WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ХОРА. 2008. № 2 99 Философия культуры Мориса Бланшо И.С. Короткое Санкт-Петербургский государственный университет, факультет философии и политологии 199034, Санкт-Петербург, Менделеевская линия, д. 5

Морис Бланшо известный культурный и литературный критик значительно по влиял на французских философов, среди которых Жорж Батай, Жак Деррида, Эмману эль Левинас. В данной работе очерчены некоторые черты философии культуры Мориса Бланшо. В основе этого исследования находится онтологическое понятие «Внешнее», которое формирует отношение к произведению искусства, автору и сообществу.

Допустим, что если придерживаться той точки зрения, при которой отношение философии к культуре может основываться лишь на рассмотрении фундаментальных вопросов философии гносеологического, аксиологического и онтологического характе ров, то эти вопросы, покрывающие все поле смыслополагания, с необычайной легко стью ассимилируют поле, определяемое культурой. Например, такие философские по нятия как пространство или время заключают постигающего мир культуры в стены ла биринта, где задача состоит в том, чтобы вместо лабиринта стало поле. Поле до гори зонта или до горизонтального забора. Культура — это все, и потому — почти ничего;

она легко падает в руки философии. Бытие, негативность, развитие, человеческая сущ ность вбирают в себя культуру как губка. Будут ли остатки? Это зависит от рук, кото рые держат эту губку. Можно многое вобрать в слово «Дух». Насколько смог набрать, настолько и наполнил. Если не наполнено изначально и другим.

Допустим, понятие времени определяет отношение к культуре как истории в ви де традиции поступательного развития и финализма или в воплощении колеса возвра щения из вечности в вечность. Таким образом, в типологии культуры, берущей за осно ву аспект времени, можно предположить два подхода к культуре: всегда возрождаю щиеся или всегда умирающие культуры и культура конца. В истории культурологии эти два типа, сосуществующие и взаимодополняющие, обусловлены также и способом распределения знания во времени. Либо знание кумулятивно накапливается, обозначая прогресс бесконечный или конечный, либо знание изначально доступно и может быть утеряно с течением времени.

Благодаря человеческому усилию, время, так или иначе, наполняется знанием или тем, что к нему прилагается;

так формируется культурное поле, включающее в себя духовную и материальную составляющие. Принципиально письмо (запись) фиксирует духовную составляющую в знаке записанного слова. Если «язык есть дом бытия», то письмо помогает в этот дом войти, войти не только говорящему здесь и теперь, но и тому, кто будет там в будущем. Слово, сказанное, слишком отчетливо стремится оку нуться в забвение, в то время как слово, записанное вслед за сказанным, подчинено ин стинкту самосохранения. Однако это сохранение содержит само по себе смысл, интер претируемый на протяжении развития философской мысли в трех вариантах: слово как © И.С. Коротков, 2008.

Хайдеггер М. Письмо о гуманизме // Время и бытие: Статьи и выступления. М: Республика, 1993. С. 192.

Хронотоп отражение вещной реальности, слово, отсылающее к идее, благодаря которой мы про никаем в мир интеллигибельный или в мир рационально схематизированный, и слово, само по себе разворачивающееся независимо от какой либо истины, идеи и человека.

Обращение к творческому наследию Мориса Бланшо осложняется обилием имен, принадлежащих скорее литературе, чем философии. Стефан Малларме, Марсель Пруст, Франц Кафка, Фридрих Гёльдерлин и другие авторы, испытующие границы жан ров, служат питательной средой для многочисленных эссе, появляющихся с начала 30-х до середины 70-х годов прошлого века в различных периодических изданиях. Сборни ки этих эссе выходят под названиями, собирающими в ускользающий итог разнородное единство мысли, например, «Ложный шаг» (Faux Pas, 1943), «Пространство литерату ры» (L'Espace literaire, 1955), «Бесконечная беседа» (L'Entretien infini, 1969), «Дружба» (L'Amiti, 1971). Имена и названия — лишь поверхность, под которой скрывается бес конечная работа над теми вопросами, которые носят философский характер. Некоторые эссе посвящены непосредственно философским персоналиям, например, Сёрену Кьер кегору, Анри Бергсону, Фридриху Ницше, Жоржу Батаю. Другими важнейшими мо ментами для размышления служат, с одной стороны, греческий миф об Орфее, а с дру гой — Холокост, образно описываемый в книге Робера Антельма «Человеческая Раса» (L'Espce humaine, 1947). Одновременно появляются романы и рассказы, которые от носят к беллетристике. Вопрос религии затрагивается Бланшо не только через рассмот рение мистического крыла христианства (Майстер Экхарт), но и через рассмотрение иудаизма, при том, что сам Бланшо вполне антирелигиозен, вплоть до атеизма. Атеизм Бланшо в большей степени выражается в неприятии христианских институциональных структур и различных форм теоретической догматики, в то время как ряд исследовате лей находит в его работах черты «религии без религии», religion sans religion.

Таков краткий обзор, который позволяет нам приблизиться к Бланшо не как к автору темных текстов, недоступных пониманию, но как к мыслителю, раскрывающе му перед нами собственный мыслительный горизонт. Предполагая изначальный от страненный радикализм интеллектуала, мы в большей степени способны приобщиться к этому горизонту, сообщающему нам о культуре нечто новое. Исследовательский ин терес к М. Бланшо, ускоряющий свой шаг по мере выявления всей значимости его мысли, в настоящий момент предметно выделил определяющие характеристики, соот ветствующие основным философским сферам познания (отчасти приближенно, но в любом случае продуктивно).

Центральное место в онтологии Бланшо занимает «нейтральное» (neutre) или «Внешнее» (le dehors), что, в общем, обозначает: «не-место невозможного»". Сразу по сле выхода французского перевода работы «Бытие и Время» Бланшо погружается в текст, влияние которого на него очевидно. Мартин Хайдеггер указывает на то, что смерть — это возможность невозможного, но подход Бланшо несколько иной. Бессмер тие души, которая концентрируется вокруг персонального Я, можно понять и в том 1 См.: Blanchot M. Studies on Language. Faux Pas. Standford: Standford University Press, 2001.

The Power of Contestation. Perspeetives on Maurice Blanchot. Introd. by K. Hart and G.H. llartman. Ms.

K. Hart and G.H. Hartman. Baltimore and London: The Johns Hopkins University Press, 2004. P. 4. И далее авторы пишут относительно произведения искусства: «Это не другой мир, который, так как был соз дан романистом или поэтом, заручается великолепием или нищетой человеческой свободы, это не место, которое пленяет художника в акте творения, леденит его или ее своим темным взглядом и при води! его или ее к точке отказа от этого деяния».

И. С. Коротков. Философия культуры Мориса Бланшо смысле, что Я никогда не умирает, а умирает кто-то другой или нечто другое. Я не спо собно ухватить смерть, поэтому смерть — это действительно невозможное, но невоз можное, которое таковым и останется. От смерти личностному Я остается лишь умира ние, как процесс приближения к порогу принципиальной недосягаемости, когда пыта ешься еще сохранить свое Я.

Онтология Бланшо — это не академическая разработка основных философских вопросов. Автор принципиально и старательно избегает методологически разработан ного философского языка, однако вопрос «из чего все?» или, иначе, «каково это все?» всплывает из океанических наслоений его прозы. Бланшо предлагает нам представить вселенную, где нет единства, вселенную разобщенную, непредставимую формально или визуально, тотально недосягаемую, но требующую постоянного, бесконечного вмешательства, радикального вопрошания: «Избежать слов из-за их чрезмерного теоре тического груза: "означающий", "символический", "текст", "текстовый" и, затем, "бы тие", а под конец все слова;

но этого недостаточно, так как слова не могут быть образо ваны как тотальность, бесконечность, которая пересекает их, никогда не может быть схвачена действием вычитания, она несводима редукцией»1.

Блаженство, достигнутое человеческим логосом в этом же самом логосе, вопло щенном в языке, вписанном в правила письменного языка, начинается с книги книг:

«Книга начинается с Библии, где логос вписан как закон. Здесь книга достигает своего непревзойденного значения, включая то, что превосходит ее границы по всем направ лениям и что не может стать прошлым. <...> Книги, которые следуют за Библией, все гда современны ей: Библия несомненно разрастается, увеличивается сама по себе через бесконечный рост, который сохраняет ее тождественность, вечно утвержденная отно шением Единства, тогда как десять Заповедей выдвинуты вперед и содержат в себе "монологос", Одну Заповедь — закон единства, который не может быть нарушен и ко торый одна негация сама по себе не может отрицать»2. Библия как слово бога, охваты вающее не только здесь и теперь, но и заранее объемлющее все, что будет, провоз глашает тождество и единство как принципы, определяющие всю теологическую эпоху вплоть до конца ее дней. Слово бога никогда не станет прошлым, оно всегда современ но или, как говорят, актуально содержит в себе прошедшее как настоящее, оживленное присутствием бога.

Негативность в любой ее форме не способна преодолеть провозглашенное един ство, так как она всего лишь его неотъемлемая часть;

негативность диалектически под чинена единству и наоборот. Борьба двух начал определяет ход мировой истории и раз витие культур или культуры. Культура — это выражение подобной, по сути мнимой, борьбы, где исход безнаказанно и безнадежно предопределен. Внешнее (Le Dehors) способно подорвать единство, но оно не пытается это сделать в силу своей нейтрально сти. Внешнему все равно, без сожаления и понимания, без ответа. Письмо, как понима ет его Бланшо, приоткрывает нам нечто иное, чем книга. Более того, логос, стремящий ся к единству, теряет свои ориентиры, если автор признает потерю своего Я, своей са мости в письме, которое равнодушно к результату, то есть к книге. Книга— не цель и не эссенция, а лишь сухой остаток, который требует продолжения. Императивная, не Blanchot M. The Writing of the Disaster. Translated by Ann Smock. University of Nebraska Press. Lincoln and London, 1995. P. 87.

Blanchot M Book to Come. Transi, by Ch. Mandel. Slandford (California): Standford University Press, 2003. P. 228.

Хронотоп преодолимая потребность дописывать текст снова и снова, смывает тождественность книги в безбрежный шепот океана, волна за волной. Я поглощается нейтральностью, знание — это не-знание (non-savoir), возможное, если это удастся, подлежит забвению в невозможном. Подобное понимание письма изменяет картезианский постулат cogito ergo sum в scribo ergo non sum1.

Знание, лишенное тотальности Единства, стремится стать незнанием. В романе «Темный Фома» звучит иная интерпретация cogito: «я мыслю, следовательно, меня нет". Новоевропейская культура рационально и бесконечно развертываемого единства предполагает не только превосходство возможного, но в своей сердцевине содержит боль и отсутствие любой возможности. Философ современности -— это не тот, кто лю бит мудрость или ищет чудо, а тот, кто испытывает боль. Логика фундаментально сме щена уже М. Хайдеггером: «могущество рассудка надламывается в области вопросов о Ничто и о бытии... Сама идея "логики" расплывается в водовороте более изначального вопрошания»3 и «ужасом приоткрывается Ничто»4. Но незнание — это не негация, из начально заключенная в познании объекта и в самосознании субъекта, незнание — это мимолетный, мгновенно исчезающий опыт прикосновения к неизвестному (l'inconnu).

Культура как совокупность наслаивающихся друг на друга клише болезненно апатична в силу недоступной человечеству мощи, до тех пор, пока она будет опираться на свою принципиальную человеческую характеристику — разумность. Безумие подсказывает направление освобождения — туда, где боль распластывается и спазматическим дви жением пытается охватить вселенную. Однако лишь письмо и/или мысль позволяют прикоснуться к не-месту Внешнего, царству невозможного, благодаря тому опыту, ко торый Бланшо называет опыт-предел, а Батай — внутренний опыт.

Человеческая воля к власти переборола сама себя, открыв тщету собственного по стоянного усилия, избежать которого невозможно. Коммуникация с Внешним — это лишь ответ, без присвоения имени, без именования: «Именуя возможное, откликаясь не возможному. Ответ не состоит в формулировке ответа, таким образом, чтобы успокоить вопрос, который смутно исходит из этой области. <...> Это существо поэзии, каждый раз это поэзия в себе формирует отклик и в этом отклике заботится о том, что к нам направ ляется из невозможного (тем самым себя отклоняя)... Поэзия не выражает таковое, не проговаривает это, не привлекает это под притяжение языка. Но откликается. Каждая возникающая речь начинается с отклика: отклика на то, что еще не слышимо, вниматель ный отклик, в котором нетерпение ждет неизвестного и вожделенная надежда на присут ствие утверждается». «Имена стран» Марселя Пруста принадлежит миру возможного, культурно выраженного в проекте модерна, принадлежность невозможного не определя ется ни культурным ландшафтом, ни каким-либо из видов трансцендентного. Внешнее — это не-место, отчасти объясняющее происхождение места и лишь через и благодаря по эзии. Первый вздох открытости бытия поэтичен, как указывал Хайдеггер, но дрожь бы тия бесчеловечна, даже если это дрожь человеческого тела или духа.

1 См.: Hart К. The dark Gaze. Maurice Blanchot and the sacred. Chicago and London: The University of Chicago Press, 2004. P. 120.

Blanchot M. Thomas l'Obscur. Premire version, 1941. P.: Gallimard, 2005. P. 304.

3 Хайдеггер М. Что такое метафизика. Время и бытие. С. 23.

Там же. С. 21.

Blanchot M. The Infinite Conversation. Transi. S. Hanson. Minneapolis and London: University of Minne sota Press, 1993. P. 48.

И. С. Коротков. Философия культуры Мориса Бланшо Романтическая или классическая самодостаточность автора теряют свое значе ние в случае «смерти автора» в виде принципиальной невозможности авторства самого по себе. Болезненность и творческое начало в блаженстве и забвении прибавляют слово к слову в неустранимом стремлении представить, но на самом деле лишь выразить не выразимое. Но в какой мере здесь кроется упадок и пессимизм? Здесь сразу же возни кает иной вопрос: осталось ли место для пессимизма после Холокоста? Вытравленное, вычищенное человеческое сообщество в середине XX века осталось лежать на полях Европы обескровленным суррогатом из костей и кожи. Действия нацистов в концен трационных лагерях открывают перед узниками перспективы свыше человеческих.

Безуспешно пытаясь сохранить свое персональное Я, узник находит общество вне об щества, где общество, как и Я, уничтожено несмываемым позором невыносимого наси лия. Надзиратель-нацист и заключенный-пленник в подобном движении вдруг оказы ваются сообщниками в единстве состояния апатии: «Целостный человек, утверждаю щийся целиком, целиком также и разрушен. Это человек, подверженный всем страстям, и он бесчувствен. <...> Теперь он может все, поскольку отрицание в нем уже со всем справилось. <...> Апатия — это дух отрицания, приложенный к человеку, который вы брал для себя быть суверенным». Отрицание справилось со всем и в страдальце, про шедшем все ступени унижения, и в истязателе, снявшем (Aufhebung) единство собст венного насилия и собственного унижения.

Пессимизм и иные его возможности давно затерялись где-то позади, на тропин ке, уводящей мысль в области вполне удаленные даже от границ рациональности. Ана логично можно указать и на предполагаемый атеизм Бланшо. Концептуально Внешнее перекрывает доступ к богу спасения, открывая бездну без и вне спасения. Но Внешнее открывает предел, который возвращает мираж истока, изначальности, но изначальности очень древней, ужасно древней (trs ancient, effroyablement ancienne), слишком старой, чтобы уместиться во времени настоящего, прошедшего и будущего. В работе «Кро мешное письмо»" (L'Ecriture du dsaster, 1980) Бланшо рассуждает о том, что надо из бежать письма — не писать. Не писать здесь означает почти тоже самое, что и не гово рить, не дышать, не умирать. Попробовать не писать — это значит попытаться не вы ражать не выразимое, но присутствующее каждый миг, исключить не исключаемое, но исключенное уже давно, ужасно давно. Это должно быть не желание «не писать», же лание должно исчезнуть, воля должна исчезнуть, — только тогда можно стать причаст ным, причаститься пассивности. Такова, например, духовная практика, оформляющая эстетику через поэтику фрагментарности.

В эссе «Ницше и фрагментарное письмо» (Nietzsche et l'Ecriture fragmentaire, 1967) Бланшо замечает, что фрагменты могут противоречить друг другу, но могут объяснять ся через игру, вводящую случайность в формирование подлежащего. Верно истолковы ваемые произведения Ницше, как поэзия, предначертали забвение путей логики. Распо Бланшо М. Сад // Маркиз де Сад и XX век. М: РИК «Культура», 1992. С. 82.

Мы используем перевод В. Лапицкого. О трудностях перевода см.: Лапицкий В. Послесловие? // Бланшо М. Рассказ? Полное собрание малой прозы. Сост., перевод, послесловие В. Лапицкого. СПБ.:

Академический проект, 2003. См. также: Морис Бланшо: опыт критики как литературный опыт (Кол локвиум «Морис Ьланию неумолкнувший голос, РГ ГУ, Москва, 20 февраля 2004) // НЛО. 2004. № 66.

На мероприятии разгорелся нешуточный спор между В. Лапицким, с одной стороны, и С. Зенкиным и Б. Дубинным, с другой, по поводу перевода названия сборника «Пространство литературы» (L'espace littraire, 1955).

Хронотоп ложенные рядом, фрагменты слипаются, несмотря на интенсивное усилие их расще пить, в то время как между ними сияет строчка больше любого пробела. Фрагментар ное письмо подтачивает границы текста, наглядно демонстрируя принадлежность тек ста беспредельному количеству строчек и белых листов. Культура не содержит как принцип некую последовательность, она также разорвана, так же как и едина. Движе ние в такт пробелам позволяет прикоснуться к бездне связующей, основательной и равнодушной, заботливо принявшей и легко отдавшей. Усилие без усилия в области, где усилие невозможно, не фиксируемо, не локализуемо, но «что-то происходит, что-то действительно происходит. <...> Выражать только то, что невыразимо. Оставлять его невыраженным».

Что-то реально существующее сейчас рядом, всегда будет рядом, там и останет ся, вне зависимости от нашего принципиального отношения. Мы можем и воздейство вать на это рядом, но тогда это будет уже не сейчас и для того, кто исключен из време ни, вне времени, такое изменение — лишь фрагмент, поставленный рядом. Реальность складывается из пунктира, куда может в любой интервал ворваться иной контр пунктир. Наслаивающиеся друг на друга траектории образуют паутину или, скорее, туман, ориентироваться в котором легче безумию, чем свету логоса. Узник освобожден благодаря своему узничеству, общность обретается, когда Я фрагмента уничтожено. Не то чтобы фрагмент пытался обладать неким Я изначально, но все-таки его границы по зволяют ему говорить о какой-либо собственной целостности. Эта целостность иллю зорна, так же как иллюзорна чужеродность и идея, как говорит один из героев романа «Всевышний» (LeTrs-Haut, 1948), романа встающего в один ряд с «Мы» Замятина и «1984» Дж. Оруэлла: «Ты уверенно чувствуешь, что страна, которую ты покидаешь, распространяется на все другие, что ее поверхность покрывает иные поверхности, ко торые в тысячи раз больше, так, что она сама по себе также и все остальное». И далее по иному поводу: «Ты запутался в общих идеях, и ты начинаешь чувствовать голово кружение. <...> Конструкция твоего разума была прочно сформована твоими общест венными обязанностями».

Отметим, что к нейтральному, по Бланшо, можно приблизиться через письмо, чтение и обыденное. Именно обыденность с ее отсутствием рефлексивных напряжений открывает область без мысли. Достаточно просто быть, чтобы уже быть a priori задей ствованным в гонке относительной бессмысленности, беспробудной потребности вы ворачивать наизнанку то, что изнанки не имеет. Машинизированные винтики тотали тарной системы с определенного шага своего развития также благодарно принимают возможность не думать, при условии, что все заранее уже обдумано и единственный способ существования — это думать непрерывно, но в рамках этой системы. Отчужде ние, дошедшее до пределов, отстраняет бытие в шаге открытия потаенности, позволяет бытию расслабиться в собственном стоянии, прежде чем присвоить имя.

Сообщество открывается не через законы взаимного выживания и поддержки, а через смерть другого. Смерть другого показывает некую возможность смерти, фокуси рует внимание на приобщенности к самодовлеющему варианту, не объединяющему, но указывающему на взаимные этические обязательства. Тематика соотношения концеп ций Другого Бланшо и Левинаса носит широкий исследовательский характер, здесь же Бланшо М. Ожидание забвение // Рассказ? С. 460.

2 Blanchot M. The Most High. Transi. A. Stockl. Lincoln and London: University of Nebraska Press, 1996. P. И.С. Коротков. Философия культуры Мориса Бланшо отметим лишь следующее. В статье «Об одном подходе к коммунизму» (Sur une Ap proche du communisme, 1953) Бланшо отмечает, что жизнь способна раздвоиться. Жизнь — это две жизни. Одна — это включенность в связи, во взаимную обусловленность, социальные стратегии, это жизнь частная (private), где ценности и потребности перете кают друг в друга, обещая единство и взаимопонимание всего человеческого рода в некоем будущем. Иная жизнь нам открывается, «когда кажется, что через желание, страсть, возбуждение экстремальных состояний и также через язык человек становит ся невозможным другом человека, его отношение с последним — это отношение именно с невозможным»1. Коммуникация в таком случае остается обещанием сближе ния, ответственности перед другим, но эта ответственность настолько императивна, что безотчетна и разорвана, заранее забыта и отброшена в сторону как невозможное. Ком муникация сама по себе соединяет, без единства, отношение без отношения. И здесь вопрос заключается в том, как могут эти две составляющие сосуществовать в одной жизни. Ответ звучит так: не могут, а должны.

I.S. Korotkov Philosophy of Culture by Maurice Blanchot Maurice Blanchot, the eminent literary and cultural eritic, has had a vast iniluenee on the Freneh phi losophers — among them George Bataille, Jacques Derrida, Emmanuel Levinas. In this work are outlined some traits of the Blanchot's philosophy of culture. On the basis of the research there is an ontological notion of the Outside which forms attitude to the work of art, author and community.

Blanchot M. On One Approach to Communism. Friendship. Transi. E. Rottenberg. Stand ford (California):

Standford University Press, 1997. P. 96.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.