WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

статья поступила В. А. Куренной в редакцию в августе 2010 г.

ЛеВ ТоЛсТой и МАКс Вебер о ценносТной нейТрАЛьносТи униВерсиТеТсКой нАуКи1 Аннотация В первой части статьи эксплицируется содержание тезисов Макса Вебера и Льва Толстого о ценностной нейтральности на­ учного знания и университетского преподавания и проводится их сравнительный анализ. Во второй части осуществляется сис­ тематическое исследование центральной проблемы Толстого и Вебера — проблемы рационального выбора ценностной уста­ новки — и демонстрируется различие предпосылок и выводов их рассуждений. В третьей части дан исторический комментарий к контексту появления работ Толстого и Вебера, которые опреде­ ляются как эпизоды более широкой современной истории цен­ ностной нейтрализации научного знания и университетского пре­ подавания, специфика которой тесно связана с фундаментальны­ ми принципами современного исследовательского университета (гумбольдтовской модели университета).

Ключевые слова: Лев Толстой, Макс Вебер, история универ ситета, образование, воспитание, ценности, ценностная нейтраль ность научного знания.

Тема настоящей статьи представляет прежде всего историко научный интерес. Вопрос о творчестве Льва Толстого, а также, хотя и в меньшей степени, Достоевского как важном стимуле работы Макса Вебера — предмет многочисленных специальных исследо ваний2. он раскрывается в основном в связи с веберовским проти вопоставлением этики убеждения, образцовым представителем статья написана на основе доклада «Вебер и Толстой о кризисе университе та», прочитанного на международной конференции, состоявшейся в Гу–ВШЭ 7 ноября 2007 г. и посвященной 90-летию выступления М. Вебера «наука как призвание и профессия», и подготовлена при поддержке исследовательско го гранта Государственного университета — Высшей школы экономики «идея исследовательского университета: философско-мировоззренческие предпо сылки, контекст возникновения, основные особенности фактического функ ционирования и факторы трансформации немецкой модели исследователь ского университета Гумбольдта» (07-01-147).

обзор этой тематики и указание на соответствующую литературу см.: [21].

В. А. Куренной Лев Толстой и Макс Вебер о ценностной нейтральности университетской науки которой Вебер считает Толстого, и этики ответственности, сто ронником каковой выступает он сам3. Типологически сходным яв ляется анализ противопоставления ценностной рациональности (этики ценностей) Толстого и расколдованной целерациональ ности Вебера. Это, далее, веберовский сюжет «религиозных ин теллектуалов», в рамках которого важную роль играет противо поставление россии и европы. В феномене русской интеллиген ции, к которой Вебер относит Достоевского и Толстого, он видел проявление своеобразного «религиозного рационализма» и «ре лигиозного интеллектуализма», отсутствие которых констатиро вал в европе.

следующая важная тема, занимавшая Вебера, применитель но к которой Толстой является его постоянным партнером по диа логу, — это проблема смысла: смысла жизни4, а также смысла науки.

В настоящей статье я хотел бы, однако, обратить внимание на одну параллель между Вебером и Толстым, которая, насколько мне известно, пока не включена в круг проблем, обсуждающихся в данном контексте. речь идет о проблеме ценностной нейтраль ности науки, каковая для Вебера является прежде всего наукой университетской. Эта проблема составляет один из главных со держательных элементов доклада «Wissenschaft als Beruf», а сам этот доклад стал ключевым текстом при обсуждении в современ ной науке ценностных аспектов научного знания.

однако тематика настоящей статьи не ограничивается спе циальным историческим интересом. Толстой и Вебер затрагива ют ряд ключевых коллизий современной науки и современного университета. на каких ценностях основана современная наука?

Можем ли мы рационально сопоставлять различные ценностные и идеологические системы? В чем состоит специфика современ ного университетского образования и всякое ли учреждение, именуемое университетом, заслуживает того, чтобы так назы ваться? Вот лишь небольшая часть проблем, к осмыслению кото рых побуждают нас Толстой и Вебер. Все перечисленные вопро сы необычайно актуальны для современной россии. Ведь она яв ляется наследницей страны, в которой долгое время считалось, что не существует никакой ценностно-нейтральной науки и тем более ценностно-нейтрального образования. Всякой науке и об разованию безапелляционно приписывался партийный, клас совый характер. В перспективе этого исторического наследия не приходится удивляться тому, что вопрос идеологической анга жированности образовательных институтов регулярно вновь зву чит у нас в позитивном ключе5. Легкомысленное воспроизводство В частности: [9].

«есть ли смысл в моей жизни, который не исчез бы после моей неизбежной и ожидаемой смерти?» (Л.н. Толстой «исповедь»).

см., например, стенограмму круглого стола Фонда эффективной поли тики «Государственная идеология и высшее образование» с участием Теоретические и прикладные исследования советских трюизмов, причем во всех партийно-идеологических лагерях — и либеральных, и консервативных, указывает на то, что проблема ценностной нейтральности науки, а также проблема специфики университетского преподавания вплоть до настояще го времени серьезно не воспринята и не обдумана российским научным и образовательным сообществом. настоящая работа призвана обратить внимание читателя на историческую и систе матическую комплексность этого вопроса, а также на выявление тех мотивов и ценностей, которые полагались в основу тезиса о ценностной нейтральности науки и университетского образова ния столь разными мыслителями, как Лев Толстой и Макс Вебер.

учитывая то обстоятельство, что Макс Вебер является отправ ной точкой для обсуждения этого вопроса в современных дискус сиях, начнем, вопреки хронологии, с анализа именно его работы.

1.1 не задерживаясь подробно на экспликации содержания вы ступления Вебера, напомню, что один из основных тезисов до клада «Wissenschaft als Beruf» («наука как призвание и профес сия», прочитан в 1918 г.) состоит в том, что «политике не место в аудитории» [3. с. 721]. столь бескомпромиссная позиция об условлена не тем, что Вебер является аполитичным мыслителем или же считает, что университетский преподаватель по роду сво ей деятельности вообще не может выражать собственные поли тические взгляды. Вебер утверждает: «безответственно пользо ваться тем, что студенты ради своего будущего должны посещать лекции преподавателя и что там нет никого, кто мог бы выступить против него с критикой». Для выражения ценностной позиции уче ному следует выйти в пространство публичности: если универси тетский преподаватель «чувствует себя призванным включить ся в борьбу мировоззрений и партийных убеждений, то он может это делать вне учебной аудитории, на жизненной сцене: в печа ти, на собраниях, в кружке — где только ему угодно. но было бы слишком удобно демонстрировать свое призвание там, где при сутствующие — в том числе, возможно, инакомыслящие — вы нуждены молчать» [Там же. с. 722].

Эта позиция Вебера обоснована двумя аргументами, кото рые можно реконструировать на основе содержания доклада.

Аргумент 1: наука, обладающая некоторым имманентным набо ром ценностей (в частности, ценностью интеллектуальной чест ности), сама не может решать вопрос ни о ценности тех пред метов, которыми она занимается, ни, равным образом, о своей собственной ценности. Этот аргумент можно назвать аргументом сегрегации и несоизмеримости ценностных порядков (ср. с докт риной родов ценностей риккерта [17]6). Аргумент 2: наука по фак ту не состоялась как общественно-интегрирующий ценностный представителей крупнейших российских университетов http://www.russ.ru/ pole/Gosudarstvennaya-ideologiya-i-vysshee-obrazovanie Анализ см. [13. с. 19 и далее].

В. А. Куренной Лев Толстой и Макс Вебер о ценностной нейтральности университетской науки проект. Этот исторический аргумент Вебер обосновывает тем, что наука как путь к постижению истинного бытия средствами понятия (Платон), наука как путь к истинному искусству и истин ной природе (экспериментальный подход, возникший в эпоху Возрождения), наука как путь к истинному богу (точное естество знание нового времени), наука как путь к счастью (вера в научный прогресс как средство обустройства счастливой жизни) — все эти чередующиеся в историческом порядке проекты науки потер пели крах. В том смысле, что в это уже никто не верит [3. C. 718].

Таким образом, Вебер фактически отрицает одну из основных функций университетской модели Гумбольдта — функцию фор мирования мировоззрения, развития личности посредством при общения к поиску научной истины 7. он рассматривает немецкий университет как неизбежным образом дрейфующий к американ ской модели «“государственно-капиталистического” предприя тия» («“staatskapitalistische” Unternehmung») 8.

наука и научная деятельность (наука как призвание) оказыва ются, следовательно, одним из ценностных порядков, существую щим наряду с другими. обладая лишь собственной внутренней нормативной логикой, они не имеют никакого преимущества в столкновении с другими родами ценностей, тогда как «различ ные ценностные порядки мира находятся в непримиримой борь бе» [Там же. с. 725], в мире идет «борьба богов», а ценности, ко торые сталкиваются в этой борьбе, «несовместимы» [Там же.

с. 726].

работа Толстого, к которой я здесь обращаюсь, называет- 1. ся «Воспитание и образование» — это статья раннего периода его творчества, она была опубликована в 1862 г. следует заме тить, что для русской педагогики это один из важнейших источ ников, «стандартная работа». При этом статья содержит, прямо скажем, разгромную критику русского университета — возможно, это одно из наиболее критических сочинений такого рода во всей русской литературе 9. «Все университетское устройство стоит В работе «К положению буржуазной демократии в россии» (1916) Вебер заме чает: «наука же как таковая больше не способствует “универсальности лично сти”» [4. с. 50].

Как замечает Вебер, «во многих важных пунктах наша университетская жизнь американизируется, как и наша жизнь вообще» (цитируется начальная часть доклада, опущенная, к сожалению, в существующем русском переводе).

Анализ критических высказываний Толстого в адрес русского университета яв ляется отдельным сложным сюжетом. обобщая, можно сказать, что его аргу ментация сходна с так называемой просвещенческой критикой университета (подробнее см. [1]). Полемические доводы относительно непрактичности уни верситетского образования, догматического характера преподавания, кор поративизма и других пороков университетов были отточены в европе XVIII в.

и относились к досовременным университетам, т.е. к университетской сис теме до реформы наполеона во Франции и реформы Гумбольдта в Пруссии.

Толстой обращает подобные аргументы к русскому университету середины XIX в. — на этом основании можно заключить, что активная реформа универ ситета, которая шла с начала XIX в., имела в россии межеумочный характер, Теоретические и прикладные исследования на ложных основаниях» [18. с. 228] — таков неутешительный вы вод Толстого. и тем не менее ниже мы постараемся показать, что, как это ни парадоксально, у Толстого, который, казалось бы, в этом пункте диаметрально расходится с лояльным университету Вебером, можно найти такие аргументативные средства в пользу основанного на науке университета, которых как раз невозможно обнаружить у Вебера.

работа Толстого по своей смысловой насыщенности не усту пает докладу Вебера 10. отсутствие ее в поле зрения социологов лишний раз иллюстрирует последствия специализации научного знания, отмеченные Вебером в его докладе 1918 г., а также может быть объяснено концентрацией интереса самого Вебера на позд нем творчестве Толстого 11. В этот период Толстой настаивает, в частности, на том, что «в основе всего должно стать то, что за брошено в наших школах, — религиозное понимание жизни» [19.

с. 64]. В контексте интеллектуального развития самого Толстого такие высказывания свидетельствуют о глубоком пересмотре и отрицании его собственных ранних взглядов.

Применительно к этой эволюции Толстого в контексте рус ской культуры следует пояснить, что Толстой не просто сме нил позицию, но и тем самым противопоставил себя той тради ции свободного воспитания в россии, начало которой было по ложено его ранними работами. К числу последователей раннего объясняющийся неспособностью подхватить новые тенденции и стремлением, напротив, подражать образцам, уходящим в прошлое. однако Толстой указы вает и ряд новых проблем, обозначившихся в середине XIX в., таких как раз мывание университетского образования под влиянием массовизации универ ситета, а также утрата университетской наукой рационально-философского единства, что для такого внешнего наблюдателя, как Толстой, означает неоче видность и произвол в выборе преподаваемых в университете предметов.

В ходе настоящего сравнительного анализа мы отвлекаемся от следующего очевидного различия между докладом Вебера и работой Толстого: Вебер раз вивает свои тезисы исключительно по отношению к университету, тогда как в работе Толстого речь идет о проблеме воспитания и образования вообще и лишь вторичным образом — применительно к отдельным видам образователь ных учреждений. особое внимание Толстого, тем не менее, именно к универ ситету (критика университета занимает почти половину статьи) можно объяс нить следующим обстоятельством. цензор статьи Толстого ввиду резкой кри тики учебных заведений направил в Министерство народного просвещения запрос, на котором министр народного просвещения А.В. Головин поставил следующую резолюцию: «отвечать, что из этой статьи следует исключить все, что порицает учебные заведения других ведомств, и оставить критику учреж дений М-ва нар. пр., так как в университетах и гимназиях многие лица будут отвечать автору и объяснят, в чем он ошибается» (цит. по комментарию н.М. Мендельсона [20. с. 557]). В какой мере Толстой последовал данной рекомендации, неизвестно: первоначальный вариант статьи не сохранил ся. на основе этой резолюции можно, однако, заключить, что либеральный министр усилил критику Толстого в отношении «либеральничающего» (словечко Толстого) университета, намеренно пытаясь спровоцировать реакцию со сто роны прежде всего университетского сообщества.

Максу Веберу, если судить по некоторым его замечаниям — он также говорит о «позднем» творчестве Толстого, видимо, было известно об изменении взгля дов русского писателя.

В. А. Куренной Лев Толстой и Макс Вебер о ценностной нейтральности университетской науки творчества Толстого и одновременно ярких и бескомпромиссных критиков его поздних работ относится Константин николаевич Вентцель (1857–1947) — один из наиболее интересных и ориги нальных, на мой взгляд, мыслителей-эмансипаторов XX в. [11].

В статье 1909 г. «В чем основа воспитания и образования (По по воду статьи Л. н. Толстого “о воспитании”)» Вентцель следующим образом прокомментировал смену воззрений писателя: «Взгляды Толстого шестидесятых годов истинные друзья Толстого и долж ны были бы взять под свою защиту против Толстого последнего времени» [5. с. 630].

Толстой начинает статью «Воспитание и образование» с ис следования понятий, используемых для характеристики педаго гической практики, и стремится придать им «точный и настоящий смысл». решение этой языковой аналитической задачи осложня ется тем, что Толстой обращается еще и к немецкому, английско му и французскому понятийному аппарату, а также к различным толкованиям этих понятий, встречающимся главным образом в немецкой педагогике. (Толстой, в частности, ссылается на свои личные беседы с таким столпом тогдашней немецкой педаго гики, как Фридрих Адольф Вильгельм Дистервег 12.) результаты этой работы нельзя, однако, признать окончательными: термино логическая дискуссия ведется в российской педагогике и по сей день. Тем не менее вводимое Толстым базовое различие и про тивопоставление в общих чертах является довольно ясным: это различие образования и воспитания. По отношению к ним препо давание и учение есть средства, состоящие в передаче сведений и прививании навыков, которые могут служить как цели образова ния, так и цели воспитания. Толстой дает следующее определе ние: «образование вообще понимается или как последствие всех тех влияний, которые жизнь оказывает на человека (в смысле “об разование человека”, мы говорим — образованный человек), или как самое влияние на человека всех жизненных условий (в смыс ле “образование немца, русского мужика, барина”, мы говорим — человек получил плохое образование или хорошее и т. п.) <…> Воспитание есть воздействие одного человека на другого с це лью заставить воспитываемого усвоить известные нравственные привычки» [18. с. 215].

сущностное различие воспитания и образования состоит в том, что первое насильственно, а второе свободно: «Преподавание и учение суть средства образования, когда они свободны, и сред ства воспитания, когда учение насильственно и когда преподава ние исключительно, т. е. преподаются только те предметы, кото рые воспитатель считает нужными» [Там же].

Воспитание имеет ценностный характер, условием чего яв ляется насилие. образование, напротив, основано на свободном Во время своей второй зарубежной поездки (1860–1861 гг.) Толстой общался и с другими немецкими педагогами. Подробнее см. в комментарии издателей к разбираемой статье [20. с. 555].

Теоретические и прикладные исследования и добровольном взаимном интересе учителя и ученика:

«Воспитание есть принудительное, насильственное воздействие одного лица на другое с целью образовать такого человека, ко торый нам кажется хорошим;

а образование есть свободное от ношение людей, имеющее своим основанием потребность одно го приобретать сведения, а другого — сообщать уже приобретен ное им. Преподавание, Unterricht, есть средство как образования, так и воспитания. различие воспитания от образования толь ко в насилии, право на которое признает за собою воспитание.

Воспитание есть образование насильственное. образование сво бодно» [18. с. 215–216].

Воспитание не просто насильственно, оно еще и иррацио нально, и в этом своем качестве оно противопоставлено науке как рациональной стороне человеческой природы: «Воспитание есть, я не скажу, выражение дурной стороны человеческой природы, но явление, доказывающее неразвитость человеческой мысли и потому не могущее быть положенным основанием разумной че ловеческой деятельности — науки» [Там же. с. 216].

иными словами, воспитание иррационально и противополож но науке, поскольку основано на насилии, образование же ра ционально и соответствует научному подходу к миру, поскольку свободно. Это очень важный вывод: наука не может дать санкцию на воспитание, но свободное образование согласуется в сво их основах с принципом научной рациональности, поскольку и то и другое предполагает свободное, а не насильственное со гласие. склонность к воспитанию является, напротив, выражени ем иррационального стремления сделать воспитуемого таким же, каков сам воспитатель 13.

Концептуальной предпосылкой рассуждений Толстого яв ляется руссоизм, т. е. представление о том, что в своем пер возданном виде человеческая природа, обнаруживающаяся в ребенке, является чистой, неиспорченной: «Я убежден, что воспитатель только потому может с таким жаром заниматься воспитанием ребенка, что в основе этого стремления лежит за висть к чистоте ребенка и желание сделать его похожим на себя, т. е. больше испорченным» [Там же]. Для Толстого природа че ловека, обнаруживающаяся в своей чистоте в ребенке, являет ся таковой, какова она есть, и далее этого он идти отказывает ся: «Этот спор привел бы нас к вопросу: права ли перед судом человека природа человека? и пр. Я этого не знаю и на это по прище не становлюсь» [Там же. с. 246]. В вопросе о том, а что будет с учебными предметами и учебными заведениями, кото рые могут быть обречены на исчезновение, если действитель но предоставить учащимся свободу обучения, Толстой отрицает В этом отношении воспитание лишь возводит «в принцип и теорию» склонно сти, которые проявляются, например, в «стремлении бедного отнять богатство у богатого, чувстве зависти старого при взгляде на сильную и свежую моло дость» [Там же. с. 216].

В. А. Куренной Лев Толстой и Макс Вебер о ценностной нейтральности университетской науки компромисс и готов идти до конца: «но что же делать? неужели так и не будет уездных училищ, так и не будет гимназий, не бу дет кафедры истории римского права? Что же станется с чело вечеством? — слышу я. — Так и не будет, коли их не понадобит ся ученикам и вы не сумеете их сделать хорошими» [Там же].

Впрочем, он вполне отдает себе отчет в том, что существующая система учебных учреждений является фактом, причем фактом упрямым и инертным: «не бойтесь, будет и латынь, и риторика, будут еще сотню лет, и будут только потому, что “лекарство ку плено, надо его выпить” (как говорил один больной). едва ли еще через сто лет мысль, которую я, может быть, неясно, неловко, неубедительно выражаю, сделается общим достоянием;

едва ли через сто лет отживут все готовые заведения — училища, гимна зии, университеты — и вырастут свободно сложившиеся заве дения, имеющие своим основанием свободу учащегося поколе ния» [Там же]. В контексте критических замечаний Толстой объ ясняет, что именно он готов назвать университетом: «Понятен университет, соответствующий своему названию и своей основ ной идее — собранию людей с целью взаимного образования.

Такие университеты, неизвестные нам, возникают и существу ют в разных уголках россии;

в самых университетах, в кружках студентов собираются люди, читают, толкуют между собой, и, наконец, постановляется правило, как собираться и толковать между собой. Вот настоящий университет. наши же универси теты, несмотря на все пустые толки о мнимой либеральности их устройства, суть заведения, ничем не отличающиеся по сво ей организации от женских учебных заведений и кадетских кор пусов» [Там же. с. 229]. Таким образом, и с институциональной точки зрения Толстой готов считать учебное заведение универ ситетом лишь постольку, поскольку оно является объединени ем, основанным на свободной коммуникации, на идее образо вания, а не воспитания. Эти положения Толстого удивительно перекликаются с программным текстом Гумбольдта, посвящен ным университетской реформе: «То, что называют высшими на учными заведениями, если отвлечься от той формы, которую они принимают в рамках государства, — это не что иное, как ду ховная жизнь людей, которых досуг или внутреннее стремле ние приводят к науке и исследованиям. и без этой формы один предавался бы размышлениям и собирал коллекции, другой — объединился со своими сверстниками, третий — собрал вокруг себя почитателей» [8. с. 5–6]. Таким образом, для Гумбольдта и Толстого университет — это форма прежде всего самооргани зации и самодеятельности.

В толстовской критике воспитательной практики можно раз личить два плана. Первый из них чисто нормативный. В этом от ношении позиция Толстого бескомпромиссна: «Воспитание, как умышленное формирование людей по известным образцам, — не плодотворно, не законно и не возможно <…> Права воспитания Теоретические и прикладные исследования не существует. Я не признаю его, не признает, не признавало и не будет признавать его все воспитываемое молодое поколе ние, всегда и везде возмущающееся против насилия воспитания» [18. с. 217]. В этом вопросе права (quaestio juris) Толстой радика лен, это вопрос в форме entweder — oder: «Я прошу будущих кри тиков не стушевывать моих выводов: или я вру, или ошибается вся педагогика, средины не может быть» [Там же. с. 219].

Для реализации этого нормативного идеала образования Толстой формулирует следующую программу: «невмешательство школы в дело образования значит невмешательство школы в об разование (формирование) верований, убеждений характера об разовывающегося. Достигается же это невмешательство предо ставлением образовывающемуся полной свободы воспринимать то учение, которое согласно с его требованием, которое он хо чет, и воспринимать настолько, насколько ему нужно, насколько он хочет, и уклоняться от того учения, которое ему не нужно и ко торого он не хочет» [Там же. с. 241].

и уже совершенно согласно духу и букве доклада Вебера зву чит следующее заключение Толстого: «Школа должна иметь одну цель — передачу сведений, знаний (instruction), не пытаясь пере ходить в нравственную область убеждений, верований и характе ра;

цель ее должна быть одна — наука, а не результаты ее влия ния на человеческую личность. Школа не должна пытаться пред видеть последствий, производимых наукой, а, передавая ее, должна предоставлять полную свободу ее применения» [Там же.

с. 243]. или, как со своей стороны замечает Вебер, университет ский преподаватель должен «по возможности стремиться к тому, чтобы слушатель нашел такой пункт, исходя из которого он мог бы занять позицию в соответствии со своими высшими идеалами.

но подлинный наставник будет очень остерегаться навязывать с кафедры ту или иную позицию слушателю, будь то откровенно или путем внушения, потому что, конечно, самый нечестный спо соб — когда “заставляют говорить факты”» [3. с. 721–722] (кур сив автора. — В. К.).

но этим нормативным аспектом Толстой не ограничивается:

даже если права на воспитание нет, есть, однако, факт воспита ния: «не признавая права воспитания, я не могу не признавать самого явления, факта воспитания, и должен объяснить его» [18.

с. 219].

и здесь ход мыслей Толстого приобретает весьма примеча тельное направление: он обращается к дифференциации и от носительным правам различных социальных институтов на вос питание. Таковых он выделяет четыре: семья, религия, государ ство (правительство), общество. Применительно к последнему он делает уточнение: «в тесном смысле — у нас, в кругу чиновников и дворянства» [Там же. с. 219] 14. Для Толстого притязания первых речь идет, таким образом, о системе еще не массовизированного, элитарно го высшего образования;

понятие общества здесь ограничивается тем узким В. А. Куренной Лев Толстой и Макс Вебер о ценностной нейтральности университетской науки трех институтов на воспитательное воздействие относительно правомерны, поскольку естественны и разумны — «имеют за себя оправдание необходимости» [Там же. с. 240]. но вот на общество и на основную форму реализации его интереса — университет — Толстой обрушивается с уничтожающей критикой.

он обращает внимание на то, что на семейное, религиозное и чиновничье и военное образование слышны повсеместные на падки, тогда как «на образование общественное не слышно напа док. Привилегированное общество со своим университетом всег да право, а, несмотря на то, оно воспитывает в понятиях, против ных народу, всей массе народа, и не имеет оправдания, кроме гордости» [Там же. с. 220]. Причина этого состоит в том, что об щество и университет являются монополистами публичного сло ва: «Мы не слышим голоса того, кто нападает на нас, не слышим потому, что он говорит не в печати и не с кафедры» [Там же].

Таким образом, университет, выражающий интересы общества, является не просто институтом, претендующим — наряду с дру гими фактически существующими институтами — на право вос питания. В действительности он исторически и социально ока зывается худшим из всего ряда этих институтов, в нем лежит «корень» и «начало всего зла» [Там же. с. 222;

с. 240]. В нем про являет себя «деспотизм общества» [Там же. с. 222].

Таким образом, для Толстого университет является наихуд шим воспитательным учреждением постольку, поскольку через него проявляют себя непрозрачные и «неестественные» интере сы общества, а также индивидуальные убеждения профессоров.

В связи с этим Толстой — сообразно жарким дискуссиям своего времени (достаточно вспомнить «спор о материализме» в немец кой научной и философской среде 15) — делает акцент на «ра дикализме» и «материализме» профессоров [Там же. с. 217].

относительно острых критических выпадов Толстого в отноше нии университета следует особо отметить следующее: крити ка университета как института выражения интересов общества у Толстого не распространяется на науку, рациональность кото рой требует соблюдения принципа свободы.

более детальный анализ показывает, кроме того, что в опи сании науки и специфического ценностного измерения научного знания между докладом Вебера 1918 г. и статьей Толстого 1862 г.

обнаруживается ряд прямых содержательных соответствий.

Во-первых, это формулировка проблемы специализации на уки, столь убедительно выраженная Вебером. у Толстого эта проблема имеет следующую форму: «Я не верю в возможность смыслом, который мы можем найти в русской классической литературе перио да написания разбираемой статьи Толстого, когда там говорится об «обществе города N». В социально-структурном отношении можно сказать, что в этой си туации функция формирования общественного мнения все еще монополизи рована узким образованным слоем, включая университетскую профессуру.

о политической подоплеке «спора о материализме» см.: [30. S. 10–21].

Теоретические и прикладные исследования теоретически придуманного гармонического свода наук, но верю в то, что каждая наука, при свободном ее преподавании, гар монически укладывается в свод знаний каждого человека» [18.

с. 244]. иными словами, науки как интегрированной системы знания (в том смысле, как на нее претендовал, например, немец кий идеализм) не существует: существуют отдельные науки, ко торые интегрируются ad hoc в индивиде. Такое понимание науки у Толстого, видимо, было следствием ускоряющейся дифферен циации и специализации частных научных дисциплин, все более явственной после фактического краха притязаний философии на интеграцию всей совокупности научного знания в единую ра циональную систему. Эта дифференциация и специализация, ко торая, как стало очевидным в середине XIX в., уже не могла быть преодолена в рамках единой научно-рациональной философ ской системы, формировала один из основных кризисных вызо вов для гумбольдтовской модели университета, как раз предпо лагавшей, что в университете за интегративное единство науки отвечает философская система [8. с. 6] 16. Для Толстого — писа теля, находящегося вне контекста внутриуниверситетских дис куссий, — это кризисное обстоятельство оборачивается, как уже отмечалось выше, случайностью и произволом в выборе препо даваемых предметов: «Я знаю только то, что, поступая в универ ситет шестнадцати-восемнадцати лет, для меня, по факультету, в который я поступил, уже определен круг моих занятий и опре делен совершенно произвольно» [18. с. 226] 17.

Во-вторых, это проблема бесконечности развития научного знания и вытекающей отсюда относительности научной истины.

«Каждый из нас знает, — замечает Вебер, — что сделанное нами в области науки устареет через 10, 20, 40 лет» [3. с. 712]. Толстого эта особенность науки, состоящая в том, что наука не дает абсо лютного знания, непосредственно выводит на проблему «научно го» обоснования воспитательной претензии университета: «разве не очевидно, что курсы учения наших высших учебных заведений будут в XXI столетии казаться нашим потомкам столь же стран ными и бесполезными, какими нам кажутся теперь средневеко вые школы? Так легко прийти к тому простому заключению, что если в истории человеческих знаний не было абсолютных истин, российский историк университета А. Андреев называет принцип единства на уки, за который отвечает единая философская картина мира, в числе основ ных принципов гумбольдтовской модели университета [1. с. 505]. Это верно в том отношении, что данный принцип закладывался Гумбольдтом в систему нового университета. но именно он исторически первым теряет свое значение.

символическим рубежом здесь выступает «крах» философии Гегеля — бы строе разочарование в ее научном характере после смерти философа в 1831 г.

Подробнее об этом см.: [12;

28].

напомню, что разрушительная критика Толстого в статье «Воспитание и обра зование» относится к русскому университету. В гумбольдтовской модели уни верситета указанный здесь Толстым недостаток компенсируется принципом свободы образования: студент сам, под собственную ответственность выбира ет, какие курсы слушать.

В. А. Куренной Лев Толстой и Макс Вебер о ценностной нейтральности университетской науки а одни ошибки постоянно сменялись другими, то на каком осно вании принуждать молодое поколение усваивать те знания, кото рые наверное окажутся ошибочными?» [18. с. 218].

наконец, специфическая проблема, находящаяся в поле зре ния как Толстого, так и Вебера, — это ценность самой науки и вы текающая отсюда, в частности, проблема воспроизводства науки как призвания. Вебер, по сути, не дает ответа на этот вопрос (или, точнее, подразумевается, что этот выбор, как и любой другой се рьезный ценностный выбор, иррационален). основная мысль до клада Вебера разворачивается в направлении ответа на вопрос о том, что дает наука для «практической позиции», т. е. для внена учной жизни [3. с. 724]18. Заслуживает ли сама наука, чтобы кто то выбирал ее в качестве ценности, чтобы она стала чьим-то при званием, — это, как замечает Вебер, «ценностное утверждение, которое невозможно обсуждать в аудитории, ибо утвердительный ответ на данный вопрос является предпосылкой занятий в ауди тории» [Там же. с. 730]. единственная эксплицитная ценность, за являющая о себе в аудитории, — это интеллектуальная честность, многократно подчеркиваемая Вебером. Для этой чисто научной позиции у Вебера есть и другая формулировка — «долг искать ис тину» [Там же. с. 722].

Толстой не вполне отчетливо дифференцирует в рассматри ваемой статье проблему полезности науки и проблему ценности науки как таковой. он ставит вопрос несколько иначе: несет ли наука в себе воспитательный элемент и можно ли привить любовь к науке (выражаясь терминологией Вебера, речь как раз идет об обосновании науки как самостоятельной ценности и как при звания). отвечая на поставленный вопрос, Толстой пишет: «наука есть наука и ничего не носит в себе. Воспитательный же элемент лежит в преподавании наук, в любви учителя к своей науке и в лю бовной передаче ее, в отношении учителя к ученику. Хочешь наукой воспитать ученика, люби свою науку и знай ее, и ученики полюбят тебя и науку, и ты воспитаешь их;

но ежели ты сам не любишь ее, то, сколько бы ты ни заставлял учить, наука не произведет воспи тательного влияния. и тут опять мерило, одно спасение — опять Этот ответ включает следующие элементы: 1) научная деятельность — это образец специфического нравственного акта, заключающегося в том, что она научает признавать неудобные факты [3. с. 725];

2) наука — это «техника овладения жизнью путем расчета» (здесь наука выступает как «торговка ово щами» — и с этой характеристикой Вебер согласен [Там же. с. 729]);

3) нау ка «разрабатывает методы мышления, рабочие инструменты и вырабатывает навыки обращения с ними» [Там же];

4) наука содействует обретению «ясно сти». Последнее расшифровывается таким образом, что наука может помочь «дать отчет в конечном смысле собственной деятельности» [Там же. с. 730].

речь идет, следовательно, о науке, выражаясь современным термином немец ких философов, как ориентирующем знании, позволяющем понять, каким об разом «такие-то практические установки с внутренней последовательностью и, следовательно, честностью можно вывести — в соответствии с их духом — из такой-то последней мировоззренческой позиции…, а из других — нельзя» [Там же. с. 729–730].

Теоретические и прикладные исследования та же свобода учеников слушать или не слушать учителя, воспри нимать или не воспринимать его воспитательное влияние, т. е. им одним решить, знает ли он и любит ли свою науку» [18. с. 245].

Таким образом, преподаватель может стимулировать учеников полюбить науку только в том случае, если сам является подлин ным ученым, любит и знает свою науку, но и в этом случае ре шающее слово остается за учеником, а не за преподавателем.

если перевести эту формулировку Толстого на язык ценностей, которым пользуется Вебер, то можно сказать, что единственный ценностный стимул к занятию наукой, который может дать уче никам преподаватель, состоит только в том, что последний сам строго следует имманентным нормам своей научной деятельно сти, — или, в терминах Вебера, если преподаватель следует науч ной норме интеллектуальной честности.

1.3 Подведем краткие итоги проведенного сопоставления. не вы зывает сомнения, что Толстой в работе 1862 г. ставит одну из проблем, которая была принципиально важной и в докладе Вебера 1918 г. Это проблема ценностной нейтральности науки и университетского преподавания. и Толстой, и Вебер приходят к одному выводу: у преподаваемой науки отсутствует рациональ но обоснованное право на формирование у учащихся неких цен ностных установок и предпочтений. Преподаваемая, т. е. прежде всего университетская, наука должна ограничиться, выражаясь словами Толстого, «передачей сведений, знаний, не пытаясь пе реходить в нравственную область убеждений, верований и харак тера». Последнее — дело свободного выбора, самостоятельного решения личности.

но между аргументацией Толстого и Вебера есть не только сходство, но и существенные различия, на два из которых я обра щу здесь особое внимание. Во-первых, это различие в исходных предпосылках. Для Толстого это — крипторуссоизм, представле ние о том, что воспитание взрослых не улучшает, а портит изна чально чистую природу детей. стремясь подтвердить эту предпо сылку, Толстой приводит даже такое претендующее на эмпириче ский статус обобщение: «Громадное преимущество поражает вас на стороне детей невоспитанных поколений, и тем более будет преимуществ, чем будет ниже возраст, и наоборот. Это страшно сказать по выводам, на которые оно наводит, но оно так» [Там же.

с. 242–243].

Такого рода представления чужды Веберу. исходным для него, как для кантианца, является факт: в данном случае факт того, что наука не состоялась как ценностно-мировоззренческий проект, являясь — в качестве «техники овладения жизнью путем расчета» — всего лишь частью (хотя и важной) процесса рацио нализации мира, каковой она и сама подвергается в форме на растающей специализации. «сегодня наука, — говорит Вебер, — есть профессия, осуществляемая как специальная дисциплина В. А. Куренной Лев Толстой и Макс Вебер о ценностной нейтральности университетской науки и служащая делу самосознания и познания фактических связей, а вовсе не милостивый дар провидцев и пророков, приносящий спасение и откровение, и не составная часть размышления му дрецов и философов о смысле мира. Это, несомненно, неиз бежная данность в нашей исторической ситуации, из которой мы не можем выйти, пока остаемся верными самим себе» [3. с. 731].

Вебер, кроме того, вовсе не разделяет руссоистских представ лений насчет естественной чистоты человеческой природы, отли чающих рассмотренную работу Толстого.

Во-вторых, это различие в конфигурации взаимоотношений между университетом и сферой публичности. Для Толстого об щество — это элитарный круг лиц, который включает в себя дво рянство, часть чиновничества и университетскую профессуру.

именно они формируют, выражаясь современным языком, обще ственное мнение, являясь, по сути, монополистами в этой обла сти. Для Толстого это общество закрыто для критики, а его от личительная особенность — непрозрачность интересов и моти вов. у Вебера публичность выглядит совершенно иначе. Когда он, обращаясь к кафедральным пророкам и демагогам, провоз глашает: «Gehe hinaus auf die Gassen und rede ffentlich» («иди на улицу и говори открыто»), то имеет в виду выход из замкнутого пространства университета на суд публики. Это совсем другая, вовсе не элитарная, а массовая публика, где ученый — это лишь один из равных, а не «властитель дум» и не монополист публич ного слова. Это новая ситуация по сравнению с той, из которой исходит Толстой. Здесь представители науки больше не облада ют монополией на формирование публично значимых мнений.

Пространство общественного мнения, которое подразумевает Вебер, представляет собой сферу критики и открытой борьбы, лишенную тех принудительных подпорок, к которым может при бегнуть ученый в университетской аудитории.

Применительно к этому важному моменту следует учиты вать весьма существенное различие условий появления ста тьи Толстого и доклада Вебера. но речь идет не о национальном контексте 19, а об исторической дистанции: в Германии процесс дифференциации университетской сферы и сферы публичности начинает активно протекать лишь в середине XIX в. (в россии — с еще бльшим запозданием). именно в это время университет ская наука эзотеризируется. Как научная область она становит ся доступной лишь для специалистов, тогда как бурно разрастаю щаяся в объеме «образованная публика» переориентирует сферу публичности на восприятие популярных экзотерических авторов.

Клаус Христиан Кёнке даже точно указывает эпизод в истории вза имоотношений между публикой и университетской наукой, когда При этом нельзя не отметить, что сам Толстой не чужд рассуждениям о русской самобытности: «организм русского народа не ассимилирует его (европейское образование. — В.К.), а вместе с тем должна быть другая пища, поддерживаю щая его организм, ибо он живет» [18. с. 239].

Теоретические и прикладные исследования этот разрыв был эксплицитным образом зафиксирован. Хотя ин тенсификация данного процесса начинается после революции 1848 г., он достигает кульминации и явным образом оформля ется в дискуссии о философии Шопенгауэра в начале 1850-х.

сама же указанная дифференциация формулируется как «анти теза Шопенгауэр — Гербарт». именно в связи с этим эпизодом, отмечает Кёнке, «эстетическим, жизненно-мировоззренческим интересам публики противопоставляется программа строго “на учной” университетской философии, которая прежде всего долж на внимательно следить за четким разделением чистой теории и общественно-политических интересов, не смешивая тем са мым научное и популярное мышление» [24. S. 121].

если же на основании сказанного резюмировать базовое раз личие взглядов раннего Толстого и Вебера на ценностную нейт ральность науки, то его можно сформулировать так. Для Толстого наука должна быть ценностно нейтральна, потому что эта ней тральность нормирована более высокой ценностью — ценно стью свободы обучающегося, которая только и может привести к свободному согласию с определенной системой ценностей.

Для Вебера же она должна быть ценностно нейтральна, потому что таков ценностный выбор самого ученого, который уже ничем другим не нормируется, более того, не нормируется и с имма нентной позиции ученого. Повторим слова Вебера на этот счет:

«никому нельзя научно доказать, в чем состоит его обязанность как академического преподавателя» [3. с. 722]. Выбор в пользу ценностной нейтральности науки является для Вебера чисто де цизионистским: это решение не является рациональным в том смысле, что в его пользу невозможно приводить какие-то другие основания.

2 Второй аспект рассматриваемого здесь вопроса касает ся не исторической параллели между докладом Вебера и одной из ранних работ Толстого, а систематического основания проб лемы, которая и в том и в другом случае выступает в качестве ключевой. Для целей настоящей работы эту систематическую проблему можно свести к следующему: возможен ли рациональ ный выбор ценностной установки? Этот вопрос интересует нас не с точки зрения какого-то определенного решения, а в отноше нии логики последствий положительного или отрицательного от вета на него.

резюмируем сначала существо ответов на этот вопрос героев настоящей статьи.

Лев Толстой отвечает: нет, такой выбор невозможен. но при этом он добавляет: есть два обстоятельства, которые нужно при нимать во внимание, — исторические институты и природу че ловека. Что касается первого, то фактическое притязание неко торых из существующих институтов на то, чтобы сформировать у человека определенный набор ценностных установок, можно В. А. Куренной Лев Толстой и Макс Вебер о ценностной нейтральности университетской науки признать естественным и необходимым постольку, поскольку они предъявляют на это свои исторические права (правда, эти права относительны, но это не означает, что мы не должны с ними счи таться). Что касается второго, то конечным аргументом в пред почтении тех или иных ценностных систем является природа че ловека. если ей препятствуют, мешая сделать свободный выбор, то эти помехи неправомерны, и их следует устранить. если же вы бор свободен, то критиковать больше нечего и апеллировать так же больше не к кому: мы должны признать этот выбор, каким бы разочаровывающим он ни был, даже если придется пожертвовать, как иронично замечает Толстой, такой отраслью знания, как исто рия римского права [18. с. 246]. C этой самой «чистой» природой Толстой связывает весьма оптимистические ожидания: если со временное, так сказать, неестественное воспитание ведет в том числе к конфликту различных ценностных порядков (религии и на уки, семьи и государства), то устранение этой неестественности должно, как мы можем предположить на основании многих дру гих работ Толстого, замирить эту вражду, установить мир и со гласие между людьми. но это не заслуга науки, не заслуга чело веческой рациональности, а заслуга одной только природы чело века при условии ее свободного раскрытия. если перевести этот вывод в плоскость основной социологической проблемы — как возможен порядок в обществе, — то с позиции Толстого ответ бу дет таков: мир и порядок в обществе являются естественным со стоянием людей, живущих в согласии со своей природой. разлад и конфликт, напротив, являются следствием неправильного вос питания, учиняющего насилие над антропологической сущностью человека.

ответ Вебера, очевидно, в главном (в том, что касается невоз можности рационального выбора ценностной установки) совпа дает с ответом Толстого, но весьма серьезно от него отлича ется в том, что касается предпосылок и импликаций этого от вета. Правда, как верный кантианец, Вебер согласен с тем, что мы должны исходить из данности и иметь мужество принимать эту данность. но никаких ссылок на гомогенную естественность и природную чистоту человека у Вебера не встретишь. (Вспомним диагноз Канта: «из столь кривого дерева, из какого сделан чело век, не может быть вытесано ничего совершенно прямого» [10.

с. 99].) Это, однако, не означает, что у него отсутствует также и метафизический образ социального «естественного состоя ния». он есть и называется, вполне в духе своего времени, жизнь.

Какова же основная ее характеристика? Главное положение, как называет его Вебер, здесь формулируется следующим образом:

«Жизнь, основанная на самой себе и понимаемая из нее самой, знает только вечную борьбу богов, знает (если не прибегать к об разу) только несовместимость наиболее принципиальных, во обще возможных жизненных позиций и непримиримость борь бы между ними, а следовательно, необходимость между ними Теоретические и прикладные исследования выбирать» [3. с. 730]. Таким образом, столкновение ценност ных порядков — это непримиримая борьба, и конец этой борьбе не может положить никакая рациональность. сам же выбор явля ется сугубо децизионистским — это, по сути, иррациональное ре шение, спонтанная реакция индивида, даже если он выбирает та кую, казалось бы, рациональную ценность, как интеллектуальное мужество, отличающее науку от других призваний. совпадает ли такая позиция Вебера с исходными предпосылками Толстого?

безусловно, нет.

руководящим мотивом Толстого, обусловившим, в частности, его переход на религиозные позиции в поздний период, равно как и формирование доктрины непротивления злу, является стремле ние найти такой модус духовной жизни, который наилучшим обра зом способствует установлению мира, согласия и братства сре ди людей. В этом отношении базовая интуиция мира у Толстого радикально отличается от интуиции Вебера. Толстой понимает социальный мир как пространство согласия, которое при опреде ленных условиях должно и может быть достигнуто. Для Вебера же социальный мир — это пространство неизбежной борьбы и кон фликта. если это и не естественное состояние Гоббса, то все же область, в которой bellum omnium contra omnes ведется всегда — по крайней мере на уровне ценностных систем, которые не имеют ни под, ни над собой никакого общего знаменателя, поскольку их возникновение имеет сугубо иррациональное основание, точнее, иррациональное отсутствие основания, или «бездну» (Ungrund), выражаясь метафорическим языком немецкой мистики.

и поразительным образом, уже обратившись к религиозному пониманию жизни, способной стать основанием для «единения всего живого» [19. с. 64], поздний Толстой именно в этом каче стве признает и достоинство науки. Вот его рассуждение на эту тему в развернутом виде: «об образовании я думаю вот что: на ука, учение есть не что иное, как передача того, что думали са мые умные люди. умные же люди думали всегда в трех разных на правлениях, приемах мысли, думали 1) философски, религиозно о значении своей жизни — религия и философия, 2) опытно, де лая выводы из известным образом обставленных наблюдений — естественные науки: механика, физика, химия, физиология, и 3) думали математически, делая выводы из положений своей мыс ли: математика и математические науки. Все эти три рода наук — настоящие науки. нельзя подделаться под знание их, и не может быть полузнания — знает или не знает. Все эти три рода наук кос мополитичны — все они не только не разъединяют, но соединяют людей. Все они доступны всем людям и удовлетворяют критерию братства людей. науки же богословские, юридические и специ ально исторические, русские, французские суть не науки или на уки вредные и должны быть исключены» [Там же. с. 68)].

если попытаться переформулировать это положение Толстого современным языком, то можно сказать так: научное понимание В. А. Куренной Лев Толстой и Макс Вебер о ценностной нейтральности университетской науки жизни имеет для него ценность постольку, поскольку наука спо собна выполнять функцию установления свободного согласия (они соединяют людей в братство) и, кроме того, способна выпол нять эту функцию универсально-коммуникативным образом (кос мополитизм «настоящей науки», псевдонаучность «националь ных» наук). напомним также важный вывод, который нам позволи ла сделать работа «Воспитание и образование»: наука не может дать санкцию на воспитание, но свободное образование согласу ется в своих основах с принципом научной рациональности, по скольку и то и другое предполагает свободное, а не насильствен ное согласие.

В отношении интересующей нас здесь базовой система тической проблемы Толстой, таким образом, оказывается вполне классическим модерновым мыслителем. однако в отли чие от и. Канта, В. Дильтея, Э. Гуссерля, Ч. с. Пирса, Д. Дьюи, К.-о. Апеля и Ю. Хабермаса, которые могли бы согласиться с его решением этой проблемы, он, принимая науку в качестве про странства установления согласия и прекращения непримиримой «борьбы богов», все же отводит ей для этого весьма ограничен ный сегмент, несопоставимый по значимости с религиозностью в его собственном понимании (весьма, напомним, неортодок сальном). объяснение этому следует, очевидно, искать в том, что наука и ее основная институциональная форма — университет — являются на российской почве явлением во многом подражатель ным, или, выражаясь языком самого Толстого, неестественным.

В этом отношении очень высокая оценка науки, звучащая в рабо тах Толстого, обусловлена, скорее, широтой его воззрений, выхо дящих далеко за пределы национальных границ. нельзя упускать и влияния «Критики чистого разума»: для своеобразной «филосо фии жизни Толстого» (как охарактеризовал ее однажды Владимир Вениаминович бибихин [2]), стремящейся «понять жизнь в ее полноте», нижеследующая дневниковая запись Толстого зву чит как приговор ущербности научного знания: «Как только чело век начинает прикладывать свой ум, только свой ум [а не полно ту жизненного порыва], к чему бы то ни было, так неизбежно он приходит к уничтожению того самого предмета, который он рас сматривает: к сознанию только форм своего ума»20. Этому взгля ду Толстого, разумеется, чуждо то особое воодушевление, с ко торым Вебер в своем докладе описывает работу ученого, весь ма далекую от банального «осознания только формы своего ума».

у Толстого представлен отвлеченный взгляд на науку, точнее го воря, дана просто схема работы естественнонаучного познания, которая изложена в «Критике чистого разума» Канта. Это позиция внешнего по отношению к науке человека, чуждого той эмоцио нальной, но при этом строгой глубины, с которой воспринимает занятия наукой Вебер.

Зап. кн № 4, 12.3.1870, Я[сная] П[оляна] // 48, 116. цит. по: [2. с. 201].

Теоретические и прикладные исследования Позиция Вебера ставит его в ряд совсем других мыслите лей: ницше, столь впечатленного дарвиновской «борьбой за су ществование», Дюбуа реймона, а также Карла Шмитта. В чем состоит практическая логика данной позиции? если принципи альный ценностный выбор недоступен рациональному обоснова нию, то в таком случае, какой бы выбор ни был сделан, он всег да оправдан. обсуждение этого выбора невозможно: это стихия внерационального решения. единственный способ оспорить дру гой выбор — это вступить с ним в борьбу и, возможно, уничто жить его. Таков механизм крайних форм религиозной нетерпимо сти, таков же механизм политического у Карла Шмитта (который, впрочем, признавал и стремление людей избегать чрезмерно го бремени политического — отсюда постоянно растущее про странство нейтрализации политического посредством техники).

но когда Вебер перечисляет неудачные проекты науки как сред ства постижения истинного бытия, истинного искусства, истин ного бога и т. д., он не договаривает очень важного обстоятель ства: инвариантным для всех этих поисков истинного является то, что наука понималась (прежде всего в новое время) как меха низм установления свободного согласия — как в теоретических, так и в ценностно-практических вопросах. у Канта наука (а это по нятие фактически исчерпывается для него геометрией, матема тикой и физикой) не дает нам, конечно, никакого решения прак тических, ценностных вопросов. но это не означает, что ценност ный выбор у него не является предметом рациональной, точнее практической рациональной, аргументации: нравственный закон, являющийся мерилом как индивидуального действия, так и ин ституциональных порядков (права и нравов), устанавливается в ходе рациональной процедуры, хотя и требующей существен но иных — по сравнению с теоретическим знанием — средств аргументации.

Вебер, таким образом, рассуждает как усеченный кантианец.

соглашаясь с Кантом в том, что позитивная наука не дает нам оснований для выбора практических норм, он отбрасывает кан товское дополнение к этому тезису: выбор практических норм (= систем ценностей, выражаясь уже неокантианским языком) является, тем не менее, предметом рационального обоснова ния — хотя такое обоснование не совпадает с естественнонауч ным и требует особого рода аргументации. Для того чтобы ясно показать различие позиции, которую представляет в своем до кладе Вебер, и позиции, которая более последовательно, на мой взгляд, держится кантовского понимания как науки, так и функ ции ее институционализированной формы (университета), при веду развернутое суждение на этот счет Пауля наторпа из лек ций «Культура народа и культура личности» (1910), которое на много ближе, на мой взгляд, описанной выше системе воззрений позднего Толстого, чем убеждения Вебера. наторп утверждает:

«Я совсем не хочу сказать, что не следует становиться на сторону В. А. Куренной Лев Толстой и Макс Вебер о ценностной нейтральности университетской науки определенной партии, потому что и по отношению ко всему цело му остается верным только что сказанное: крупные силы долж ны и здесь бороться друг с другом, чтобы избежать ослабле ния и увядания. но такое состояние вражды не должно, конечно, продолжаться вечно, и если оно не будет преодолено, то в за ключение и нация, и человечество должны будут раствориться.

Примирение, может быть, состоится в очень отдаленном времени, но само по себе оно должно всегда признаваться возможным, и его необходимо требовать, и при этом с обеих сторон. на ка ком же основании его необходимо признавать возможным и тре бовать? на основе истины, которую должна беспартийно призна вать воля как на той, так и на другой стороне. Вот почему наряду с партийным воспитанием и прежде всякого партийного воспита ния необходимо было бы ввести социальное и политическое са мообучение, социальное и политическое самовоспитание, кото рое в своем направлении руководилось бы стремлением к объ ективности, к строгой и единой свободной от тенденциозности научной истине. совершенно верно и то, что мы никогда не быва ем и не можем быть вполне объективными, но стремиться к это му мы должны и можем, — это так же верно, как и то, что разум и наука являются “самыми высшими силами человека”. Наша на родная академия представляет собою доказательство того, что, руководясь чистой волей, можно объединиться, чтобы совместно исследовать истину в области высших общих дел народа и искать общих выводов. наши университеты сделали великий поворот с того момента, как они сознательно и определенно отказались подчиниться какой-нибудь определенной догме и стали считать своей высшей и святой обязанностью безусловную свободу ис следования. она проводится в социологических и исторических науках, в религиозных, в философии и во всех других научных об ластях. Правда, что социология и история до сих пор еще не до стигли таких верных научных фундаментов, как, например, мате матика и естественные науки, но науками они стали в том смыс ле, что задались серьезной целью беспристрастно исследовать истину, не спрашивая себя о том, кому она будет угодна и кому неугодна. итак, нечто подобное должно быть все-таки возможно, значит, и политическое воспитание юношества может стремиться к такой же объективности» [16. с. 167–168].

В более специальном смысле вопрос о рациональном выборе ценностной установки может быть переформулирован в виде вто рой основной систематической проблемы, возникающей в связи с построениями Толстого и Вебера, а именно: можно ли не про сто обосновать выбор научного призвания как особой ценностной системы, а привести аргументы в пользу университета в каче стве институциональной рамки существования науки как профес сии? иными словами, можно ли предъявить обществу за преде лами научного института аргументы в пользу существования это го института? и здесь, как ни странно, позиции Вебера и раннего Теоретические и прикладные исследования Толстого меняются. Причем мнение Толстого представляется мне даже более актуальным, чем взгляды Вебера.

Для Вебера существование университета гарантировано, даже если он изменяется внутренне и внешне, что констатиру ет исследователь в начале своего доклада. Такие гарантии уни верситету как основному месту пребывания науки дает потреб ность современного общества в «техническом овладении жиз нью». Положение университета надежно, хотя действенность его ценностной системы и ограничена его институциональными рам ками. Тезис Вебера о политической нейтрализации науки, кста ти сказать, сформулирован именно в тот исторический момент, когда мир вступал в эпоху великого политического противостоя ния, разрушившего единое научное пространство, которое мы все еще находим в XIX в. Для самосохранения науке как инсти туту в этой новой ситуации было жизненно важно показать, что она является ценностно нейтральным предприятием по отноше нию к идеологическим и политическим столкновениям. интуиция не подвела Вебера: на всем протяжении XX в. мы можем наблю дать, как гуманитарная наука регулярно осуществляет процедуру собственной ценностной нейтрализации21.

однако сейчас данная проблема предстает в другой форме.

рыночная логика функционирования современной системы выс шего образования ведет к тому, что существование многих от раслей университетской науки вообще ставится под сомнение.

стены университета уже не гарантируют наличия пространства, в котором наука может спокойно оставаться ареной реализации научного призвания. именно по этой причине статья центриро вана на проблеме университета: не на проблеме абстрактной на уки как некоторого парящего в социальном пространстве цен ностного порядка особого рода, а на проблеме институциональ ной формы науки, посредством которой она только и способна обрести реальность. и свое право на существование универси тет как ценностная форма жизни, если воспользоваться терми ном Витгенштейна [6], вновь должен каким-то образом доказы вать, причем не в аудитории, а именно в пространстве публично сти. Может ли концепция науки Вебера что-то дать науке в этом случае? Мне кажется, что нет. она ориентирована на факт срав нительно автономного существования университета, но не бо лее того. Когда это фактическое основание потрясено, у Вебера не остается рациональных средств для аргументов в пользу со хранения науки как ценностной системы и институционализиро ванной формы жизни, стоящей того, чтобы ее поддерживать во преки превратной исторической фактичности.

у Толстого — как это ни парадоксально, — несмотря на необычайно острую критику фактического состояния университета, Прекрасным примером этому является судьба логического позитивизма после его перемещения из австрийского в американский академический контекст.

об этом см.: [26;

27].

В. А. Куренной Лев Толстой и Макс Вебер о ценностной нейтральности университетской науки можно найти ресурсы для аргументации такого рода уже в ранней работе о воспитании и образовании. Толстой не сводит проблему к веберовскому разграничению функций между двумя сферами:

университета и внеуниверситетского пространства публичной борьбы ценностей. Толстой не упускает из вида и то обстоятель ство, что университет существует наряду с другими учрежде ниями: духовными и чисто техническими школами. В частности, Толстой пишет: «Я говорю, что университеты, не только русские, но и во всей европе, как скоро не совершенно свободны, не име ют другого основания, как произвол, и столь же уродливы, как мо настырские школы» [18. с. 219]. Это замечание, однако, не про сто критическая констатация. его риторическая направленность очевидна: Толстой ставит вопрос таким образом, что мы можем ответить на него, только предварительно решив, стоит ли за уни верситетом какая-то ценность, которую можно защищать по отно шению, например, к монастырской школе. и в работах Толстого мы, как ни парадоксально, находим аргументы в пользу именно такой ценности научного знания — это уже указанный нами выше коммуникативный универсализм, способствующий установлению согласия («братства»).

но в то же время Толстой готов и к тому, чтобы принять ра дикальную трансформацию той институциональной формы, в которой реализуется свободный научный интерес. ссылаясь на европу и Америку, он говорит о публичных лекциях и «музеу мах» как о «лучших образцах школ без вмешательства в воспита ние» и противопоставляет их современному ему университету как «образцу школ с вмешательством в дело воспитания» [Там же.

с. 241]. Здесь не утверждается, что у Толстого мы можем най ти ответы на наши современные вопросы, но лишь отмечается, что постановка вопросов и логика их обсуждения у Толстого об ладают бльшими возможностями, чем у Вебера. если возвра титься к систематической формулировке проблемы, то структу ра ее обсуждения у Толстого включает также следующий вопрос:

можем ли мы защитить науку как ценностную систему и институ ционально определенную форму жизни в столкновении с други ми системами и формами жизни? Вебер данный вопрос не ста вит: факт наличия закрытой аудитории является для него доста точным основанием для того, чтобы считать существование науки как автономной ценностной системы и университета как формы институционализации этой системы гарантированным.

результаты, к которым мы пришли в предыдущих частях ста- тьи, требуют определенного исторического комментария. Этот комментарий я сфокусирую на следующем вопросе: являет ся ли ранняя работа Толстого просто гениальной интуицией, чу дом опередившей Вебера на 44 года? на этот вопрос, на мой взгляд, следует ответить отрицательно. То, что в современных социальных науках тезис о ценностной нейтральности научного Теоретические и прикладные исследования знания и университетского преподавания увязывается с Максом Вебером, объясняется исключительно особенностями историче ского канона социально-научной и социологической литерату ры. В действительности же эта проблема, в частности в немец кой университетской среде, регулярно ставится и в таком же духе решается намного раньше (мы уже упоминали об антите зе Шопенгауэр — Гербарт, сформулированной в 1850-х годах).

Речь идет о целом ряде волн ценностной нейтрализации научно го знания, которые можно проследить на всем протяжении XIX в.

Поэтому Льва николаевича Толстого в данном случае не следует рассматривать как некоего чудесного и несвоевременного пред течу Вебера — его тезис о свободном и ценностно нейтральном образовании вполне мог быть им сформулирован22 под влиянием дискуссий, которые в немецкой академической среде эксплицитно велись, по меньшей мере, начиная с Адольфа Тренделенбурга — ведущего университетского критика гегелевской философии се редины XIX в. и влиятельнейшего университетского политика сво его времени23. В подтверждение процитируем, например, работу Адольфа Тренделенбурга «Логический вопрос в системе Гегеля» (1843): «нет ничего более губительного для науки, нет ничего бо лее страшного для основательного и свободного исследования, чем страстное смешение философского и преходяще полити ческого. бросаясь в объятия партий, наука забывает суть дела (Sache), которую она должна возвысить до наследия, сохраняю щегося на все времена, и становится приверженной современ ности;

вместо покоя и терпения трудных штудий она привыкает к беспокойству и нетерпению преходящих вопросов. Философия не должна изолироваться от времени, напротив, ее призвание — рассматривать его в перспективе вечного» [29. S. 32].

Почему именно в Германии XIX в. проблема «нейтрализации» научного знания стоит особенно остро? одной из причин является, на наш взгляд, феномен так называемой компенсаторной функции философии. он заключается в том, что философия в Германии XVIII– XIX вв. сублимирует ценностное и политическое содержание в силу особое значение немецкого научного контекста и немецкого университета для россии XIX в. не требует специального обоснования. В то же время для каузаль ного исследования каналов влияния требуется специальное исследование зна комства Толстого с соответствующей проблематикой и литературой. Хорошее знание Толстым немецкой философской и педагогической литературы, на ко торое мы уже указывали выше, позволяет нам уверенно выдвигать этот тезис.

Добавим только, что такое специальное исследование не может основываться только на доступных данных о библиотеке Толстого (см. многотомное издание «библиотека Льва николаевича Толстого в Ясной Поляне»), но должно учиты вать его устные и эпистолярные каналы коммуникации. В частности, уже упо минавшееся личное общение Толстого с немецкой профессурой.

имя Тренделенбурга сегодня мало что говорит даже историкам философии, что всего лишь подчеркивает прихотливую избирательность дисциплинарной исторической памяти. Влияние Тренделенбурга было в свое время настолько велико, что в 1868 г. на русском языке вышел полный перевод второго изда ния его основной двухтомной работы «Логические исследования», выполнен ный русским публицистом е. Коршем [14].

В. А. Куренной Лев Толстой и Макс Вебер о ценностной нейтральности университетской науки отсутствия открытой возможности публичного обсуждения этих проблем. Перефразируя Вебера, можно сказать, что «борьба бо гов» протекает здесь в утонченной научно-теоретической форме в силу того, что она не может открыто и свободно проходить за сте нами университета. Гегель во введении к «Лекциям по истории фи лософии» формулирует эту проблему следующим образом: «Там, где наступает разрыв между внутренним стремлением и внешней действительностью, где прежняя форма религии и т. д. уже боль ше не удовлетворяет, где дух высказывает равнодушие ко всяко му живому существованию или пребывает в нем неудовлетворен ный и нравственная жизнь разлагается… в эти эпохи дух ищет себе прибежища в области мысли, чтобы в противовес действительному миру создать себе царство мысли» [7. с. 109]. Маркс во введении к работе «К критике гегелевской философии права» дает следую щую характеристику немецкой философско-теоретической мысли:

«Подобно тому, как древние народы переживали свою прежнюю историю в воображении, в мифологии, так мы, немцы, переживаем нашу будущую историю в мыслях, в философии. Мы — философ ские современники нынешнего века, не будучи его историческими современниками. немецкая философия — продолжение немецкой истории в идее» [15. с. 419].

Компенсаторная сублимация ценностных и политических установок в науке не является, однако, сугубо немецким фено меном. например, Пол Джонсон следующим образом описы вает один из эпизодов интеллектуальной биографии сэмюэля Кольриджа: «Кольридж понимал, что есть два вида утопии: по литическая и научная. Где-то в 1800 г. он осознал, что полити ческая утопия не будет работать, поскольку способна вызывать ужас. и тогда он начал заигрывать с идеей научного воздействия и его прогрессирующей способности полностью трансформиро вать материальную основу существования человеческого рода» [23. P. 545].

с одной стороны, феномен компенсации придает немецкой классической философии ее специфическую глубину, с другой стороны, когда эти импликации обнаруживаются, знанию, которое несет в себе ценностный момент, грозит или репрессия, или же прямая идеологическая инструментализация. наиболее показа тельным примером последнего случая является призыв в 1841 г.

Фридрихом Вильгельмом IV Шеллинга в берлин, чтобы уничто жить, как он выразился в своем письме, «драконовские семена гегелевского пантеизма». В то же время в берлин для борьбы с влиянием философии права Гегеля был приглашен и консерва тивный правовед, ученик Шеллинга Фридрих Шталь (1802–1864).

Дилемма «репрессия или идеологическая инструментализация», стоящая перед университетскими учеными-гуманитариями, в значительной мере объясняет проведение самоцензурирую Теоретические и прикладные исследования щих кампаний по «нейтрализации», периодически вспыхивающих в немецкой университетской науке XIX — начала XX в. регулярная потребность в кампаниях такого рода объясняет ся, в свою очередь, обратным процессом, а именно сублимацией политических и ценностных позиций в форме научных программ, когда наука выступает как форма компенсации невозможности открытой общественной деятельности (преимущественно поли тической). Аналогично тому, как для Кольриджа научная утопия компенсирует крах утопии политической, для многих немецких мыслителей неудача мартовской революции 1848 г. стала при чиной, заставившей их искать решения общественных проблем средствами научного прогресса. В частности, так называемые вульгарные материалисты (бюхнер, Фогт, Молешотт) являются наиболее известными представителями «научно-политической программы реформ» [25;

22].

Таким образом, идеи Толстого о ценностной нейтральности образования не являются продуктом случайной гениальной ин туиции, но вполне укладываются в контекст современной евро пейской истории нейтрализации научного знания. из перспекти вы этой истории, отнюдь не завершившейся, как уже отмечалось, в XIX в., но имевшей богатое продолжение и в XX в., следует, од нако, существенно переоценить роль Вебера как автора, впервые сформулировавшего тезис о ценностной нейтральности научно го знания и требование ценностной нейтральности университет ского преподавания. Высказывания Вебера — лишь один из эпи зодов современной истории ценностной нейтрализации, ярким событием которой является также работа Льва Толстого 1862 г.

«Воспитание и образование». неослабевающую остроту пробле мы ценностной нейтральности университетской науки можно, в свою очередь, объяснить ценностной коллизией современного университета, прежде всего университетской модели Гумбольдта.

Для Гумбольдта университет дает образование, Bildung, в специ фическом немецком смысле этого слова — т. е. формирует опре деленный склад характера и строй мировоззрения. иными слова ми, университетское образование не ценностно нейтрально, ибо, как утверждает Гумбольдт, «государству, как и человечеству, нет дела до знаний и речей, а есть — до характера и действий чело века» [8. с. 6]. однако эта ценностная функция университетского образования проистекает не из того, что в университете можно воспитать, выражаясь термином Толстого, учащегося в соответ ствии с какой-то случайной или намеренно выбранной системой история этого процесса прекрасно описана в цитированной выше работе Клауса Кёнке, анализирующего и другие факторы, возникавшие в истории не мецкой университетской науки. К их числу относится, в частности, крайне вы сокая профессиональная конкуренция (так, в период с 1855 по 1865 г. число студентов на философских факультетах удваивается, тогда как число приват доцентов сокращается на 21%), способная также внести свою лепту в объяс нение «своеобразной любви философов к Канту, к “строгой науке”, “мировоз зренческой воздержанности” и духу аскезы» [24. S. 148].

В. А. Куренной Лев Толстой и Макс Вебер о ценностной нейтральности университетской науки ценностей. нет, университет выполняет свою ценностную, миро воззренческую функцию лишь постольку, постольку в нем реали зуется одна-единственная ценностная установка — свободный поиск истины сообществом преподавателей и студентов, сво бодное научное исследование. В противном случае университет, по меткому замечанию Толстого, ничем не отличается от кадет ских корпусов, т. е. по сути не является университетом. ибо — это уже слова Гумбольдта — «как только прекращают этот поиск (научной истины. — В. К.)… все теряется безвозвратно и навсег да» [Там же]. и несмотря на зафиксированные выше существен ные различия между взглядами Толстого и Вебера, они сходятся именно в этой идее, лежащей в основе гумбольдтовской модели современного исследовательского университета.

1. Андреев А. Ю. российские университеты XVIII — первой поло- Литература вины XIX века в контексте университетской истории европы. М.:

Знак, 2009.

2. бибихин В. В. Вильгельм Дильтей и Лев Толстой // Герменевтика.

Психология, история. Вильгельм Дильтей и современная филосо фия. Материалы науч. конф. рГГу;

под ред. н. Плотникова. М.: Три квадрата, 2002.

3. Вебер М. наука как призвание и профессия / Вебер М. избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.

4. Вебер М. о россии: избранное. М.: россПЭн, 2007.

5. Вентцель К. н. Этика и педагогика творческой личности (Проблемы нравственности и воспитания в свете теории свободного гармо нического развития жизни и сознания). Т. 2. Педагогика творче ской личности. М.: Книгоиздательство К. и. Тихомирова, 1912.

6. Витгенштейн Л. Философские исследования // Философские ра боты. Часть I. М.: Гнозис, 1994. с. 75–320.

7. Гегель Г. Лекции по истории философии. Кн. 1. сПб.: наука, 1993.

8. Гумбольдт В. о внутренней и внешней организации высших науч ных заведений в берлине // неприкосновенный запас. 2002. № 2.

9. Давыдов Ю. Макс Вебер и Лев Толстой: (К проблеме соотношения этики убеждения и этики ответственности) // Вопросы литерату ры. 1994. № 1. с. 77–105.

10. Кант и. идея всеобщей истории во всемирно-гражданском пла не // Кант и. соч. в 4-х т. Т. 1. М.: Ками, 1993.

11. Куренной В. синтез и индивидуальность: свободная педагогика Константина николаевича Вентцеля в контексте его философской системы // Гуманитарный контекст. 2009. № 2. с. 276–287.

12. Куренной В. Философия и институты: случай феноменологии // Логос. 2002. № 5/6 (35). с. 135–161.

13. Куренной В. Философский проект «Логоса»: немецкий и русский контекст // Логос» в истории европейской философии: Проект и памятник: сб. материалов. М.: Территория будущего, 2006.

Теоретические и прикладные исследования 14. Логические исследования Адольфа Тренделенбурга. Ч. 1–2.

Пер. е. Корша. М.: Типография Грачева и Ко, издание К. солдатенкова, 1868.

15. Маркс К., Энгельс Ф. сочинения. 2-е изд. Т. 1. М.: Политиздат, 1955– 16. наторп П. сборник статей по философии, логике, теории культу ры. М.: Территория будущего, 2006.

17. риккерт Г. о системе ценностей // Логос. 1914 (репринт 2005).

Т. 1. Вып. 1. с. 45–79.

18. Толстой Л. Воспитание и образование // Толстой Л. н. Полное собрание сочинений: в 90 т. Юбилейное издание (1828–1928). / под общ. ред. В. Г. Черткова. сер. 1: Произведения. Т. 8.

Педагогические статьи, 1860–1863. М.: Художественная литера тура, 1936.

19. Толстой Л. о свободной школе (из письма П. и. б-ву) // Толстой Л.

Воспитание в свободе: избранные педагогические статьи. М., 2005.

20. Толстой Л. н. Полное собрание сочинений: в 90 т. Юбилейное издание (1828–1928) / под общ. ред. В. Г. Черткова. сер. 1:

Произведения. Т. 8. Педагогические статьи, 1860–1863. М.:

Художественная литература, 1936.

21. Тюрель Х. интеллектуальная религиозность, семантика «смыс ла», этика братства — Макс Вебер и его отношение к Толстому и Достоевскому // Журнал социологии и социальной антрополо гии. 1999. № 2 (4).

22. Bayertz K., Gerhard M., Jaeschke W. (Hg.) Weltanschauung, Philosophie und Naturwissenschaft im 19. Jahrhundert. Band 1: Der Materialismus-Streit. Hamburg: Felix Meiner Verlag, 2007.

23. Johnson P. (1999) The birth of the modern. World society 1815–1830.

Harper Collins Publishers. P. 545.

24. Khnke K. C. (1986) Entstehung und Aufstieg des Neukantianismus:

Die deutsche Universittsphilosophie zwischen Idealismus und Positivismus. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1986. S. 121.

25. Lbbe H. (1974) Politische Philosophie in Deutschland. Studien zu ihrer Geschichte. Mnchen. S. 124– 26. McCumber J. (2001) Time in the Ditch: American Philosophy in MacCarthy era. Ill., NWU Press 27. Reich G. A. (2005) How the cold war transformed philosophy of science to the icy slopes of logic. NY: Camb. UP 28. Schndelbach H. (1991) Philosophie in Deutschland 1831–1933.

Frankfurt am Mein: Suhrkamp 29. Trendelenburg A. (1843) Die logische Frage in Hegels System.

Leipzig, Brockhaus.

30. Weltanschauung, Philosophie und Naturwissenschaft im 19.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.