в военно-мобилизационных и плановых терминах. Именно в этом пункте, на наш взгляд, обнаруживается «точка сборки» тех языко вых практик и социальных стратегий, сцепление которых позволя ет реконструировать особый дискурс советского университета.

Дискурс советского университета во многом строился за счет исключения способов описания, заведомо не соответствующих мобилизационной логике. Такая логика естественным образом входила в противоречие с требованиями индивидуалистического интеллектуализма и основанной на нем репрезентации универси тета как автономного сообщества профессионалов в тех или иных областях знания. Более того, профессиональные занятия наукой и статус профессионализма вообще в реальности советского уни верситета оказались под подозрением. это, в свою очередь, ли шило академическое сообщество и общественное мнение устой чивого иммунитета по отношению к многочисленным успешным попыткам мимикрии лженаучных проектов под респектабельные научные занятия.

Стабилизация практик (само)описания советского университе та была синхронизирована с демаркацией допустимых и недопусти мых стратегий социального поведения в академии. Использование определенных коммуникативных кодов становилось не только зна ком политической благонадежности, но и единственным окном до ступа к собственно научным и учебным занятиям. Иными словами, советский университет функционировал как своего рода комму никативная машина, сопрягающая производство текстов о науке и образовании с «непосредственной» научно-образовательной деятельностью за счет планомерного стирания отчетливого раз личия между ними. Соответственно, академическая деятельность, не желающая стилизовать себя в рамках определенного речево го канона1, тем самым отбрасывалась за пределы допустимого и порицалась.

События Октябрьской революции и последовавшей граж- Революция данской войны слабо отразились на университетах бывшей и академия Российской империи. Их автономия поначалу не претерпела со кращений, а в некоторых отношениях — как, например, в случае выбора новых профессоров — даже оказалась расширена по срав нению со старым порядком [Новиков, 2009. С. 84 и далее]2. Вплоть О проблематике канона на материале искусства сталинской эпохи см.

[Добренко, 2007].

М.М. Новиков возглавлял Московский университет в 1919–1920 гг.

Из истории образования до осени 1920 г. руководству университетов удавалось в значи тельной мере сохранять сложившуюся систему управления, кото рую не смогло поколебать даже осуществленное весной 1920 г.

по инициативе Наркомата просвещения введение в администра тивные органы представителей студентов и служителей3. Идя под час на серьезные уступки организационного характера (создание рабфаков, возникновение «кафедр социализма» и т. п.), универ ситетская профессура до определенного момента была весьма успешна в поддержании своего рода молчаливого компромисса с властью, не готовой немедленно приступить к коренному пре образованию образовательной системы [чанбарисов, 1988. С. 37, 68 и далее]. Разумеется, такой терпимости существовали опре деленные идеологические пределы: если в области естествозна ния «крупному ученому можно дать кафедру, даже если он бело гвардеец», то в области общественных наук «белогвардейские» на строения следовало неустанно «разоблачать» [Покровский, 1967.

С. 477]4.

Борьба за советские науку/образование и борьба с наукой/об разованием антисоветскими переплетены здесь теснейшим обра зом. Зависимость от «буржуазных» специалистов делала все бо лее насущным «вопрос о создании новых работников, способных чутко отразить все требования революции»5. А это уже могло слу жить основанием для выработки государственной образователь ной политики, контуры которой первый народный комиссар про свещения А. В. Луначарский очерчивал следующим образом:

Совершенно ясно, что с точки зрения революции, которой нуж ны совершенно преданные специалисты, их легче всего по черпнуть из рабочей среды, и мы должны позаботиться о про летаризации высшей школы. А из этого надо делать выводы: под Как это происходило на практике, хорошо видно из воспоминаний очевидца событий в Казанском университете: «Обострению конфликта [студентов и про фессоров. — П.С.] способствовало введение в 1920 г. студентов-пролетариев во все органы университетского управления. Большинство профессоров воз ражали против этого, полагая, что “яйца курицу не учат” и студентам нечего делать на заседаниях ученого совета. Лишенные легальных методов борьбы, они избрали тактику бойкота. Бывало, что члены совета собирались на его за седание часа за два до назначенного срока, решали все вопросы, а при по явлении студентов ректор провозглашал: “Прошу садиться, господа”. И, сде лав паузу, добавлял: “Благодарю вас. Заседание прошу считать закрытым”».

цит. по: [Вишленкова, Малышева, Сальникова, 2005. С. 134]. См. также вос поминания ректора Саратовского университета в 1918–1921 гг. В.Д. Зернова [Зернов, 2005. С. 217 и далее].

М.Н. Покровский, в 1918–1932 гг. заместитель наркома просвещения РСФСР, об Академическом центре Наркомата просвещения. Не позднее февраля 1921 г.

Доклад Ф.Н. Петрова, в 1923–1927 гг. руководителя Главного управления на учных, музейных, научно-художественных учреждений (Главнауки) Наркомата просвещения РСФСР, на I Всероссийском съезде научных работников о пер спективах деятельности Главнауки. 27.11.1923 г. (цит. по: Организация науки в первые годы советской власти (1917–1925): сб. докл. Л., 1968. С. 49).

П. А. Сафронов «чутко отразить все требования революции»: советский университет в 1920–1930-е годы пролетаризацией средней и высшей школы надо понимать повы шение процентного соотношения пролетариата и снижение всех прочих [Луначарский, 1976. С. 214–215].

Перед высшими учебными заведениями, таким образом, ста вилась задача формирования новой интеллигенции6, выходящая за рамки образовательного процесса. «Новый работник» в про цессе получения образования должен был стать еще и «новым человеком».

Университет из научно-педагогического предприятия ускорен но трансформировался в предприятие антропологическое. Отныне он должен был не просто производить специалистов, располагаю щих достаточным объемом современных знаний, но также произ водить «новых людей». Трансформация человеческого материала в советской высшей школе носила всеобъемлющий характер, за трагивала не только учащихся, но и учащих:

Мы хотим раскрепостить педагога и вернуть его к той роли, к кото рой он призван, именно производить людей, и при этом не инди видуалистов, а людей, которые были бы элементом человеческой справедливости. Вот это является для нас задачей идеальной шко лы [Там же. С. 28]7.

В конечном счете в рамках создаваемой антропологической перспективы подлежал построению заново «университет как та ковой» [Там же. С. 91]8, возникала амбициозная цель «изобрете ния» советского университета. «Производство» советского вуза потребовало переопределения характеристик того знания, кото рое получается и преподается в университете. Вопрос о совет ском университете неотделим от вопроса о характере советской науки.

Рожденное из духа революции знание должно быть, во-первых, Тотальная сближено «с запросами социалистического строительства» и, мобилиза во-вторых, «доступно массам»9. Два этих требования на первый ция как ри торический О том, какими сложностями сопровождался в реальности этот процесс, см., например, [Беренд, 2002. С. 166—197].

прием Речь А.В. Луначарского на I Всероссийском съезде по просвещению. Август 1918 г. Здесь перед нами типичный образец wishful thinking, тем более убеди тельный, что его осуществление вовсе не связано с налично доступными воз можностями в определенный момент времени. Напротив, возможности эти по началу были весьма ограничены: «Анатолий Васильевич [Луначарский] обещал помочь [с материальными затруднениями Саратовского университета. — П.С.], но ничего из его обещаний не вышло. По-видимому, он и не мог помочь в те времена, тем более что его интересы были направлены главным образом в сто рону искусства» [Зернов, 2005. С. 235].

Доклад на III сессии ВцИК VII созыва. Июль 1923 г.

Доклад Ф.Н. Петрова на I Всероссийском съезде научных работников о пер спективах деятельности Главнауки. 27.11. 1923 г. (цит. по: Организация науки в первые годы советской власти. С. 47, 49).

Из истории образования взгляд не столько дополняют, сколько отменяют друг друга. В са мом деле, разве может быть сложное, высокоспециализированное научное знание достоянием масс? Снять противоречие возмож но, если предположить, что основной задачей «социалистическо го строительства» было отнюдь не получение какого-то реального, вещественного результата [Добренко, 2007], а производство новой «формы жизни» — коллектива [Хархордин, 2002. С. 99–103 и да лее]. Подчиняясь в данном случае действию общих закономерно стей функционирования советской реальности, научное знание, однако, само по себе при этом неизбежно оказывалось под подо зрением, поскольку таило в себе потенциальную угрозу опасного для «социалистического строительства» использования:

Необходимо повышать классовую бдительность, чтобы выявить классовочуждые элементы, проникшие в высшие учебные заведе ния для получения возможности путем получения знаний вредить Советскому Союзу10.

Можно предположить, что угроза, исходящая от научного зна ния, связана с не до конца устраненной тенденцией к его «прива тизации», употреблению в личных целях, чем как раз и пользуют ся потенциальные «враги». Собственно, врагом рискует стать каж дый, кто решается провести различие между «теорией» (для себя) и «практикой» (для коллектива). К определению советского универ ситета как антропологического предприятия следует добавить, что это предприятие обладает также и политической составляющей.

Советский университет существует в режиме постоянной мобили зации на сопротивление неопределенному множеству врагов:

…Коллектив университета по первому призыву партии и правитель ства сменит работу в лабораториях, кабинетах, кафедрах на бое вую обстановку, а книгу на винтовку11.

Риторика мобилизации способствовала порождению мили таризированных описаний научно-образовательной деятельно сти в целом, в соответствии с которыми деятели науки и образо вания превращаются в «единую армию, борющуюся за завоева ния нашей новой коммунистической культуры»12. Формирование из ученых и педагогов «единой армии» одновременно решает и задачу массовизации науки, которая автоматически перестает Приказ № 75 по МГУ им. М.Н. Покровского от 16.04.1933 г. (Архив МГУ. Ф. 1.

Оп. МГУ. Ед. хр. 13. Л. 177). Роль взаимного надзора в генеалогии (пост)со ветской личности блестяще показана в цитировавшемся выше исследовании О.В. Хархордина [Хархордин, 2002. С. 123 и далее].

За коммунiстичнi кадри, 11 ноября 1939 г. / Киевский университет. Документы и материалы. 1834–1984. К., 1984. С. 100 (пер. с укр. автора).

Доклад Ф.Н. Петрова на I Всероссийском съезде научных работников о пер спективах деятельности Главнауки. 27.11. 1923 г. (цит. по: Организация науки в первые годы советской власти. С. 51).

П. А. Сафронов «чутко отразить все требования революции»: советский университет в 1920–1930-е годы быть делом гордых одиночек13. Тем самым фактически дискре дитируется основополагающая для западной науки идея персо нального, авторского вклада. В советской науке нет авторов, есть функционально-тактические подразделения, получающие пла ны и изготавливающие отчеты. ценность каждого «бойца» такой научно-образовательной армии уже не может определяться в со ответствии со стандартными критериями научной продуктивно сти. Да и вообще, лучше не останавливать внимание на отдельных «бойцах», поскольку каждый — от студента до академика — может оказаться врагом, но общее дело не пострадает от измены отдель ного человека14.

Редакционная статья «Правды», посвященная выборам в Ака демию наук СССР, проходившим в конце января 1939 г.15, так опи сывала влияние произошедших изменений на критерии оценки на учной продуктивности ученых:

Ни почтенные годы, ни объем печатных трудов, ни многолетнее си дение в лаборатории сами по себе не дают права на вход в высшее В первые годы советской власти развитие университетской реформы проходи ло под лозунгом «тройной демократизации», который М.Н. Покровский форму лировал следующим образом: «1) демократизировать науку, ныне составляю щую монополию небольшой кучки дипломированных ученых;

2) демократизиро вать знание <…> Рабоче-крестьянская республика должна широко распахнуть двери университета перед своей молодежью, создать свою истинно демокра тическую рабоче-крестьянскую интеллигенцию на месте того “интеллигентско го” мещанства, которое такой лютой ненавистью ненавидит теперь правитель ство рабочих и крестьян. 3) Демократизировать просвещение. Восставший на род имеет право на настоящую науку» [Покровский, 1967. С. 457].

Интересно при этом, что квалификация какого-либо человека как «врага» в рамках советского университета вовсе не является необратимой, а напро тив, допускает чудесное «исцеление» или «искупление» при наличии, разу меется, засвидетельствованного покаяния. Рассмотрим это на примере лич ного дела студента 4-го курса почвенно-географического факультета МГУ Александра Борисовича Подгаецкого [Архив МГУ. Ф. 22. Оп. 1. Ед. хр. 520.

Д. 50]. Постановлением производственно-товарищеского суда почвенно географического факультета от 9.04. 1933 г. [Там же. Л. 25] А.Б. Подгаецкий был исключен из университета «как чуждый и разложившийся, порочащий сво им поведением звание студента советского вуза, без права поступления в вузы СССР сроком на 5 лет». Причиной исключения послужило то, что Подгаецкий, среди прочего, «распространял антисоветские разговоры о положении в кол хозах и восхвалял положение в САСШ». Однако уже в сентябре следующего года Подгаецкий обращается с заявлением [Там же. Л. 23] в дирекцию МГУ, где просит допустить его «к выполнению дипломной работы в университетских условиях», указывая при этом, что он «реабилитировал себя на производстве, работая в течение 14 месяцев на челябинском тракторном заводе (кузнечный) в должности экономиста, и, не скрывая своего поступка в вузе, заслужил все общее уважение на работе и в цехе». К заявлению прилагаются справки от об щественных организаций чТЗ и администрации завода. Очищение пройдено — и Подгаецкий допускается к выполнению дипломной работы, которую он за щитил 23.05.1935 г. [Там же, Л. 10]. Есть основания полагать, что это был не единичный случай. См. например, личное дело студента физического факуль тета МГУ в 1927–1932 гг. О.В. Грехова [Архив МГУ. Ф. 1. Оп. 14. Ед. хр. 335].

Именно на этих выборах в состав АН СССР вошли среди прочих Т.Д. Лысенко (он также стал членом Президиума АН) и цитируемый ниже Н.В. цицин.

Из истории образования руководящее научное учреждение страны. От советского ученого деятеля передовой науки требуется оригинальность и самостоя тельность научной работы, ее высокая ценность, ее важность для социалистического строительства, для советского народа16.

Как видим, риторика «социалистического строительства» обнару живает заметную устойчивость. Вполне очевидно, что сходные тре бования предъявлялись не только к академической, но и к универ ситетской науке17. Однако основанием этой устойчивости служила не столько действительная практическая ценность научных разра боток, сколько взаимная готовность государственного руководства и коллективов вузов поддерживать дискурсивный изоморфизм тех моделей, на основании которых строилась коммуникация между вла стью и университетом. Иначе говоря, специфический набор языковых компетенций, демонстрируемый представителями науки и образо вания, становился необходимым и достаточным условием встраива ния университета в советскую систему. Овладение языком, описыва ющим науку в терминах тотальной мобилизации для нужд плановой экономики, и готовность к его постоянному использованию можно считать главным результатом государственной образовательной по литики 1920-х и 1930-х годов. Более того, из этой перспективы она приобретает гораздо большее внутреннее единство и связность.

Политика Резолюция пленума цК ВКП (б) «Об улучшении подготовки но вых специалистов» от 12 июля1928 г. описывала положение в выс коммуника шем образовании СССР следующим образом:

ции Система подготовки специалистов органически не увязана с про мышленностью и не приспособлена к требованиям и темпу ее развития. В этой системе не обеспечено молодым специалистам усвоение новейших достижений нашей и иностранной науки и тех ники. Совершенно недостаточные наличные кадры преподавателей и профессоров нередко сами не стоят на уровне этих достижений [Директивы КПСС и советского правительства по хозяйственным вопросам, 1957. С. 845].

В резолюции намечались и основные меры по преодолению кризисной ситуации:

<…> значительно расширить кадры преподавателей и профессо ров, целиком, без совместительства, занятых научной и препода вательской работой и систематически повышающих свою научную квалификацию, обеспечив печатание их научных трудов, загранич ные командировки и т. п. <…> привлечь к чтению лекций крупных Редакционная статья // Правда. 1939. 16 января.

Так, например, А.Я. Вышинский, в 1925–1928 гг. ректор МГУ, в статье «Задачи культурного строительства» требовал от вузов внедрения «углубленной произ водственной специализации» [Известия. 1930. 10 сентября].

П. А. Сафронов «чутко отразить все требования революции»: советский университет в 1920–1930-е годы иностранных специалистов <…> сделать для студентов вузов обя зательным знание по крайней мере одного из иностранных языков [Директивы КПСС и советского правительства по хозяйственным вопросам, 1957. С. 847].

Насколько успешны были эти мероприятия? Реализовы вались ли они вообще? Вероятно, вопросы такого рода не были первоочередными для авторов данного документа.

Пролетаризованная студенческая масса попросту была не в со стоянии осваивать «один из иностранных языков», поскольку едва владела русским18. Регулярно повторявшаяся критика со стояния университетов приобретала сугубо ритуальную фор му. Но было бы большой ошибкой утверждать, что в данном слу чае, как и во всех подобных, мы имеем дело с сокрытием или незнанием положения дел. Скорее следует вести речь о созда нии при помощи языковых средств особой конфигурации бюро кратического контроля над университетом, не совпадающего буквально с непосредственным ростом воздействия советско го государства на происходящее в системе высшего образова ния19. Управляемость университета становится непосредствен но зависящей от стирания границы между словесными деклара циями и «реальными» намерениями: декларация опережающим образом «исполняет» намерение, одновременно откладывая на неопределенный срок его реальное выполнение.

Критика недостаточной связи университета с практикой оказы вается при этом своего рода точкой входа или, пользуясь актуаль ной для истории советского университета военной терминологией, плацдармом, с которого партийно-государственная бюрократия постепенно втягивает университет в игру по своим коммуникатив ным правилам. Политика, будучи как бы невидимой в университе те, заслоненной требованиями укреплять связь науки и препода вания с производством, в действительности становится материей научно-образовательного процесса. Постепенная инфильтрация политического хорошо чувствуется в образцах многочисленных форм и анкет, заполнение которых постепенно становится одним «При проверке документов, представленных и заполненных студентами (дип ломные, письменные работы, анкеты, заявления и пр.) установлено, что име ет место на всех факультетах и курсах неграмотность значительной части студенчества по русскому языку» (Приказ № 1 по МГУ им. М.Н. Покровского от 3.01.1936 г.) [Архив МГУ. Ф. 1. Оп. МГУ. Ед. хр. 19. Л. 1]. Однако, буду чи произнесен устами самих студентов в адрес представителей националь ных меньшинств, упрек в неграмотности немедленно трактовался как «шови низм» и «грубая политическая ошибка». Именно так определяет приказ № по МГУ от 9.02.1932 г. действия студентки 1-го курса физического отделения Галины Пойда, которая, согласно тексту приказа, заявила своей однокурснице осетинке следующее: «Научись говорить по-русски, а потом говори со мной» [Архив МГУ. Ф. 1. Оп. МГУ. Ед. хр. 8. Л. 95].

Здесь и далее я следую логике, развитой Джеймсом Фергюсоном в его ана лизе дискурса так называемых программ развития в Лесото [Ferguson, 2006.

P. 270–283].

Из истории образования из главных видов академической деятельности для всех членов университета, от студента до декана факультета20.

Политическая среда (или среда политического), в которой су ществовали советские ученые, подчас с удивительной ясностью обнаруживалась в их публичных выступлениях:

В нашей стране, товарищи, не может быть науки вне политики.

Каждое решение партии и правительства должно стать боевой программой работы науки. Только в тесном контакте науки с про изводством мы сможем сделать такие чудеса, о которых мы имеем пока лишь смутное представление21.

Государство становится уже не только и не столько участни ком или посредником научно-образовательной деятельности, а способом — единственным способом — осуществления этой деятельности. Иначе говоря, советский университет становится местом, где государством делается все и все делается государ ством. Важно еще раз подчеркнуть, что речь идет не просто о за висимости университета от органов государственного управления, а именно о сращивании университета и бюрократической власти.

Университет не взаимодействует с государством от собственного лица, а непосредственно участвует в (риторическом) конструиро вании государства как универсальной фигуры/фона того, что про исходит в учебных аудиториях и научных лабораториях. Тема ав тономии науки и образования утрачивает при этом всякий смысл, поскольку государство не является отныне внешним агентом, стес няющим свободу научного и образовательного поиска. «Забота» государства о науке поэтому уже не рассматривается как принуди тельная посторонняя опека:

Так, например, приказ № 38 по МГУ от 23.02.1932 г. предписывает составить характеристики «на весь состав студенчества» по форме, состоящей из следую щих пунктов: «1. Общие показатели (социально-политические, происхождение, стаж, партийность). 2. Общественная работа (до поступления в Университет).

3. Качественная характеристика общественной работы в настоящее время (в вузе и вне вуза). 4. Академическая успеваемость. 5. Участие в социалисти ческом соревновании, ударничестве, бригадной работе. 6. В частности, успе ваемость по общественно-политическим дисциплинам и отношение к ним.

7. Отношение к пролетарской части студенчества. 8. Борьба с реакционной, чуждой профессурой и идеологически чуждым студенчеством. 9. Борьба на два фронта и за партийность в науке. Какие имел политически чуждые выступле ния. 10. С каких работ был снят по линии общественной как не справившийся и какие получил взыскания по административной линии и по линии обществен ных организаций. 11. Были ли перерывы в занятиях, ис-ключался ли из вуза, по каким причинам, был ли в других вузах и каких» [Архив МГУ. Ф. 1. Оп. МГУ.

Ед. хр. 8 Л. 108].

Речь Н.В. цицина, в 1933–1938 гг. директора Сибирского научно-исследо вательского института сельского хозяйства в г. Омске, академика ВАСХНИЛ (1938) и АН СССР (1939), с 1945 г. директора Главного ботанического сада АН СССР, на Совещании передовиков урожайности по зерну, трактористов и машинистов молотилок с руководителями партии и правительства (Правда.

1936. 1 января).

П. А. Сафронов «чутко отразить все требования революции»: советский университет в 1920–1930-е годы Скажите, где, в какой стране науке уделяется столько внимания и заботы, как у нас? Советская наука раскрепощена, и ей предо ставлены неограниченные возможности творческой работы. Этим мы обязаны прежде всего партии пролетариата22.

Стабилизация системы высшего образования, произошедшая Критика уни во второй половине 1930-х годов, может создать впечатление ре верситетско ставрации значительной части дореволюционных университетских го разума порядков 23. это впечатление усиливается, если отдать себе отчет в радикализме планов реорганизации университетского образова ния, которые обсуждались и осуществлялись незадолго до этого, в начале 1930-х:

Вся высшая школа в целом и техническая школа в особенности проходят через полосу глубокой реорганизации. Задача реоргани зации заключается в том, чтобы на месте старых, средневековых университетов и расплывчатых лжеполитехникумов создать такого рода учебные заведения, которые могли бы готовить красных спе циалистов из людей рабочего класса в полном соответствии с си стемой и потребностями социалистического хозяйства 24.

Тем не менее реорганизация была вполне успешной, и именно потому, что не дала в итоге никаких видимых результатов. Сложное взаимодействие правительственного регулирования с локальными практиками привело к возвратному усилению присущего универси тетам консерватизма, сделав объектом охранения новую идеоло гическую начинку, или, точнее, способ самопонимания универси тета как «фабрики кадров»25 для советского государства. Вопросы о том, для чего и как производятся эти кадры, уже не являются уместными, точнее, они получают имплицитный ответ в рамках ло гики тотальной мобилизации.

«Идейная диктатура», о которой еще в начале 1920-х годов говорил заместитель наркома просвещения М. Н. Покровский [Покровский, 1967. С. 470;

Купайгородская, 2002. С. 198–215], осуществилась, не встретив серьезного сопротивления, в форме некритического принятия структуры и последовательности описа ния университета как участника «социалистического строитель ства», выполняющего важную государственную задачу. Проблема не в том, насколько истинна или ложна такая логика. Проблема Речь Н.В. цицина на Совещании передовиков урожайности по зерну, тракто ристов и машинистов молотилок с руководителями партии и правительства (Правда. 1936. 1 января).

Тонкий знаток истории науки и образования А.Е. Иванов заканчивает свое фун даментальное исследование системы научной аттестации в Российской импе рии следующим утверждением: «Советская власть не создала нового способа научной аттестации» [Иванов, 1994. С. 190].

Петровский Д. Рождение отраслевых вузов // Известия. 1930. 7 июля.

Приказ № 57 по МГУ от 4.04.1932 г. [Архив МГУ. Ф. 1. Оп. МГУ. Ед. хр. 11.

Л. 180].

Из истории образования в том, что она становится границей, отделяющей единственно воз можный способ самосознания университетского разума от всех остальных — заранее исключенных.

Сопротивление господству этой логики было уделом одиночек, замкнутых в пределах страниц собственного дневника:

Из разговоров здесь [в санатории АН СССР «Узкое». — П. С.] ви ден полный развал высшей школы и отсутствие ясного и опреде ленного плана ее восстановления. В общем, и двадцатьтридцать лет тому назад была та же неразбериха, но тогда можно было идти идейно — сейчас эта сторона почти невозможна и вопрос ради кально не может быть поставлен. А между тем никакого иного ре шения нет, свобода исканий и значительно больше автономии.

Половинчатое решение без широкой базы свободы не приведет ни к чему. Жизнь заставит вернуться на этот путь [Вернадский, 2002. С. 98].

Увы, «свобода исканий» и «больше автономии» не смог ли бы помочь. Они были негодными рецептами уже в 1936 г., ког да Вернадский писал эти строки. Апелляция к университетской автономии оказывается провальной не только с политической, но и с герменевтической точки зрения, поскольку ей нет места во вновь сложившейся дискурсивной матрице. Советский универ ситет не являлся просто пешкой в идеологической игре каких-то внешних могущественных сил. Советский университет сам стал идеологией, хорошо видимой извне и неразличимой изнутри.

Он стал «фабрикой», а его факультеты — «большими учебными комбинатами»26. Он стал своим собственным будущим: огромным коллективом ученых27, бьющихся над проблемами фундаменталь ной науки по заранее определенному плану:

В наше — советское — время работа по зоологии происходит со вершенно в других условиях, чем раньше. Вопервых, во все рабо ты вносится плановость, и они увязываются с задачами социали стического строительства <…> Зоологи Московского университе та употребляют все усилия, чтобы выполнить указания тов. Сталина:

«Перед нами стоит крепость. Называется эта крепость наукой с ее многочисленными отраслями знания. Эту крепость должна взять мо лодежь, если она хочет быть строителем новой жизни, если она хо чет действительно стать сменой старой гвардии». И эту крепость мо сковские зоологи осаждают с разных сторон ударными темпами 28.

Московский университет. 1939. 14 мая.

Об интернациональном значении связки между будущим и коллективностью см.: [Гумбрехт, 2005. С. 335 и далее].

Кулагин Н. М. (в 1925–1940 гг. заведующий кафедрой энтомологии биоло гического факультета МГУ). Работы по зоологии в Московском универси тете (машинописный текст не датирован, хранится вместе с материалами 1939 г.) / Материалы к изданию сборника, посвященного 175-летию МГУ. Архив МГУ. Ф. 25. Оп. 1. Ед. хр. 17. Л. 36.

П. А. Сафронов «чутко отразить все требования революции»: советский университет в 1920–1930-е годы Но кто же защищал крепость науки от советских ученых?

Изучение трансформаций отечественной образовательной К герменев системы на всех этапах ее развития заслуженно вызывает воз тике постсо растающий теоретический и практический интерес29. Неоспоримо ветского уни центральное положение в ней университетов. Текущее положение верситета дел, характеризующееся слабостью коллективных форм самоорга низации в академической сфере, очень трудно понять и объяснить без внимательного изучения исторического контекста. Можно уве ренно предположить, что слабость саморефлексии и пассивность, отличающие представителей российской высшей школы в на стоящий момент, отражают последствия демобилизации научно образовательной элиты, произошедшей после краха советского научно-образовательного проекта.

Попытка реставрировать руины этого проекта, апеллируя к ли беральному идеалу академической свободы, выглядит и действи тельно является антиисторичной утопией. Постсоветские универ ситеты в целом и университеты России в частности находятся сей час в процессе очередного изобретения себя. И именно знание истории должно стимулировать всех, кто всерьез занимается уни верситетским вопросом, к тому, чтобы осознать необходимость ра дикального размежевания с традицией. Следует увидеть не только локальное, но и мировое измерение кризиса университетов, свя занное с тем, что «ставки университетской деятельности больше неидеологичны по своей сути, так как теперь они не связаны с са мовоспроизводством национального государства» [Ридингс, 2010.

С. 30].

Внутренняя связь университета и государства постепенно раз рушается на наших глазах. Возникающую дискурсивную лакуну стремительно заполняют мифы различного происхождения, актив но эксплуатирующие идеализированное представление об устрой стве и деятельности высших учебных заведений России до и после октября 1917 г. При этом само существование академического со общества до сих пор остается возвышенной иллюзией или недо стижимым образцом, вместо того чтобы стать действенной систе мой публичных практик. Решающий шаг в осмыслении реальных проблем современной университетской среды будет сделан тог да, когда произойдет переход от психологизирующих описаний отдельных личностей к анализу типичных форм (само)организа ции научного сообщества в его прошлом и настоящем в их полити ческой, социально-экономической, культурной обусловленности, к социологии академического пространства.

Пора признать, что определенная стратегия осмысления сущности университета исчерпала себя. Не будет ли борьба См. например: [Андреев, 2009;

Вишленкова, 2003;

Кулакова, 2006;

Никс, 2008;

Петров, 2002–2003]. Все перечисленные работы в большей или меньшей сте пени не свободны от идеализации российских университетов и членов универ ситетской корпорации.

Из истории образования за сохранение status quo только маскировкой отсутствия подлин ного университетского (само)сознания? Вопрос «почему универ ситет?», «зачем университет?» не имеет сейчас очевидного отве та. это не означает, что мы в принципе лишены возможности дать на него какой-либо ответ. Но такой ответ может быть дан только в движении вперед, только в поиске новых форм существования университета.

Литература 1. Архив МГУ. Фонд 1 — канцелярия ректората МГУ.

2. Архив МГУ. Фонд 22 — канцелярия почвенно-географического факультета МГУ.

3. Архив МГУ. Фонд 25 — канцелярия биологического факультета МГУ.

4. Андреев А. Ю. Российские университеты XVIII — первой полови ны XIX в. в контексте университетской истории Европы. М., 2009.

5. Беренд Л.-Д. Институт красной профессуры: «кузница кадров» советской партийной интеллигенции (1921–1938) // За «же лезным занавесом»: мифы и реалии советской науки. / под ред. М. Хайнеманна, э. И. Колчинского. СПб., 2002. С. 166–197.

6. Вернадский В. И. Дневники 1935–1941 гг. В 2 кн. Кн. 1. 1935– 38 гг. М., 2002.

7. Вишленкова Е. А. Казанский университет Александровской эпохи.

Казань, 2003.

8. Вишленкова Е. А., Малышева С. Ю., Сальникова А. А. Terra Universitatis: Два века университетской культуры в Казани. Казань, 2005.

9. Гумбрехт Х. У. В 1926: на острие времени. М., 2005.

10. Директивы КПСС и советского правительства по хозяйственным вопросам. Т. 1: 1917–1928 гг. М., 1957.

11. Добренко Е. Политэкономия соцреализма. М., 2007.

12. Зернов В. Д. Записки русского интеллигента. М., 2005.

13. Иванов А. Е. Ученые степени в Российской империи: XVIII в. — 1917 г. М., 1994.

14. Киевский университет. Документы и материалы. 1834–1984. К., 1984.

15. Кулакова И. П. Университетское пространство и его обитатели. М., 2006.

16. Купайгородская А. П. Становление коммунистической партийной регламентации деятельности Петроградского (Ленинградского) университета // За «железным занавесом»: мифы и реалии со ветской науки / под ред. М. Хайнеманна, э. И. Колчинского. СПб., 2002. С. 198–215.

17. Луначарский А. В. О воспитании и образовании. М., 1976.

18. Никс Н. Н. Московская профессура во второй половине XIX — на чале XX в. М., 2008.

19. Новиков М. М. От Москвы до Нью-йорка: моя жизнь в науке и по литике. М., 2009.

П. А. Сафронов «чутко отразить все требования революции»: советский университет в 1920–1930-е годы 20. Организация науки в первые годы советской власти (1917–1925):

сб. докл. Л., 1968.

21. Петров Ф. А. Формирование системы университетского образо вания в России. Т. 1–4. М., 2002–2003.

22. Покровский М. Н. Избранные произведения. Кн. 4. М., 1967.

23. Ридингс Б. Университет в руинах. М., 2010.

24. Хархордин О. В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. СПб., М., 2002.

25. чанбарисов Ш. Х. Формирование советской университетской си стемы. М., 1988.

26. Ferguson J. (2006) The anti-politics machine / Sharma A., Gupta A.

(eds) The anthropology of the state: A reader. Oxford. P. 270–283.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.