WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

35 СОЦИАЛЬНЫЕ И КУЛЬТУРНЫЕ ПРОЯВЛЕНИЯ ИНСТИТУТОВ НЕЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЗАВИСИМОСТИ В СФЕРЕ ТРУДА РОССИЙСКИХ РАБОЧИХ ТЕМНИЦКИЙ АЛЕКСАНДР ЛАЗАРЕВИЧ, кандидат социологических наук, доцент МГИМО (У) МИД РФ,

старший научный сотрудник Института социологии РАН.

Электронный адрес: taleksandr@list.ru В статье анализируется соотношение социальных и культурных проявлений неэконо мических форм зависимости в сфере труда рабочих. Детальное рассмотрение социальных и культурных форм проявления неэкономической зависимости на каждом из исторических эта пов позволяет выявить, насколько эффективными оказывались меры по укреплению (сохра нению) либо радикальному слому институтов неэкономической зависимости в сфере труда российских рабочих.

Ключевые слова: трудовые отношения;

институты;

неэкономическая зависимость в сфере труда.

The article examines the relationship between social and cultural manifestations of non-economic dependence forms in the labor sector. A detailed examination of social and cultural forms of non economic dependence on the selected historical stages represents how effective are measures for consolidation (conservation) or a radical institutional breakdown of non-economic dependency in the Russian labor sector.

Keywords: labor relations;

institutions;

non-economic dependence in the labor sector.

Коды классификатора JEL: B15, B52, J70, N30, Z10, Z13.

1. ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ Неэкономическую зависимость российских рабочих от руководства (предприятия) можно рассматривать как одну из универсальных традиций в сфере труда. Она потому может считаться универсальной и претендовать на роль социального института, что на ходит значимые, устойчивые проявления во всех исторических этапах: от времени на чала функционирования заводов и фабрик в России (начало XVIII в.) до сегодняшнего дня. Анализ исторических предпосылок формирования рабочего класса России позволяет утверждать, что отмеченная зависимость — родовая черта российского рабочего. В этом его основное отличие от западного рабочего. Тот пришел на фабрику в результате про цессов «освобождения труда» от связи с землей (процессы «огораживания» в Англии), банкротства ремесленнических союзов, наш — преимущественно из зависимых крепост ных крестьян. Господство зависимого принудительного труда рабочих было заложено в генезис российских фабрик и воспроизводилось в той или иной мере на всех последующих исторических этапах. Это воспроизводство осуществлялось как под влиянием инерции в трудовой культуре (неготовностью рабочих выходить из рамок неэкономических форм за висимости в сфере труда), так и под влиянием целенаправленной политики государства (весь советский период) по возвышению идеологических форм принуждения к труду над экономическими.

Вместе с тем с самого начала либеральных экономических реформ в 1990-е годы впер вые почти за 300 лет (со времени Петра I) были сделаны радикальные шаги по преодоле нию различных форм неэкономической зависимости в сфере труда: убраны все формы воз вышения идеологического над экономическим в труде, как это было в СССР, искоренена функция предприятия как социальной ячейки общества, сняты большинство социальных © А.Л. Темницкий, JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. Социальные и культурные проявления институтов неэкономической зависимости...

ограничителей (бесплатное жилье, детские сады и оздоровительные лагеря и т.п.), создан, казалось бы, свободный рынок труда, убраны сдерживающие притеснения как для занято сти, так и для незанятости, другой занятости, второй занятости помимо первой. Но стали ли принятые шаги, преимущественно экономического и политического плана, решающи ми и достаточными, чтобы сказать, что современный российский рабочий стал наконец-то похож на своего собрата в США или Германии и Франции? Несомненно, что и на Западе не существует экономических форм зависимости в сфере труда в чистом виде, но предпо лагается, что там разные формы отклонения от преобладания экономической зависимости над неэкономической — это отклонение, а в России — это по-прежнему не отклонение, а норма.

Еще более важный вопрос: стал ли российский рабочий стремиться к обретению еще большей экономической независимости в сфере труда или, напротив, стремится вернуться в материнское лоно неэкономической зависимости, ностальгируя и всячески возрождая патриархальные отношения с работодателем?

Уточнение понятий. Термину «экономический» могут придаваться содержатель ное и формальное значения. В содержательном значении «экономическое» указывает на универсальность зависимости человека от природы и других людей, в силу чего невоз можно обеспечить себя средствами удовлетворения материальных потребностей без взаи моотношений с природным и социальным окружением (Нуреев, 2006, 55). Формальное значение «экономического» указывает на всевозможные ограничения, определяющие вы бор средств для удовлетворения материальных потребностей. К. Поланьи предлагает не только аналитически разграничивать два значения «экономического», но и предполагает, что только содержательное значение «экономического» способно порождать концепции, необходимые социальным наукам для эмпирических исследований всех типов хозяйств (Нуреев, 2006, 56–57).

Мы предполагаем, что, то, что К. Поланьи называет формальным значением «эко номического», может иметь вполне содержательное значение и определенную ценность для акторов, взаимодействующих в сфере трудовых отношений. «Ограничения», «огра ниченность» выступают ключевыми терминами для определения содержания экономиче ского в удовлетворении жизненных потребностей человека (в этом случае мы говорим об ограниченных ресурсах и средствах), в трудовой занятости и трудовых отношениях наемных работников и работодателей (в этих случаях мы указываем на то, что трудовые отношения между ними строятся на условиях, ограниченных контрактом, а все то, что вне его, — это область свободы человека). Предполагается, что чем больше «экономиче ского» в трудовых отношениях, тем меньше всего остального: «социального», «политиче ского», «идеологического» и т.п. В идеальной схеме повышение доли «экономического» должно способствовать росту свободы личности работника, менеджера, работодателя, по тому как «экономическое» не является естественным для природы человека. Рост доли «экономического» в трудовых отношениях предполагает конкретность (четко определен ные правила взаимодействия), а не диффузность (расплывчатость и аморфность правил), частность (ограниченность функциональными и профессиональными обязанностями), а не всеобщность (охват всевозможных сторон взаимодействия), эквивалентность в обмене (вознаграждение за выполненную работу, а не щедрый дар или жалкие «подачки» (возна граждение с позиций отношения более сильного к более слабому актору), и на этой основе обеспечивает работнику меньшую зависимость от работодателя.

Однако это в идеале, а в реальности с позиций социологического подхода для взаимо действующих акторов (наемных работников и работодателей) более предпочтительными (теми, которые помогают индивидам с меньшими препятствиями, усилиями, потерями до стигать действительно важные цели и ценности) могут оказаться отношения, построенные как на предельно экономических ограничениях, так и на безграничных социальных взаи мосвязях, обеспечивающих опеку одних индивидов над другими (например, патернализм, попечительство). Иными словами, если важные для социальных субъектов цели легче до стигаются в условиях зависимости, то они могут отказаться от независимости без особого внутреннего сопротивления и напряжения (Шабанова, 2000, 198–200). Поэтому в качестве ведущего предмета исследований можно рассматривать массовые зависимые установки как институциональное препятствие на пути становления либерально-демократического общества в России (Балабанова, 2004, 25), но также и как инструмент повышения лояль ности к фирме, корпоративной идентичности.

JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. А.Л. Темницкий Несомненно, что формальными признаками экономической независимости являются обладание трудовыми ресурсами и способность их продавать за вознаграждение. Однако ее формальные признаки не приводят автоматически к независимости в самой сфере тру да. Предполагается, что неэкономическую зависимость в сфере трудовой занятости обра зует не только принудительный труд на основе личной зависимости, но и наемный труд, в котором социальные, политические и культурные формы зависимости преобладают над ее экономическими формами.

В идеале экономическая зависимость в сфере труда может рассматриваться как благо и положительное качество трудовой деятельности наемных работников. Это нормальная положительная по содержанию и функциональности как для работника, так и для органи зации взаимосвязь, при которой профессиональные ресурсы работника и его трудовые за траты получают эквивалентную оценку прежде всего в форме денежного вознаграждения.

Экономическая форма зависимости работника от организации (работодателя) основывает ся на взаимных обязательствах сторон (прежде всего, в виде трудового контракта).

Рабочие, будучи в отличие от предпринимателей экономически несамостоятельны ми и вынужденные продавать свой труд за фиксированную плату на определенное время, могут остаться как на условиях чисто экономической зависимости в сфере труда, так и потерять ее. К потере экономической зависимости приводят не только разные формы лич ного принуждения к труду, но и неэквивалентный обмен за произведенный труд, задержки с выплатой заработка, оплата труда за отработанное время по минимальному, социально или идеологически приемлемому, но экономически необоснованному тарифу.

Необходимо различать социальные и культурные формы проявления неэкономиче ской зависимости в сфере труда.

Под «социальными» в данном случае понимаются все те виды отношений между группами людей (в нашем случае между рабочими и работодателями, администрацией и менеджментом предприятий), которые создают и воспроизводят рамочные условия по вседневной жизнедеятельности, их границу и структуру в целом. Социальные отношения неэкономической зависимости обусловливаются объективно заданными и повседневно воспроизводимыми условиями трудовой деятельности на предприятиях: от «приписы вания» крепостных крестьян к фабрике во времена Петра до «давления» организацион ной культуры на индивидуальные стратегии трудового поведения современных наемных работников.

Культурное в этом аспекте — все те способы реализации субъективных представле ний, мыслей, взглядов, убеждений, способностей, интенций индивидов, которые могут как органично дополнять социальное, образуя социокультурные феномены, так и противо речить ему, формируя тем самым социокультурные противоречия. Предполагается, что культурные формы проявления неэкономической зависимости будут образовывать во вза имосвязи с социальными отношениями социокультурные феномены, если заданная объ ективно «приписанность» крестьян к фабрике дополняется субъективной привязанностью к ней («сросшестью с заводом»), или если социальные функции предприятия будут рас сматриваться работниками как более значимые по сравнению с экономическими, или если организационная культура современного предприятия зиждется (подкрепляется) патерна листскими установками работников.

Обоснование метода исследования. Для рассмотрения поставленных вопросов пред лагается использовать историко-социологический метод. Данный метод предполагает пре имущественно монографическое описание соотношений социальных и культурных про явлений неэкономических форм зависимости в сфере труда рабочих, начиная с петровских реформ по созданию российской промышленности на основе введения фабрик. Согласно ему можно выделить шесть временных этапов:

1) дореформенная Россия: с петровских указов о фабриках до отмены крепостного пра ва (1720–1861гг.);

2) пореформенная Россия: с года отмены крепостного права до октябрьской револю ции 1917 г. (1861–1917 гг.);

3) Советская Россия ленинско-сталинского времени (1917–1956 гг.);

4) Советская Россия постсталинского времени (1956–1991 гг.);

5) постсоветская Россия ельцинского периода правления (с 1992 г. по 1999 гг.);

6) постсоветская Россия путинского периода правления (с 2000 г. по настоящее время).

JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. Социальные и культурные проявления институтов неэкономической зависимости...

По каждому из этапов на основе обращения к научным публикациям историческо го, социологического и экономического характера находятся проявления и определяет ся характер соотношения социальных и культурных форм института неэкономической зависимости в сфере труда российских рабочих. Детальное рассмотрение социальных и культурных форм проявления неэкономической зависимости на каждом из выделенных исторических этапов позволит выявить, насколько эффективными оказывались меры по укреплению (сохранению) либо радикальному слому институтов неэкономической зави симости в сфере труда российских рабочих.

2. ДОРЕФОРМЕННАЯ РОССИЯ: С ПЕТРОВСКИХ УКАЗОВ О ФАБРИКАХ ДО ОТМЕНЫ КРЕПОСТНОГО ПРАВА (1720–1861 ГГ.) Само создание фабрик в России явилось результатом заимствованной на Западе инно вации в эпоху Петра I. Известно, что первые заводы и фабрики стали появляться в России в начале XVIII столетия, когда Петр I, нуждаясь в оружии для созданной им армии, в сук нах для обмундирования, начал покровительствовать учреждению горных и оружейных заводов, суконных, полотняных и парусиновых фабрик. Правительство само строило и оборудовало фабрики и заводы, а потом передавало их частным лицам, снабжало рабочей силой, деньгами и выписывало из-за границы искусных мастеров, освобождало владельцев фабрик и заводов от уплаты разных податей. Чтобы обеспечить сбыт товаров, правитель ство давало фабрикантам крупные казенные заказы, устанавливало высокие таможенные пошлины на товары, ввозимые из-за границы.

Однако массовое возведение фабрик и заводов и их поддержка государством противо речили всем народным привычкам, долгое время являлись искусственным, чуждым сло жившимся культурным традициям институтом. Искусственно воздвигнутая фабрика не находила рабочих, их просто не было. Были крепостные крестьяне, нищие, бродяги, пре ступники и совсем незначительное число вольнонаемных работников. В этих условиях ничего не оставалось, как разными способами укреплять институт зависимого принуди тельного труда. Самой массовой формой стало приписывание крепостных крестьян це лыми деревнями к фабрике. Указом Петра от 1736 г. покупка крестьян осуществлялась с тем условием, чтобы прикупаемые крестьяне уже навсегда состояли при фабрике или заводе, к которым они были приписаны. На тех же условиях к казенным заводам, а иногда и к частным фабрикам, приписывались солдаты, бродяги, преступники. Иногда и люди разного звания добровольно приписывались к фабрикам (Туган-Барановский, 1997, 164).

Таким образом, в XVIII в. большинство рабочих на фабриках и заводах были на всю жизнь прикреплены к ним и не имели права ни уйти от своих хозяев, ни переменить их. Сфор мировавшиеся на основе зависимого принудительного труда основные типы рабочих: вот чинные (принадлежавшие своим помещикам), кабальные (отданные в найм помещиком), посессионные (приписанные к фабрике или купленные), вольнонаемные — оказывались в полной зависимости от хозяина. В итоге вместо капиталистической промышленности, развивающейся в то время на Западе, у нас возникло крупное производство, основанное на принудительном труде. Сформировались мощные институты личной зависимости. Убе дившись в выгодах принудительного труда, фабриканты стали стремиться к закрепоще нию и всех остальных свободных рабочих (Туган-Барановский, 1997, 96).

Работающие на фабриках и заводах крепостные рабочие были в полном смысле ра бами своих хозяев. Все определял предприниматель. Отсутствовали какие-либо правовые нормы. Без суда можно было наказывать «домашним порядком» за плохую работу и недо статочное прилежание и даже как преступников ссылать в Сибирь. Всякое неповиновение приравнивалось к восстанию против правительства и наказывалось тюрьмой и каторжны ми работами. При таких условиях русские фабрики и заводы в XVIII в. мало чем отлича лись от тюрем. Они внушали ужас населению. Никто не хотел по доброй воле на них идти, а нанявшийся на работу считался человеком пропащим (Козьмин, 1918, 4–5).

Все стороны труда и быта российского рабочего в дореформенный период способ ствовали укреплению его зависимости от предпринимателя. В наибольшей мере это от ражалось в условиях проживания. Известно, что на Западе жилые помещения находились вне фабрики, рабочие нанимали квартиры. В России было массовым и почти обязательным устройство жилых помещений на фабриках. Это были даровые помещения. Рабочие жили JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. А.Л. Темницкий там же, где и работали (в сушильнях, мастерских). «Они мирятся с этим еще и потому, что уровень потребностей в этом отношении у них невысок. Не привык рабочий к чистоте и простору, не беспокоит и не шокирует его и то, что в одной комнате помещаются несколь ко семей. То же самое он видит и в своей деревенской избе» (Гвоздев, 1925, 136).

«Российские рабочие далеки от понятий жизненного комфорта. Ткачихи убаюкивают своих несчастных детей в люльках, подвешенных к потолку в проходах между рядами станков» (Дементьев, 1893, 41). Помимо укрепления зависимого положения рабочих от предпринимателей, представлявших столь неприхотливые условия для проживания, такое положение рабочих способствовало в длительной перспективе формированию привычки экономить на жилье, неприхотливости к бытовым условиям в целом. В советское время это отразилось в терпеливом проживании в коммуналках, длительном ожидании отдель ного жилья по очереди.

Наиболее сильно личностно зависимые отношения в сфере труда проявились на ураль ских посессионных заводах, где рабочий находился в состоянии почти полного рабства (Туган-Барановский, 1997, 112). Исследователи отмечают «сросшесть» рабочих с заводом, привязанность к одному месту, неповоротливость и трудную приспособляемость к другим производственным условиям. Это определяло, с одной стороны, такие черты рабочих, как терпение и покорность своей судьбе, а с другой — способствовало формированию таких черт психологии рабочих, как потребительство и иждивенчество, убеждения в обязатель ном обеспечении работой со стороны заводоуправления (Коробков, 2003, 78). Очень важ ным для понимания дальнейшего содержания отношения российских рабочих к собствен ности и труду является вывод о том, что «обязательные» отношения рабочих с заводом способствовали формированию социалистических взглядов на заводы как предприятия, принадлежащие во многих отношениях рабочему населению (Коробков, 2003, 29). Такой социалистический взгляд на заводы определялся уверенностью в том, что эта собствен ность создавалась, приумножалась трудом нескольких поколений рабочих, и потому они имеют на нее полное право. В этом видится одно из коренных социокультурных отличий российских рабочих от своих западных коллег, первоначально ориентировавшихся на эко номические, а не социальные модели трудового поведения.

Привязанность рабочих к своему предприятию, полная зависимость от него и патер налистская система отношений в дореформенное время негативно сказывались на их про фессиональных качествах, превратив их в несамостоятельных безынициативных работни ков, но вместе с тем формировали чувство незаслуженной обиды, когда опека со стороны предпринимателя, начальника, предприятия в целом прекращалась.

Таким образом, к основным социальным формам проявления неэкономической зави симости в сфере труда в данный период можно отнести: «приписывание» (закрепление) рабочих-крестьян к фабрике, заводу, личная зависимость от предпринимателя, прожи вание в заводских помещениях, полное отсутствие правовых норм, невозможность уйти с предприятия по своей воле. Основные культурные проявления такого рода зависимости составили: привязанность к заводу, добровольное «приписывание», «сросшесть» с заво дом, потребительство и иждивенчество в отношении завода, убежденность в «обязатель ности» отношений рабочих с заводом.

3. ПОРЕФОРМЕННАЯ РОССИЯ: С ГОДА ОТМЕНЫ КРЕПОСТНОГО ПРАВА ДО ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ 1917 Г. (1861–1917 ГГ.) Пореформенный период вплоть до революции 1917 г. в целом способствовал постепенно му снижению личной зависимости рабочих от своих хозяев. Благодаря реформе 1861 г., было устранено одно из главных препятствий — недостаток рабочих рук. Примерно 2/3 крестьян в результате реформы 1861 г. оказались малоземельными. Малая величина наделов способство вала отъезду в город. Число фабричных рабочих в 1863–1867 гг. возросло на 85% и составило 656 932 человек (Козьмин, 1918, 5). Многие из тех рабочих (по сути, крепостных крестьян), которые были приписаны к фабрике, как только стало известно об освобождении от крепост ного права, бросали фабрики и шли в деревню. Стремление возвратиться к земле, крестьян скому труду для крепостных рабочих оставалось одной из жизненных ценностей (Балабанов, 1926, 28). Но от свободы в деревне оставалась только свобода «умереть с голода». Приходи лось выбирать между работой на фабрике и безработицей, нищенством.

JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. Социальные и культурные проявления институтов неэкономической зависимости...

И все же благодаря реформе существенно изменились социокультурные характери стики личности рабочего. Рабочий знал, что теперь, поступая на фабрику, он останется на ней работать до тех пор, пока захочет сам. Он перестал смотреть на фабриканта как на своего господина. Известный исследователь рабочего класса в России К. Пажитнов, выделяя в пореформенное время два периода: 1) 1861 — середина 1880-х гг., и 2) середина 1880-х — 1904 г., — отмечал, что в первом периоде взаимные отношения предпринимателей и ра бочих складывались на почве свободы договора, не стесняемого контролем со стороны государства. Однако под этим договором скрывался необузданный произвол капиталистов в деле эксплуатации рабочих (Пажитнов, 1906, 1). Действительно, новые социальные от ношения столкнулись со сложившимися ранее культурными трудовыми традициями, ко торыми предприниматели на некоторое время сумели эффективно воспользоваться и от которых не в силах были отказаться рабочие. Исследования фабричных инспекторов пока зали, что и в пореформенный период общей характерной чертой рабочих остается их неве жество, почти беспросветная темнота. Большую часть дня они проводят в изнурительной работе, едва поддерживающей существование, без всякой надежды на лучшее будущее (Гвоздев, 1925, 33). Положение рабочих на фабрике в значительной степени определялось характером личности заведующего фабрикой, наличным составом низших чинов фабрич ной администрации. Мастера, воспитанные при суровом режиме доброго старого времени, когда всевозможное рукоприкладство входило в систему обращения с рабочими, особенно малолетними, и в пореформенное время сохранили пристрастие к этой системе. Как была, так и продолжала оставаться практика бесплатной работы фабричных рабочих в свободное время в домах и огородах мастеров. Рабочие, не угодившие своему начальству, попадали в группу риска (Гвоздев, 1925, 107–108).

Сохранению патерналистских форм зависимости рабочих в пореформенный период способствовали традиции коллективной памяти, которые подталкивали их к воспроизвод ству патриархальных отношений в новых условиях: наделение землей, бесплатный отпуск леса, работа только на своем заводе. Отмечаются массовые проявления ностальгии рабо чих по обязательным отношениям с заводом (Коробков, 2003, 107).

В рабочей среде господствовала установка на уравнительность. Устоялась практика «гулевых дней» — из трех недель работали две или по 4 часа в сутки, чтобы дать работу возможно большему числу людей. Уравнительность способствовала единству рабочих в их борьбе за свои права (Коробков, 2003, 109). Господство традиций прошлого, дорефор менного, времени в новых условиях труда охватывало не только сам труд и его условия, но и сферу быта, всю внепроизводственную жизнь рабочих. В выводах исследователей того времени отмечалось, что «общий строй уральской жизни не содействовал развитию инициативы среди населения. Оно жило под вечной опекой и с этой идеей сжилось. Завод кормил население, и население сжилось с мыслью, что завод его должен кормить (Озеров, 1910, 172).

Укрепление стремлений российских рабочих к независимости, усиление чувства соб ственного достоинства не находило явного отражения ни в забастовочном движении и создании сильных рабочих профсоюзов, как на Западе, ни в повышении квалификации, общего образования и культуры. Оно являлось оборотной стороной их терпения и отра жалось в основанных скорее на эмоциях, а не на расчете кратковременных остановках работы и требованиях, обращениях к начальству мирно уладить дело в пользу рабочих (Гвоздев, 1925, 180). Применялись и более радикальные методы, но они вполне вписыва лись в существовавшие издревле обычаи. Например, публичное изгнание администрации с предприятия путем коллективного осмеяния посредством вывоза на тачке и «обувания в лапти». За такого рода обычаями скрывалось желание заставить начальника пройти те круги ада, которые ежедневно испытывали на себе рабочие: спуститься в шахту, поесть хлеба из недоброкачественной муки (Коробков, 2003, 135). Тем самым рабочие торжество вали победу, пусть и временную, но которая вселяла уверенность в своей силе, закрепля ла устойчивые стереотипы поведения, усиливала внутригрупповую сплоченность. Даже в укрепившемся у рабочих обычае устраивать маевки в мае проявлялось в большей мере желание установить новую форму воскресного дня, чем выразить протест через него. Ра бочие не предъявляли никаких требований, просто оставляли работу, пытаясь таким об разом заставить власть закрепить их праздник (Коробков, 2003, 136).

JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. А.Л. Темницкий Можно утверждать, что до начала XX в. большинство форм протестного поведения рабочих не выходило за рамки патриархальных отношений с руководством. Рабочие были не менее самих хозяев заинтересованы в непрерывном заводском действии.

Не существовало и каких-либо значимых предпосылок для повышения независимости рабочих за счет повышения квалификации и образования. Исследователями отмечается, что рутинная организация труда, низкий технический уровень и нежелание предпринима телей его улучшать, поскольку величина их доходов определялась, прежде всего, дешевиз ной рабочей силы, ее низкий культурный и образовательный уровень, общая атмосфера консерватизма и инерции на уральских предприятиях негативно сказывались на профес сиональном уровне рабочих в пореформенный период (Коробков, 2003, 156). Вместо по вышения технического уровня производства предприниматели заказывали на Западе спе циальные простые машины, приспособленные к имеющейся квалификации российских рабочих (Миронов, 2001, 106).

Итак, в пореформенный период традиция зависимого от хозяина и предприятия по ложения рабочих оказывалась явно заметнее, чем традиция свободного труда. Но почему же тогда уже в начале XX в. в пролетариате сформировалось осознание принципа непри миримости классовых интересов, невозможности добиться улучшения своего положения никаким иным способом, кроме решительной борьбы и насильственного ниспровержения существующего строя? Факт формирования такого сознания нашел реальное подтвержде ние в революционных событиях 1905 г., отмечался в многочисленных работах и не требу ет дополнительных аргументов. Ответ на этот вопрос дает обращение к роли прошлого.

Именно в силу прочных традиций зависимости рабочих от своих хозяев и администрации, их бесправности по отношению к ним, они не могли договориться между собой ни об установлении условий продажи своего труда, ни объединиться в кассы взаимопомощи, ни тем более создать сильные и надежные профсоюзы. Выход из тяжелого экономического положения рабочие находили такой, который опять же соответствовал их повседневной трудовой жизни и традиционным культурным практикам. Стихийное бунтарство и наси лие, проявляемое рабочими в протестном поведении, являлись оборотной стороной их за висимости и терпения.

Повседневность труда рабочих — это высокий производственный травматизм, по стоянная борьба за выживание, огромная зависимость рабочих от заводов и администра ции, определенная заданность, предопределенность всего жизненного пути и отсутствие реальных возможностей разорвать этот замкнутый круг. Безотчетная растрата физических и духовных сил, штурмовщина, сверхнапряжение, характерные для крестьянского труда и передавшиеся рабочим, так и не научившие их работать ритмично, сопровождались столь же безотчетным, разнузданным куражом, непомерным пьянством. Чем больше они выкла дываются на работе, тем в большей мере отступают от сдерживающих границ поведения человека в праздники. Насилие и бунтарство в этом смысле — непосредственное продол жение характеристик труда. Но насилие является и обычной формой непосредственно го труда рабочего, т.к. ему постоянно приходится напрягать мускулы, его повседневные дела предрасполагают тело к насилию. На насилии было построено обучение в заводских школах и отношения администрации с рабочими. Рабочие считали физические наказания нормой и привыкли к ним. Факты насилия или угрозы его применения по отношению к ад министрации являлись стабильным фоном многих социальных конфликтов на уральских заводах и в дореформенный период (Коробков, 2003, 118).

Однако это нисколько не снижало устойчивость монархических стереотипов рабочей среды. На всех этапах, включая революционные события 1905 г., рабочие не переставали верить, что высшая власть не позволит закрыть заводы, довести их до нищеты и разорения, и продолжали обращаться к ним с петициями и жалобами, организуя для этого протестные действия на своих заводах и в регионах. Исследователями отмечаются факты незнания ра бочими существующих основных законоположений. Они думали, что фабрикант не имеет права закрывать фабрику, что если он плохо ведет дело, фабрика отбирается в казну. Ра бочие, как дети, совершенно бессознательно исповедовали государственный социализм (Гвоздев, 1925, 189).

Монархические ориентации рабочих проявились и на начальном этапе революции 1905 г. Раскрывая порядок выхода разных социальных групп на сцену революционных со бытий 1905 г., исследователи отмечают, что промышленные рабочие были третьими после JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. Социальные и культурные проявления институтов неэкономической зависимости...

студентов и крестьян (Шанин, 1997, 41). Промышленный кризис 1899 г., за которым после довали падение заработной платы, рост безработицы и все большее давление со стороны работодателей, не могли не вызвать протеста со стороны рабочих. Однако рост забасто вочной активности рабочих носил спорадический характер, в редких случаях переходил на общегородской и региональный уровни.

Рабочие даже в условиях крайних жизненных невзгод не изменяли сложившимся за века монархическим стереотипам, продолжали верить в хорошего царя и видели беды в его плохих советниках. Оружейные залпы в ответ на мирное шествие 9 января 1905 г. и гибель сотен людей способствовали не столько слому вековых традиций верности царю, сколько их обратным проявлениям: насилию и бунтарству, теперь уже умело организованным по литическими партиями. Отклик на «Кровавое воскресенье» 9 января 1905 г. был впечатляю щим. И прозвучал он, прежде всего, со стороны тысяч рабочих империи, отреагировавших забастовками солидарности, направленными против бойни в Санкт-Петербурге. Трудные условия жизни, укреплявшие настроения придавленности, неверия в собственные силы при неразвитости классового сознания и профсоюзов рабочих, в критических ситуациях проявлялись в стихийно-бунтарских, часто в особо резких формах, вспышках группового эгоизма, в поведении, отражавшем характерную для рабочих психологию «революцион ного нетерпения» (Дмитриев, 2004, 160). Эмоциональная составляющая забастовок играла заметную роль в «действиях скопом». Одновременное прекращение работы и выдвижение согласованных требований совмещалось с бунтарством: разгромом фабрично-заводских и административных помещений, фабричных продуктовых лавок и т. д. (Розенталь, 2007).

Опыт массовых стачек, политических забастовок, вооруженной борьбы в 1905–1907гг.

не прошел для рабочих даром. Рабочие России доказали свой радикализм и активность и может быть впервые за всю историю своего существования заставили власть прислушать ся к своим чаяниям, смогли на время прервать вековые традиции своего зависимого поло жения, обрести черты требующей уважения со стороны других личности. Забастовки по казывали, что рабочие осознали, что они такие же граждане, как и другие классы (Гвоздев, 1925, 190). Революционные действия рабочих позволили добиться ряда реальных резуль татов. Правительство, наконец, приняло закон о страховании пенсий для промышленных рабочих и предоставило самим рабочим возможность выбирать своих представителей в руководство страховых касс. Благодаря урокам революционной борьбы, рабочие ясно осо знали свои возможности и свои слабые места. Они смогли остановить жизнь страны, най ти верных сторонников и идеологов рабочего движения среди интеллигенции. Но они не смогли на долгое время удержать свое преимущество в борьбе с хозяевами предприятий и полицией. Государство, городские «средние классы» (государственные чиновники, круп ные и мелкие торговцы и хозяева предприятий) испытали «великий страх и шок перед разорвавшим свои цепи и вырвавшимся на свободу зверем, — лавиной красных флагов, демонстрациями, всеобщими забастовками и горящими усадьбами, крушением респекта бельности и уверенности» (Шанин, 1997, 325). Последовавшая за поражением революци онной борьбы рабочих жестокая реакция лишь усилила их недоверие и ненависть к бур жуям и царскому режиму в целом. Однако было бы неверным утверждать, что революция способствовала формированию у рабочих самодостаточности и классовой полноценности.

Революционность не стала и не могла стать атрибутивным свойством российского про летариата. Рабочие России чаще всего оказывались объектом политической борьбы и по литического манипулирования.

После событий 1905 г. у рабочих вместо царя и хозяина предприятия появился новый опекун. Им стала социал-демократическая интеллигенция. И до революции 1905 г. рабо чие были для социал-демократии только опекаемыми. «От имени рабочих говорила и дей ствовала радикальная интеллигенция. Она парализовала ум и волю рабочего. Отсутствие у рабочего организационных навыков, а также книжной учености интеллигенции позволяло ей стать господином положения в рабочем вопросе» (Клейнборг,1925, 245).

Более других в идейном господстве над рабочими преуспели большевики, руково димые В.И Лениным. Среди уроков, которые извлек Ленин из революции 1905–1907 гг., была вера как в способность народных масс к творчеству политических форм, так и в воз можность навязать свою волю «аморфному пролетариату и всей России, решать за них, что им на самом деле нужно» (Шанин, 1997, 461). Ленин видел, как российские «массы» шарахались между бунтарством и готовностью подчиниться абсолютной власти, а также как быстро они учились политической самостоятельности в условиях жесткой конфрон JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. А.Л. Темницкий тации и насилия (Шанин, 1997, 462). Рабочие повернулись лицом к большевикам потому, что жаждали «своей власти», которой можно доверять и с удовольствием подчиняться.

Главное условие поддержки — единство власти с народом. Но насколько новая больше вистская власть действительно оказалась народной и смогли ли рабочие благодаря ей стать более свободными в своем труде?

Итак, отмена крепостного права не стала решающим инструментом для преодоле ния неэкономических форм зависимости в сфере труда. Остались значимыми как ее со циальные проявления: невозможность выжить в деревне после отмены крепостного права, вынужденное устройство на кабальных условиях на фабрики и заводы, дополняющееся внутри предприятий отношениями личной зависимости, например, бесплатная работа фа бричных рабочих в свободное время в домах и огородах мастеров, пристрастие мастеров к физическим формам насилия над рабочими. Но еще сильнее проявились культурные формы анализируемой зависимости: ностальгия рабочих по обязательным отношениям с заводом, ориентация на воспроизводство патриархальных отношений, установки на урав нительность в труде, на то, что завод должен «кормить» рабочего, стремление решать конфликты патриархальными методами (эмоции, физический взрыв протестной энергии:

бунтарство, насилие), ориентация на рутинность, консерватизм и инерцию в труде, а не на повышение квалификации и образования.

4. СОВЕТСКАЯ РОССИЯ ЛЕНИНСКО-СТАЛИНСКОГО ВРЕМЕНИ (1917–1956 ГГ.) Идея обеспечения свободы труда была одной из важнейших в октябрьской революции 1917 г. Под этим понимались, прежде всего, прекращение эксплуатации человека чело веком и обязанность трудиться для всех членов общества. Идеи политики партии боль шевиков, воплощенные в лозунгах «Кто не работает, тот не ест», «Не трудящийся да не ест», были понятны и близки массам рабочих и крестьян и не требовали дополнительных разъяснений. Такое понимание свободы труда отчетливо воплотилось в модели всеоб щей трудовой повинности. Под нее, по замыслу Ленина, прежде всего, попадали богатые люди. Однако особый характер всеобщей трудовой повинности для богатых продолжался недолго. После всеобщей национализации промышленности, проведенной по декрету от 28 июня 1918 г., «богатые», т.е. собственники средств производства, акций и вкладов в банках, исчезли. Физически исчезли немногие, исчезли их богатства. Тяготы трудовой по винности, воплощенные согласно политике военного коммунизма во всеобъемлющих и жестких формах милитаризации труда, пали, как всегда это было в истории, на народные массы. Историки отмечают всеобъемлющий характер проводимой в 1918–1920 гг. мобили зации труда, сложившиеся типы, формы и методы проведения. Ее последовательная реали зация привела к тому, что хозяйственные руководители практически перестали заботиться о рабочей силе и если надо было решать какие-то проблемы, то просто делали заявки на рабочих от привлечения их к работе в военных отраслях до мобилизации людей для сбора шишек (Ильюхов, 2004, 184–195). По сути, такая политика мало чем отличалась от исполь зования крепостного труда на петровских фабриках.

Идея использования принудительного труда на основе трудовой повинности прочно вошла «в плоть и кровь» советских руководителей и активно использовалась на всех эта пах социалистического хозяйствования, за исключением периода НЭПа.

Вместе с тем следует признать, что в России после 1917 г. было больше всего экспери ментов с мотивацией труда, чем в других странах. Известно, что в 20-х годах проблемами научного изучения и практической организации труда и управления занимались свыше 10 научно-исследовательских институтов, почти на каждом предприятии существовали отделы НОТ. Однако если обобщить эти эксперименты в плане соотношения внешних и внутренних побудителей к труду, то первые всегда явно преобладали. В основу научной организации труда были положены идеи Ф. Тейлора, которые, по мнению В.И. Ленина, должны были органично слиться с идеями социализма «в системе Тейлора заключается громадный прогресс науки... открывающей пути к громадному повышению производи тельности человеческого труда» (Ленин, 140).

Система Тейлора строилась преимущественно на научных подходах к совершен ствованию методов материального стимулирования максимально рационализированного труда рабочих. Однако система материального стимулирования в советском государстве JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. Социальные и культурные проявления институтов неэкономической зависимости...

отличалась от других стран и своей предшествующей истории тем, что в нее изначаль но закладывались две взаимосвязанные задачи: стимулировать высокопроизводительный труд и показать заботу «пролетарского» государства о людях труда. Последний принцип во многом исключал (по крайней мере, тормозил) реализацию первого.

Желание власти убедить людей в преимуществе советской системы на основе поли тики гарантированных прав в сфере занятости, обеспечения жильем, идеологического воз величивания роли рабочего класса и одновременно стимулировать их к высокопроизводи тельному труду, в том числе на основе тейлористских методов, приводило к разного рода социокультурным противоречиям, которые достаточно быстро разрешались в пользу гла венства культурных традиций, а не принципов НОТ. Многие предприятия были просто не готовы к внедрению системы Тейлора ни технически, ни с точки зрения организации про изводства и материального обеспечения более напряженного труда рабочих. Рабочие нега тивно реагировали на постоянные попытки администрации повысить нормы и снизить при этом расценки. В итоге система Тейлора превращалась в очередной идеологический, а не экономически обоснованный проект (Кирьянов, 2001, 90). Рабочие умело воспроизводили в новых социальных отношениях привычные для них формы решения производственных вопросов. Исследователи отмечают, что свое участие в управлении производством рабо чие связывали с целью не добиться резкого улучшения своего материального положения, а скорее продемонстрировать, что они сами, без хозяев, могут поддерживать необходимый уровень трудовой дисциплины. Психологически это было выражением традиционного об щинного сознания. Фабрично-заводской коллектив в сознании рабочих наделялся теми же правами, что и община в сознании крестьян (Михайлов, 2001, 42).

Формированию и постоянному укреплению трудовой дисциплины в советском обще стве придавался почти сакральный характер. В качестве ведущих показателей отношения к труду рабочих рассматривались прогулы, опоздания, нарушения трудового договора и правил внутреннего распорядка, неисправная работа, пьянство, воровство, а признакам, свя занным с содержательно-творческими элементами отношения к труду, придавалось суще ственно меньшее значение. Объяснялось это чаще всего влиянием социокультурных осо бенностей российского контекста (Мирясов, 2001, 113). Было бы неверным утверждать, что рабочие были глухи к материальным стимулам к труду, напротив, к нарушениям трудовой дисциплины часто приводили невыплаты причитающихся премий и компенсаций за работу сверх нормы. Можно утверждать, что плохая дисциплина труда являлась реакцией рабочих на проявления неэкономических форм зависимости в труде. За нарушения трудовой дис циплины к рабочим применялись привычные, как правило, неэкономические санкции, такие жесткие меры, как заключение в лагерь принудительных работ (Мирясов, 2001, 115).

Усиление неэкономических форм зависимости в сфере труда (политическое, идеоло гическое, административное принуждение к труду) всегда давалось власти, администра ции предприятий легче, чем налаживание и обеспечение принципов НОТ.

Годы индустриализации, труда во время и после Великой Отечественной войны отра жали преобладающую роль мобилизационной политики коммунистической партии в орга низации труда народных масс, прежде всего рабочих. Вряд ли можно найти документаль ные свидетельства, что такая политика противоречила настроению и менталитету в целом большинства советских рабочих. Напротив, практики коллективного, организованного и контролируемого сверху труда под гарантии обеспечения сносного для жизни проживания были намного ближе советским рабочим, чем свободный труд с гипотетической возмож ностью заработать много и большим риском не иметь ничего вовсе.

К середине 1930-х годов советское государство максимально укрепило господство административно-командной системы управления страной, а тип личности массового ра ботника промышленности максимально способствовал развитию ее могущества. Преоб ладание идеологического над экономическим в сфере труда приводило к снижению роли квалификации и технической культуры труда рабочих. Если центральное место в эконо мике всех экономически развитых стран Запада уже в то время занимал массовый высоко квалифицированный труд, требующий сложной подготовки и высокого уровня жизни, то в советском обществе такой массовый социальный слой трудящихся так и не сложился.

Большее значение придавалось совершенствованию командования все более увеличи вающимся числом рабочих, укреплению трудовой дисциплины, идеологическому вос певанию отдельных героев труда, но не повышению культуры и квалификации боль шинства рабочих.

JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. А.Л. Темницкий Стахановское движение 30-х годов XX в. не помогло преодолеть отставание от уровня производительности труда на Западе. При всей его значимости для изменения отношения к труду у массового рабочего (недавнего выходца из крестьян) стахановское движение не стало и не могло стать долговременной тенденцией в труде. Оно органично отражало куль турную традицию: выложиться по максимуму в короткое время, а затем по максимуму и отдохнуть. Этот факт очень четко подметил Энгельгардт: «Наш работник не может, как немец, равномерно работать ежедневно в течение года — он работает порывами. Это уже внутреннее его свойство, качество, сложившееся под влиянием тех условий, при которых у нас производятся полевые работы, которые вследствие климатических условий должны быть произведены в очень короткий срок» (Энгельгардт). Кроме того, для большинства рабочих по-прежнему являлось характерной социокультурная черта личности крестьян ской общины: неприятие преуспевающей и инициативной личности. Героями труда чаще становились не по велению сердца, а под влиянием убеждения и давления со стороны начальства.

Итак, модели всеобщей трудовой повинности, милитаризации и мобилизации тру да для решения стратегических задач, идеология заботы «пролетарского» государства о людях труда и идеологическая модификация системы НОТ Ф. Тейлора, жесткие (уго ловные) меры к нарушителям трудовой дисциплины, всеобщность требований беспрекос ловного подчинения системе, организации, трудовому коллективу можно рассматривать как основные социальные формы проявления неэкономической зависимости в сфере труда рассматриваемого периода. Их органично подкрепляли культурные проявления: вера, что определилась власть, которой можно доверять и с удовольствием подчиняться, всеобщая поддержка лозунга «Кто не работает, тот не ест», стремление к участию в управлении производством не с целью добиться улучшения материального положения, а как отра жение силы традиционного общинного сознания, чувство преодоления отсталости и вера в лучшее будущее.

5. СОВЕТСКАЯ РОССИЯ ПОСТСТАЛИНСКОГО ВРЕМЕНИ (1956–1991 ГГ.) Стремление быстро, рывком решить все проблемы, героически преодолеть трудности, которые во многом сами себе и создали, — это не только социокультурная черта крестьян ского труда в общине, рабочих первых пятилеток, но и управляющих, советской системы в целом. Наиболее ярко это проявилось в годы правления Н.С. Хрущева. Вместо сталинских принципов преимущественно «гулаговского» принуждения к труду в сочетании с метода ми идеологического принуждения был взят на вооружение инструмент идеологического воспевания трудового энтузиазма. Можно утверждать, что при Хрущеве упор власти на энтузиазм сменил ранее господствующий тип «гулаговского» принуждения к труду. И тот и другой также можно назвать типами преимущественно неэкономической зависимости в сфере труда.

Необходимо было создать привлекательный, прежде всего для молодежи, идеологиче ский образ трудовой деятельности, сделать так, чтобы он гармонизировал с тем, что люди думали и хотели получить от недалекого будущего: посредством еще одного героического усилия построить тот замечательный мир, о котором уже давно говорили большевики, но который все никак не может случиться.

Ярким олицетворением такой мечты миллионов советских людей, площадкой для во площения замыслов власти о новой, менее жесткой по сравнению со сталинской системой идеологемой мессианской роли труда стала Целина.

Целина, а затем и БАМ, КАМАЗ способствовали сакрализации обыденного, преиму щественно физического труда, указывали на то, что, чтобы почувствовать осмысленность своего существования, надо всего лишь ощутить себя частью целого, выполняющего вели кую миссию. «Мы же не просто целину осваивали — мы строили коммунизм, боролись с мировым империализмом, помогали колониальным странам освободиться и т.д. И поездка на целину была наделением пустого и, может быть, бессмысленного человеческого суще ствования высшим смыслом» (Козлов, 2004).

Возвышение идеологического, духовного и романтического над экономическим, ма териальным и бытовым в сфере труда целинников оказывалось настолько сильным, что не проживание в палаточных городках, бытовое неустройство вызывало протест, волнения JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. Социальные и культурные проявления институтов неэкономической зависимости...

среди приехавших молодых людей. «Оскорбляло, что их энтузиазм наталкивался на чье-то небрежение. Возникавшие волнения не были направлены на разрушение советской систе мы. Их целью было просигналить властям, что в системе что-то разладилось и ее требует ся исправить, людьми двигала уверенность, что наверху есть порядок и справедливость.

Боролись за хорошую советскую власть» (Козлов, 2004).

В 1960–70-е годы системные принципы возвышения идеологического над экономиче ским в сфере труда стали сопровождаться результатами социологических исследований от ношения к труду рабочей молодежи. В определение понятия отношения к труду на первое место ставились уже не признаки трудовой дисциплины, а коммунистическая идейность, коммунистическое отношение к труду, чувство хозяина, непримиримость к пережиткам прошлого. Ставился исследовательский вопрос: в какой степени рабочие обладают знани ем сущности коммунистического отношения к труду как осознанной потребности чест но, добросовестно, с полной отдачей сил трудиться на пользу общества (Смирнов, 1978, 80–86)? Идеологическая работа по повышению трудовой активности вытесняла роль эко номических инструментов, значение которых принижалось. Квалификация рабочего имела значение, но еще больше значение придавалось его коммунистической убежденности.

Даже признание исследователями в качестве типообразующих признаков рабочих по отношению к труду стажа работы на предприятии, квалификации и возраста корректиро валось в дальнейшем указанием, что принадлежность рабочего к тому или иному типу во многом зависит от эффективности идеологической работы на предприятии, так как в по казатели трудовой активности заводились такие индикаторы, как выполнение обществен ных поручений, участие в политической учебе, в массовых политических мероприятиях (Смирнов и Бойков, 1977, 38–39).

В других исследованиях с некоторым сожалением и тревогой признавалось, что «по всем обследованным промышленным и сельскохозяйственным рабочим, служащим и ИТР по результатам факторного анализа отмечено прямое или скрытое действие фактора материальной заинтересованности» (Блинов, 1978, 40–47). Реже, но все же проскальзывали выводы исследователей, что рабочих все же больше всего интересуют величина заработка, его устойчивость и объем трудовых затрат (Антонова, 1978, 114). Но можно ли назвать экономическими по содержанию вводимые на предприятиях системы премирования, ког да в одних случаях при введении премиальной системы заработки повышаются, а в других нет? Рабочие, получающие большие премии, не обязательно являются высокооплачивае мыми, поскольку предприятия широко используют премии для урегулирования уровня за работка и выполнения норм, а не для стимулирования более производительно работающих (Антонова, 1978, 114–120). То есть, политика премирования, подгонки норм и порядка оплаты подчинялась внешним задачам предприятия и мало соотносилась с интересами ра бочих. Вряд ли такую политику можно назвать экономической в полном смысле слова.

Стимулирующая роль зарплаты уступала в советское время по своему значению и распространенности неэкономическим стимулам: прежде всего, социальной ответствен ности перед обществом и коллективом. В 1970-е годы трудовые коллективы стали полно ценными ячейками не только хозяйственного, но и политического организма, что и было зафиксировано в Конституции 1977 г. И это в еще большей степени способствовало под чинению экономических функций предприятия социальным и политическим. «Поскольку каждое предприятие в социалистическом обществе является не только хозяйственной, но и социальной ячейкой, то каждому труженику необходимо выполнять определенные обще ственные функции» (Кайдалов и Сименко, 1974, 28).

От рабочих уже не ждали стахановского или целинного энтузиазма в труде, от них требовалось адекватно реагировать на заданные сверху управленческие воздействия. Сти мулирование, а не мотивирование становится ведущим способом управления на предпри ятиях. Стимулирование определялось в широком плане как «сознательное воздействие, назначение которого побуждать людей к определенным действиям, соответствующим це лям субъекта управления» (Попова, 1976, 11). Свобода в действиях работника допускалась в жестко заданном диапазоне выбора: «Личность сама выбирает действие, но именно то, которое соответствует целям руководителя, создающего для данного выбора необходимые и достаточные условия» (Попова, 1976, 14).

Характерно, что все эти исходящие сверху принципы оказывались вполне адекват ными основным целям и коренным интересам рабочих. Повышение квалификации, более JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. А.Л. Темницкий производительный труд, участие в социалистическом соревновании, рационализаторстве и общественной жизни предприятия выполняли в жизни рабочих вспомогательную, ин струментальную роль по отношению к возможности получить квартиру, обустроить быт, заслужить авторитет и признание в трудовом коллективе.

В непосредственной сфере трудовых отношений это проявлялось в преобладании ценности исполнительности в труде над инициативностью, в рассмотрении как эффектив ных мер, повышающих дисциплину труда, обсуждение на коллективном собрании, а не материальные санкции (Мяловицкий, 1977, 93–95) и во многом другом, отражающем по стоянное воспроизводство ценностей крестьянской общины. Исследователи отмечали, что основным источником пополнения рабочего класса на всем протяжении советского обще ства являлось крестьянство, для которого характерно более длительные сроки адаптации к рабочей среде и условиям индустриального производства (Клопов, 1985, 28).

Получение статуса рабочего промышленного предприятия стало значимым для мил лионов бывших крестьян, поскольку это позволяло в относительно короткие сроки, в тече ние 5–10 лет, получить городскую квартиру (в крайнем случае, комнату), дать более высо кое образование и возможности своим детям по сравнению с возможностями и условиями жизни на селе. За три послевоенных десятилетия численность рабочих возросла более чем на 50 млн человек и вместе с членами их семей насчитывала к 1975 г. более 61% населения СССР (Клопов, Шубкин и Гордон, 1977, 14).

Внутри рабочей среды предприятий по-прежнему более сильными оказывались со циокультурные традиции по сравнению с попытками повысить роль экономического об разования и квалификации.

Ставка в 1970-е годы на получение полного среднего образования и стационарной профессиональной подготовки не оказало существенного влияния на эффективность труда (Шкаратан, 1985, 209). Первостепенное значение по-прежнему принадлежало трудовому опыту, а не более высокому образованию приходящей на производство молодежи. В связи с этим наблюдалось заметное отставание молодежи от рабочих старших возрастов. Выяв лялись противоречия в области общего образования рабочих. Молодежь, приходящая на завод, обладая высоким образовательным уровнем, оказывалась недостаточно подготов ленной профессионально и, естественно, не могла быть использована на высококвалифи цированной работе. В то же время кадровые рабочие с большим стажем и опытом работы в механизированном производстве, но с недостаточным образовательным уровнем, пере мещенные в результате «продвижения» по службе на автоматизированные участки, вскоре начинали испытывать затруднения и предпочитали вернуться на прежнюю работу (Усенин и Кревневич, 1979, 96).

То, что молодые рабочие, имея более высокий уровень общего образования и профес сиональной квалификации, не показывали более высокие показатели производственной активности (Аитов, 1967, 119) и вообще намного чаще выполняли неквалифицированную работу, чем их старшие коллеги, отмечалось во многих социологических исследованиях и может рассматриваться, на наш взгляд, как один из наиболее явных фактов доминирования социального над экономическим и как одно из ведущих социокультурных противоречий, способствовавших переходу к политике перестройки в экономике советского общества.

Таким образом, социальными факторами, воспроизводившими условия неэкономи ческой зависимости в сфере труда в этот период, стали: придание первостепенной роли трудовому энтузиазму, коммунистической идейности, стимулированию рабочих, а не мо тивированию в организации труда;

укрепление роли предприятия как социальной ячейки общества, повышение роли социальной ответственности работников перед обществом, трудовым коллективом, постоянно воспроизводимые программы по укреплению дисци плины труда и формированию коммунистического отношения к труду.

К числу культурных проявлений неэкономической зависимости в этот период можно отнести адекватное восприятие со стороны рабочих социальных смыслов труда и социаль ных ролей предприятия как первостепенных по сравнению с экономическими, ориента цию на труд на предприятии как главный путь в улучшении жилищных условий, завоева нии авторитета среди коллег и в обществе;

придание содержательным сторонам труда не меньшей, а иногда и большей значимости, чем заработной плате.

JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. Социальные и культурные проявления институтов неэкономической зависимости...

6. ПОСТСОВЕТСКАЯ РОССИЯ ЕЛЬЦИНСКОГО ПЕРИОДА ПРАВЛЕНИЯ (1992–1999 ГГ.) С началом либеральных реформ, приватизации процессы освобождения от социаль ных пут и обязательств перед работниками вне предприятия (жилье, детские сады, оздо ровительные лагеря и т.п.) и внутри него (общественные организации, советы трудовых коллективов, социалистическое соревнование, гарантии занятости, участие в собственно сти и т.п.) приняли такой радикальный характер, что, казалось бы, еще немного времени и усилий, и воплотится начертанная выше идеальная схема: осуществление связи наемного работника и работодателя только на условиях экономической зависимости.

Из обихода ранее постоянно актуализируемых администрацией предприятий и науч ными кругами проблем исчезли укрепление дисциплины труда, снижение текучести ка дров, формирование добросовестного отношения к труду, и даже стимулирование труда.

Вместо них возникли другие: отношения собственности, забастовки, страх потерять ра боту, вторичная занятость, адаптационные стратегии. Но означало ли появление новых и исчезновение старых проблем, что трудовые отношения между наемными работниками и работодателями регулируются рыночными принципами, где основу составляют различ ные формы экономической зависимости, а неэкономические формы ушли в прошлое?

Многочисленные исследования показали, что экономические принципы оказались за метными и действенными только на макроуровне деятельности предприятия: при акцио нировании предприятий, реструктуризации собственности, поиске заказов, завоевании и удержании ниш на рынках сбыта производимой продукции, сдаче в аренду производствен ных помещений. Внутри предприятия, в трудовых отношениях, экономические принципы за исключением зачастую вынужденной политики по сокращению кадров оказались еще более слабыми, чем в советское время.

Отношения с руководством, как правило, неформальные и непрозрачные, стали одним из ключевых факторов устойчивого, относительно благополучного положения рабочих на предприятии, в то время как значимость их квалификации, опыта и стажа работы снижа лась. Основой таких отношений продолжает оставаться патернализм, при котором зависи мость работников от руководителей рассматривается и теми и другими как благо, которое в сегодняшних условиях в отличие от советского времени не дается автоматически, его надо заслужить1. Несмотря на наличие у достаточно большой группы работников (при мерно четверти) ориентации на партнерские отношения с руководством, реальная сила патернализма такова, что можно утверждать, что еще никогда, ни в трудовой артели, ни в советском трудовом коллективе, работник не был так зависим от своего начальства, как сейчас, при экономическом господстве хозяев и беззащитности работников. Можно согла ситься с исследователями, которые утверждают, что сложившийся к концу 1990-х годов уровень развития трудовых отношений между работодателями и наемными работниками соответствует раннекапиталистическому этапу, характеризуемому полной зависимостью работника от работодателя и индивидуальным характером их отношений (Мироедов, 1999, 69–70).

Новый, невиданный по силе и распространенности уровень неэкономической зависимо сти работников от работодателей позволял администрации приватизированных предприятий месяцами задерживать либо вовсе не выплачивать заработную плату, быстро уволить любого неугодного работника, использовать неправовые формы регулирования и оплаты труда, пре вратить зарплату в разновидность неформального социального пособия.

В сложившемся положении работники не смогли противопоставить работодателям и администрации предприятий ни воспетую ранее большевиками классовую солидарность рабочих, ни показать силу и боевитость рабочих профсоюзов, ни умение выстраивать ры ночные стратегии поведения и вести себя партнерски по отношению к менеджерам. Ничего это не было, как не было и предпосылок для становления наемного работника рыночного типа вместо былого трудящегося социалистического предприятия. Большинство рабочих просто не были готовы отделить себя от предприятий и трудовых коллективов, к работе Более подробно об этом см. Темницкий А.Л. Социокультурные факторы трудового поведения про мышленных рабочих, 1990-е годы // Социологический журнал. 2002. — № 2 — С. 86–87. Темницкий А.Л.

Патерналистский союз наемных работников и предпринимателей / Экономические субъекты постсовет ской России (институциональный анализ). Часть 2. Фирмы в современном обществе. Издание 2-е, пере раб. и дополн. / под ред. Р.М. Нуреева. — М.: МОНФ, 2003. — С. 168–179.

JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. А.Л. Темницкий в условиях риска и неопределенности занятости. Легче было просто уйти из рабочей про фессии, став челноком, охранником, устроившись на работу в малые предприятия сферы услуг. Произошло не только резкое сокращение рабочих промышленности, почти в два раза по сравнению с 1990 г., резко усилился процесс отчуждения от рабочих профессий у молодежи, который и в 1980-е годы был уже достаточно заметен.

7. ПОСТСОВЕТСКАЯ РОССИЯ ПУТИНСКОГО ПЕРИОДА ПРАВЛЕНИЯ (С 2000 Г. ПО НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ) Период, складывающий в начала 2000 г., в целом можно назвать временем устояв шейся адаптации к изменившимся условиям труда и жизни. Усилилась роль структурных компонентов во всех сферах жизни, в том числе и труда. Однако нет очевидных признаков того, что структурирование происходит под преобладающим воздействием экономических принципов, за счет установления сильных взаимосвязей в трудовых отношениях на основе экономической зависимости. Напротив, мы видим, как укрепляется сложившаяся в 1990-е годы неформальная структура трудовых отношений. Так, исследователями выделяются неформальные составляющие: в организации и оплате труда, использовании рабочего вре мени, в правилах приема на работу и увольнениях и др. Выделяются позитивные и нега тивные последствия структуры неформальности. К числу позитивных проявлений относят формирующиеся благодаря неформальности свойства пластичности и гибкости в труде, способствующие продвижению вперед, к «раскрепощению рабочих» и даже к глобально му капитализму. Отмечается, что главный козырь рабочих — не столько их формальная квалификация, сколько умения, навыки, изобретательность, помогающие преодолеть из ношенность оборудования и неритмичность процесса производства. Рабочие, благодаря гибкости и пластичности, получают определенные ресурсы, но при этом оказываются в более нестабильном и уязвимом положении, т.к. вынуждены отказаться от формальных минимальных гарантий и защиты. Неформальная сфера деятельности рабочих ослабляет их готовность к коллективным действиям и сопротивлению. Извлекая какую-то выгоду из неформальных практик, они предпочитают индивидуальные способы приспособления коллективной борьбе (Клеман, 2003).

Господствующие в сфере трудовых отношений неформальные правила и нормы стали рассматриваться как социальный амортизатор рыночных трансформаций. Однако, при давая трудовым отношениям исключительную степень пластичности, гася всевозможные шоки, они не могли стать проводником структурных сдвигов, способствовали «адаптации без реструктуризации» (Капелюшников, 2001, 156). Возможно, что в условиях господства неформальности в трудовых отношениях, ничего не остается, как пытаться использовать ее в менеджменте, преобразовать в российский вариант корпоративной культуры. Иссле дователями были сделаны выводы, что в сложившихся условиях тотальная формализация трудовых отношений неконструктивна, практически невозможна и нецелесообразна. Не обходимо лишь устранить те проявления неформальности, которые работают против эф фективности производства2.

Не оказался пока состоятельным важнейший компонент повышения экономической зависимости в сфере труда — на основе роста квалификации, повышения роли профессио нальных качеств работника в достижении как личного успеха, так и успеха организации.

Общепризнаваемой всеми исследователями тенденцией в изменении структуры рабочего класса является рост доли его средне- и низкоквалифицированной части. Это связано с целым рядом факторов. Уже отмечалось, что многие высококвалифицированные рабочие ушли с промышленных предприятий в сферу услуг. Старые кадровые высококвалифици рованные рабочие уходят на пенсию, а их некем заменить, т.к. система профтехучилищ и повышения квалификации на производстве развалена. К этому следует добавить, что современные фирмы по экономическим соображениям предпочитают неквалифицирован ный труд квалифицированному.

Все это не могло не сказаться на статусных позициях рабочих на предприятиях и в обществе в целом. Все чаще исследователи отмечают бесправное положение рабочих, их социальную слабость и зависимость от произвола начальства. Среди проблем, волнующих См.: Становление трудовых отношений в постсоветской России. — М.: Академический проект, 2004.

JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. Социальные и культурные проявления институтов неэкономической зависимости...

рабочих, на одно из первых мест выходит резкое возрастание авторитаризма заводского начальства (Булавка, 2004, 78). Директор шахты не стесняется называть рабочих быд лом (Кацва, 2002, 99). В наиболее откровенной форме произвол работодателей прояв ляется в условиях теневого рынка иностранных рабочих (Козина, Карелина и Металина, 2005, 51). В итоге промышленные рабочие оказались отброшенными на периферию со циального мира, однако их положение и настроение формируют определенную устой чивость и воспроизводимость структуры повседневной жизни большинства жителей в городах, поселениях, созданных в свое время при заводах и фабриках (Лейбович и Шуш кова, 2005, 75–76).

Островками, где отчетливо проявляются институты экономической зависимости, соз данные по западному образцу, являются функционирующие в современной России част ные иностранные предприятия и корпорации. Однако исследования, проведенные на таких предприятиях, показывают, что рабочие с радостью вернулись бы на свои родные заводы ВПК, если бы там было хоть чуть получше. Оказывается, что условия высокоформализован ной экономической зависимости в сфере труда с четким режимом рабочего времени и отдыха, своевременной выплатой заработка, и даже с возможностью напрямую обратиться к менед жеру с вопросами уступает по значимости ценностям дружного коллектива, неформальных дружеских отношений с коллегами и начальством, нечеткому контролю за использованием рабочего времени. Свою работу на частном иностранном предприятии многие рабочие рассма тривают как временную, с каким-то ощущением «наваждения, миража, поэтому они о самих себе говорят, будто их дурачат». Настоящее дело для многих — это делать самолеты, а не шоколадки «марс». Появилась и новая категория людей, с высоким уровнем образования, которых не тянет на иностранные фабрики, потому что они не хотят превращаться в ро ботов, но им скучно в цехах старых советских заводов, среди старых советских рабочих (Левинсон, 2007).

Выявленная тенденция — свидетельство силы культурных традиций, заложенных с мо мента создания первых российских фабрик. Не четко выверенная, строго формализованная и неукоснительно контролируемая экономическая зависимость в сфере труда, а мягкие нормы взаимоотношений работодателей и работников при попечительстве первых над вторыми и го товности вторых отказаться от своих прав ради этого попечения и заботы остается еще для большинства рабочих преобладающей ценностью в трудовых отношениях.

Таким образом, основные социальные проявления неэкономической зависимости в сфере труда органично дополнялись ее культурными проявлениями на всех исторических этапах российского общества, включая сегодняшний (табл. 1).

Таблица Формы проявления неэкономической зависимости в сфере труда российских рабочих на разных исторических этапах Этапы Формы проявления неэкономической зависимости в сфере труда 1. Дореформенная Рос- Социальные: «приписывание» (закрепление) рабочих-крестьян к фабрике, сия: с петровских указов заводу, личная зависимость от предпринимателя, проживание в заводских о фабриках до отмены помещениях, полное отсутствие правовых норм, невозможность уйти с пред крепостного права (1720– приятия по своей воле.

1861 гг.). Культурные: привязанность к заводу, добровольное «приписывание», «срос шесть» с заводом, потребительство и иждивенчество в отношении завода, убежденность в «обязательности» отношений рабочих с заводом 2. Пореформенная Россия: Социальные: невозможность выжить в деревне после отмены крепостного с года отмены крепостно- права, практики личной зависимости (например, бесплатной работы фабрич го права до Октябрьской ных рабочих в свободное время в домах и огородах мастеров, пристрастие революции 1917 г. (1861– мастеров к физическим формам насилия над рабочими).

1917 гг.). Культурные: ностальгия рабочих по обязательным отношениям с заводом, ориентация на воспроизводство патриархальных отношений: установки на уравнительность в труде, на то, что завод должен «кормить» рабочего, стрем ление решать конфликты патриархальными методами (эмоции, физический взрыв протестной энергии: бунтарство, насилие), ориентация на рутинность, консерватизм и инерцию в труде, а не на повышение квалификации и обра зования JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. А.Л. Темницкий 3. Советская Россия ленин- Социальные: модели всеобщей трудовой повинности, милитаризации труда, ско-сталинского времени мобилизации труда для решения стратегических задач, идеология заботы (1917–1956 гг.). «пролетарского» государства о людях труда, идеологическая модификация системы НОТ Ф. Тейлора, жесткие (уголовные) меры к нарушителям трудовой дисциплины, всеобщность требований беспрекословного подчинения систе ме, организации, трудовому коллективу.

Культурные: вера, что определилась власть, которой можно доверять и с удо вольствием подчиняться, всеобщая поддержка лозунга «Кто не работает, тот не ест», стремление к участию в управлении производством не с целью до биться улучшения материального положения, а как отражение силы тради ционного общинного сознания (фабрично-заводской коллектив в сознании рабочих наделялся теми же правами, что и община в сознании крестьян), чув ство преодоления отсталости и вера в лучшее будущее. В целом явное преоб ладание социальных моделей трудового поведения над экономическими 4. Советская Россия пост- Социальные: придание первостепенной роли стимулированию, а не мотиви сталинского времени (1956– рованию в организации труда, укрепление роли предприятия как социальной 1991 гг.) ячейки общества, повышение роли социальной ответственности работников перед обществом, трудовым коллективом, постоянно воспроизводимые про граммы по укреплению дисциплины труда и формированию коммунистиче ского отношения к труду.

Культурные: адекватное восприятие социальных ролей предприятия как пер востепенных по сравнению с экономическими, ориентация на труд на пред приятии как главный путь в улучшении жилищных условий, завоевании авто ритета среди коллег и в обществе;

придание содержательным сторона труда не меньшей, а иногда и большей значимости, чем заработной плате 5. Постсоветская Россия Социальные: длительные невыплаты заработной платы, доминирование не ельцинского периода прав- формальных связей и норм над принципами формально-правовой организа ления (1992–1999 гг.) ции труда, большая зависимость размера оплаты от успешности предприятия, его отраслевой и региональной принадлежности, отношений с руководством, чем от квалификации и личного трудового вклада.

Культурные: неготовность отделить себя от предприятий и трудовых коллек тивов, к работе в условиях риска и неопределенности занятости, готовность подчиняться руководству на неформальных условиях ради обеспечения за нятости, резкое снижение престижности занятости по рабочим профессиям, падение чувства гордости за наличие высокого уровней профессионализма и квалификации 6. Постсоветская Россия Социальные: укрепление неформальной структуры трудовых отношений, роли путинского периода прав- социальных пакетов, корпоративной культуры на предприятии, снижение ления (с 2000 г. по настоя- роли высококвалифицированного труда на предприятиях среднего и малого щее время) бизнеса.

Культурные: рост патерналистских ожиданий, укрепление функций огородной экономики, смирение с результатами приватизации, окончательном отчужде нии от отношений собственности, рост чувств подавленности и терпимости к падению статуса рабочих, рост отчуждения от рабочих профессий ЛИТЕРАТУРА Аитов Н.А. Влияние общеобразовательного уровня рабочих на их производственную деятельность / Н.А. Аитов // Вопросы философии. — 1996. — № 11.

Антонова Е.А. Социологический анализ организации текущего премирования рабо чих / Е.А. Антонова // Социологические исследования — 1978. — № 4.

Балабанов М.С. Как возник и развивался рабочий класс в России / М.С. Балабанов. — М.-Л.: Гос. изд-во, 1926.

Балабанова Е.С. Социально-экономическая зависимость: теория, история и современ ность / Е.С. Балабанова. — Нижний Новгород: Изд-во Нижегородского госуниверситета, 2004.

Блинов Н.М. Удовлетворение человеческих потребностей — важнейшая социальная функ ция труда при социализме / Н.М. Блинов // Социологические исследования. — 1978. — № 2.

Булавка Л.А. Нонконформизм. Социокультурный портрет рабочего протеста в совре менной России / Л.А. Булавка. — М.: УРСС, 2004.

Великая трансформация Карла Поланьи. Прошлое, настоящее, будущее / под общ.

ред. Р.М. Нуреева. — М.: Издательский дом ГУ-ВШЭ, 2006.

JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. Социальные и культурные проявления институтов неэкономической зависимости...

Гвоздев С. Записки фабричного инспектора из наблюдений и практики в период 1894– 1908 гг. / С. Гвоздев. — Изд-е второе. — М.-Л.: Гос. изд-во, 1925.

Дементьев Е.М. Фабрика. Что она дает населению и что она у него берет / Е.М. Демен тьев. — М.: Типография т-ва И.Н. Кушнерев и К., 1893.

Дмитриев П.Н. Социальный облик рабочих Удмуртии в первые десятилетия XX в.:

социально-бытовые, производственные, политические аспекты / П.Н. Дмитриев // Рабочие в России: исторический опыт и современное положение. — М.: Едиториал УРСС, 2004.

Ильюхов А.А. Советская модель всеобщего труда в 1918–1922 гг. / А.А. Ильюхов // Рабочие в России: исторический опыт и современное положение. — М.: Едиториал УРСС, 2004.

Кайдалов Д.Н. Актуальные проблемы социологии / Д.Н. Кайдалов, Е.И. Сименко. — М.: Изд-во Экономика, 1974.

Капелюшников Р.И. Российский рынок труда: адаптация без реструктуризации / Р.И. Капелюшников. — М.: ГУ ВШЭ, 2001.

Кацва А.М. Социально-трудовые конфликты в современной России: истоки, пробле мы и современность / А.М. Кацва. — М.;

СПб.: Летний сад, 2002.

Кирьянов Ю.И. Модернизация производства и мотивация труда в России в 20-е годы XX в. / Ю.И. Кирьянов // Рабочий класс в процессах модернизации России: исторический опыт / под ред. А.В. Бузгалина, Д.О Чуракова, П. Шульце. — М.: Экономическая демокра тия, 2001.

Клейнборг Л.М. Рабочий класс и культура. Как складывалась рабочая интеллигенция / Л.М. Клейнборг. — М.: Изд-во ВЦСПС, 1925. — Т. 1 (1905–16 гг.).

Клеман К. Неформальные практики российских рабочих / К. Клеман // Социологиче ские исследования. — 2003. — № 5.

Клопов Э.В. Рабочий класс СССР. — М.: Наука, 1985.

Козина И.М. Трудовые практики иностранных рабочих в России / И.М. Козина, М.В. Карелина, Т.А. Металина // Социологические исследования. — 2005. — № 3.

Козлов В.А. Целина как альтернатива Гулагу [Электронный ресурс] / В.А. Козлов. — 2004. — Электрон. текстовые дан. — Режим доступа: http://www.vremya.ru/print/103089.

html, свободный.

Козьмин Б.П. Зарождение рабочего класса в России и его первые шаги / Б.П. Козьмин. — М.: Изд-во Всероссийского центрального исполкома Советов Р.С.К. и К. Депутатов, 1918.

Коробков Ю.Д. Социокультурный облик рабочих горнозаводского Урала (вторая по ловина XIX — начало XX века) / Ю.Д. Коробков. — М.: Изд-во «Слово», 2003.

Левинсон А. О том, как рабочие на наших западных заводах мечтают вернуться в ВПК [Электронный ресурс] / А. Левинсон // Отечественные записки. — 2007. — № 4. — Электрон. журн. — Режим доступа: http://www.strana-oz.ru/?numid=38&article=1499, свободный.

Лейбович О.Л. Промышленные рабочие на уральском заводе / О.Л. Лейбович, Н.В. Шушкова // Социологические исследования. — 2005. — № 6.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. — Т. 36.

Мироедов А.Н. Социально-трудовые отношения в свете перспектив развития эконо мики / А.Н. Мироедов, Я.Л. Эйдельман // Социально-трудовые отношения: состояние и тенденции развития в России. — Самара: Б.и., 1999.

Миронов Б.Н. Отношение к труду в дореволюционной России / Б.Н. Миронов // Со циологические исследования. — 2001. —№ 10.

Мирясов А.В. Мотивация труда промышленных рабочих в России в 1920-е годы / А.В.

Мирясов // Рабочий класс в процессах модернизации России: исторический опыт / под ред.

А.В. Бузгалина, Д.О Чуракова, П. Шульце. — М.: Экономическая демократия, 2001.

Михайлов Н.В. (2001). Российские рабочие в управлении производством на рубеже XIX–XX вв.// Рабочий класс в процессах модернизации России: исторический опыт / под ред. А.В. Бузгалина, Д.О Чуракова, П. Шульце. — М.: Экономическая демократия, 2001.

Мяловицкий А.В. К вопросу об укреплении социалистической дисциплины труда / А.В. Мяловицкий // Социологические исследования. — 1977. — № 1.

Озеров И.Х. Горные заводы Урала / И.Х. Озеров. — М., 1910.

Пажитнов К.А. Положение рабочего класса в России / К.А. Пажитнов. — СПб.: «Но вый мир», 1906.

JOURNAL OF INSTITUTIONAL STUDIES (Журнал институциональных исследований) Том 2, № 1. А.Л. Темницкий Попова И.М. Стимулирование трудовой деятельности как способ управления (социо логический анализ) / И.М. Попова. — Киев: Изд-во. Наукова Думка, 1976.

Рабочий и инженер. Социальные факторы эффективности труда / под ред. проф.

О.И. Шкаратана. — М.: Мысль, 1985.

Рабочий класс в условиях научно-технической революции (по итогам исследований на предприятиях СССР по международной программе «автоматизация и промышленные рабочие») / отв. ред. В.И. Усенин, В.В. Кревневич. — М.: Наука, 1979.

Розенталь И. Рабочий вопрос в дореволюционной России [Электронный ресурс] / И. Розенталь // Отечественные записки. — 2007. — № 4. — Электрон. журн. — Режим до ступа: http://www.strana-oz.ru/?numid=38&article=1522, свободный.

Смирнов В.А. Проблема формирования у рабочей молодежи сознательного отношения к труду // Социологические исследования. —1978. — № 4.

Смирнов В.А. Опыт построения типологии рабочих на основе совмещения объектив ных и субъективных показателей их трудовой активности / В.А. Смирнов, В.Э. Бойков // Социологические исследования. — 1977. — № 1.

Социальное развитие рабочего класса. Рост численности, квалификации, благосостоя ния рабочих в развитом социалистическом обществе. Историко-социологические очерки / ред. кол. Э.В. Клопов, В.Н. Шубкин, Л.А. Гордон. — М.: Наука, 1977.

Становление трудовых отношений в постсоветской России. — М.: Академический проект, 2004.

Темницкий А.Л. Патерналистский союз наемных работников и предпринимателей / А.Л. Темницкий / Экономические субъекты постсоветской России (институциональный анализ). Часть 2. Фирмы в современном обществе. Издание 2-е, перераб. и дополн. / под ред. Р.М. Нуреева. — М.: МОНФ, 2003.

Темницкий А.Л. Социокультурные факторы трудового поведения промышленных ра бочих, 1990-е годы / А.Л. Темницкий // Социологический журнал. — 2002. — № 2.

Туган-Барановский М.И. Русская фабрика в прошлом и настоящем / М.И. Туган Барановский. — М.: Наука, 1997.

Человек и его работа: социологическое исследование. / под ред. А.Г. Здравомыслова, В.П. Рожина, В.А. Ядова. — М.: Мысль, 1967.

Шабанова М.А. Социология свободы: трансформирующееся общество / М.А. Шаба нова / отв. ред. Т.И. Заславская. — М.: МОНФ, 2000.

Шанин Т. Революция как момент истины / Т. Шанин. — М.: Изд-во Весь Мир, 1997.

Энгельгардт А.Н. Письма из деревни (1872–1887). Письмо четвертое [Электронный ресурс] / А.Н. Энгельгардт. — Электрон. текстовые дан. — Режим доступа: http://www.hist.

msu.ru/ER/Etext/ENGLGRDT/04.htm, свободный.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.