WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Мир России. 2010. № 3 23 Системы цивилизаций и модели социально-экономического развития России и других посткоммунистических стран Европы1 О.И. ШКАРАТАН В статье анализируются моно- и мультилинейные

концептуальные подходы к разви тию человечества, представленные в трудах таких выдающихся интеллектуалов как Н.Я. Данилевский, О. Шпенглер, А.Дж. Тойнби, Т. Парсонс, И. Валлерстайн, Ф. Фукуяма, Л.Н. Гумилев, С. Хантингтон, Гж. Колодко, Л.С. Васильев, Ю.И. Семенов, М. Музилис, Б. Витрок и др. Подчеркивается, что разнообразие линий социально-экономического разви тия народов основывается на различиях двух доминирующих макротипов цивилизации – «ев ропейского» и «азиатского». В контексте этих и локальных цивилизационных различий рас сматриваются модели социально-экономической трансформации постсоциалистических стран;

при этом особое внимание уделяется российскому вектору посткоммунистического транзита, в основу анализа которого, по мнению автора, может быть положена теория евразийства Л.Н. Гумилева, Н.С. Савицкого, Н.С. Трубецкого и концепции современных рос сийских авторов С.Г. Кордонского, В.Б. Пастухова, О.Э. Бессоновой и других ученых.

Ключевые слова: монолинейность и мультилинейность развития, европей ский и евразийский типы цивилизаций, множественность форм модернизации, неевропейский модерн, модели социально-экономического развития постсоциали стических стран, сословное устройство, неоэтакратизм, «либеральный раздаток» Вариативность versus линеарность развития человечества Монолинейность и мультилинейность – два основных концептуальных подхода к оцениванию процессов в современном мире. Согласно первому из них, эти процессы развития протекают, в основном, безальтернативно, в соответствии с логикой вну тренне детерминированного перехода от традиционного общества к индустриаль ному, от индустриального – к информационному/сетевому. Принятие идеи унитар ности исторического процесса было тесно увязано с европоцентристским подходом к истории человечества. И на марксистское, и на либеральное отрицание мульти линейности развития конкретных обществ решающее влияние оказала гегелевская схема «ступенчатого» развития истории к единому для всего человечества идеалу.

Исследование выполнено в рамках Программы фундаментальных исследований Государственного универси тета – Высшая школа экономики, тема № 71 «Сравнительный анализ развития постсоциалистических обществ» 24 О.И. Шкаратан Определяющей для марксистского миропонимания была идея линейно стадиального развития человечества в соответствии с универсальной схемой смены социально-экономических формаций, или типов (стадий) социально экономических отношений как фундамента любого конкретно-исторического общества. Своеобразным развитием универсальной марксистской схемы является миросистемный анализ неомарксиста И. Валлерстайна. Правда, знакомство Марк са с историей стран Востока и России привело его к сомнениям относительно уни версальности европейской схемы смены формаций (первобытный коммунизм – рабовладение – феодализм – капитализм – коммунизм).

Ничем в этом отношении не отличается и либерализм. Он также признает без альтернативность пути развития – от традиционного общества к частнособствен ническому, буржуазному, или (по Ф. Фукуяме) – от родоплеменного к рабовладель ческому, от последнего – к теократическому, и наконец, – к венцу исторического пути человечества – к демократически-эгалитарному. Обоснованием этого под хода (монолинейности развития человечества) в либерализме служит ныне клас сическая теория модернизации (У. Ростоу, Т. Парсонс). Либеральный унитаризм предполагает мир как иерархическую систему, где страны мира делятся на «эше лоны» как ушедшие вперед, так и следующие в фарватере, стремящиеся догнать находящихся впереди. Представляется, что как марксистский, так и либеральный унитаризм с их безальтернативностью эволюции конкретных социоисторических организмов, игнорированием взаимодействия общего и особенного в истории да леко не бесспорны.

Наряду с унитаристским подходом, в соответствии с которым процессы раз вития отдельных социально-исторических организмов (в современном мире об ществ – государств) образуют единый процесс истории человечества, существует и мультилинейный (плюралистский). Суть его заключается в том, что человечество представляет собой совокупность относительно автономных образований, каждое из которых имеет свою собственную историю, свои этапы становления, развития и увядания. На смену погибшим историческим организмам и цивилизациям при ходят новые, совершающие свой собственный цикл развития.

Одним из первых сторонников плюралистического подхода был выдающийся русский ученый Н.Я. Данилевский, автор знаменитой книги «Россия и Европа.

Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Германо Романскому (1869 г.)» [Данилевский 2003]. Именно Данилевскому принадлежит мысль о том, что среди факторов, обусловливающих мультилинейность историче ского процесса и многообразие форм развития общества, особая роль принадлежит тому или иному типу цивилизации. Последние обладают как универсальными, так и специфическими целями и критериями успешности воспроизводства своей жиз недеятельности. Эти идеи были впервые подробно развиты в упомянутой книге.

По его мнению, «Цивилизация есть понятие более обширное, чем наука, искус ство, религия, политическое, экономическое и общественное развитие, взятые в отдельности, и цивилизация все это в себе заключает. Я говорю, что даже и рели гия есть понятие, подчиненное цивилизации» [Данилевский 2003, с. 129].

Он считал, что именно анализ исторически сложившихся типов цивилизации позволяет многое понять и объяснить прошлое, настоящее и будущее народов.

Системы цивилизаций и модели социально-экономического развития...

Данилевский глубоко чувствовал своеобразие русского культурно-исторического типа. Он не признавал универсализм романо-германской культуры;

не критиковал западноевропейскую культуру, но отрицал представление о ней как о едином и единственном типе культуры, он воспринимал себя стоящим на почве иной куль туры, равноправной и равноценной европейской [Данилевский 2003].

Кстати говоря, такой подход, судя по публикациям современных китаистов, был органически присущ китайским интеллектуалам, развивавшим его одновре менно с Данилевским и независимо от него. Поиск собственной «самобытной» национальной модели развития еще во второй половине XIX в. привел определен ную часть китайских мыслителей и политиков к идее необходимости сочетания заимствований западной техники, методов производственного управления и т.д.

с сохранением ядра национальной культуры. Значительно позднее в оригиналь ном китайском учении, основанном на возрождении конфуцианских норм, нашли воплощение существенные черты модернизирующихся восточных цивилизаций, создав пространство для национальных концепций развития. Китайская цивили зация в итоге восстановила традиционный принцип регулирования общественной жизни – не через авторитет силы, а через силу авторитета. Такая идентичность по зволила Китаю отстоять свою независимость, решив стоявшие с середины XIX в.

задачи [Виноградов 2008, с. 321–322 и др.].

Уже в ХХ в. получили широкую известность построения сторонников исто рического плюрализма, таких как О. Шпенглер [Шпенглер 1993], А.Дж. Тойнби [Тойнби 1991;

1995], Л.Н. Гумилев [Гумилев 1993], С. Хантингтон [Хантингтон 2003], Гж. Колодко [Колодко 2009] и другие.

Следует принять во внимание, что институциональные и ценностно нормативные системы, задающие саморазвитие социальным организмам, свой ством универсальности не обладают. А соответственно и базирующиеся на них цивилизации, и охватываемые последними нации – государства мультилинейны в своем развитии [Шкаратан 2004, 2009]. В то же время признание специфического развития стран разной цивилизационной принадлежности не означает отрицания универсальности технологий жизни в самом широком смысле этого понятия.

Видный польский экономист Гж. Колодко отмечает, что если взглянуть на историю экономического развития и застоя, то «она учит нас одному: все решает культура. Это подчеркнул еще Макс Вебер…, а прошедший век еще более подтвер дил правильность такого наблюдения». Это означает, что «мы думаем и действуем под влиянием и в рамках унаследованных религиозных, расовых, национальных, ментальных особенностей». Но выводы из констатации этого факта у Гж. Колодко не пессимистичны. Наряду с признанием по существу действия path dependency theory у него присутствует и развивается идея активной позиции индивидов и об ществ: «Проблема сводится к взаимодействию культур, институтов и политики… на поле сопряжений между этими тремя большими категориями разыгрывается битва за будущее. И хотя, безусловно, протестантская культура жителей Бенилюк са или нордические черты жителей Скандинавии будут больше способствовать развитию, чем исламская культура Аравии или Сахеля – подобно тому, как это было в последние несколько сот лет, – но и в этом втором случае можно придумать такое соотношение институтов и политики и попытаться так их использовать, что 26 О.И. Шкаратан бы население этих регионов тоже смогло эффективно развивать свою экономику» [Колодко 2009, с. 403–404, 410–411].

В рамках институциональной теории некоторыми российскими экономиста ми была выдвинута гипотеза о различных институциональных матрицах, кото рые, видимо, могут быть рассмотрены как латентные механизмы функциониро вания и воспроизводства социоисторических организмов, где матрица выступает как устойчивая, исторически сложившаяся взаимосвязано функционирующая совокупность базовых институтов конкретно-исторических обществ, специфи ческих в каждой из цивилизаций. Так, проводя сравнение восточной и западной макроцивилизаций, эти авторы отмечают, что в восточной матрице, в отличие от западной, на длительном отрезке истории господствуют нерыночные меха низмы, институты унитарно-централизованного государственного устройства, приоритет коллективных, надличностных ценностей [Кирдина 2000, с. 24–29;

Нуреев 2001].

Существующее ныне в мире разнообразие линий общественного развития в конечном итоге основывается на различиях двух доминирующих типов цивили зации, которые условно можно именовать «европейским» и «азиатским». Первый идет от античного полиса, это цепочка обществ, которые характеризуются частной собственностью, балансом отношений «гражданское общество – государственные институты», развитой личностью и приоритетом ценностей индивидуализма. Вто рой тип исторически связан с азиатскими деспотиями, доминированием государ ственной собственности, всевластием государственных институциональных струк тур при отсутствии гражданского общества, подданством, приоритетом общинных ценностей при подавлении индивидуальности. В мировой истории, в общем-то, и пространственно, и во времени преобладал этот тип цивилизации. Именно в части тех стран, где исторически доминировала эта вторая, неевропейская линия разви тия, в середине ХХ века установился этакратизм.

Я опираюсь на объяснительную концепцию базовых институциональных структур, отличающих восточные цивилизации от западных (отношения «власть собственность»), которую развил видный российский востоковед Л.С. Васильев в своих работах 1960-1990-х гг. [Васильев 1994]. Л.С. Васильев отмечает, что речь идет о социально-экономическом строе, при котором типичная восточная община определяет макроструктуру государства. Основа восточной структуры – полное поглощение личности коллективом. Отдельный человек не становится собствен ником, он может быть лишь владельцем. Суть взаимоотношений между властью и собственностью сводилась к тому, что все государственное – первично, а частное – вторично, к тому же опосредовано тем же государством [Васильев 1994, с. 486].

Верховным собственником, прежде всего, земли и высшей абсолютной властью над подданными является государство, которое становится деспотией, а поддан ные оказываются в состоянии поголовного рабства.

Детальный анализ отношений «власть-собственность» содержится в цикле публикаций Р.М. Нуреева, которому принадлежит подробный институциональ ный анализ этого феномена. По его мнению, «Власть-собственность возникает в условиях, когда происходит монополизация должностных функций в обществен ном разделении труда, когда власть и господство основываются не на владении Системы цивилизаций и модели социально-экономического развития...

собственностью как таковой, а на высоком положении в традиционной иерархии» [Нуреев 2009].

В течение тысячелетий эта система самовоспроизводилась при смене дина стий, доминирующих языков и даже при смене социоисторических организмов на огромных пространствах Земли и охватывала большую часть человечества (ибо данный тип социетальной системы, меняя феноменологические черты, самосто ятельно, без внешнего воздействия не способен к структурному переустроению принадлежащих к нему социальных организмов).

Хотелось бы сразу подчеркнуть, что нет надобности возводить непреодоли мые преграды между монолинеарным и плюралистическим подходами. И мы не можем при таком подходе игнорировать опыт предыдущих столетий, закреплен ный во вполне проверяемых источниках. Этот опыт демонстрирует совершенно разные исторические варианты развития не только исчезнувших, но и ныне суще ствующих социально-исторических организмов. Одни из них перешли в свое вре мя от первобытности к феодализму, затем к капитализму;

другие – от первобыт ности перешли к азиатскому способу производства, а от него – к зрелым формам капитализма (постиндустриализму);

третьи «застряли» во внерыночной фазе раз вития, адаптировав этот тип экономики к условиям глобальной мировой системы.

Мы можем рассуждать лишь в пределах определенного исторического горизонта, измеряемого жизнью нескольких ближайших поколений.

Следует отметить, что наряду с представленными двумя доминирующими концепциями (моно- и мультилинейности) была предпринята попытка создать своеобразный гибрид линейно-стадиальной интерпретации истории и концеп ции многолинейной эволюции. В таком понимании исторического развития одни социально-экономические системы могут быть представлены в одних социоисто рических организмах, а другие в совершенно иных социоисторических организ мах. Это предполагает возможность передачи «исторической эстафеты» от од них систем социоисторических организмов к другим системам. Автор этой идеи глобально-стадиального понимания исторического процесса Ю.И. Семенов пола гает, что его подход позволяет совместить «идеи единства человечества и посту пательного характера его истории с фактами, свидетельствующими о разделении человечества на обособленные образования, которые возникают, расцветают и по гибают» [Семенов 2003, с. 233 – 234].

С конца 1990-х гг. в западной литературе сравнительно широкое распростра нение получают теории неевропейского модерна, множественности форм модер низации, все чаще наблюдается отказ от смешения модернизации с вестернизаци ей, проводятся масштабные сравнительные исследования цивилизаций. Эти идеи приобрели особую поддержку в развивающихся странах, где авторы акцентируют внимание на ограниченности существующих социальных теорий, неприменимых для анализа незападных форм современного общества.

Такую же позицию занял британский социолог М. Музилис. Он констатиро вал, что в социологической литературе концепции модерна и модернизации под вергаются критике за их подчеркнуто (emphatically) европоцентристскую сущность (nature). Это относится и к парсонианскому неоэволюционизму и его применению в изучении развития третьего мира (third-world development), и к работам Энтони 28 О.И. Шкаратан Гидденса или Стюарта Холла, ибо все они, по мнению критиков, провозглашают доминирующую тенденцию рассматривать траектории развития неевропейского мира (non-western developmental trajectories) (в прошлом, настоящем и будущем) как имитацию специфической западной модели (pattern) развития. При этом они оценивают капитализм как определяющий компонент модерна. Музилис указыва ет на то, что западная модернизация была исторически первой, но теперь она уже далеко не единственная в мире. Более того, хотя пока она и доминирует, но это не означает, что подобная ситуация сохранится в следующем столетии (эти слова были написаны в 1999 г.). Рассматривая процесс модернизации и сложившийся в Японии и формирующийся в некоторых других азиатских государствах тип обще ства модерна, Музилис отмечает отличия от англо-американской модели, в част ности, ориентацию не на быструю максимизацию прибыли, а на долгосрочный экономический рост, что достигается гибкой государственной поддержкой отдель ных отраслей промышленности и развития человеческих ресурсов. Музилис не исключает, что в недалеком будущем «полуавторитарный азиатский капитализм может получить преобладание над своим более либеральным англосаксонским конкурентом» [Mouzelis 1999, p. 153;

Масловский 2008, с. 31–44].

Среди сторонников концепции множественности форм модернизации и мо дерна преобладает точка зрения, суммированная шведским автором Б. Витроком:

«Для ученых, близких к этой или аналогичным позициям, естественно говорить относительно множественности форм модернизации. Безусловно, ряд технологи ческих, экономических и политических институтов, зародившихся в условиях За падной Европы, постепенно распространяется по земному шару, по крайней мере, в виде идеалов, но иногда и в качестве реально действующих установлений. Одна ко такие процессы диффузии и адаптации отнюдь не означают, что глубокие куль турные и космологические различия, скажем, между Западной Европой, с одной стороны, и Китаем и Японией – с другой, близки к исчезновению. Это только озна чает, что эти особые культурные единицы должны приспособиться к набору по лучивших всемирное распространение идей и практик и ссылаться на них. Что же касается ключевых идентичностей, то в данном отношении указанные общества продолжают сохранять те формы, которые были приобретены ими на гораздо бо лее ранних этапах культурной кристаллизации, относятся ли данные периоды к древней эпохе или к десятому – тринадцатому векам. Эти ключевые идентично сти, разумеется, всегда находятся в состоянии саморазвития и по-прежнему лежат в основе глубоких космологических и социетальных оснований их цивилизаций.

И было бы излишне наивным полагать, что они внезапно исчезнут».

Продолжая свое суждение, Б. Витрок подчеркивает: «Модернизация в этом смысле не является новой объединенной цивилизацией, глобальной по своей про тяженности, и не имеющей себе равных по своему давлению и разрушительно сти… Модернизация скорее представляет собой некий набор обещаний, надежд и ожиданий, которые формируют минимально необходимые требования адекват ности, предъявляемые к макросоциетальным институтам без учета их возможных различий по ряду аспектов. Как в культурном, так и институциональном смыслах, модернизация с момента своего зарождения в Европе характеризовалась высоким уровнем вариативности институциональных форм и культурных конструкций.

Системы цивилизаций и модели социально-экономического развития...

Таким образом, мы можем рассматривать ее как такой период в истории человече ства, в котором существовали особые принципы глобального устройства. Однако наличие этого глобального устройства (мироустройства) не означает, что члены отдельно взятого культурного сообщества должны отказаться от своих космологи ческих и онтологических представлений, равно как и своих традиционных инсти тутов» [Wittrok 2000, p. 54–56].

В мировой практике на протяжении второй половины ХХ в. наибольшую известность получили две целостные и достаточно контрастные модели эконо мического развития – американская и японская, каждая из которых четко стро ится на альтернативных системах ценностей. В одном случае – достижительно индивидуалистической, в другом – достижительно-коллективистской. Мировое значение японских преобразований состоит в том, что у них старые ценности яви лись источником институтов современности.

Всем наблюдателям совершенно очевидно, что и китайцы совершают свое экономическое чудо с опорой на традиции своей древней цивилизации, строящей ся на принципиально иных основах, чем цивилизация США и Европы. Это – не индивидуалистическая, а коллективистская цивилизация, также как и японская.

По близкой к Японии модели развивались и развиваются новые индустриальные страны: Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Малайзия, которые за два поколения превратились из самых отсталых аграрных в развитые индустриальные, а по ряду позиций и в постиндустриальные. В этой группе государств политические систе мы длительное время не носили демократического характера, лишь на сравнитель но высоком уровне социально-экономического развития в некоторых из этих стран ныне укореняется демократия. Нигде не применялись формы общественной жиз ни, органичные для высокоразвитых западных стран. Во всех этих странах, как, впрочем, и в Японии, решающим фактором являлось активное участие государ ства в экономической трансформации, включая оптимальную для отечественных производителей налоговую таможенную политику, защиту внутреннего рынка от недобросовестной внешней конкуренции.

Из приведенных примеров следует неоспоримый вывод о разнообразии мо делей современной экономики, включая хорошо изученное разнообразие типов капитализма (англосаксонский, рейнский, конфуцианский и т.д.), и социально политической организации общества в разных странах мира, о полилинеарности экономического и социального развития стран, принадлежащих к различным ци вилизационным ареалам.

Именно в контексте успешного экономического развития восточноазиатских стран, Индии и ряда южноамериканских государств, прежде всего, Бразилии, ста ла очевидной возможность незападных стран с высокой духовной культурой ис пользовать и развивать достижения западного мира (так называемого «ядра» мир системы = «золотого миллиарда») в производстве и торговле, не жертвуя своими базовыми ценностями, традиционной культурой. В результате происходят измене ния и в характере глобализации, возрастает возможность выйти из «ловушки» ие рархического моноцентрического глобализационного процесса, навязанного чело вечеству транснациональными корпорациями, представляющими интересы элит «ядра» мир-системы, определявших перелив мощи и богатства с Востока на Запад 30 О.И. Шкаратан и экономическое развитие народов Земли на протяжении последних пяти веков.

Происходящие перемены в мироустройстве напрямую связаны с межцивилизаци онными взаимодействиями и переструктурированием самих цивилизаций.

В ответ на давление межцивилизационного напряжения (так называемого «конфликта цивилизаций») началась цивилизационная консолидация Запада, ко торая выразилась институционально в создании и развитии военного Североатлан тического блока, а также экономического и политического Европейского Союза.

Характерно, что Трехсторонняя комиссия (международная организация, коорди нировавшая усилия элит США, Западной Европы, Японии) в начале 1990-х гг. при няла модель развития Европы на основе ее разделения на римскую и византий скую части. В первую были включены страны, отнесенные к единой цивилизации с общей историей, религией и культурой;

границей должны были послужить вос точные рубежи Польши [Пономарева 2009, с. 119–120].

С точки зрения мультилинейного подхода в современном мире сосуще ствуют несколько основных цивилизаций, качественно различающихся по ин ституциональным и ценностно-нормативным характеристикам. Эти цивилиза ции сопряжены с доминирующими религиозными системами. Применительно к Центрально-Европейскому и Евразийскому ареалам (посткоммунистические стра ны, находящиеся в состоянии трансформации) – это католицизм, протестантство, православие, мусульманство. Складывающаяся в этой связи нынешняя социально экономическая и социально-политическая ситуация в странах этих ареалов суще ственно различна в целом ряде отношений. Расхождение в характере развития, результативности проведенных либеральных реформ в странах ЦВЕ и Балтии, с одной стороны, и в большей части бывших советских республик, с другой, во мно гом обусловлено глубинными цивилизационными межстрановыми различиями.

Соответственно, эти цивилизационные особенности должны быть обстоятельно изучены.

Системы цивилизаций и модели экономического развития постсоциа листических стран Среди сторонников либерального выбора в России с середины 1980-х гг., преобла дала убежденность в том, что никакие цивилизационные характеристики не име ют существенного значения при определении экономической стратегии. В то же время сторонники учета цивилизационного своеобразия оказались, в основном, сосредоточены в рядах оппонентов рыночных реформ, сторонников сохранения провалившейся плановой экономики. В реальной политике экономических пре образований в стране на долгие годы восторжествовал дух чистейшего универса лизма. Внерыночные институциональные факторы экономического роста игнори ровались. Утверждалось, что архетипы народа, национальная культура, характер религии и т. д. не играют важной роли в экономическом прогрессе страны. В под тверждение приводились примеры блестящих успехов цивилизационно разных стран: США, Германия, Япония, Китай, Корея и др. При этом не брались в рас Системы цивилизаций и модели социально-экономического развития...

чет различия факторов экономического успеха. Если США опирались на индиви дуализм и индивидуальную достижительность, то Китай и Япония опирались на коллективизм, солидарность и национальный консенсус. Проходили бесконечные споры по деталям экономической политики в постсоциалистических стран, и в них выискивались причины успехов или неудач в реализации либеральных реформ, но игнорировались контрастные результаты в развитии западно-христианских и восточно-христианских стран.

Система псевдосоциалистических стран имела свое ядро, полупериферию и периферию. Ядро – это доминирование «чистых форм» этакратизма – стейтиз ма. Периферия – резкое ослабление черт этакратизма, сохранение в той или иной степени присущих Европе экономических институтов, социальных ценностей и норм. К ядру мы относим большую часть республик бывшего СССР (без Балтии и Украины);

к полупериферии – Болгарию, Румынию, Сербию, Украину и т.д.;

к пе риферии – Польшу, Венгрию, Чехию, Словению, Литву, Латвию, Эстонию и т.д.

Сам географический охват «социализмом» совпадал:

– с регионом вторичного закрепощения крестьянства на западе этого ареала (Пруссия, Польша, Венгрия и т.д.):

– и с регионом длительного господства государственного (азиатского) спосо ба производства в евразийской (восточной) части этого ареала.

В последнем столетиями отсутствовали как значимые частнособственниче ские отношения и доминировали отношения «власть-собственность». В этих об ществах не было классов, гражданских отношений, правового государства и т.д.

Другими словами, к этим обществам (Россия, Закавказье, Средняя Азия) неприме нимы теории и категории, объясняющие структуру и генезис западных и восточно европейских обществ (при всех существенных различиях между последними).

«ПЕРИФЕРИЯ» «ПОЛУПЕРИФЕРИЯ» «ЯДРО» Болгария, Все бывшие советские Польша, Венгрия, Румыния, Сербия, республики за искл.

Чехия, Литва, Украина Балтийских государств и Латвия, Эстония и т.д. Украины и т.д.

этакратизм капитализм (стейтистские ражимы) Рис. 1. Сфера «этакратического» влияния: от Востока к Западу Примечание. Схема предложена и составлена Г.А. Ястребовым.

Напомню, что странам Центральной и Восточной Европы (первый ареал) этакратизм был навязан со стороны СССР, при этом особое сопротивление новой системе оказали народы тех стран, которые обладали большим опытом рыночной 32 О.И. Шкаратан экономики, гражданского общества, правового государства. Они на протяжении примерно 45-летнего периода советско-российского доминирования неслучайно так и остались ненадежной периферией «реального социализма». Все они принад лежали к католической и протестантской христианским культурам. В то же время этакратизм вполне добровольно и самостоятельно произрастал в государствах, не знавших зрелых буржуазных отношений, шедших другим историческим путем, чем Европа, – в России и Китае, Вьетнаме и Монголии.

Современная социетальная система, сложившаяся в странах ЦВЕ и Балтии – это результат единой восточноевропейской антикоммунистической революции 1989–1991 гг., носившей, по определению В.И. Ильина, системный характер. Эти революции были движимы идеями догоняющей модернизации. В странах ЦВЕ и Балтии изначальные цели преобразований, включавшие и высокие стандарты массового потребления, и социальное государство, и технологическую модер низацию, свелись достаточно быстро к двум позициям, измеряющим прогресс – формированию рыночной экономики и обеспечению состязательной демократии, включающей политический плюрализм и демократические свободы [Ильин 2006, с. 262–266].

Экономические реформы и в странах Балтии, и в Центральной и Восточной Европе начинались с лозунга «Назад в Европу». И элита этих стран, и большинство населения, особенно интеллигенция, были твердо убеждены в том, что к этому при ведут энергичные либеральные реформы. Через сравнительно короткий промежу ток времени стали очевидными позитивные результаты в становлении рыночной экономики и либеральной демократии у таких государств, как Чехия, Словения, Польша, Венгрия, Словакия – стран-носительниц европейской культурной тради ции, западного христианства, многовековой традиции частной собственности и определенного опыта гражданских отношений и правовой государственности.

В то же время развитие России и ряда других республик бывшего СССР по шло по другому пути. Мы придерживаемся следующего концептуального виде ния развития России: современное российское общество, также как и советское, относится к особой цивилизации (евразийской), которая существенно отличается от европейской (атлантической) по институциональной структуре и ценностно нормативной системе. Таким образом, в социальном пространстве Европы сосу ществуют, по меньшей мере, две самостоятельных цивилизации, другими слова ми, две существенно отличные друг от друга Европы.

Исторические корни современного российского порядка уходят в многовеко вую историю страны-носительницы евроазиатской православной цивилизации, не знавшей устойчивых институтов частной собственности, рынка, правового госу дарства, гражданского общества [Бердяев 1990;

Пивоваров, Фурсов 1999;

Пивова ров, Фурсов 2001;

Пименов 1999].

Очевидно, что в этом специфическом социально-экономическом порядке, ка ковым является неоэтакратизм, и социальное неравенство, и весь строй социально групповых отношений, и стратификационная иерархия должны носить специфи ческий характер. Несмотря на взаимодействие с другими системами, столетиями внутри крайне устойчивого этакратического порядка в трансформированном виде воспроизводилась сословная иерархия. Эта иерархия, четко охарактеризованная Системы цивилизаций и модели социально-экономического развития...

известным русским историком В.О. Ключевским, сводилась к следующей схеме: в сословной системе группы различаются юридическими правами, которые, в свою очередь, жестко связаны с их обязанностями и находятся в прямой зависимости от этих обязанностей. Они же являются основой дифференциации. Причем, под обязанностями имеются в виду обязательства перед государством, закрепленные в законодательном порядке. Принадлежность к сословию передается по наследству, но нестрого, что способствует относительной открытости данной системы [Клю чевский 1918].

Следует заметить, что идеологами коммунистического режима предприни мались настойчивые попытки навязать ученым отождествление средневековой Руси/России с западными феодальными государствами. В традициях националь ной исторической школы, олицетворяемой такими классическими именами как С.М. Соловьев, В.О. Ключевский, П.Н. Милюков, Г.В. Вернадский, всегда подчер кивалась специфика социально-культурного пространства России по сравнению с Западной Европой: существование феодализма как такового в средневековой России не признавалось [Черникова 2005, с. 90–108]. По мнению П.Н. Милюкова, аграрная революция начала ХХ в., сняв тонкий налет европейского гражданско го права, вернула ситуацию к историческим архетипам служилого государства со свойственным ему огосударствлением земельного ресурса, полным растворением частного права в публичном. На этой основе стало возможным фактическое вос становление квазисословной системы, закрепощение сословий государством, фор мирование в СССР особого служилого слоя – номенклатуры. Тот же Милюков от метил поразительный факт: русская история ХХ в. ближе к истории XVII – XVIII вв., чем XIX в. То есть реализовалась возможность воспроизводства в будущем (в нашем случае – советском) параметров социальных отношений, имевших место в прошлом [Медушевский 2007, с. 75].

Внутри евразийской цивилизации и на ее основе после октябрьского пере ворота 1917 г. сформировалась и развивалась этакратическая социетальная си стема (= советская квазисоциалистическая), которая стала параллельной ветвью капиталистической индустриально-экономической системы, но с собственными законами функционирования и развития. Эта система была ориентирована «на максимизацию власти, т.е. на рост военной и идеологической способности поли тического аппарата навязать свои цели большему количеству подданных на более глубоких уровнях их сознания». При этом контроль над экономическим излишком являлся внешним по отношению к экономической сфере, поскольку он находился в руках обладателей власти в государстве [Castells (1) 1997, p. 16].

В посткоммунистический период, когда в странах Центральной и Восточной Европы этот порядок полностью или по большей части ушел в прошлое, в России он изменился, трансформировался, но сохранился как неоэтакратизм. После рас пада СССР, в отличие от стран Восточной Европы и Балтии, в России не произошел коренной поворот в сторону конкурентной частнособственнической экономики, демократии и гражданского общества. В социально-экономической жизни совре менной России наличествуют два разнородных типа социально-экономических отношений, которые сосуществуют, взаимодействуют и в совокупности образуют качественно новое явление в истории страны: при доминировании не сошедшего 34 О.И. Шкаратан со сцены этакратизма в России как бы на вторых ролях функционирует частно собственническая экономика с интенцией к формированию свободно-рыночного хозяйства. В современной России принцип «частности» действует, в основном, в сфере присвоения, которое отнюдь не лимитировано производством. Через при своение приватизаторы, как правило, овладели ресурсами, в создании которых они не принимали никакого или почти никакого участия: имуществом, накоплен ным трудом многих поколений, природными ресурсами, бюджетными средствами.

Нет ничего удивительного в том, что российским олигархам практически невоз можно защитить свою собственность от государственного деспотизма, поскольку, в принципе, эта собственность была и осталась ничьей, как в советское время, ее легитимность остается под вопросом. Абсолютный контроль над подавляющей частью национального богатства сосредоточен в руках чиновников и менеджеров государственных и частично частных корпораций [Шкаратан 2009].

Существенным дополнением к изложенным позициям представляется ин ституциональная теория хозяйственного развития России новосибирского эко номиста и социолога О.Э. Бессоновой. Центральным для ее концепции является предположение, что наряду с рыночными экономическими системами в мире су ществуют отличные от них, но столь же жизнеспособные и имеющие собственные законы развития раздаточные экономики. В ней прослеживается влияние выдаю щегося институционалиста Карла Поланьи (в частности, его концепции отноше ний редистрибуции) и отечественных авторов по проблемам азиатского способа производства.

На протяжении всей своей истории – с IX по XX вв. – экономика России имеет природу раздаточной системы, а экономическая эволюция страны есть эволюция институтов раздаточной экономики. В результате всех событий постсоветских лет в стране формируется институциональная основа «либерального раздатка», т.е.

такой системы экономических отношений, в которой (при сохранении своей сущ ности) институциональное ядро раздаточной экономики воплотится в либерально экономические формы. К этим формам относятся договорная модель управления, бюджетное регулирование, хозяйственная независимость основных экономиче ских объектов ограниченно встроенного института рыночной торговли и частного предпринимательства [Бессонова 2006].

Не менее определенен в своих суждениях политолог В.Б. Пастухов: он утверж дает, что российский коммунизм выглядит аномалией лишь в рамках западной культурной ориентации. Для России же это была исторически логическая фаза ее развития. Распад коммунистической системы означает начало новой фазы эволю ции специфической евразийской цивилизации [Пастухов 1994, с. 7]. Он утверж дает: «…Россия следует своей исторической дорогой, а Запад – своей, пусть даже эти дороги периодически повторяют одни и те же изгибы… Адекватно описать ход русской истории можно скорее в рамках концепции «параллельного», чем «до гоняющего» развития» [Пастухов 2006, с. 7–8].

В свою очередь, продолжая данную линию анализа развития России как иной, незападной цивилизации, социолог С.Г. Кордонский в серии публикаций 2008 г., не соглашаясь с доминирующей традицией, применил для описания имперского, советского и современного российского обществ сословное представление о со Системы цивилизаций и модели социально-экономического развития...

циальной стратификации и показал, что «сословия – а не классы – в России были, есть и в предвидимом будущем останутся основными элементами актуальной со циальной структуры». В имперской России были одни сословия, в СССР – другие, а сейчас, в постсоветской России, формируются третьи. Собственно, переходы от одних «россий» к другим и есть смены принципов сословного устройства [Кор донский 2008].

В среде западных интеллектуалов все чаще высказываются и обосновыва ются идеи не просто «неевропейскости» России (эти мысли посещали ученых Запада с неизменным постоянством и в давние века, и с завидной регулярностью продолжались в XIX веке), но и ее непринадлежностью к Азии: Россия стала при знаваться самостоятельной цивилизацией/культурой, возникшей на границе с ев ропейской, но сохранившей свою идентичность и устоявшей в схватке с Европой [Marshall 2003].

Попутно заметим, что вполне надежные данные крупномасштабных ис следований человеческих ценностей, обобщенные в работах Ю.В. Латова и Н.В. Латовой (включая их собственные опросы), показали, что оценки ряда ав торов, включая группу В.А. Ядова, согласно которым российская ментальность является западной, как и свидетельства Г. Хофстеда и Д. Боллингера о «восточном характере» российской ментальности, не вполне корректны. «Истина в букваль ном смысле слова лежит посредине: российская ментальность – промежуточная между «западной» и «восточной». Согласно последним данным, Россия чуть бли же к Западу, а потому она все же чуть больше Евразия, чем «Азиопа». …мы не нормальны и по западным, и по восточным меркам» [Латов, Латова 2007 c. 54;

Латов, Латова 2001].

Правда, неслучайно, что и Б. Рассел (он, по-видимому, был первым), и М. Джилас, и многие другие обращали внимание на сходство сущностных черт так называемого советского социализма и той системы, которую К. Маркс назы вал «азиатским способом производства», а современные исследователи предпо читают (и с полным на то основанием) именовать «государственным способом производства» [Васильев 1982;

Васильев 1994, с. 13–48;

Нуреев 1989, Нуреев, Ру нов 2002].

В своей знаменитой книге «Восточная деспотия. Сравнительное исследова ние тотальной власти» К. Виттфогель раскрыл в строении тоталитарных режимов ХХ века (в первую очередь, советского) черты обществ с «азиатским способом производства». Он с полной ясностью сформулировал сверхзадачу своего иссле дования – защитить либеральные и демократические ценности. «Моя вера в эти ценности, – писал он в предисловии к своей книге, – привела меня в 1933 г. в гитлеровский концлагерь. С тех пор я часто думал о своих товарищах, прошедших вместе со мной сквозь ад тоталитарного террора… Они просили меня, если мне посчастливится вырваться на свободу, чтобы я разъяснил всем людям доброй воли бесчеловечность тоталитарного господства в любой форме и в любой маске» [Wit tfogel 1962;

взято из Пименов 1999, с.74–75]. Сходство действительно обескуражи вающее. В ряде моментов оно продолжено и в современной России.

Таким образом, можно считать фактом развития социальной науки последних лет постепенное укрепление творческого направления, в основе которого лежит 36 О.И. Шкаратан идея полилинейного развития цивилизаций, включая евразийскую. Представляет ся, что теория евразийства (Н.С. Савицкий, Н.С. Трубецкой, Л.Н. Гумилев и др.) может стать важным системным элементом анализа процессов развития совре менной России и ее восточных соседей. Евразийцы полагали, что Россия – это Евразия, а не только Европа. Следствием данного географического фактора явил ся этнический состав населения страны, в который наряду со славянами входят тюркские и другие неевропейские народы. Этой реальности не соответствовала ориентация верхнего класса России (продолжающаяся и поныне) исключительно на Европу [Русский узел евразийства 1997;

Гумилев 1993 и др.].

Как правило, Россия воспринималась деятелями культуры Запада как стра на иного, неевропейского порядка. Многие наблюдатели приходили к выводу, что Россия – некий евразийский гибрид, в котором нет четких признаков ни той, ни другой части света. Освальд Шпенглер утверждал, что Россия – кентавр с европей ской головой и азиатским туловищем. С победой большевизма «Азия отвоевывает Россию, после того как Европа аннексировала ее в лице Петра Великого» [Шпен глер 1993, с. 110]. Согласно мнению выдающегося английского историка ХХ в.

Арнольда Тойнби, Россия «есть часть общемирового незападного большинства».

Русские никогда не принадлежали к западному христианству. «Восточное и запад ное христианство всегда были чужды друг другу, антипатичны и часто враждебны, что, к несчастью, мы и сегодня наблюдаем в отношениях России с Западом, хотя обе стороны находятся в так называемой постхристианской стадии своей исто рии» [Тойнби 1995, с. 156]. Тойнби считал, что «почти тысячу лет» русские «при надлежали не к нашей западной цивилизации, но к византийской – сестринскому обществу того же греко-римского происхождения, но, тем не менее, совершенно другой цивилизации» [Тойнби 1995, с. 106]. Подводя определенный итог сужде ниям о российской цивилизации, С. Хантингтон писал: «Некоторые ученые вы деляют отдельную православную цивилизацию с центром в России, отличную от западного христианского мира по причине своих византийских корней, двухсот лет татарского ига, бюрократического деспотизма и ограниченного влияния на нее Возрождения, Реформации, Просвещения и других значительных событий, имев ших место на Западе» [Хантингтон 2003, с. 56].

В России в кругах социальных исследователей и преобладающей части вла ствующих групп доминирующую позицию занимала и занимает концепция при надлежности страны к европейским народам. Обычно авторы подчеркивают, что Россия – страна европейской культуры и ориентирована на работу европейских институтов. Эту же позицию занимают и лица, формирующие внутреннюю и внешнюю политику России. Европеизм остается ведущим идеологическим тече нием в стране [Смирнов 2008].

Следует заметить, что сами наши соотечественники при колебаниях в оцен ках западного образа жизни устойчиво предпочитали ориентацию на традиции и особенности России, на глубоко изученный национальный исторический опыт в противовес следованию «чужим образцам». Согласно данным опроса, проведен ного фондом «Общественное мнение» в 2005 г., лишь 5% респондентов сочли, что культура и ценности европейцев и россиян не различаются, 21% полагали, что раз личия невелики, но 63% поддержали позицию о существенном различии в культу Системы цивилизаций и модели социально-экономического развития...

ре и ценностях между европейцами и россиянами. Такую же позицию при опросе, проведенном «старым» ВЦИОМ в 2000 г., заняли 63% респондентов. На вопрос:

«Ощущаете ли Вы себя европейцем?» в опросах 1995–1997 гг. ответили «часто» – 9–12%;

«иногда» – 13–16%;

«редко» – 17–18%;

«никогда» – 52–57%. На вопрос:

«В какой мере для России подходит западный вариант общественного устройства?» в опросе 2000 г. признали этот вариант универсальным образцом всего лишь 4% респондентов, а сочли его совершенно или не вполне подходящим 67% наших со граждан [Дубин 2003, с. 137–153].

Таким образом, при проведении экономической и социальной политики в 1990-х и отчасти в первом десятилетии 2000-х гг. правящие круги России искали по преимуществу модели/образцы для развития постсоветской России на Западе.

Хотя нельзя не отметить, что в среде консервативных деятелей правящих кругов в последние годы все чаще звучали голоса в пользу возврата к почвенническим основам «соборной России» и проведению обновленной линии на реализацию из вестной мракобесной триады графа С.С. Уварова: «Православие. Самодержавие.

Народность».

Однако наш юго-восточный сосед Казахстан достиг национальной солидар ности социальных и этнических частей своей страны, положив в основу госу дарственной идеологии и реальной политики признание своей принадлежности к евразийской цивилизации. Символом этой политики стало присвоение вновь созданному в Астане университету имени выдающегося русского ученого евра зийца Л.Н. Гумилева. Рассматривая последствия принадлежности своей родины к евразийской цивилизации, казахстанские ученые отмечают превалирование в общенациональном масштабе культуры подчинения и коллективистских ценно стей. Социализация личности по-прежнему основана на механизме подчинения патерналистским, этатистским корням традиционной культуры: на поведение лич ности оказывает большое влияние традиционная культура, поддерживающая та кие подсистемы как жуз, род, клан, местность;

у населения сохраняется неверие в закон как эффективное средство борьбы за соблюдение прав и интересов лич ности, но уже не отождествляются интересы государства и общества. Этатизм как часть культуры населения страны выражается в ожидании помощи от сильного государства, однако индивидуум постепенно начинает сознавать свои собственные интересы.

Опросы населения демонстрируют их нежелание рассматривать западно либеральный путь развития как национальную идею, поскольку участь стать азиат ской окраиной Запада задевает национальную гордость. По мнению аналитиков, в казахах просыпается «синдром родственных стран», тяготение к исламскому Вос току. Судя по представительным опросам, большинство (67,8%) считает наиболее приемлемой смешанную культуру – традиционную + западную, национальный путь развития рассматривается как творческий синтез западных и восточных цен ностей, признается необходимость продолжить использование технологических достижений Запада, опыт западных стран в создании социально ориентированной рыночной экономики. В то же время признается обязательным использовать и при менить достижения близких казахам по ментальности восточных стран по сохра нению и развитию духовных ценностей [Абдикерова 2009, с. 42–47].

38 О.И. Шкаратан Вывод таков: «Евразийство предполагает не только попытку синтеза этногео политических реалий Европы и Азии, но и формирование нового взгляда, мировоз зрения, основанного на ценностях Запада и Востока. Геополитическое положение Казахстана – расположение между Европой и Азией – обусловливает переплетение в поведении граждан таких характерных для западного человека черт как актив ность, динамизм, индивидуализм, предприимчивость, прагматизм, и таких спец ифических восточных характеристик: уважительного отношения к авторитетам, старшим, гостеприимства, пассивности, конформизма и т.п.» [Абдикерова 2009, с. 45]. Именно с опорой на мировосприятие, основанное на евразиатском ментали тете, используя как рычаг авторитарную систему, претендующую на постепенное формирование рыночной экономики и демократического общества, власти Казах стана, возглавляемые президентом Н. Назарбаевым, добились исключительных и общепризнанных успехов в развитии нового независимого государства.

За эти же годы лишенная ценностной основы, тяготеющая к чуждым ей целям построения капитализма англосаксонского образца, Россия совершила, по мнению М. Буравого, «транзит без трансформации». «…в России общество полностью от ступило перед рынком к примитивным формам экономики. Государство же, не стремясь к синергии с обществом, связало себя с глобальной экономикой, с транс национальными потоками природных ресурсов, финансов, информации. Оно так же оторвалось от экономики регионов, обирая их природные ресурсы без заботы о воспроизводстве, не говоря уже о росте» [Буравой 2009, с. 3, 8].

Что касается стран, которые мы условно квалифицируем как «полуперифе рию» так называемого «реального социализма», то их положение при всей неопре деленности, скорее всего, связано с постепенным вхождением (возвращением?) в европейский цивилизационный и экономический ареал. В подтверждение приве ду интересные соображения видных социологов из самой крупной страны, пред ставительницы этой «полупериферии», Украины. Е.И. Головаха и Н.В. Панина в связи с анализом постсоветской аномии отмечают сущностные черты различий между Украиной и Россией. Они подчеркивают, что преодолевать нормативный хаос можно разными путями. «Опыт формирования демократических норм обще ственной жизни в Афинах и «железного порядка» тоталитарной Спарты и сегод ня не утратил актуальности для государств, пытающихся преодолеть состояние аномии, порожденное разрушением ценностно-нормативной системы. По крайней мере, для некоторых постсоветских государств, первоначально декларировавших демократический путь выхода из аномического состояния, а затем не избежавших соблазна решения многочисленных социальных проблем переходного периода «по-спартански», этот опыт имеет первостепенное значение» [Головаха, Панина 2008, с. 5].

Основываясь на этой исторической посылке, авторы переходят к прямому со поставлению России и Украины. У России – специфическое положение в евроази атском физическом, политическом и духовном пространстве, в пограничье между Европой и Азией. «Отсюда проистекает и евразийская идеология, вполне отвечаю щая духу традиционализма и мирно уживающаяся с исконным российским по чвенничеством. В последние годы она верой и правдой служит делу укрепления государственности и установления нового социального порядка». Применительно Системы цивилизаций и модели социально-экономического развития...

к России авторы отмечают наличие традиции самодержавия. У Украины – спец ифическое положение между Европой и Евразией, «а потому ее выход из аноми ческого состояния имеет преимущественно «европейскую направленность». При менительно к Украине авторы отмечают исторически сформированный феномен оппозиционности любой власти.

«В силу указанных выше факторов Россия и Украина избрали различные пути преодоления постсоветской аномии». В России – «на основе умеренной ав тократии, сакрализации власти, великодержавной идеологии, ориентированной на евразийство» и ориентации на возрождение «Великой России». Украинский путь ориентирован на государственно-национальное самоутверждение, включая про тиворечивые составляющие: «идеологию «европейскости», готовность противо стоять автократии в сочетании с традиционализмом, изоляционизмом и верой в сакральную роль очередного оппозиционного политического харизматика» [Голо ваха, Панина, с. 10].

У меня лично несколько иное, но в то же время родственное объяснение произошедшего в России. Я обращаю первостепенное внимание в контексте path dependency theory на историю отношений собственности, соотношение рынка и отношений раздатка, отсутствие гражданского общества и доминирование отно шений подданства, конфессиональный фактор. Эти же вопросы имеет смысл рас смотреть и применительно к Украине.

Любопытны и наблюдения известного эксперта по России и ее соседей про фессора С. Уайта (Университет Глазго), опиравшегося на материалы представи тельных опросов 2005–2006 гг.: даже в сопоставлении с жителями Белоруссии и Украины русские гораздо в большей степени являются сторонниками своего соб ственного пути развития (59% россиян против 49% и 49% соответственно у укра инцев и белорусов). Сторонниками общего с европейскими странами пути раз вития являются 25% русских, 31% украинцев и 40% белорусов. Кстати говоря, и на вопрос о том, должно ли государство нести ответственность за благополучие домохозяйств, в отличие от русских, большинство белорусов оказались привер женцами той точки зрения, что ответственность должна лежать на самом домохо зяйстве. В то время как большая часть населения России сожалеет о распаде СССР, белорусы и украинцы в менее чем половине случаев сожалеют о распаде СССР и реже поддерживают идею о создании единого государства на территории СНГ [Уайт 2007, с. 40–46].

Каким образом все вышесказанное отразилось или может отразиться на развитии социологии как науки? Очевиден вывод: если цивилизационное раз нообразие человечества приводит к качественным различиям в экономическом, социальном и ценностно-нормативном развитии народов, если несомненна не синонимичность вестернизации и модернизации, то отсюда следует неизбеж ность формирования национальных и региональных социологий с существенно расходящимися теоретическими основаниями. Полагаю, что в этом отношении весьма характерна дискуссия On Public Sociology, которая развернулась на страницах журнала Current Sociology [2008. Vol. 56. № 1. May]. Она была ини циирована М. Буровым c участием A. Мартинелли, М. Виевиорка, А. Хабиба 40 О.И. Шкаратан и других коллег [Burawoy 2008 (1);

Burawoy 2008 (2);

Martinelli 2008;

Wieviorka 2008;

Habib 2008].

За несколько лет до этой дискуссии М. Буровой дал интервью известному рос сийскому социологу В.В. Радаеву, в котором четко обозначил близкую нам пози цию о неинтерпретируемости событий в современной России на концептуальном базисе западной социологии. Коснувшись обсуждения в AJS (American Journal of Sociology) проблем переходного периода в Китае, а также в Центральной и Вос точной Европе, он сказал: «Примечательным в дискуссии было то, что никто не представлял пример России, который, с моей точки зрения, является примером провала реформ. Все говорили о примере Румынии или Болгарии. Но ведь провал то случился не у них. Думаю, люди должны будут переосмыслить свои теории в свете российского опыта… Однако анализ России, похоже, не интегрирован в со циологию и особенно в экономическую социологию, как, например, анализ Китая.

Россия всегда стояла особняком, рассматривалась, скорее, как исключение. Но мне кажется, что социология только выиграла, если бы она включила в сферу своих исследований этот крайний случай – со столь необычной, уникальной историей.

Конечно, это не подразумевает сведение российского опыта к некой общей теоре тической схеме» [Радаев, Добрякова 2006, с. 37–38].

Используя материалы трех повторных представительных опросов, проведен ных в постсоветский период, нам удалось показать, что социально-экономическое устройство современного российского общества и весь присущий ему строй социально-групповых отношений носят специфический этакратический характер.

Его первооснову образуют слитные отношения «власть-собственность», завуали рованные частнособственнической оболочкой. Принципиальным отличием от ев ропейских обществ является доминирование сословно-слоевых декомпозиций над собственно классовыми и социально-профессиональными, присущими развитым капиталистическим обществам. Эмпирическое подтверждение этой гипотезе нам удалось получить, решая задачу поиска реальных социальных групп, характери зующихся максимальной однородностью социально-экономического положения, а также параметрами обладания властными, человеческими, культурными и со циальными ресурсами [Шкаратан 2009].

Среди европейских исследователей и аналитиков по-прежнему бытует мне ние, что социально-экономический порядок современной России принципиально не отличается от устройства большинства развитых европейских стран. Хотя это му концептуальному подходу явно противоречат многочисленные факты и собы тия последних лет. Для многих западных ученых Россия представляет, как пра вило, один из типов капитализма. Так, по мнению известного аналитика России профессора Д. Лэйна, эта страна в 1990-е гг. проходила путь от государственного социализма к кооперативному капитализму, координируемому государством. При этом он исходил из предпосылки, что ранним посткоммунистическим правящим элитам грезился переход к обществу западного типа с его богатством, наличием рынков, частной собственности, демократии и гражданского общества. Капита листические общества Западной Европы и особенно США не стали работающи ми моделями того, во что стремилась превратить Россию ее правящая верхушка.

Системы цивилизаций и модели социально-экономического развития...

Российскую экономику того времени автор характеризовал как извращенное хао тическое социальное образование [Лэйн 2000].

Профессор М. Кастельс с середины 1980-х до конца 1990-х гг. изучал Рос сию, проведя здесь немало времени и осуществив целый комплекс исследований.

Вот некоторые итоги его анализа. «Кризис, переживаемый Россией, вновь, в кон це XX столетия, бросил вызов нашему концептуальному созиданию... К тому же зачастую интеллектуальные категории, посредством которых мы интерпретируем российские проблемы и конфликты, являются продуктом устаревшей структуры, в значительной степени, носящей следы интонаций холодной войны. Мы все еще ду маем в терминах дихотомии между капитализмом и социализмом, либерализмом и советизмом, Западом и Востоком, предпринимателями и бюрократами, свободой и коммунизмом, централизмом и локальностью. Наш прежний образ мыслей просто неприменим к России, да и к миру в целом. Но в России аналитический вызов даже более ощутим, поскольку в конце столетия она комбинирует различные направле ния перемен, полностью погружаясь в новую глобальную реальность» [Кастельс, Киселева 2000, с. 48–49].

Тем не менее, наиболее употребляемой аттестацией современного россий ского капитализма у М. Кастельса является весьма нелестный для конца ХХ в.

термин «дикий». К этому можно добавить дополняющие эту характеристику сле дующие два комментария: «Ирония ситуации заключается в том, что олигархиче ская властная система в России крайне напоминает традиционную карикатуру на государственно-монополистический капитализм, приписываемый коммунистиче ской мифологией западному миру»;

пореформенная Россия переживает «трудный бесконечный переход от сюрреалистического социализма к нереальному капита лизму» [Кастельс, Киселева 2000, с. 37, 46].

Примерно в те же годы профессор М. Буровой на основе своих наблюдений и исследований поставил под сомнение тезис о том, что переходные процессы, которые переживала Россия, означали переход к капитализму. Он охарактеризовал траекторию развития российской экономики как «инволюцию», напоминающую веберовский «грабительский капитализм», где банки и торговые монополии по лучают прибыли, но ничего не инвестируют в производство. (Кстати говоря, на протяжении последних 9 лет эта характеристика оставалась вполне адекватной реальной ситуации. – О.Ш.). Производство же в России, согласно Буровому, осу ществлялось по-прежнему по советской схеме [Burawoy 2001, p. 269–290].

Ян Драхокупил попытался интегрировать взгляды ученых, преимуществен но из европейских стран, на характер социально-экономических отношений в посткоммунистических странах [Drahokoupil 2009]. Для решения задачи им были взяты три, пожалуй, лучшие коллективные книги, написанные высокопрофессио нальными авторами и изданные в престижных издательствах. Каков же итог? Он обнаружил ту же картину, ту же мозаику взглядов, что и десятилетие назад. Други ми словами, все обсуждения по большей части сводятся к уточнению типа капита лизма в той или иной из посткоммунистических стран, по крайней мере, Европы («либеральный зависимый капитализм», «патримониальный капитализм», «ги бридный государственно-рыночный капитализм», «олигархический капитализм», «веберианский политический капитализм» и т.д.). Общим местом является нали 42 О.И. Шкаратан чие в этих странах (от Польши и Чехии до России) регулируемой рыночной эконо мики (controlled market economy). Однако никто из авторов специально не оговари вает, почему – в отличие от исконно западных стран (Балтия, страны Центральной Европы) – Россия и ее преимущественно «православные» постсоциалистические соседи целиком не вписываются ни в одну из приведенных классификаций. Так, например, сам Драхокупил при обсуждении указанных стран осторожно обходит этот вопрос стороной. Рассуждая о типах капитализма, которые четко обозначи лись в современной Европе (основной раздел по линии «старая Европа – новая Ев ропа»), он лишь вскользь упоминает об «особости» России, присваивая ей ярлык CME (controlled market economy).

Однако, если подобный подход и применим к Европе («общее и особенное»), то в этот ряд едва ли вписываются нации-государства, принадлежащие к евразий ской культуре. В связи с этим мы предполагаем в дальнейшем продолжить развитие идеи о русском народе как представителе евразийской цивилизации, образующем ее западный ареал, пограничный с европейской цивилизацией. Отметим попутно, что западная граница СССР накануне Второй Мировой войны может считаться подлинной границей евразийской цивилизации. Поэтому во всех сторонах жизни России на протяжении веков, как и в других пограничных культурах, были значимо представлены элементы соседствующей европейской цивилизации, особенно это относится к периоду существования Российской империи от царствования Петра I до революции 1917 года, когда в стране активно присутствовал чисто европейский компонент (Польша, Финляндия, Прибалтика), а сама российская государствен ность органично входила в «концерт» европейских держав.

И, тем не менее, даже сторонники капиталистического пути развития России пишут о разнообразии «национальных моделей рыночной экономики». Очевидно, что в нашей стране ни англосаксонский, ни азиатский, ни рейнский капитализм не имеют перспектив. Как замечает В.С. Автономов, «здесь можно вспомнить анек дот о норвежских рыбаках, которые пытались поймать исландскую селедку, но у них почему-то всегда ловилась норвежская. Мы обречены на то, что у нас сложит ся именно российский капитализм, но, чтобы хоть как-то влиять на этот процесс, нам неплохо изучить существующие в мире варианты» [Автономов 1999, с. 6].

Для нас Россия – лишь западная пограничная часть евразийского субстра та, который вместе с собственно европейским образует по сути «две Европы», т.е.

две макроцивилизации, на географической территории Европы.

Литература Абдикерова Г.О. Евразийская ментальность как основа создания интегральной модели со циализации личности // СОЦИС. 2009. № 9.

Автономов В.С. Предисловие / Социальное рыночное хозяйство. Теория и этика эко номического порядка в России и Германии. Перевод с немецкого под редакцией В.С. Автономова. СПб.: «Экономическая школа»;

СПбГУЭиФ;

Высшая школа эконо мики, 1999.

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990.

Системы цивилизаций и модели социально-экономического развития...

Бессонова О.Э. Раздаточная экономика России. Эволюция через трансформации. М.:

РОССПЭН, 2006.

Буравой М. Транзит без трансформации: инволюция России к капитализму // СОЦИС.

2009. № 9.

Васильев Л.С. Феномен власти-собственности // Типы общественных отношений на Вос токе в средние века. М.: Наука, 1982.

Васильев Л.С. История Востока. Т.1. (Вводная часть. Сущность проблематики). М.: Выс шая школа, 1994.

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // М. Вебер. Избранные произведения.

М.: Прогресс, 1990.

Вебер М. Хозяйственная этика мировых религий. Попытка сравнительного исследования в области социологии религий / Макс Вебер. Избранное. Образ общества. М.: Юрист, 1994.

Виноградов А.В. Китайская модель модернизации. Поиски новой идентичности. 2-е изд.

М.: НОФМО, 2008.

Головаха Е.И., Панина Н.В. Постсоветская аномия: особенности выхода из состояния ано мической деморализованности в России и на Украине // ОНС. 2008. № 6.

Гумилев Л.Н. Ритмы Евразии. Эпохи и цивилизации. М.: Экопрос, 1993.

Данилевский Н.Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения Сла вянского мира к Германо-Романскому. М.: Алгоритм, 2003.

Дубин Б.В. Запад для внутреннего употребления // Космополис. 2003. № 1.

Ильин В.И. Политическое переустройство постсоциалистических стран / В кн.: Шкаратан О.И., Ильин В.И. Социальная стратификация России и Восточной Европы. Сравнительный анализ. М.: Издательский дом ГУ-ВШЭ, 2006.

Кастельс М., Киселева Э. Россия и сетевое общество // Мир России. 2000. № 1.

Кирдина С.Г. Институциональные матрицы и развитие России. М.: ТЕИС, 2000.

Ключевский В.О. История сословий в России. 3-е изд. Петроград: Лит.-изд. отдел Комисса риата народного просвещения, 1918.

Колодко Гж. Мир в движении. Перевод с польского. М.: Магистр, 2009.

Кордонский С.Г. Сословная структура постсоветской России. М.: Институт фонда «Обще ственное мнение», 2008.

Латов Ю.В., Латова Н.В.. Российская экономическая ментальность на мировом фоне // Общественные науки и современность. 2001. № 4.

Латов Ю.В., Латова Н.В.. Открытия и парадоксы этнометрического анализа российской хозяйственной культуры по методике Г. Ховстеда // Мир России. 2007. № 4.

Лэйн Д. Преобразование государственного капитализма в России: от «хаотической» эко номики к кооперативному капитализму, координируемому государством? // Мир Рос сии. 2000. № 1.

Масловский М.В. Современные теории модерна и модернизации // Социологический жур нал. 2008. № 2.

Медушевский А.Н. Аграрные реформы в России: проекты и реализация // Мир России.

2007. №1.

Нуреев Р.М. Социальные субъекты постсоветской России: история и современность // Мир России. 2001, № 3.

Нуреев Р.М. Россия: Особенности институционального развития. М.: Изд-во «Норма», 2009.

Пастухов В.Б. Три времени России. Общество и государство в прошлом – настоящем – бу дущем. М.: ПОЛИС-РОССПЭН, Пастухов В.Б. Затерянный мир. Русское общество и государство в межкультурном про странстве // Общественные науки и современность». 2006. № 2.

44 О.И. Шкаратан Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. Русская власть, русская система, русская история / Красные холмы. Альманах. М.: Издательский дом «Городская собственность», 1999.

Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. Русская система как попытка понимания русской истории // ПОЛИС. 2001. № 4.

Пименов А.В. Дряхлый Восток и светлое будущее // Мир России. 1999. № 1–2.

Пономарева Е.Г. Почему не стало Югославии // Свободная мысль. 2009. № 6.

Радаев В.В., Добрякова М.С. Экономическая социология. Автопортреты. М.: Изд. Дом ГУ- ВШЭ, 2006.

Русский узел евразийства: Восток в русской мысли. Сб. трудов евразийцев. М.: Беловодье, 1997.

Семенов Ю.И. Философия истории. Общая теория, основные проблемы, идеи и концепции от древности до наших дней. М.: «СОВРЕМЕННЫЕ ТЕТРАДИ», 2003.

Смирнов М.А. О философии европеизма в эпоху суверенной демократии // Свободная мысль. 2008. № 10.

Тойнби А.Дж. Постижение истории. Сборник. Перевод с английского. М.: Издательство «Прогресс», 1991.

Тойнби А.Дж. Цивилизация перед судом истории. Сборник. Перевод с английского. М.:

Издательская группа «Прогресс»-«Культура»;

СПб.: «Ювента», 1995.

Уайт С. Прошлое и будущее: тоска по коммунизму и ее последствия в России, Белоруссии и Украине // Мир России. 2007. № 2.

Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. (Пер. с английского). М.: Изд-во АСТ, 2003.

Черникова Т. Средневековое землевладение и проблемы феодализма в русской истории // Общественные науки и современность. 2005. № 5, 6.

Шкаратан О.И. и коллектив Социально-экономическое неравенство и его воспроизвод ство в современной России. М.: ОЛМА медиа групп, 2009.

Шкаратан О.И. Российский порядок: вектор перемен. М.: Вита пресс, 2004.

Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т.1. Гештальт и дей ствительность. М.: «Мысль», 1993.

Burawoy M. Transition Without Transformation: Russia`s Involutionary Road to Capitalism // East European Politics and Societies / 2001. Vol. 15. № 2.

Burawoy M. (1) What is to be Done? Theses on the Degradation of Social Existence in a Global izing World // Current Sociology. 2008. Vol. 56. № 1. May.

Burawoy M. (2) Rejoinder: For a Subaltern Global Sociology? // Current Sociology. 2008.

Vol. 56. № 1. May.

Castells M. (1) The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. I. The Rise of the Net work Society. Oxford: Blackwell Publishers, 1997.

Castells M. (2) The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. II. The Power of Iden tity. Oxford: Blackwell Publishers, 1997.

Drahokoupil J. After transition: Varieties of political-economic development in Eastern Europe and the former Soviet Union [Review article] // Comparative European Politics. 2009.

№ 7 (2).

Habib A. Speaking `truth` to All Forms of Power: Reflections on the Role of the Public Sociolo gist in South Africa // Current Sociology. 2008. Vol. 56. № 1. May.

Huntington S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. NY: Simon&Schuster, 1996.

Marshall T.P. Russian Moment in World History. Princeton N.J.: Princeton University Press, 2003.

Martinelli A. Sociology in Political Practice and Public Discourse // Current Sociology. 2008.

Vol. 56. № 1. May.

Mouzelis N. Modernity: A nonEuropian Conceptualization // British Journal of Sociology. 1999.

Vol. 50. № 1.

Системы цивилизаций и модели социально-экономического развития...

Wieviorka M. Some Considerations after Reading Michael Burawoy`s article: `What is to be Done? Theses on the Degradation of Social Existence in a Globalizing World` // Current Sociology. 2008. Vol. 56. № 1. May.

Wittfogel К.А. Die orientalische Despotie. Eine vergleichende Untrsuchung totaler Macht. Koln Berlin, 1962 (Взято из: Пименов А.В. Дряхлый Восток и светлое будущее // Мир Рос сии. 1999. № 1/2).

Wittrok B. Modernity: One, None or Many? European Origins and Modernity as a Global Condition // Daedalus. Vol. 129. № 1. (Winter, 2000).




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.