WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Л. Л. Любимов Статья поступила в редакцию ЗАМЕТКИ О МИФОЛОГИЗАцИИ в апреле 2010 г.

ВЕЛИКОй РУССКОй ЛИТЕРАТУРы 1 Аннотация С точки зрения автора, классическая русская литература остается до сих пор практически непрочитанной абсолютным большинством населения страны, поскольку она была надеж­ но «спрятана» за революционными формулами и навязанны­ ми оценками. Суть мифологизации автор видит в целенаправ­ ленном и сознательном искажении демократической критикой смысла базовых ценностей, созданных классикой. Автор счи­ тает, что масштабы национального ущерба, нанесенного ути­ литарным подходом к интерпретации литературных произведе­ ний, во многом связаны с деятельностью В. Г. Белинского и еще не оценены до конца. Одно из основных предложений, сформу­ лированных в статье, — обращение к опыту русской религиоз­ ной философии, которая сможет стать средством исправления сложившейся ситуации.

Ключевые слова: преподавание литературы, революционно­ демократическая литературная критика, общественное сознание, русская интеллигенция.

Мифологиза- Советская эпоха — время мифологизации русской исто рии (истории мира тоже) и русской литературы, их отчуждения ция русской от сознания нашего народа, упрятывания их за тонированными литературы стеклами большевистских идеологических установок. Но у всяко началась за го расцвета было начало, восход, который случился раньше по долго до со- явления пролеткультовских манипуляций массовым сознанием.

Указанная мифологизация началась значительно раньше ката ветской эпохи строфы 1917 г. и, вероятно, была одним из основных ее источни ков. Раздвоенность общественного сознания была зафиксирована историей русской культуры еще в первой половине XIX в. вместе с событием декабризма. Лишь временно прерванная на десять пятнадцать лет полицейскими мерами николаевской реакции, она с еще большей силой возобновилась в последние годы этого цар ствования и нашла сильные средства своего выражения и свои массовые аудитории. что же это были за средства и аудитории?

Текст публикуется в редакции автора.

Л. Л. Любимов Заметки о мифологизации великой русской литературы Начнем со средств. Литература любого народа отражает че рез культурные образцы как сущее — то, что наблюдаемо, пред восхитимо в окружающем нас мире, так и должное — то, что ав тору представляется «рамочным порядком» сущего, его ограни чениями и его идеалом. Литература — это сфера духа, в которой через контекст идеального (трансцендентного) описывается ре альность действительного (имманентного), т. е. через контекст абсолютного выражается относительное и конкретное, идет по иск новых смыслов и идей, но, конечно, глазами, ушами и душой автора.

Литература для читателя — это всегда чужой опыт, понимание и осмысление которого, проникновение в который приращива ет социальный опыт у читателя, обустраивает его душу, открыва ет ему смыслы бытия. через картины духовного опыта действую щих персонажей литература вылепливает архитектуру духовного паттерна читателя. Русская литература всегда делала то же самое плюс еще что-то такое, что дало право кому-то сказать, что «поэт в России — больше чем поэт». что это означало?

В несвободном обществе (а русское общество свободным не было) по определению существует потребность увидеть (про честь), услышать, «сенсорно» ощутить свободу или ее символы, знаки, причем ощутить вместе со всеми, соборно. Местом тако го предъявления свободы для желающих ее ощутить являлась ли тература. Художественная литература, в отличие от публицисти ки и тем более научных текстов, не говорит языком точного по литического или социального анализа, избегает оформленных в четкие дефиниции эссенций (сущностей). Художественная ли тература метафорична, зачастую аллегорична, располагает мно гие смыслы между строк. Иными словами, она в различной мере как бы конспиративна. Степень ее конспиративности напрямую зависит от степени несвободы в обществе, и в частности от сте пени цензурного угнетения литературы. Но все же ее скрытые смыслы постигаемы — для одних с первого взгляда, для других с чужой помощью. Зачастую выявление этих смыслов, их толко вание предоставляется самим читателям, что затрудняет чтение и понимание. Важно же то, что в несвободном обществе художе ственная литература, даже подвергаемая цензуре, несет мысли и чувства о свободе, справедливости, истине.

Если у западного читателя чтение литературы вызыва ло чувства сопереживания, радости, ненависти, любви, разо чарования, то несвободный русский читатель кроме таких же чувств искал в литературе нечто, что утоляло его голод в Правде и смягчало дискомфорт от Кривды несвободы. Но, повторимся, русская художественная литература давала это нечто в такой форме, чтобы это не было видно цензорам, либо вообще избе гала собственных оценок, предоставляя выводы трудам читате ля. То есть нечто о Правде и Кривде нужно было уметь увидеть между строк либо найти силой собственного воображения.

Размышления о...

Потребность в этом «рассекречивании» создала спрос на осо бый род литературной критики, в которой довольно быстро оценки и размышления на темы словесности были дополнены политико-философскими толкованиями, разъясняющими чита телю не только смыслы произведений литературы, но и смыслы происходящих событий.

Первые ав- Основоположником этого рода литературной критики стал В. Г. Белинский — человек одаренный, «…гениальной чутко торы мифо сти и восприимчивости. У него было мало знаний (подчеркнуто логизации мною. — Л. Л.) <…> Белинский, как типичный русский интелли гент, во все периоды стремился к тоталитарному миросозерца нию (подчеркнуто мною. — Л. Л.) <…> Он был нетерпим (подчер кнуто мною. — Л. Л.) и исключителен и делил мир на два лаге ря (подчеркнуто мною. — Л. Л.) <…> Он прямой предшественник чернышевского и, в конце концов, даже русского марксиз ма (подчеркнуто мною. — Л. Л.) <…> У Белинского мы уже ви дим то сужение сознания и вытеснение многих ценностей, ко торое мучительно поражает в революционной интеллигенции 60-х и 70-х годов (подчеркнуто мною. — Л. Л.)» [1. С. 58–59].

Подчеркивание некоторых мест в этой характеристике, данной Белинскому выдающимся русским мыслителем Н. А. Бердяевым, имеет свои глубокие смыслы.

«Мало знаний» — это массовое свойство русской интеллиген ции, ее полуобразованность. В той же работе Н. А. Бердяев отмеча ет, что Белинский, первоначально страстно увлекшийся Гегелем, гегелевскую философию «узнал не через чтение книг самого Гегеля, а через рассказы о Гегеле Бакунина, который читал его по немецки». (Белинский «почти не знал иностранных языков» [Там же. С. 58].) Русские мыслители Серебряного века России и под линно Золотого века русской философии (П. Б. Струве, С. Л. Франк, В. В. Розанов, Н. Н. Страхов и др.) отмечали эту полуобразованность у Добролюбова, Писарева, чернышевского, тем более у Огарева.

Единственным исключением был А. И. Герцен — человек подлинно глубоких знаний, которого отличало от указанных выше еще одно важное свойство: он был глубоко верующим христианином.

Интеллигенция — массовая часть русского образованного слоя, выступавшая транслятором чужих знаний в отличие от другой его части, интеллектуальной элиты, которая создавала новые идеи, генерировала инсайты. В сфере общественных наук, в частности в политико-философской области, в 40–70-е годы XIX в. к интел лектуальной элите можно отнести лишь П. Я. чаадаева, некоторых славянофилов (братья Аксаковы, И. В. Киреевский, А. С. Хомяков) и «почвенников» (Н. Н. Страхов, К. Н. Леонтьев, Н. Я. Данилевский), но никак не указанных революционных критиков. Последние в ра ботах западных философов (которые были более чем модными в России) брали и весьма поверхностно усваивали лишь некото рые идеи, не посвящая себя их исследованию, а увлекаясь ими Л. Л. Любимов Заметки о мифологизации великой русской литературы и транслируя их в целях продвижения собственных идей о гряду щей революции в России.

«Нетерпимость» Белинского не была его исключительным свойством. Она была присуща значительной части русской ин теллигенции, она сформировала ее чрезвычайно жесткий (подчас просто неприемлемый, хамский) стиль журналистских публика ций — стиль, который всегда типичен именно для среды полуобра зованной. Поляризованность русского общества, инверсивность его сознания были полностью присущи Белинскому и его после дователям. черное — белое, Правда — Кривда, зло — добро, го сударство — анархия и т. д.: любой культурный феномен подлежал лишь однополюсному освоению в сознании этих людей, деливших весь мир (и все его культурные феномены) «на два лагеря».

Наконец, «вытеснение ценностей», отмеченное Бердяевым и всегда поражавшее его у русских ревдемократов, — это иммо рализм мышления и устремлений этих людей, их способность не брезговать никакими средствами для достижения своих целей.

«Я начинаю любить человечество по-маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую (подчеркнуто мною. — Л. Л.) часть его, я, ка жется, огнем и мечом истребил бы остальную» — Белинский [Там же. С. 75]. Марат — один из любимых героев и у большевиков.

Инверсия (манихейство), радикализм (буквально ваххабитский по своей беспощадности), полуобразованность, приятие любых средств для достижения целей, нетерпимость (в том числе к иде ям других, монологизм) — черты (революционной) литературной критики, начало которой положил Белинский. И она была не толь ко воспринята, но и довольно быстро с восторгом принята огром ной частью интеллигенции — образованного слоя русского обще ства. Она стала буквально «властителем дум». К этому явлению уже можно отнести часть того, что мы называем мифологизацией рус ской истории и литературы. Начнем с вопроса о том, почему рус ское общество (или его значительная часть) отдало себя во власть этих дум. Вкратце: дело было прежде всего в наличии в обще стве огромного отложенного (но страстного) спроса на рефор мы, на шаги, способные вновь (как во времена Петра I) сократить наше нараставшее отставание от Запада. Реформ не было (вплоть до 1861 г.), они откладывались Екатериной, Александром I. Но их ожидали почти 100 лет (со дня восшествия Екатерины), и терпение буквально лопалось. Когда же они случились, то накопленные кон туры ожидаемого (вряд ли даже примерно осознаваемого) были уже так огромны в сравнении с осуществляемым, что остановить страсти было невозможно, они уже выплескивались в тысячах со бытий революционного террора.

У Ф. М. Достоевского в «Бесах» эта атмосфера ожидания какого-то апокалипсического мятежного чуда особенно ярко опи сана. Совершенно пустые «заговорщики», за которыми ничего и никого нет, видимые каждому в своей эпатажности, непорядочно сти, способности к любому преступлению, о чем-то говорят (даже Размышления о...

не шепчутся), а местное общество не спускает с них глаз, что бы не упустить момента, когда наконец начнется ОНО. Эти люди и их намерения видны и чиновникам, властям, но и они «ждут-с» с нетерпением (в 1917 г. наконец дождались), когда ОНО начнется.

Вся эта смута еще «в начале пути», но ее ждут с каким-то азартом, вожделением, как наркоман «дурноты», и ничего другого не хотят видеть, никого другого не хотят слышать. Да и нет никого друго го, кроме поверхностного краснобая — старшего Верховенского.

В действительности это другое было, причем в избытке, но его уже не видели, не замечали, не «пользовали», его уже упрятали в ми фические одежды. Этим другим была великая русская литерату ра — литература А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. В. Гоголя, И. С. Тургенева, И. А. Гончарова, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, А. П. чехова.

Феномен русского интеллигентского утилитаризма XIX в., философски и политически широко представленный в тогдаш них ведущих литературных журналах и сборниках, уже в 1860-е годы перевел читательский интерес от этих великих имен к тем, кто шел вслед за Белинским и чернышевским. Утилитаризм в ми ровоззрении означал и утилитарную оценку литературы, культу ры в целом, утилитарный спрос на них. Писарев осмеливался до казывать, что «сапоги поважнее Пушкина». Отмеченный широко в экономических исследованиях того времени начавшийся рост качества земледелия и сельской жизни встретил яростное неприя тие ревдемокритики в литературе. Известный современный исто рик Б. Н. Миронов уже в предисловии к своей последней книге «Благосостояние населения и революции в имперской России» в качестве одного из тысяч примеров травли этой критикой тех, кто наблюдал очевидные улучшения в сельском хозяйстве России и в положении крестьянина, указывает на случай с выдающимся русским поэтом А. А. Фетом. Последний стал известен в те годы тем, что, приобретя хутор, нашел в себе еще и серьезный талант сельскохозяйственного предпринимателя. Но одновременно он столкнулся с рядом проблем, решение которых требовало даль нейших реформ. А. А. Фет выдвинул и основные принципы та ких реформ: 1) полное юридическое равенство всех перед зако ном (и фермера, и крестьянина);

2) замена ручного труда машин ным;

3) упразднение общины и введение частной собственности на землю как главное условие прогресса в земледелии;

4) при менение вольнонаемного труда. А. А. Фет написал много статей на эти темы и… дождался реакции, причем больше всего от по следователей Белинского.

В травле А. А. Фета активнейшее участие немедленно при няли Писарев, Некрасов, Салтыков-щедрин. О стиле их кри тики (в действительности именно травли) говорит следующая цитата из щедрина, приведенная Б. Н. Мироновым: «Г-н Фет скрылся в деревню. Там, на досуге, он отчасти пишет романсы, отчасти человеконенавистничает;

сперва напишет романс, потом Л. Л. Любимов Заметки о мифологизации великой русской литературы почеловеконенавистничает, потом опять напишет романс и опять почеловеконенавистничает, и все это для тиснения отправля ет в “Русский вестник”» [5. С. 28]. Ернический стиль подчеркива ет и крайнюю нетерпимость автора к другому мнению, и, главное, крайний утилитаризм его взглядов, видение общины как идеала общественного устройства, неприемлемость частной собственно сти и наемного труда.

Приведем также мнение выдающегося русского писателя В. Набокова: «Неистовый Белинский в 40-е годы, несгибаемые чернышевский и Добролюбов в 50-е и 60-е годы, добропорядоч ный зануда Михайловский и десятки других честных и упрямых лю дей — всех их можно объединить под одной вывеской: политиче ский радикализм, уходящий корнями в старый французский соци ализм и немецкий материализм и предвещавший революционный социализм и вялый коммунизм последних десятилетий. Левые критики боролись с существующим деспотизмом и при этом на саждали другой, свой собственный (подчеркнуто мною. — Л. Л.).

В 60-е и 70-е годы известные критики, эти кумиры общественного мнения, именовали Пушкина олухом и яростно провозглашали, что пара сапог для босого мужика важнее всех Шекспиров и Пушкиных, вместе взятых» [6. С. 17–19].

«Мысль о значении культурного прогресса как такового, идеал духовного совершенствования, развития науки, искусства, религии ради них самих, ради присущего им величия и святости (подчеркну то мною. — Л. Л.), можно сказать, чужды, или почти чужды русскому самосознанию <…> Тургенев защищал идею самоценности куль туры и цивилизации;

но Тургенев, признанный тотчас же и навсег да как художник и гордость русской изящной литературы, в своем культурно-философском мировоззрении был сшиблен и оттиснут волной народнически-нигилистического движения 60-х годов», — писал С. Л. Франк [10. С. 38, 40–41]. «Сшиблен и оттиснут» был не только И. С. Тургенев, но и А. С. Пушкин с М. Ю. Лермонтовым.

Революционная литературная критика, продолженная затем А. А. Краевским, Н. К. Михайловским, Н. А. Некрасовым (не толь ко как издателем), А. М. Скабичевским, М. М. Стасюлевичем, Н. В. Шелгуновым и др., действовала «однополюсно» и напо ристо, создав в русской журнальной среде своего рода «ду ховный террор». «Пиаря» все, что отвечало идеям их револю ционных утопий, иронизируя и даже высмеивая все литера турные произведения, нейтральные к этим идеям, они «увели» великую русскую литературу подальше от массового читате ля, от тогдашнего образованного класса. У Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого начали возникать проблемы с поиском издате лей для их творений! (Такие же проблемы, кстати, стали воз никать и у философов — сначала у В. С. Соловьева, а затем и у всех, кто был вдохновлен гуманистическими, либеральны ми, религиозными идеалами великой русской литературы).

Тех литераторов, которые не исповедовали революционных Размышления о...

утопий, провозглашали консерваторами, их ждал журнальный остракизм. Выдающийся русский писатель, мыслитель и фило соф В. В. Розанов писал: «Входя в консервативную, а вернее — в уважительно — народническую литературу, писатель заранее знал, что он входит в бедность, в вечную угрозу нужды… и вы ходит, имея крики за спиною из-за стола жирно кушающих ли тературных бар: “Видите — его, видите — куда он идет, он идет сманиваемый богатством, сманиваемый щедрой наградой пра вительства”» [8. С. 113].

В «Уединенном» он признавался: «Малую травку родить — труднее, чем разрушить каменный дом. Из сердца “горест ных замет”: за много лет литературной деятельности я заме чал, видел, наблюдал из приходно-расходной книжки (по из даниям), по “отзывам печати”, что едва напишешь что-нибудь насмешливое, злое, разрушающее, убивающее (подчеркнуто мною. — Л. Л.), как все люди жадно хватаются за книгу, статью.

“И пошл, и пошл… ” Но с какою бы любовью, от какого бы чи стого сердца вы ни написали книгу или статью с положитель ным содержанием — это лежит мертво, и никто не даст себе труда даже развернуть статью, разрезать брошюру, книгу» [4.

С. 392–393].

Вот это пристрастие к «чернухе», манихейскую жажду видеть зло и упиваться им создала наша ревлитературная критика, по ставив между читающей публикой и великой литературой Пушкина и Лермонтова, Тургенева и Гончарова, Гоголя и Достоевского, Толстого и чехова стену умалчивания или даже развенчания.

И не только В. В. Розанов, но и практически все русские мыслите ли Серебряного века видели эту разрушительную деятельность и, отдавая должное человеческим качествам и даже таланту многих из этих разрушителей, оценивали их именно как разрушителей, ведущих страну к катастрофе.

При всем при том многие представители революционной ли тературной критики в жизни действительно были замечательны ми людьми. «Случай чернышевского поражает несоответстви ем между довольно жалкой материалистической и утилитарной его философией и его подвижнической жизнью, высотой его характера», — отмечал Н. А. Бердяев [1. С. 103]. А. И. Герцену была глубоко чужда идея жертвы личностью и жизнями людей для решения якобы исторических задач. Однако практически все они были во власти утопий, которые исповедовали до рели гиозной фанатичности и, исключая, пожалуй, Герцена, готовы были не останавливаться ни перед чем в достижении своих це лей. Вместе с тем в этом революционном романтизме, готовно сти к самопожертвованию, определенной экзальтированности можно было «уличить» не только их, но и очень большое число образованных людей из тогдашнего учительства, сестринско го дела и медицины в целом, других сфер русской городской жизни.

Л. Л. Любимов Заметки о мифологизации великой русской литературы Иными словами, у Белинского и его продолжателей была боль- Успех пер шая социальная база среди интеллигенции. Но народ, т. е. рус вых мифоло ское крестьянство и нарождающийся рабочий класс, в нее не вхо гизаторов — дили. Эта группа литературных критиков не пользовалась по по в их соци нятным причинам и поддержкой государства. В итоге: народ ее не знал (а если бы и знал, то вряд ли бы поддержал), государство альной базе относилось к ней настороженно, интеллектуальная элита была к ней в лучшем — и редком — случае нейтральна, а в лице многих выдающихся своих представителей считала ее деятельность вооб ще контркультурной. Популизм, утилитаризм, мещанская и буржу азная ксенофобия, избирательный позитивизм (он исключал гума нитарные науки) и оголтелый нигилизм в отношении государства, религии, высших ценностей и даже культуры — ее основные черты.

Но эта группа ощущала себя имплицитными вождями «всеобще го мятежа». А главное — ей удалось создать огромную мифологи ческую надстройку над значительной частью русской литературы.

Для этого она использовала ведущие литературные и публици стические журналы — аналог сегодняшних СМИ. Поэтому и дея тельность большей части нашей литературной критики можно вполне считать, выражаясь современным языком, манипуляцией общественным сознанием, своего рода политтехнологиями.

Итак, мы выяснили, какими средствами располагала ревдемо кратическая литературная критика и на какую аудиторию она рас считывала. Средствами были массовые (по тем временам) лите ратурные и общественно-политические журналы, т. е. наиболее читаемые СМИ того времени, а аудиторией — читающий эти СМИ образованный класс России (его значительная часть). Отгораживая от этой аудитории великую русскую литературу, ревдемократы тем самым пытались поставить свой фильтр между нею и этой аудито рией. (Конечно, герметичным этот фильтр не был уже потому, что в гимназическом образовании, через которое эта аудитория неиз бежно проходила, влияние ревдемократов было отнюдь не решаю щим.) что же именно должен был не пропустить такой фильтр к русской читающей публике? Коротко: до этой публики следова ло не допустить духовную мощь выдающихся культурных образцов нашей литературы, не дать разглядеть ее великие смыслы, подме нить эти смыслы созданными ревдемократами мифами.

С. Л. Франк, говоря о раздвоенности русского общественно го сознания, отмечал, что ее «можно подметить всюду — за вы четом, быть может, только русской художественной литературы, которая силою своего исключительного гения сумела преодолеть эту раздвоенность и, усвоив величайшие труды общечеловече ской культуры (подчеркнуто мною. — Л. Л.), оставалась верною настроению и духовному складу всей нации. В политике, в рели гии, в морали — везде русская интеллигенция живет обособлен но не только от народа, но и от более широких кругов культурного общества» [10. С. 37–38]. Ревдемократы, взяв в качестве цели об устройство «маленького человека», борьбу с государством (хотя Размышления о...

эту борьбу одобряли отнюдь не все) и консервацию общинной системы (которая реально охватывала лишь часть, а не все кре стьянство), боялись духовного влияния элитарной части интелли генции, в которую входили не только ученые, мыслители, обще ственные деятели, но и создатели великой русской литературы.

Элитарная культура России XIX в. шла совершенно иным путем, осваивая европейское (и не только) духовное богатство, ведомая глубоким теоретическим образованием и не принимая архаичные ценности локалистской общинной культуры, идеи соборности, идеи революционного насилия и гражданской войны. Это была культура ренессансного типа, опиравшаяся на идеи гуманизма, просветительства, демократической модернизации, но одновре менно на быстро развивавшуюся русскую религиозную мысль.

Эта культура принадлежит также духовной сфере либерализма и демократии античного типа. Иными словами, для России это была новая — как сейчас бы сказали, инновационная — культу ра, несшая с собой универсальные, общечеловеческие ценности, новые идеалы, которые опирались на мощную эмоциональную почву русских духовных традиций. Вместе с тем эта культура в ху дожественной литературе с самого начала заявила о неприемле мости для нее ряда традиционных для нашей страны ценностных свойств, что говорило об огромном потенциале ее рефлексивно сти. Эту культуру создали поколения, обладающие способностью прорыва в другой космос, в другой мир.

Первым из неприемлемых для русской литературы свойств традиционной русской культуры было ее тяготение к справедли вости и добру, воплощавшееся затем в несправедливость и зло.

Эту черту очень четко отметил выдающийся современный фило соф М. К. Мамардашвили: «Роман “Униженные и оскорбленные” после Белинского (подчеркнуто мною. — Л. Л.) стал восприни маться как произведение, выполняющее человекозащитническую миссию русской литературы, которая всегда на стороне угнетен ных и обиженных. В действительности же (что странным образом оказалось незамеченным) (подчеркнуто мною. — Л. Л.) в этом ро мане происходит как раз полное выворачивание такой позиции.

На самом деле (подчеркнуто мною. — Л. Л.) в нем наглядно пред ставлено, в какое зло могут превращаться добрые намерения, если они остаются только естественными, т. е. порождаемыми на шим психическим механизмом. И, следовательно, с бедностью никакая привилегия не связана, слово “бедный” еще не указыва ет на человека, наделенного чувством социальной справедливо сти. Наоборот, за бедностью и нищетой чаще всего скрывается зло, высокомерие и ненависть к окружающим. То есть в этом ро мане представлен тип человека, который может лишь наказывать окружающих своей бедностью, несчастностью. Оказывается, же лание добра даже у самых в психологическом смысле добрых лю дей порождает вокруг них такое зло, какое едва ли снится отъяв ленным злодеям» [3. С. 23].

Л. Л. Любимов Заметки о мифологизации великой русской литературы В этой цитате сжато высказано главное: «после Белинского», т. е. Белинский создал миф, и этот миф был принят, оставив «не замеченными» широкой публикой подлинные смыслы романа, то, что в него Достоевский вложил «на самом деле». Между тем М. К. Мамардашвили, философски рассматривая вопрос о разли чии симулякра (призрака события) и реального события на при мере пары «призрак добра — добро», указывал, что для человека не существует «раз и навсегда данного естественного добра, есте ственной справедливости, естественной честности». Из этой спо собности к различению фантома и факта через рефлексию следу ют и различия в культурах, в связи с чем Мамардашвили отметил:

«Скажем, в европейской религиозно грамотной и отшлифованной культуре эти вещи уже давно отработаны. Собственно, язык рели гии и нужен был для того, чтобы отличить человека, стремящегося к добру, от человека действительно доброго!.. А в инфантильных культурах, вроде русской, такой язык появляется позднее и требу ет для своего понимания гораздо больших усилий» [Там же].

Первым в нашей художественной литературе на неспособ- Что скрыва ность русского человека к указанному различению и, следователь ли от читате но, к рефлексии (т. е. на инверсионность нашей культуры) обратил лей мифоло внимание Пушкин. Многие его герои несут в своем внешнем облике гизаторы?

«призрак добра», но заканчивают злом. Онегин, Сальери, Мазепа, царь Борис, Германн, Алеко — носители симулякров добра, по рождающие вокруг себя зло, несущие смерть тем, кого «вроде бы» любили. В одном ряду с ними затем появятся Печорин и Арбенин, Вадим и Александр у Лермонтова. У него же родится раздвоенная фигура Демона, не находящего своей «середины» между полюса ми. Такие же персонажи станут героями Гончарова и Тургенева, других русских классиков. Причем, как правило, эти персонажи ав торами не ваялись с явными признаками людей дурных, злых, на целенных на грехопадение. Скорее, на них заметна печать без ликости, печать «мертвых душ», богооставленности, неспособ ности выйти за рамки заданных стереотипов, нерефлексивности;

они плывут по жизни «по воле волн», зациклены на самих себе, страдают отсутствием эмпатического слуха. Одной из наиболее ярких таких фигур является, конечно, Обломов.

Инверсивность миропонимания и провоцируемые ею действия присущи большинству этих персонажей. Они почти без паузы могут переходить от безумной любви к убийству, от мольбы к угрозе пи столетом (Германн), от роли ангела к роли дьявола. Середины нет, в чем и воплощается отсутствие рефлексии и медиации. И все это — о русском человеке как бы в целом, а не просто об отдельно взятом персонаже. Тем не менее русская ревлитературная критика сумела навесить на все эти персонажи универсальный ярлык «лиш него человека», выделив их в некий паразитический класс, не за служивающий будущего (именно так эта оценка затем и восприни малась в советской школе). Таким образом, Пушкин, Лермонтов Размышления о...

и другие увидели и воплотили одно, а Белинский и другие «отъяр лычили» совсем иное, эффектно приспособив все это под свои революционные идеи, взяв тем самым якобы в свои союзники Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева.

Вся главная установка творчества Пушкина — поиск «середи ны», согласия, человеческого в Боге и божественного в человеке.

Эти установки любви как спасения, как возрождения прямо про тиворечат однополюсной установке на выявление и обличение зла во всем и жажде сокрушения всего «до основания». Пушкин, конеч но, видел и зло крепостничества, и стиснутость личности несво бодой, но путь преодоления всего этого он видел через контекст гуманизма и либеральных ценностей, а не через мятежи и рево люцию. Он понимал и чувствовал, наблюдая с реально близкой дистанции два значительно различавшихся крыла (радикальное и реформистское) отнюдь не единого сообщества декабристов, что исключительная ориентация на обличения и жажда агрессив ных действий неизбежно выродятся в зло, в нечеловеческое. Эта его установка наиболее ярко выражена в последней фразе его ста тьи о Радищеве: «Нет убедительности в поношениях, как не бывает истины без любви». Критика сущего ради его гуманного исправле ния противостоит критике ради возбуждения ненависти и насилия, ведущей к тотальной мизантропии.

В этом осмыслении событий его времени Пушкин существенно опередил национальное сознание России, увидел ее будущие аль тернативы и предельно четко определил себя как политически мыс лящий поэт и писатель. Не случайно Гоголь, ощущавший светонос ность этой позиции (которую можно назвать государствоохрани тельной), корнями уходящей в XVIII в., к Карамзину и Ломоносову, и вместе с тем ее глубокую духовность, граничащую с религиоз ной духовностью, писал, что Пушкин явил собою духовный тип рус ского человека, каким последний осуществится, может быть, че рез 200 лет. Удачная попытка ревдемократических критиков ми фологизировать значение, смыслы и роль творчества Пушкина стала тормозом в становлении в России эпохи общечеловеческих ценностей, эпохи уважения прав и свобод человека. И сегодня, 200 лет спустя, среди наших современников мы можем с трудом отыскать тех немногих — таких как Д. С. Лихачев, А. И. Солженицын, А. Д. Сахаров (увы, уже умершие), — кто в полной мере отвечает ду ховным установкам Пушкина.

Русская литература и русская литературная критика ради кально разошлись в понимании такого созданного художествен ной литературой культурного феномена, как «маленький человек».

Соответствующие образы были извлечены литературой из тако го реального явления русской социальной жизни, как разночи нец. Эти образы литература представила объемно, позволила увидеть множество жизненных, социальных и профессиональных корней и ролей «маленького человека», посочувствовать его со циальному статусу, восхищаться его терпением и смирением. Тем Л. Л. Любимов Заметки о мифологизации великой русской литературы не менее, несмотря на невероятное многообразие персонажей, выведенных литературой, их объединяло нечто общее и очень важ ное для судеб России. Этим общим (причем четко увиденным в ли тературе) было проживание в локальной культуре, как бы вне боль шого общества и даже вне истории собственной страны, сосре доточенность интересов и перспектив в пределах пути до места работы и продуктовой лавки, в крошечном мирке, где «маленький человек» был царем. Речь идет об архетипе, чьи социальные связи и интересы находятся вне контекста общества и государства, чья социальная жизнь ограничена местом «прописки», местом служ бы и несколькими лавками, где можно купить еду и услуги. Нет участия в устроении государства или своего города (городка), ни даже в устроении локального общества (сообщества) — жиз ненное пространство сведено до атома. «Маленькие люди» — атомизированная и замкнутая в себе часть общества, состоящая из урбанизированных или выросших в городской мещанской среде представителей архаичной локалистской культуры, во многом до государственной культуры, той, которую К. Ясперс назвал бы куль турой доосевого времени. Но, цепляясь за свой мирок, «маленький человек» одновременно ненавидит этот мирок;

демонстрируя сми рение, он таит в себе возможность беспощадного бунта.

Однако ревдемократическая критика увидела в «маленьком че ловеке» иные социальные и политические смыслы. Для нее он был зарождающимся гражданином будущего общества, который на чинает осознавать свое унизительное и бедное состояние, свой статус вне сословий и общества в целом. И это осознание ведет его к пониманию виновности государства перед ним и перед на родом, к представлению о необходимости радикального пере устройства власти и общества революционным путем. Процессу такого осознания особое ускорение придает образование, к кото рому огромная часть этих людей стремилась и в котором искала «золотой ключик» к дверям других сословий, к обеспечению сво ей социальной мобильности. Эти стремления и поиски в конечном счете увенчались успехом, сведя эту межсословную социальную группу фактически к нулю к концу XIX — началу XX столетия, хотя в советских вариантах социальной истории России разночинец рассматривался как наиболее активная часть общества всю по следнюю треть XIX в. (Однако максимальная их доля в населении России была достигнута еще в первой его трети и составляла 4 %, а с 1860-х годов она начала уже быстро сокращаться.) «Исчезая», разночинец в действительности переходил в другие социальные категории — в сферы образования, медицины, науки, адвокатуры, госчиновничества, армии, инженерного дела. Однако, даже меняя статус и социальные роли, он духовно оставался в сво ем замкнутом мирке, в локалистской среде. Значительная часть разночинцев (не попавшая в состав элитарной культуры, отли чавшейся высокой образованностью и высоким профессионализ мом, а не полуобразованностью) несла в образованное сословие, Размышления о...

а вместе с ним и в общество в целом, культуру архаики, постоян ный поиск внутреннего врага, таящегося в обществе повсемест но, во всех тех сферах, куда он сам проник, и тем более там, где его не было. Этим врагом был всякий, кто не разделял мнение ку миров разночинства — Добролюбова, чернышевского, Писарева и др., т. е. это враг внутренний (внутри России), но внешний по от ношению к этим кумирам и их «пастве».

Теперь этот бывший «маленький человек» начал с утроенной энергией перестраивать все общество на свой архаичный лад, не брезгуя средствами оголтелого террора, а в СМИ — любой лжи и подтасовок. В книге «Социокультурные основания и смысл боль шевизма» авторы совершенно верно раскрыли существо разно чинства: «Антисамодержавное движение разночинцев и затем на родников по своим задачам и средствам реализации можно на звать предбольшевизмом в том смысле, что оно выработало в себе и стало нести идейную альтернативу самодержавию — идею со циализма, власти народа, народничества не только как антисамо державного культурного ресурса, но и как средства борьбы против тенденции либерализации общества» [9. С. 279].

Русская художественная литература, несшая идеи гуманиз ма, стяжания духа, творчества, ценностей либеральной культу ры (значения личности и индивидуализма) — совокупность смыс лов, абсолютно не соответствовавших культуре архаики, об щинного социализма и уравниловки, неприятия иных взглядов, манихейства, — была очевидным антиподом идеологии разно чинства. Но бросить открытый вызов этой литературе разночин цы не могли, хотя Писарев и другие не гнушались и этим. Поэтому была применена технология сокрытия ее смыслов с помощью не без таланта состряпанных мифов, которые затем перекочевали в идеологические арсеналы большевиков и созданной ими «пар тийной литературы» и партийной литературной критики. Всего один пример из Белинского: «Идея вся сосредоточена в герое… В Алеко Пушкин хотел показать образец человека, который до того проникнут сознанием человеческого достоинства, что в обще ственном устройстве видит одно только унижение и позор этого достоинства» [7. С. 229]. С таким же успехом можно было бы снаб дить П. Мериме идейкой о том, что сержант Хозе, увидев проле тарку с табачной фабрики Кармен, дезертировал из армии не из за ее юбки, а из-за классовой ненависти к испанской монархии, угнетавшей испанский народ. Ну и, конечно, Земфира поплатилась жизнью (как и Кармен), вероятно, из-за политических разногласий с бывшим возлюбленным.

Однако вся эта мифологическая стряпня не просто находи ла себе читателя: можно с уверенностью сказать, что через нее проходил и прошел почти весь образованный класс России уже на уровне гимназического возраста, когда Пушкина уже читали «по программе», а Белинского и других — с восторгом и умилением.

То есть дело было сделано, идеалы гуманизма, общечеловеческих Л. Л. Любимов Заметки о мифологизации великой русской литературы ценностей, либеральных смыслов были надежно упрятаны за ре волюционными формулами и оценками ревлитературной критики, которые спустя десятилетия были разобраны на цитаты советским партийным литературоведением. «Лишние люди», «крепостники», «мещанство», «сторонники искусства для искусства», «вешате ли» и т. д. — обычный набор оценок в советских учебниках мифо логизированной русской литературы, которая до сих пор факти чески остается непрочитанной, спрятанной за мифами, неосвоен ной абсолютным большинством населения России. Предложенная великой русской литературой иная культура, осмыслившая в тво рениях своих классиков духовное наследие собственного и иных миров, своей и европейской истории в целом, нацеленная на про рыв России к прогрессу, была «нейтрализована» и приспособлена к утилитарным потребностям русского предбольшевизма.

В великой русской литературе есть еще одно, едва ли не важ нейшее ее свойство, которое было до нестерпимости мучительно для ревдемократических критиков и потому вообще ими незаме чаемо. Действительность постсоветского общества, в которой со ветского едва ли не больше, чем иного, такова, что даже упомина ние этого свойства вызовет у большинства презрительную ухмыл ку и воспитанную до уровня безусловного рефлекса готовность даже не слышать об этом свойстве. Однако верится мне, что, ища на духовных чердаках нашей истории что-то особо важное и доб рое, мы все равно раньше или позже к этому свойству вернемся, причем весьма крепко. Иначе зачем мы уже восстановили и вновь построили столько материального богатства, которое должно слу жить восстановлению и обустройству этого свойства? Речь, конеч но, идет об уникальной в истории мировой литературы эпохи мо дерна религиозности великой русской литературы.

Это свойство было очень мощным уже в лирике допушкинско го периода. Но пушкинский «Пророк» сделал его универсальным для нашей литературы явлением. Жизнь, смерть, рождение, уход души к Богу — эти таинства отразились в высочайших образцах про зы и поэзии, они представлены во всех жанрах русской литерату ры. «Божественный глагол» пушкинской поэзии, предназначенный ему и нам «для звуков сладких и молитв», отражал его восприятие поэтической миссии как рожденной религиозным вдохновением.

Восприимчивость Пушкина к красоте незримо отражала религиоз ное видение красоты, способность благоговеть «богомольно пред святыней красоты», чувствовать ее как источник духовного возрож дения и преображения. Таким же было у него ощущение Отечества:

«Любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам… животво рящая святыня!» Посылая свою реакцию П. Я. чаадаеву на его первое «философическое письмо», великий поэт написал: «Я далек от восхи щения всем, что я вижу кругом себя, как писатель, я огорчен, как че ловек с предрассудками, я оскорблен, — но клянусь вам честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, ни иметь дру гой истории, как истории наших предков, как послал ее нам Бог».

Размышления о...

Любовь, красота, истина, добро в русской поэзии осмысли вались через контекст религиозно-нравственного просветления и преображения, в котором приоритет отдается личности, ее душе, ее переживаниям и отношению к Спасителю как к мере внутрен него божественного в человеке. Об этой особенности нашей ли рической классики можно найти немало упоминаний в трудах вы дающихся философов Серебряного века. И напротив, в более поздней лирике (А. Блок, Д. Мережковский и др.) идет возврат к за стывшим образцам церковно-нравственных смыслов, обращенных к потустороннему, к сакрализованным субъектам (вождям, наро ду и т. д.). В этом различии мы также видим свидетельство либе ральной и медиационной ориентации русской поэзии XIX в. Те же мотивы мы найдем у Лермонтова, Баратынского, Тютчева, в стихах наших философов. В. В. Розанов считал, что русская религиозная философия и удивительно глубокое богословие (начавшееся с вы дающихся работ Хомякова) выросли из русской художественной литературы.

Религиозный контекст русской литературы — тема, подверг шаяся наибольшему остракизму со стороны ревдемократической критики. При «товарищах» она стала не просто запретной, но даже наказуемой. А сегодня мы разводим вокруг нее девичью интелли гентскую стыдливость, намекая на то, что она навсегда ушла в исто рию и даже единичные образованные старушки потеряли к ней интерес. Если с успешной руки белинских мы не заметили моти вированное добрыми намерениями злотворение, траекторию «ма ленького человека», устремленную к манихейству и шигалевщи не, то где уж нам узреть религиозное одушевление русской прозы и лирики. В одном из своих интервью наш замечательный совре менник А. Битов сказал: «Не надо преувеличивать, не надо гово рить, что якобы читали Толстого, Пушкина и Достоевского. Никто их не читал! Ими больше отравлялись в школе — неправильным прочтением, неправильными объяснениями и навязыванием» [2].

Если говорить об исторических этапах в развитии русского на рода, то первым и основополагающим, жизнетворящим на века был этап его христианизации, позволившей ему прожить (уцелеть) слав ное и тяжелейшее из-за кровавых тягот оборонительной жизни вре мя Киевской Руси, сохраниться как целостный в своем христиан ском единстве народ, лишенный 250 лет собственного государства, и собраться, сплотиться наконец вновь в единое государство, неиз меримо более мощное и влиятельное, чем Киевская Русь. И если бы, следуя всемирной логике исторических обновлений и преобра жений, мы вняли слову наших писателей и поэтов, раскрывших нам наши язвы и показывавших светлые будущие пути, мы бы не выпол нили апокалиптический прогноз великого П. Я. чаадаева, который сбылся целиком и полностью: «Про нас можно сказать, что мы со ставляем как бы исключение среди народов. Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной частью в род человече ский, а существуют лишь для того, чтобы преподать великий урок Л. Л. Любимов Заметки о мифологизации великой русской литературы миру» [11. С. 94]. И в 1917–1991 гг. мы действительно преподали «великий урок миру» (а наши «ученики» — Северная Корея и Куба — и сегодня продолжают эти уроки), выйдя надолго из «состава рода человеческого» и создав свой собственный состав — не людей, а классов, не личностей, а шагающих в шеренгах коллективов. А ведь чаадаев был вовсе не одинок в своих оценках, и они вряд ли отлича лись по своей суровости от оценки, например, Гоголя: «Бывает вре мя, когда нельзя иначе устремить общество или даже все поколение к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мер зости» [Там же. С. 11].

Вот это отнюдь не благостное настоящее было одной из основ ных и постоянных тем нашей литературной классики, но оно игно рировалось критикой и при ее манипуляторском «духовождении» исчезло из исторических прозрений нашего народа. Прозрение наступило (а наступило ли?) уже с появлением чК — НКВД, с ле нинской задачей «сконцентрировать» несогласных в лагерях, вы полненной на 200 % в сталинском ГУЛАГе, с коллективизацией и голодоморами, с пренебрежением к любым масштабам челове ческой гибели в Великой Отечественной, с юродствующим востор гом по поводу полюбившейся простонародью мизантропической максимы «Мы за ценой не постоим», с депортацией народов, по влекшей гибель не менее трети этих народов.

Злодеяние, устремленное к добру, к светлому будущему, — Время из в этом реализовалось историческое предназначение людей, ко влечения торых, как правило, отличала готовность жертвовать собой, сво уроков ей свободой и даже жизнью, судьбой родных, пройти через лишения, лишь бы высветить нашему народу новый путь, отыс канный ими в западных книжках и не осмысленный критически.

Самоотверженность, бескомпромиссная борьба — портрет геро ев;

немыслимые страдания, причиненные народу, руины его исто рических достижений — венец этой борьбы. Как нам, потомкам, судить этих наших соотечественников? Думается, что главное для нас, для нашего будущего — в извлечении уроков. В осмыслении горького опыта прошлого (опыт славных дел не осмысливается, ему просто поклоняются). В понимании самих себя, в оценивании своего прошлого в его полноте — не только его светлых страниц, но и тех, которых следует стыдиться, которые требуют нашего по каяния, а не попыток скрыть наши грехи и преступления или по искать других виновных. Понять себя — задача сложнейшая, ибо напрягает до предела духовные силы. Ведь понять хорошее, доб рое, истинное — это легко и приятно, а понять дурное и грехов ное можно только через напряжение, через самоисповедь и покая ние, самоочищение. Этот процесс болезненной рефлексии захва тит человека с большей вероятностью, если рядом с ним окажутся помощники, если рядом с ним будет постоянно находиться чужой опыт — осмысленный и усвоенный. Таким помощником по свое му предназначению всегда была великая русская литература. Как Размышления о...

уже отмечалось, из ее духовного и философского богатства вы росла русская философия, религиозно-нравственный потенциал которой был огромен. Ленин смертельно боялся этого потенциала и его нравственного и интеллектуального авторитета и, опасаясь международного осуждения физических репрессий в отношении русских философов и мыслителей, отправил их в вечное изгнание на Запад в 1922 г. на двух пароходах (их потом так и назвали — «философские пароходы»).

В XX в. «товарищи» через школьное образование внушали каж дому, что прогрессивными мыслителями в России были толь ко Радищев, Белинский, Герцен, чернышевский, Добролюбов, Писарев и Огарев. «Непрогрессивных» просто «не изучали», поэ тому их имена неизвестны 99 % населения России. Имена пасса жиров двух упомянутых пароходов без перспективы немедленно го попадания «на зону» нельзя было даже произносить, их произ ведения, вышедшие до 1922 г., были изъяты из всех библиотек и уничтожены. Попытка ввезти их из-за рубежа в советское вре мя каралась так же, как попытка привезти издания Солженицына.

Таким образом, мы вошли в 1990-е годы с массовым сознанием, что ревдемократы — единственно стоящие мыслители, рожден ные в России до появления в ней социал-демократов. И до сих пор пребываем в этом историческом заблуждении, отравляя, а не про светляя школьников нашей художественной литературой, отчуждая от нашей молодежи самобытную и удивительно духовную русскую философию, охраняя молодежь от глубочайшего анализа русской истории и русской литературы, который дан в сотнях книг и статей русских философов.

Вернуть Духовно-нравственное воспитание в школе — очень сложный, многосторонний процесс, в котором должны участвовать много ак в школу ве торов. Уроки литературы — лишь одно слагаемое этого процесса.

ликую рус Но они чрезвычайно важны не знанием дидактических единиц, ибо скую литера литература — не сумма дидактических единиц, а неисчерпаемая туру! библиотека духовного опыта человечества, немереный банк че ловеческих поведенческих образцов, от героического до подлого.

В литературе отражается вся полнота народного бытия, выявляют ся и становятся публично видимыми все стороны жизни людей (на рода), все черты народа, дурные и светлые. Большевистский миф о «непорочности» народа поддерживал народопоклонство, наро добожие, ибо большевики тем самым пиарили себя как лучших его представителей, в «наилучшести» которых немыслимо было даже усомниться. Это пиар был в первую очередь предназначен для «гнилой» интеллигенции и для тех, кто принадлежал к элитарной культуре. Но он льстил массе. Однако уже в 60-е годы XX в. у ин теллигенции выработался иммунитет к этому пиару, да и к насаж даемому им народопоклонству. Она начала уже понимать, «кто есть кто» в нашем обществе, в ней накапливался воскресший сто лет спустя новый нигилизм. Она вновь искала Правду в толстых Л. Л. Любимов Заметки о мифологизации великой русской литературы журналах, которыми жадно зачитывалась. Но не возвращалась к тому, что уже было создано и признано всем миром как величай шие образцы мировой культуры и мысли. Не возвращалась, ибо была введена в глубокое и устойчивое заблуждение относительно смыслов великой русской литературы и потому, что даже не подо зревала и сегодня не подозревает о существовании огромного рус ского философского наследия, а также литературно-критического наследия, созданного по-настоящему глубоко образованными людьми, такими как Ю. И. Айхенвальд, Л. Шестов, В. Ф. Ходасевич, М. О. Гершензон, Г. А. Мейер, В. С. Вейдль. Все это огромное духов ное царство исчезло, как Атлантида, и в своем духовном искатель стве Россия, окруженная созданной «товарищами» пустотой соб ственной национальной мысли, все время обращается к чужому опыту — социальному, политическому и культурному, — становясь объектом внешнего культурного воздействия и теряя собствен ную культурную идентичность. Для всего зарубежного культурного мира образцами художественно-литературного творчества явля ются произведения нашей литературной классики, ее подлинные идеи и смыслы. через них они и сегодня во многом с теплом и сим патией судят о нас, о наших якобы таинственных душах. Наш долг сегодня — вернуть нашим детям духовное богатство русской лите ратуры через те оценки и видения, которые были сделаны русской философией и теми русскими литературными критиками, чьи име на были только что упомянуты.

1. Бердяев Н. А. Русская идея. М.: Фолио, 2000. Литература 2. Свинаренко И. Быт и битва Андрея Битова // Известия. 2010.

18 янв.

3. Мамардашвили М. К. Эстетика мышления. М., 2000.

4. Метафизика христианства. М.: АСТ, 2000.

5. Миронов Б. Н. Благосостояние населения и революции в импер ской России. М.: Новый хронограф, 2010.

6. Набоков В. В. Лекции по русской литературе. М., 1999.

7. Пушкин в русской философской критике. Конец ХIХ–XХI век. М.;

Спб.: Университетская книга, 1999.

8. Розанов В. В. Литературные изгнанники. Н. Н. Страхов, К. Н. Ле онтьев. М.: Республика, 2001.

9. Социокультурные основания и смысл большевизма / Ахиозер А. С., Давыдов А. П., Шуровский М. А., Яковенко И. Г., Яркова Е. Н.

Новосибирск: Сибирский хронограф, 2002.

10. Франк С. Л. Непрочитанное, М., 2001.

11. чаадаев П. Я. Философские письма. Аналогия существующего. М.:

Терра, 2009.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.