WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ТОПОХРОН Утраченная точка:

глобализация, детерриториализация и пространство мира Стюарт Элден Department of Geography, University of Durham, Durham DH1 3LE В статье предпринимается критический анализ доминирующего в литературе по глобализации направления, утверждающего что последняя может пониматься как де территориализация. Доказывается, что предлагающие отказаться от территориального понимания политики неспособны концептуально разработать понятие территории как таковой. Проводя параллели между математикой и политикой XVII в., автор утвержда ет, что понятие территории зависит от специфического способа схватывать простран ство как исчислимое. Такое понимание пространства делает возможными ограничен ные территории, а также лежит в основании новых глобальных конфигураций. Иными словами, глобализация — это реконфигурация существующих пониманий, а не ради кальный разрыв, как принято считать. В заключении статьи предлагаются некоторые комментарии к этой реконфигурации и утверждается, что прежде, чем думать, чем его можно заменить, необходимо предпринять историческую и концептуальную работу по понятию территории.

Введение Я понимаю, что название статьи звучит провокационно. Но для этого есть веские основания. Дело в том, что множество исследований по глобализации, буквально или фигурально выражаясь, утрачены. Я говорю не о тех исследованиях, которые рассмат ривают глобализацию в терминах интернационализации торговли, гомогенизации куль Elden S. Missing the point: globalization, deterritorialization and the space of the world // Transactions of the Institute of British Geographers. 2005. № 30. P. 8-19. Редакция выражает благодарность профессору Элдену за любезное разрешение на русскоязычную публикацию.

© S. Elden, 2005.

© А.В. Дьяков, перевод, 2008.

ХОРА. 2008. № Топохрон 56 — туры или утраты мощи государствами-нациями. Вместо этого я предлагаю поразмыс лить над концептом глобализации географически, то есть пространственно, как в рам ках географической дисциплины, так и за её пределами. Порой доходят до представле ния, что география малозначима или что пространственные соображения вообще не важны. Французский теоретик Поль Вирильо утверждает даже, что ускорение комму никации привело к замене географического пространства временем и полагает, что «проблема конца столетия — детерриториализация»2. Таким образом, мы обращаемся к тем исследованиям, которые заявляют, что глобализация есть форма детерриториали зации и которые вместе с тем утверждают, что мы не опираемся на Вестфальскую мо дель государственной политики.

В силу этого наше эссе изучает взаимосвязь четырёх терминов: пространство, место, территория и детерриториализация. Ключевая идея состоит в том, что простран ство и место нельзя различать, основываясь на масштабе, но что пространство появляется в западной мысли благодаря специфическому способу схватывания места. Это способ схватывания чего-то протяжённого и исчислимого, распространяющегося в трёх измере ниях и укоренённого в геометрической точке. Мы утверждаем, что территория — не про сто политический способ мыслить землю, но политическое следствие этого эмерджент ного концепта пространства. Хотя она интегрально связана с государством, поскольку как современное государство, так и современный концепт территории возникают в од ной и той же исторической ситуации, нельзя сказать, что территория связана с государ ством по самой своей сути. Исторический момент, который мы называем глобализаци ей, показывает, что числовое понимание пространства было распространено на весь земной шар, а это значит, что когда государству уделяют меньше внимания, территория сохраняет первостепенную важность. Поэтому мы не согласны с пониманием глобали зации как детерриториализации, согласно которому территория больше не занимает по преимуществу географическое место, и утверждаем, что это неверное понимание самой сути этого ключевого термина.

Хотя настоящее эссе не имеет своей задачей проследить истоки термина «глобали зация», позволим себе одно замечание. Термин «глобализация» происходит от выражения «глобальный мир», которое по своему происхождению гораздо старше и восходит к выра жению «целый мир», в котором речь идёт об охвате или о влиянии на мир в целом. Здесь подразумевается двойной процесс: во-первых, постижение или осмысление мира в целом;

во-вторых, способ политического, экономического или культурного воздействия на него.

Иными словами, термин «глобализация» некоторым образом соотносится с тем, что Ле февр называет мондиализацией, становлением мирским. Лефевр полагает, что нам надле жит искать условия возможности этой мондиализации, которую нельзя сводить к линейной каузальности или механистическому детерминизму. Он предостерегает: «всякий способ производства имеет своё пространство;

но характеристики пространства нельзя сводить к общим характеристикам способа производства»4. Именно этот вопрос об условиях воз можности мы и намерены разобрать. Так мы подберёмся к сути окольным путём.

Virilio P. Speed and politics: an essay on dromology. Transl. by M. Polizzotti. N.Y.: Semiotexte, 1986;

Virilio P. Polar inertia. Transl. by P. Camiller. L.: Sage, 1999.

Virilio P., Lotringer S. Pure war. Transl. by M. Polizzotti. N.Y.: Semiotexte, 1983. P. 142.

3 Lefebvre H. De l'etat. Tome IV: Les contradictions de l'etat moderne la dialectique et de l'etat. P.: UGE, 1978.

P. 23. См.: Elden S. Understanding Henri Lefebvre: theory and the possible. L.: Continuum, 2004. P. 231-235.

Lefebvre H. De Petat. Tome IV: Les contradictions de l'etat moderne la dialectique et de l'etat. P. 291.

С. Элден. Утраченная точка: глобализация, детерриториализация и пространство мира Детерриториализация, территория и отсутствие теории Как показывает Папастергиадис, понятие деттериториализации вырастает из той сложной интеллектуальной традиции, которую не всегда принимают во внимание.

Он отмечает, что культурная динамика детерриториализации разрушает прежние связи между пространством, стабильностью и воспроизводством;

это ситуирует понятие со общества во многих отношениях;

это разделяет связности и ломает практики, обеспе чивающие понимание и общность в пределах семьи и социальной единицы.

Обращаясь к Делезу и Гваттари, он замечает, что они использовали этот термин в своём исследовании Кафки, чтобы показать, как сочинения Кафки на немецком языке оказались дизруптивными из-за его пребывания за пределами собственно Германии.

Такое использование термина «детерриториализация» существенно отличается от его развёртывания в большинстве работ. У Делеза и Гваттари4 этот термин означает отно шение между мыслью и территориальным размещением, между заключением и изгна нием, и соотносится с понятиями номадической мысли, гибридности и диаспоры. Это имеет очень большое значение для более широкого понимания территории, хотя в бо лее софистических прочтениях этой проблематики, предпринятых вслед за ними (на пример, у Элберта5) его трудно разглядеть. Исключение составляет книга Хардта и Негри «Империя», о которой я говорил в свете такого интеллектуального наследия в другом месте. Согласно Папастергиадису, «концепт детерриториализации может ис пользоваться для понимания разломов в языке и культурной идентичности»8. Сходным образом идею Делеза и Гваттари использует Аппадюрэй9. Использовать её в качестве модели глобализации, взятой как целое, следует с крайней осторожностью. И это пре достережение отнюдь не лишне.

Мы видим, что термин «детерриториализация» используется для описания куль турного процесса, в котором разрыв между социальным и географическим возвещает новый век внепространственной человеческой интеракции, в отношении региональ Papastergiadis N. The turbulence of migration: globalisation, deterritorialization and hybridity. Cambridge, Polity Press, 2000. P. 116-117.

Ibid. P. 117.

Deleuze G., Guattari F. Kafka: toward a minor literature. Transl. by D. Polan. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1986.

См. также: Deleuze G., Guattari F. A thousand plateaus: capitalism and schizophrenia. Ttransl. by B. Mas sumi. L.: Athlone, 1988;

Deleuze G., Guattari F. What is philosophy? Transl. by H. Tomlinson and G. Bur chill. L.: Verso, 1994.

5 Albert M. On boundaries, territory and postmodernity: an international relations perspective // Boundaries, territory and postmodernity. Ed. D. Newman. L.: Frank Cass, 1999. P. 53-68.

Hardt M., Negri A. Empire. Cambridge: Harvard University Press, 2000.

Elden S. The state of territory under globalisation: «Empire» and the politics of reterritorialization // Borne across:

metaphoricity and postmodern politics. Eds. M. Margaroni and E. Yiannopoulou. Amsterdam: Rodopi, 2004.

Papastergiadis N. The turbulence of migration: globalisation, deterritorialization and hybridity. P. 118.

Appadurai A. Modernity at large: cultural dimensions of globalization. Minneapolis: University of Minne sota Press, 1996.

Lull J. Media, communication, culture: a global approach. Cambridge: Polity Press, 1995;

Appadurai A.

Modernity at large: cultural dimensions of globalization. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996;

Papastergiadis N. The turbulence of migration: globalisation, deterritorialization and hybridity. Cambridge, Polity Press, 2000.

Топохрон ной и национальной идентичности1 и экологических проблем2. Кастри, кроме того, предостерегает от суждений исключительно о детерриториализации и рассуждает о «диалектике территориализации/детерриториализации, смеси пространственной устой чивости и неустойчивости». Следуя подобной логике, такие люди как Андерсон гово рили о «новом Средневековье», когда границы неустойчивы, а владения смешаны и накладываются друг на друга. Мы должны быть благодарны часто критикуемым ги перболическим утверждениям о том, что мы вступили в безграничный мир, а нацио нальным государствам и географии пришёл конец6. Не менее благодарны мы должны быть за то, что многие из этих определений детерриториализации требуют признать, что география сохраняет свою первостепенную важность, даже если её необходимо ос мыслить новыми, более сложными способами. Как выразился Амин:

«Таким образом я ушёл от территориальной идеи логик изолированного про странства — локального, национального, континентального и глобального, — проти вопоставляемых одна другой. Вместо этого я стремился интерпретировать глобализа цию в таких близких терминах как взаимозависимость и взаимопроникновение гло бальных, отдалённых и локальных уровней, получив в результате большую гибридиза цию и перфорацию социальной, экономической и политической жизни»7.

Детерриториализация в самом употребимом смысле этого слова побуждает нас вновь поразмыслить о понятии территории и выяснить, каким образом её логика исто щается перед вызовом эпохи глобализации8. Это выводит нас за пределы представле ния о территории как о данности и позволяет узнать, в какой мере вещи остаются на месте. Это значит поставить под вопрос их положение и статус9.

Williams C.H. Nationalism in a democratic context // A companion to political geography. Eds. J. Agnew, K. Mitchell and G. Toal. Oxford: Blackwell, 2003. P. 356-377.

Kuehls T. Beyond sovereign territory: the space of ecopolitics. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996;

Castree N. The geopolitics of nature // A companion to political geography. Eds. J. Agnew, K. Mitchell and G. Toal. Oxford: Blackwell, 2003. P. 423-Ш.

Castree N. The geopolitics of nature // A companion to political geography. Eds. J. Agnew, K. Mitchell and G. Toal. Oxford: Blackwell, 2003. P. 427.

Anderson J. The shifting stage of politics: new medieval and postmodern territorialities? // Environment and Planning D: Society and Space.1996. Vol. 14. P. 133-153.

5 См.: Amin A., Thrift N. Globalisation, socio-economics, territoriality // Geographies of economies. Eds. R.

Lee and J. Wills. L.: Arnold, 1997. P. 147-157;

Yeung H.W. Capital, state and space: contesting the border less world Transactions. Institute of British Geographers. 1998. Vol. 23. P. 291-309;

Kelly P.F. The geogra phies and politics of globalisation // Progress in Human Geography. 1999. Vol. 23. P. 379-400;

6 Tuathail G.

Borderless worlds? Problematizing discourses of deterritorialization // Geopolitics. 2000. № 4. P. 139-154;

MacLeod G. New regionalism reconsidered: globalisation and the remaking of political economic space // International Journal of Urban and Regional Research. 2001. Vol. 25. P. 804-829.

Ohmae K. The borderless world: power and strategy in the interlinked economy. L.: Harper Collins, 1990;

Ohmae K. The end of the nation state: the rise of regional economies. L.: Harper Collins, 1995;

O'Brien R.

Global financial integration: the end of geography. L.: Royal Institute of Financial Affairs, 1992.

Amin A., Thrift N. Globalisation, socio-economics, territorial ity. P. 133.

См.: 6 Tuathail G. Political geography III: dealing with deterritorialization // Progress in Human Geogra phy. 1998. Vol. 22. P. 81-93;

Spaces of globalisation: reasserting the power of the local. Ed. K.R. Cox. N.Y.:

Guilford Press, 1997;

Brenner N. Beyond state-centrism? Space, territorial ity, and geographical scale in glob alization studies. Theory and Society. 1999. Vol. 28. P. 39-78;

Brenner N. Globalisation as reterritotaliza tion: the re-scaling of urban governance in the European Union // Urban Studies. 1999. Vol. 36. P. 431-451.

6 Tuathail G. Borderless worlds? Problematizing discourses of deterritorialization. P. 139-140.

С. Элден. Утраченная точка: глобализация, детерриториализация и пространство мира Шолте1 эксплицитно обозначил глобализацию как детерриториализацию, но, несмотря на важность такой дефиниции, этот термин играет в его книге незначитель ную роль и совершенно исчезнет из предстоящего второго издания. Шолте предпочита ет говорить о супратерриториализации, что влечёт за собой такую реконфигурацию географии, в которой социальное пространство больше не картографируется в виде территориальных площадей, территориальных протяжённостей и территориальных границ. Признавая несомненную важность такой реконфигурации географии, я отка зываюсь принимать его прямолинейное понимание территории и предлагаю следующее: разработка идеи детерриториализации требует эксплицитного теоретизирования того, что представляет собой территория, что позволит нам не ослепляться параллелями между прошлым и настоящим в меняющейся природе пространственных отношений. Иными словами, что позволяет нам предполагать, что мы продвинулись вперёд или предприняли существенную ревизию? Ведь самая большая трудность состоит в том, что территория залегает ниже теоретического уровня Стандартный подход в политической науке, а равно в географии и в области ме ждународных отношений, заключается в том, чтобы обращаться к непроблематичной данности, которую потом отвоёвывают, делят и переделывают, избегая какой-либо концептуальной проблематизации. Другими словами, бывают споры по поводу терри тории, но не о «территории». И это несмотря на то, что Макс Вебер в своём определе нии государства подчёркивал её важность:

Государство есть такое человеческое сообщество, которое в пределах определён ной площади или территории [Gebietes] — «площади» в особенности — (успешно) осу ществляет монополию на легитимное физическое насилие3.

Как теперь выясняется4, территориальной частью этого определения — в отли чие от «сообщества», «легитимности» и «насилия» — в значительной мере пренебрег ли, как, впрочем, и самим Вебером и общественной наукой в целом. Однако, как указы вает Майкл Манн, территориальный аспект является не малозначимым, но ключевым:

«государство несомненно есть место — и центральное место, и унифицированная тер риториальная протяжённость». Манн применяет эту дистинкцию к церквям и товари ществам. Джин Готтман, написавший одни из самых плодотворных работ по этому предмету, заявляет, что «поразительно мало пишут о понятии территории, хотя много речей, чернил и крови было пролито в территориальных спорах». Что изменилось за прошедшие тридцать лет? Готтману представлялось, что проще простого придать тер ритории современный, правовой смысл как «части географического пространства, на Scholte J.A. Globalisation: a critical introduction. Houndmills: Macmillan, 2000. P. 46.

Ibid. P. 96. См. также: Scholte J.A. Global civil society // The political economy of globalisation. Ed. N. Woods.

L.: Macmillan, 2000. P. 179.

Weber M. Politik als Beruf// Ed. J. Winckelmann. Gesammelte Politische Schnften. Tubingen: Mohr, 1971. P.

510-511;

Weber M. The profession and vocation of politics / Political writings. Eds. P. Lassman and R. Speirs.

Cambridge: Cambridge University Press, 1994. P. 311. Перевод изменён.

Brenner N., Jessop В., Jones M., MacLeod G. Introduction: State space in question // State/space: a reader.

Eds. Brenner N., Jessop В., Jones M. and MacLeod G. Oxford: Blackwell, 2002. P. 1-26.

Mann M. The autonomous power of the state: its origins, mechanisms and results // Archives Europeennes de Sociologie. 1985. T. XXV. P. 198.

Gottman J. The significance of territory. Charlottesville: University Press of Virginia, 1973. P. IX.

Топохрон ходящегося под юрисдикцией определённых людей». Сходным образом Фридрих Кра тохвиль полагал, что «территориальность как владение — не элементарное понятие, но включающее всё многообразие социальных установлений, которые следует подверг нуть детальному изучению»2.

Однако по большей части понятие территории как дефиниции государства склонны воспринимать как непроблематичное. Теоретики зачастую пренебрегали оп ределением этого термина, принимая его как очевидный и не стоящий дальнейшего исследования. В политических словарях и учебниках концепции этого понятия не най ти: по большей части оно принимается неисторически, признаётся концептуальным и в философском плане остаётся неизученным. Его значение считается очевидным и само собой разумеющимся, а потому используется в политическом анализе. Политическая наука, которая всё же дискутирует это понятие, склонна концентрироваться на право вых проблемах расколов и пограничных споров или проблем беженцев, национализма и отношений центра и периферии, вместо того чтобы прояснить значение понятия как такового3. Дисциплина, изучающая международные отношения, признаёт фундамен тальное значение территории, но не считает нужным выйти за пределы расхожего суж дения об этом термине. Отчасти именно из-за этого возникает следующая проблема:

реализм принимает в качестве исследовательской единицы государство, остающееся, впрочем, чёрным ящиком, и на этом основании изучает его отношения с другими госу дарствами, в то время как новейшие инновационные подходы подвергают сомнению акцент на государстве и перемещают свой фокус в другое место. Хотя и есть исключе ния, остаётся справедливым сетование Рагги: «достойно удивления, что те, кто изучает международную политику, столь мало знакомы с понятием территориальности».

Когда этот специфический концепт применяется к политическому, акцент при ходится на понятие ограниченности.

Территориальная ограниченность государств есть то, что даёт им внутреннюю центрированность: у них есть жёстко демаркированная граница — линии, нарисован ные на карте, — в пределах которых они обладают суверенитетом, символизируемым ярким, контрастным цветом, заполняющим пустоту между этими линиями. Как выра жается Пааси, «границы, наряду с несомой ими информацией, выступают базовым эле ментом в конструировании территорий и в практике территориальности»7. Для Джонс сена и его соавторов «территория определяется как целостная секция поверхности зем Ibid. P. 5.

2 Kratochwil F. Of systems, boundaries and territoriality: an inquiry into the formation of the state system // World Politics. 1986. Vol. XXXIX. P. 27-28.

См., например: Bulpitt J. Territory and power in the United Kingdom: an interpretation. Manchester: Man chester University Press, 1983;

Badie B. The imported state: the westernization of the political order. Transl.

by C. Royal. Stanford: Stanford University Press, 2000.

Walker R.B.J. Inside/outside: international relations as political theory. Cambridge: Cambridge University Press, 1993;

Shapiro MJ. Violent cartographies: mapping cultures of war. Minneapolis: University of Minne sota Press, 1997.

5 Ruggie J. Territoriality and beyond: problematizing modernity in international relations // International Or ganization. 1993. Vol. 47. P. 174.

Akerman J.R. The structuring of political territory in early printed atlases // Imago Mundi. 1995. Vol. 47. P. 152.

Paasi A. Territory // A companion to political geography. Eds. J. Agnew, K. Mitchell and G. Toal. Oxford:

Blackwell, 2003. P. 112.

С. Элден. Утраченная точка: глобализация, детерриториализация и пространство мира ли, отделённая от окружающего её границей». Границы задаются географическими или политическими деталями, которые становятся спорными объектами. Как отмечает Харви, «большая часть философии географии... произрастает из "вмещающего" пред ставления о пространстве, которое преимущественно ассоциируется с концепциями Ньютона и Канта». Это ведёт к знаменитому определению Гидденса, согласно кото рому государство есть ограниченное вместилище власти. Существует целый ряд иссле дований по политической географии, которые можно отнести к этой категории4. Даже значимая работа Питера Тейлора, претендующая, по сути, на разрешение этого вопро са, рассматривает государство как «вместилище» и возможность выйти «за пределы вместилища»6. Эгнью говорит о том же самом, используя термин «территориальная западня», базирующийся на тройном предположении: что современный государствен ный суверенитет требует чёткого ограничения территорий;

что существует оппозиция между внешними и внутренними делами;

что территориальное государство есть «вме стилище» современного общества7. Хотя Кокс отмечал, что «говоря о территории, нужно говорить о территориальности, и наоборот», утверждая, что «территориальность отсылает к действиям, направленным на осуществление контроля над некоторой обла стью: территорией»8, за ним мало кто последовал9.

И тем не менее, что делает возможной демаркацию этих границ? Что, если это условие вероятности, которое составляет центральный аспект современного понимания территории? В пользу этого говорит то, что такое понимание политического простран ства является фундаментальным, а идея границ есть вторичный аспект, зависимый от первого. Как это затрагивает наше понимание эпохи, из которой мы, как считается, вы ходим, и эпохи, к которой мы движемся? Что позволяет суверенной власти распростра няться и просачиваться во все поры государственного бытия? Пока я не хотел бы ут верждать, что государство — самый важный момент анализа, поскольку это поставило бы меня в затруднительное положение. Избитые фразы о Вестфальской государствен ной системе предполагают хронологическое начало и утверждают современный упа Jonssen С, Tagil S., Tornqvist G. Organising European space. L.: Sage, 2000. P. 3.

Harvey D. Explanation in geography. Oxford: Basil Blackwell, 1969. P. 208.

Giddens A. The nation state and violence. Cambridge: Polity Press, 1985.

См., например: Prescott J.R.V. The geography of state policies. L.: Hutchinson University Library, 1968;

Johnston R.J. Geography and the state: an essay in political geography. L.: Macmillan, 1982;

Newman D., Paasi A. Fences and neighbours in the postmodern world: boundary narratives in political geography // Pro gress in Human Geography. 1998. Vol. 22. P. 186-207.

Taylor P J The state as container: territorial ity in the modern world-system // Progress in Human Geography.

1994. Vol. 18. P. 151-162.

Taylor P J Beyond containers: international ity, inter-stateness, interterritonality // Progress in Human Geog raphy. 1995. Vol. 19. P. 1-15.

Agnew J The territorial trap: the geographical assumptions of international relations theory // Mastering space: hegemony, territory and international political economy. Eds. J. Agnew and S. Corbridge. L.:

Routledge, 1995. P. 78-100;

Agnew J. Mapping political power beyond state boundaries: territory, identity and movement in world politics // Millennium. 1999. Vol. 28. P. 499-521.

Cox K.R. Political geography: territory, state and society. Oxford: Blackwell, 2002. P. 29.

См., впрочем: Sack R.D. Human territorial ity: a theory // Annals of the Association of American Geogra phers. 1983. Vol. 73. p. 55-74;

Sack R.D. Human territoriality: its theory and history. Cambridge: Cambridge University Press, 1986;

Malmberg T Human territoriality: survey of behavioural territories in man with pre liminary analysis and discussion of meaning. The Hague: Mouton Publishers, 1980;

Hall E.T. The hidden dimension. N.Y.: Doubleday & Co, 1969.

Топохрон 62 — док, без теоретического уточнения того, о чём, собственно, идёт речь1. В самом деле, принципиальный спор в целом направлении литературы сводится к тому, верна ли эта датировка, или, быть может, найдётся более ранняя привязка, например, Французское вторжение в Италию 1494 г. Но в чём здесь суть? Независимо от хронологического на чала, принципиально важно начало концептуальное.

В силу этого мы имеем, с одной стороны, политическую науку или теорию с опре делённым пониманием государства, но без постижения его глубинной сущности, его си туации, его территории;

с другой — политическую географию, которая предлагает пони мание пространства и территории, но оставляет без эксплицитной разработки те полити ческие и исторические аспекты, которые у неё могли бы быть. Обе перспективы испыты вают недостаток философского и математического осмысления концепта пространства (оба не взаимоисключающи, но и не вполне когерентны). В самом деле, несмотря на столь превозносимый квантитативный «поворот» в географии 1950-х и 1960-х гг., Пре скотт полагает, что для большей части проблем, связанных с границами, фронтирами и территорией, математический анализ непригоден2. Хотя его интенция вполне понятна, он пренебрегает важными взаимосвязями между математикой и политическим в кон ституировании границ. Концепции геометрии и концепции территории весьма тесно взаимосвязаны. Что объединяет все эти географии глобализации и, шире, понимания территории? Они пренебрегают важностью калькуляции, они утрачивают точку.

Геометрическая точка Точка является ключевым моментом в нашем способе постижения пространства.

У нас нет места, чтобы дать детальное описание, которого этот вопрос заслуживает, но мы позволим себе обозначить основные моменты этого процесса. У Аристотеля имеет место очень чёткое различение между единицей, monas, и точкой, stigme. Оно развива ется в контексте его «Физики» (книги V-VI), где, говоря о связях бытия, он выделяет множество моментов, позволяющих постичь ту роль, которая отводится месту в его мысли3.

По Аристотелю, ключевым для возможности связи единиц является то обстоя тельство, что они дискретны, отдельны друг от друга. Последовательность чисел, на пример, предполагает дистанцию между ними, и шаги по дороге мы отсчитываем один за другим. Линия, напротив, хотя и включает в себя точки, не может быть сведена к простой последовательности точек. Линия есть нечто большее, потому что связь точек отличается от последовательности чисел. Точки, будучи связаны, представляют собой буквально конец одного и начало другого, а между ними ничего нет — ни другой точ ки, ни чего-либо ещё. На языке Аристотеля это synekhes, континуум. Это ephekses, по следовательность, так же как и ряд чисел, но такая, которая, вместо того чтобы в по тенциале быть чем-то, расположенным между, характеризуется haplesthai, касанием.

Как показывает Аристотель, monas и stigme не могут быть одним и тем же, поскольку способ их связи различен.

Linklater A. The transformation of political community: ethical foundations of the post Westpfialian era.

Cambridge: Polity Press, 1998;

готовящаяся работа Шолте.

Prescott J.R.V. Political geography. L.: Methuen, 1972. P. 44.

Aristotle. Physics. Oxford: Clarendon Press, 1936. 226Ы8-231Ы7.

С. Элден. Утраченная точка: глобализация, детерриториализация и пространство мира Благодаря этому мы получаем чёткое различие между арифметикой и геометри ей: арифметика занимается последовательностью чисел, где никакое касание не являет ся необходимым;

геометрия занимается stigme, связь которой характеризуется как synekhes, континуум. Арифметика занимается последовательностью, где между едини цами, всеми monas, нет ничего бытийного по своему происхождению;

геометрия — континуумом, в котором край одной точки, stigme, является краем следующей. Поэтому решающее значение имеет то, что, хотя точки могут быть вычленены из линии, они не составляют линию. Линия — больше, чем множественность точек, и, шире, поверх ность — больше чем линии;

объём больше чем поверхности. Вместе с тем, стоит под черкнуть, что у греков не было слова, соответствующего нашему понятию «простран ства». Несмотря на регулярное использования понятия «Эвклидово пространство», этот термин не находит никаких параллелей в сочинениях этого автора и является более современным изобретением. Это различие между арифметикой и геометрией заклады вает основания для большей части Средневековья, хотя некоторые работы поздней схо ластики значительно усложняют его. Это важная часть истории, но говорить о ней нам некогда. Впрочем, следует с определённой осторожностью относиться к привилегиро ванному положению в западной философии Декарта, к которому я теперь обращусь.

Декарт важен в силу целого диапазона причин, из которых самым очевидным является строгое различение между мыслью и материальным миром, между res cogitans и res extensa. Для Декарта весьма существенно то, что res cogitans является неделимым, в то время как res extensa — делимым. Действительно, принципиальная онтологиче ская определённость мира, по Декарту, состоит в том, что он длится в трёх измерениях, которые могут быть исчислены математически, посредством геометрии. Декарт рас сматривает геометрию как эквивалент алгебры;

это символическая версия мира. Дли тельность, по Декарту, является и физическим, и геометрическим свойством. Это зна чит, что геометрия становится не только способом понимания и исчисления материаль ного мира, но, в силу акцента на длительности и измеримости, становится формой при кладной арифметики. Если Аристотель строго различал эти дисциплины, то Декарт рассматривает геометрические фигуры и, шире, весь мир, как символы, поддающиеся исчислению. Мы явственно обнаруживаем это в пассажах его книги «Геометрия», вводная часть которой, к примеру, утверждает, что «все проблемы геометрии могут быть запросто решены в таких условиях, где знание длины определённых прямых ли ний окажется достаточным для постройки здания»4. Далее в той же работе он утвер ждает, что «тот метод, которым я пользуюсь, позволяет все проблемы, встающие перед геометрами, свести к общему типу, а именно — к вопросу о нахождении значения кор ней уравнения»5. Другими словами, геометрические проблемы можно свести к пробле мам числа, корня уравнения или длины линии. Континуум геометрии, таким образом, превратился в последовательность чисел, в форму арифметики, в которой исчисление бесконечно малых величин ведёт к абсолютному решению. Геометрия Декарта, в отли Euclid. The thirteen books of Euclid's elements. 3 vols. 2nd edn with introduction and commentary by L.

Thomas. N.Y.: Heath Dover, 1956.

См.: Lang H.S. Aristotle's Physics and its medieval varieties. Albany: State University of New York Press, 1992.

Descartes R. (Euvres de Descartes. 13 vols. Eds. C. Adam and P. Tannery. P.: Vrin, 1964. Vol. VII. P. 85-86.

Descartes R. The geometry of Rene Descartes. French-Latin-English edition, transl. by D.E. Smith and ML.

Latham. N.Y.: Dover, 1954. P. 2-3. Перевод изменён.

Ibid. P. 216-217.

Топохрон 64 — чие от геометрии Аристотеля, есть скорее ephekses, чем synekhes. Понятие декартовых координат — самое явное признание этого факта, но это координаты пространства, spatium, которое, в современном смысле слова, появляется в это время1.

Политическая точка Нет ничего удивительного в том, что Декартово философско-математическое оправдание постижения мира в свете числа, сделавшего своим центром точку, как и многое другое, имело место в рамках научной революции семнадцатого столетия, клю чевыми фигурами которой были сперва Галилей, а затем Ньютон и Лейбниц2. Тем не менее, это развитие не ограничивалось научными, философскими и математическими открытиями, но сопровождалось переменами в политических теории и практике. Цен тральными политическими событиями были открытие и последующая колонизация Но вого Света и изменение политической карты Европы, в особенности медленное умира ние Священной Римской Империи.

Термин «Новый Свет» позволяет увидеть практическое ранжирование мест в со ответствии с сеткой широты и долготы, которую Томас Джефферсон и другие исполь зовали для деления на штаты Соединённых Штатов и разграничения европейского влияния на Африканском континенте4. Так называемые «естественные» границы чуж ды концептуальной элегантности прямой линии или дуги. Пожалуй, нет ничего более поразительно, чем город Четыре Угла {Four Corners), единственное место в США, где в общей точке сходятся четыре штата (Юта, Колорадо, Нью Мексико и Аризона). Более важным в политическом отношении и ставшим прецедентом для многих более поздних случаев является Тордесильясский договор 1494 г., разделивший испанские и порту гальские притязания на мир.

Граница, или прямая линия, определяется и проводится с севера на юг, от полюса до полюса, через сказанное море-океан [Атлантику], от Арктического к Антарктиче скому полюсу. Эта граница или линия должна быть проведена прямо, как упомянуто выше, на расстоянии трёхсот семидесяти лиг к западу от Островов Зелёного Мыса, бу дучи исчисляемо в градусах или любым иным способом, который можно счесть наи лучшим и наипростейшим, при условии, что расстояние будет не более вышесказанно го. (Тордесильясский договор 1494 г., Статья 1).

Более подробно см.: Lachterman D.R. The ethics of geometry: a genealogy of modernity. N.Y.: Routledge, 1989;

Klein J. Greek mathematical thought and the origin of algebra. N.Y.: Dover, 1992;

Elden S. The place of geometry: Heidegger's mathematical excursus on Aristotle // The Pleythrop Journal. 2001. Vol. 42. P. 311-328.

О географической перспективе этих событий см.: Livingstone D.N. Geography, tradition and the scien tific revolution: an interpretative essay // Transactions of the Institute of British Geographers. 1990. Vol. 15.

NS. P. 359-373.

Pattison W.D. Beginnings of the American rectangular land survey system 1784-1800. Columbus: Ohio Historical Society, 1970;

Sack R. Human territoriality: its theory and history. Cambridge: Cambridge Univer sity Press, 1986. P. 127-168;

Cohen P.C. A calculating people: the spread of numeracy in early America.

N.Y.: Routledge, 1999;

Linklater A. Measuring America: how the United States was shaped by the greatest land sale in history. N.Y.: Plume, 2003.

См.: Pakenham T. Scramble for Africa 1876-1912. L.: Weidenfeld &Nicolson, 1991. Некоторые аспекты освещает Stone J.C. Imperialism, colonialism and cartography // Transactions of the Institute of British Ge ographers. 1988. Vol. 13. NS. P. 57-64;

более подробно: Badie В. The imported state: the westernization of the political order. Transl. by С Royal. Stanford: Stanford University Press, 2000.

С. Элден. Утраченная точка: глобализация, детерриториализация и пространсво мира Разделительная линия предоставляла королю Португальских земель восток, а королю и королеве Кастилии — запад. Как объясняет Стори, общая цель заключалась в том, чтобы отдать Португалии Африку, а Испании — Америку, но открытая позднее часть Южной Америки фактически относилась к востоку, следствием чего стало созда ние там португальской колонии, известной как Бразилия1. Это показывает, что широта была действенным маркером до тех пор, пока более надёжные часы не сделали воз можным точное измерение долготы. В Тордесильясском договоре значимо то, что он утверждает модель, использующую техники, которые позже станут общепринятыми.

Как показывает Броттон, многие карты мира раннего периода прибегали именно к та кой демаркации.

Священная Римская Империя задумывалась как Христианский мир, как секуляр ная версия Царства Божьего. Император, коронуемый папой как первой инстанцией, должен был властвовать над княжествами, королевствами и городами, охватывая всю Центральную Европу. Два важных дипломатических события бросили вызов владыче ству Императора. Сперва Аугсбургский религиозный мир, провозгласивший: cuius ге gio eius religio, чья страна, того и вера. Это означало, что вовсе не Император, а мест ные правители властны утверждать религию на своей земле. Это нанесло серьёзный удар по ортодоксальности Империи, опирающейся на власть Рима и Католической церкви. Светским эквивалентом стал принцип Rex in regno suo est Imperator regni sui — правитель страны для неё то же, что Император для своей3.

Однако, как отмечает Осиандер4, Аугсбургский принцип было трудно осущест вить на практике, так что во втором из ключевых дипломатических событий, Вестфаль ском Соглашении, от него по существу отказались. Вместо этого религия каждой части Империи была зафиксирована согласно ситуации 1624 г. Вестфальское Соглашение (а точнее, соглашения — в Мюнстере и в Оснабрюке) должно было дать частям Империи «свободное отправление территориального права» (Вестфальское Соглашение 1648 г.:

Оснабрюк ст. VIII, п. 1;

Мюнстер п. 64-67.). При рассмотрении попытки ниспроверже ния Imperium Romanum как рождения суверенитета и европейской государственной системы в 1648 г., Осиандер предостерегает от перевода «территориальный суверени тет», полагая, что немецкий термин «Landeshoheit» — это по сути «территориальная юрисдикция», и интересен он тем, что «как раз делает его отличным от суверенитета»6.

Соглашение в оригинале было написано не на немецком, но на латыни, с исполь зованием терминов «iuris territorials» («территориальное право») или «iure territorii et superioritatis» (Вестфальское соглашение. Оснабрюк. 1648. Ст. V. П. 30.), «преимуще ственное территориальное право». Французским эквивалентом стало «superiority terri Storey D. Territory: the claiming of space. Harlow: Prentice Hall, 2001. P. 16-17. См. также: Sack R. Hu man territoriality: its theory and history. P. 131-132.

Brotton J. Trading territories: mapping the early modern world. L.: Reaktion Books. 1997.

Ruggie J. Territorially and beyond: problematizing modernity in international relations. P. 157.

Osiander A. Sovereignty, international relations, and the Westphalian myth // International Organization 2001. Vol. 55. P. 270-272. См. также: Osiander A. The states system of Europe, 1640-1990: peacemaking and the conditions of European stability. Oxford: Clarendon Press, 1994. P. 12, 40.

Как это делает Gross L. The peace of Westphalia 1648-1948 // The American journal of International Law.

1948. Vol. 42. P. 20-41.

Osiander A. Sovereignty, international relations, and the Westphalian myth // International Organization.

2001. Vol. 55. P. 272.

Топохрон 66 — toriale»1. Стоит отметить, что, так или иначе, юрисдикция или всё же суверенитет, но речь идёт о территории. Для понимания значения Вестфальского Соглашения это важ нее всего2. Цитируя немецкого юриста восемнадцатого столетия, Осиандер отмечает, что автономия частей — свободных городов и княжеств — была ограничена посредст вом имперских законов и конституционных положений. Что он преуменьшает, так это то, что внутренне, то есть «на своих землях и территориях»", они были политически правомочны. В своём заключении он пытается утверждать, что «в международной по литике существует очень ясный de facto тренд, далёкий от классического суверенитета и более близкий Landeshoheit, территориальная юрисдикция под навязываемым извне легальным режимом, общим для всех деятелей»4. Это также существенно, поскольку показывает, что появление термина «территория» в Вестфальском Соглашении не было привязано к какому-то абсолютному понятию суверенитета, как часто считают, что ве дёт к заблуждению, поскольку это снижает важность понятия территории самой по се бе, отличной от суверенитета.

Хотя всё это происходило во времена Гоббса, Спинозы и Локка, это понятие по лучило наиболее полное исследование в политических сочинениях Лейбница. Герцог Ганновера попросил Лейбница разъяснить положение правителей в пределах Империи.

Лейбниц делает это, различая величество как власть требовать повиновения и лояльно сти, не подчиняясь этим требованиям, и суверенитет, который он рассматривает в трак товке Вестфальского Соглашения, касающегося территории. Определяя суверена как «того, кто владеет территорией», Лейбниц отказывается от понятия абсолютизма и по лагает, что, независимо от признания своего положения за границей, внутри он являет ся «владельцем своей страны и не может быть низвергнут кроме как насильственно»5.

Существуют, полагает Лейбниц, «степени сеньории, княжества»6. Это удачно обрисо вывает пост-вестфальское положение Империи — внешняя авторитарность, но невме шательство во внутренние дела стран7. Действительно, хотя вышеприведённые цитаты взяты из более позднего французского диалога, носящего название «Entretiens de Philarete et d'Eugene», оригинальный латинский текст Лейбница должен предостеречь нас от безоговорочного принятия заявлений Осиандера. Пьеса, носящая название «De Jure Suprematus ас Legationis Principum Germaniae», опубликована под псевдонимом Pages G. La guerre de trente ans 1618-1648. P.: Payot, 1939. P. 244. См. также: Dickmann F. Der Wastfa lisclie Priede. Munster3 Auflage: Aschendorff, 1972. P. 129, 133.

См.: Mirabelli A. R Le congres de Westphalie: ses negotiations et ses reultats au point de vue de l'histoire du droit des gens // Bibliotfieca Visseriana Dissertationum ivs internationale illustrantium. VIII. 1929;

Brau bach M. Der Wastfalische Priede. Minister: Aschendorffsche Verlagsbuchhandlung, 1948;

Kremer B.M. Der Wastfalische Eriede in der Deutung der Aufklarung. Tubingen: Mohr, 1989;

Wyduckal D. The imperial con stitution and the imperial doctrine of public law: facing the institutional challenge of the peace of Westphalia // 1648 War and peace in Europe. Eds. K. Bussmann and H. Schilling. 2 vols. Munster/Osnabruck, 1998. Vol.

1. P. 77-83.

Moser J.J. Grund-riss de heutigen Staats Verfassung des Teutschen Reichs. 5th edn. Tubingen: Cotta, 1745.

P. 492. Цит. по: Osiander A. Sovereignty, international relations, and the Westphalian myth. P. 272.

Osiander A. Sovereignty, international relations, and the Westphalian myth. P. 283.

Leibniz G. CEuvres de Leibniz. 7 vols. Ed. L.A. Foucher de Careil. Hildesheim: 01ms Verlag, 1969. Vol. VI. P. 347.

Ibid. P. 368.

См.: Herz J.H. Rise and demise of the territorial state // World Politics. 1957. Vol. IX. P. 473^493;

Riley P.

Introduction // Leibniz G. Political writings. 2nd edn. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. P. 26-28;

Riley P. Leibniz' universal jurisprudence: justice as the charity of the wise. Cambridge: Harvard University Press, 1996.

С. Элден. Утраченная точка: глобализация, детерриториализация и пространство мира «Caesarinus Furstenerius» — шуточным именем, подчёркивающим эквивалентность Им ператора и Князя, или «Князя как Императора». Здесь Лейбниц делает несколько кри тических замечаний, на которых стоит остановиться подробнее.

Перед нами то, что германские юристы называют территориальным правом \supe rioritatem territorialem — т.е. Landeshoheit], или правом на территорию. Но... владетель юрисдикции и владетель территории — это две разные вещи... Тот, кто исследует эти вещи со всей осторожностью, увидит, что территориальное право заключается в высшем праве на принуждение или сдерживание... это право, в свою очередь, принадлежит не только принцам Империи, но также и графам. В течение долгого времени оставалось со мнение относительно свободных городов, но недавно, особенно после Мюнстерского Мира [Расе imprimis Monasteriensi] этот вопрос, как кажется, был улажен. А то, что мы называем территориальным правом, по-видимому, идентично тому, что французы назы вают la souverainete, в несколько более свободном смысле1.

Далее Лейбниц подчёркивает, что это не означает, будто их власть абсолютна, но что можно обратиться и к высшему авторитету. Равным образом, как показывают при меры Швейцарии и Объединённых Провинций, «несколько территорий, кроме того, могут объединиться в одно тело, сохраняя своё собственное территориальное право»2.

Согласно Герцу, Лейбниц поэтому рассматривает себя как «первого, кто нашёл надёж ное определение суверенитета»3, но это понятие явно привязано к территории.

В Европе того времени можно наблюдать, как появляется множество техник планирования и картографирования. Эсколар утверждает, что техники обновлённой картографии использовались для «бюрократического и административного управления и территориального регулирования в государствах Западной Европы шестнадцатого столетия». Это неудивительно, если учесть важность территории для правителей. Как замечает Харли, «государство стало — и по-прежнему остаётся — главным патроном картографической деятельности во многих странах»5. Вирильо ещё более категоричен:

«Геометрия — необходимое основание рассчитанной экспансии государственной вла сти в пространстве и во времени». Использование затмений спутников для демаркации границ, особенно работы семейства Кассини во Франции, работа Вобана по математике и войне, утверждение первой современной границы в Европе по Пиренеям в 1659 г.

лишь подтверждают это7. Эсколар суммирует это следующим образом:

Leibniz G. Samliche Schriften und Bnefe Vierte Reihe: Politischen Schriften. 2 vols. Berlin: Akademie Verlag, 1983-1984. Vol. 2. S. 54-55. Перевод изменён. См. также: Ibid. S. 394-401;

Leibniz G. (Euvres de Leibniz. 7 vols. Ed. L.A. Foucher de Careil. Hildesheim: Olms Verlag, 1969. Vol. VI. P. 368-369.

2 Leibniz G. Samliche Schriften und Bnefe Vierte Reihe: Politischen Schriften. 2 vols. Berlin: Akademie Verlag, 1983-1984. Vol. 2. S. 117. Перевод изменён.

Herz J.H. Rise and demise of the territorial state // World Politics. 1957. Vol. IX. P. 478.

Escolar M. Exploration, cartography and modernization // State/space: a reader. Eds. N. Brenner, B. Jessop В, М. Jones and G. MacLeod. Oxford: Blackwell, 2002. P. 33.

5 Harley J.B. The new nature of maps: essays in the history of cartography. Ed. P. Laxton. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2001. P. 59.

Virilio P. L'insecurite du territoire. P.: Stock, 1975. P. 120.

См.: Virilio P. Speed and politics: an essay on dromology. Transl. by M. Polizzotti. N.Y.: Semiotexte, 1986;

Sahlins P. Boundaries: the making of Trance and Spain in the Pyrenees. Berkeley: University of California Press, 1989.

Топохрон 68 — Геодезия и инструментальное представление территории государства, связанное с административной и научной картографией семнадцатого и восемнадцатого столетий, стали возможны благодаря развитию картографических техник в эпоху Ренессанса... с одной стороны, и преобразованием государственной власти в географическую юрис дикцию — с другой1.

В исследовании, освещающем отношения между картезианской мыслью и новыми моделями городского планирования, Аккерман отмечает, что «с отказом от старых город ских и архитектурных стилей средневековые ментальные структуры также оказались по вержены». Думаю, нечто подобное можно увидеть в новых политических моделях про странства на уровне Королевства или Континента. Впрочем, Аккерман склонен рассмат ривать этот процесс скорее как побочное явление вульгарного материализма, когда лежащая в основании современной науки парадигма геометрически совершенно го мира вытекает из идеи геометрически совершенного города: именно этот образ по зволял Декарту, как и его современникам, постичь вселенную и всё, что её составляет3.

Вернее, как явствует из его дальнейших разъяснений, отношение между идеями и практикой постоянно меняется, так развивается схоластика, затрагивающая урбани стические и политические практики, которые, в свою очередь, оказывают влияние на философию времени.

Это означает, что понятие территории одновременно и исторически развивается, и имеет специфическое концептуальное основание. Территория в современном смысле слова нуждается в картографическом знании, которого попросту не было в более ран ние периоды, знании, которое тесно связано с достижениями геометрии. Несмотря на некоторые сходства, не имеет смысла рассуждать о греческом полисе и его земле в терминах современных определений государства и территории5. Рим, со своим перехо дом от монархии к республике и к империи, намечает многие вехи на этом пути, но не посредственное уравнение с современными концептами опять-таки ведёт к заблужде нию. Общеизвестно, что Средневековье, несмотря на всю важность для него земельной собственности, не имело развитого чувства территории. Как замечает Камилл, «для средневековых людей не существовало такой вещи как "пространство"... наше совре менное абстрактное понятие пространства... есть пост-средневековая категория»6.

Лишь в эпоху Ренессанса, когда в конце пятнадцатого столетия рождаются итальянские города-государства, появляются признаки того процесса, который станет определяю щим. Его подробное освещение потребовало бы анализа как политических и диплома тических событий, так и трудов таких мыслителей, как Макиавелли, Жан Бодин и Гоббс, а равно и не соприкасающихся с ними непосредственно Лейбница, Спинозы и Escolar M. Exploration, cartography and modernization. P. 35-36.

Akkerman A. Urban planning in the founding of Cartesian thought // Philosophy and Geography. 2001. Vol. 4.

P. 157.

Ibid. P. 161.

Ibid. P. 162.

См.: Elden S Another sense of Demos: Kleisthenes and the Greek division of the Polis // Democratization.

2003. Vol. 10. P. 135-156.

Camille M. Signs of the city: place, power, and public fantasy in medieval Paris // Medieval practices of space. Eds. B.A. Hanawat and M. Kobialka. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2000. P. 9. См.

также: Zumthor P. La mesure du monde: representation de l'espace au Moyen age. P.: Seuil, 1993.

С. Элден. Утраченная точка: глобализация, детерриториализация и пространство мира Гроция, но также и концептуальных и математических открытий в трудах Галилея, Де карта и Ньютона. Как отмечали Сак и Пааси, абстрактное, метрическое пространство отражалось в росте капиталистического производства и потребления. Эта точка одно временно и является ключевой, и подвергается опасности быть упущенной.

По существу, основная идея здесь заключается в том, что появление понятия пространства основывается на сдвиге в математическом и философском мышлении, тесно связанном с геометрией. Этот процесс связан с изменением концепций государ ства и его территории. Современное понятие меры, чья экспонента эксплицитно обна руживается у Декарта, рассматривает всё сущее как исчислимое, как квантитативно измеримое, как протяжённое;

по Декарту, исчислимость есть фундаментальное свойст во мира. Быть — значит быть исчислимым. Как замечает Сак, мыслить территорию как вмещающую и наполняемую проще, когда общество вла деет письмом, а особенно — метрической геометрией, способной представить простран ство независимо от событий... система координат современной карты идеально удовле творяет этому условию2.

Этот калькулятивный способ мышления связан с измерением и управлением землёй, но также и с «развитием политической арифметики в Европе семнадцатого сто летия, что повлекло за собой каталогизацию физических и человеческих ресурсов госу дарства». Действительно, возвышение статистики — дескрипции государств — начи нается с этого времени. Таким образом, калькуляция оказывается ключевым моментом в конституции современного государства.

Территория, абстрактное пространство и глобализация Выходит, территория отчасти связана с границами и непроницаемостью этих границ, но также и с политическим использованием продуктивного концепта простран ства, особенно такого, каким оно является в позднее Средневековье, Ренессанс и ран ний период современности. Пространство, каким мы его знаем, есть нечто ограничен ное и эксклюзивное, где нечто может занимать место, будучи не этим местом, но глав ным образом чем-то исчислимым, протяжённым в трёх измерениях. Благодаря тому, что картографирование становится гораздо более точным, становятся возможны демар кация, исключение и контроль. Пространство и место, понимаемые таким образом, раз личаются не на основании шкалы (пространство — там, место — здесь), но на основа нии калькуляции. Попытку помыслить пространство в не-шкалярных терминах пред принял Тейлор4, который рассматривал пространство как абстрактное, а место как суб станциальное, но ему пришлось пренебречь или, по крайней мере, преуменьшить зна чение математического. Понимание пространства как абстрактного, а места — как суб станциального, накладывается на уже существующие пространства, будь то страна, дом Sack R. Human territoriality: its theory and history. Cambridge: Cambridge University Press, 1986. P. 84-85, 218;

Paasi A. Territory // A companion to political geography. Eds. J. Agnew, K. Mitchell and G. Toal. Oxford:

Blackwell, 2003. P. 114.

Sack R. Human territoriality: its theory and history. P. 63.

Progress in human geography. Ed. M. Pacione. L.: Croom Helm, 1985. P. 1.

См.: Amin A. Spatialities of globalisation // Environment and Planning A. 2002. Vol. 34 388-389.

Топохрон или деревня. Абстрактное пространство карт и математики — поверхностная сетка, делающая возможным существование современных государств.

Если сегодня что-то и выбивается из этого порядка, так это уже не пространство отдельной страны (или даже нации), но мира в целом. Абстрактное пространство рас пространяется на весь земной шар, понимаемый как геометрический объект. Мысли мый таким образом, он может быть разделён или упорядочен как целое. Идеи всемир ной симультанности или одновременности, согласно которым всё «распространяется по всей планете одновременно» или, соответственно «вне времени», как утверждает Шол те, добавляют новое измерение к территориальной географии, а именно — идею супра территориальности1. Но это не избавляет нас от «логики» территории, а, скорее, демон стрирует значение темпорального для понимания протяжённости, параметра t впридачу к х, у и z. Каждое из этих четырёх измерений представляется исчислимым. Время — «ничто иное как скорость, одновременность и симультанность [Schneiligkeit, Augen blicklich keif und Gleichzeitigkeit]», как выразился Хайдеггер в своей лекции 1935 г.".

Время [Zeit] есть сейчас [Gleich], каждый момент есть точка во временной серии, и эти моменты становятся всё ближе друг к другу при увеличении скорости. Даже дискуссия по поводу перехода от пространства мест к пространству потоков3 предполагает неко торую форму связности4. Сетевое общество — это связь стольких точек, сколько есть государственных систем в современной Европе, самая большая из когда-либо существо вавших в мире. Онтологически глобализация основывается всё на той же идее гомоген ного, исчислимого пространства. Фактически это продолжение декартовой мысли други ми средствами. Быть может, перемена лишь в том, что абстрактное пространство, кото рое мы накладываем на мир, становится всё более и более реальным само по себе, а не как отражение чего-то, залегающего в его основании, что оно призвано представлять.

Современные концепции территории основываются на специфическом онтоло гическом определении пространства, которое требует от нас переосмыслить географию глобализации. Специфический способ схватывания пространства, появившийся в пят надцатом столетии, всё ещё остаётся наиважнейшей географической детерминантой нашего мира. Он пошёл другими, в определённой степени более экстремальными путя ми, что отнюдь не отменяет его господства. Поэтому процессы, связанные с глобализа цией, проходят не «под знаком новой онтологии отношений места/пространства»5, хотя мы и впрямь должны тщательно поразмыслить об игре этих отношений. Именно в этих отношениях с их диалектикой детерриториализации/ретерриториализации можно раз глядеть перемены6. Бреннер обозначил опасности, которые он называет «глобальным территориалистским сближением», когда не меняется ничего, кроме шкалы, где гло бальное пространство представляется Готовящаяся работа Шолте.

Heidegger M. Einfuhrung in die Metaphysik. Tubingen: Max Niemeyer, 1953. S. 28-29.

Castells M. The informational city: information technology, economic restructuring and the urban regional proc ess. Oxford: Blackwell, 1989;

Castells M. The rise of network society. Oxford: Blackwell, 1996. P. 405^59.

См.: Amin A., Thrift N. Globalisation, socio-economics, territoriality // Geographies of economies. Eds. R.

Lee and J. Wills. L.: Arnold, 1997. P. 147-157.

5 Amin A. Spatialities of globalisation. P. 385.

См.: Elden S. The state of territory under globalisation: Empire and the politics of reterritorialization // Borne across: metaphoricity and postmodern politics. Eds. M. Margaroni and E. Yiannopoulou. Amsterdam:

Rodopi, 2004.

С. Элден. Утраченная точка: глобализация, детерриториализация и пространство мира в страноцентристской манере, как заранее данное территориальное вместилище, в пределах которого разворачивается глобализация, вместо анализа исторического проду цирования, реконфигурации и трансформации пространства1.

Хотя я и отношусь к этой работе со всем должным почтением, её концентрация на том, что делает это пространство возможным — а потому позволяет продуцировать, ре конфигурировать и трансформировать его, — как удаляет меня от тех, кого он под вергает критике, так и побуждает пойти дальше, чем Бреннер.

В таком понимании территория не утрачивает своей значимости, скорее, она больше не ограничивается пределами отдельного государства. Поздний капитализм распространяет математическое, калькулятивное понимание территории на весь земной шар. Политика меры продолжается, поскольку мы по-прежнему принимаем меру поли тического. Стоит подчеркнуть, что онтология занимается не «что», но «как». Начиная с семнадцатого столетия преобладающим онтологическим пониманием мира стала его исчислимость. Если мы рассчитываем на прогресс в понимании географии глобализа ции в её отношении к территориальным, детерриториальным и ретерриториальным ас пектам, нам следует понять, каковы условия её возможности. Начать с этой точки.

Благодарности Я благодарен Яну Аарту Шолте, двум моим референтам, Адаму Тиккелу, Эшу Эмину, Харриет Балкли, Гордону МакЛеоду, Джо Пэйнтеру, Луизе Бьялашевич, Нейлу Бреннеру и Джулиет Фолл за их ценные замечания. Более ранние версии были пред ставлены в виде докладов в Шарлоттсвилле, Нью-Йорке, Эйбериствите и Лондоне, я учёл ценные замечания на них.

Перевод с английского А.В. Дьякова Stuart Elden Missing the point: globalization, deterritorialization and the space of the world This article provides a critique of a dominant strand of the literature on globalization -that which sug gests it can be understood as deterritorialization. It argues that suggestions that we have moved away from territorial understandings of politics fail to conceptually elaborate the notion of territory itself. Drawing paral lels between mathematics and politics in the seventeenth century, the paper claims that the notion of territory is dependent on a particular way of grasping space as calculable. This way of understanding space makes bounded territories possible, but also underlies new global configurations. In other words globalization is a reconfiguration of existing understandings rather than the radical break some suggest. The article concludes by making some comments on this reconfiguration, and suggesting that further historical and conceptual work on territory is necessary before it can be thought to be superseded.

Brenner N. Beyond state-centrism? Space, territoriality, and geographical scale in globalization studies // Theory and Society. 1999. Vol. 28.

. 59.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.