WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 11 |

«УДК 1/14 ББК 87 Я 84 Редакционная коллегия серии «Мировая Ницшеана» В. М. Камнев, Б. В. Марков (председатель), А. П. Мельников, Ю. В. Перов, В. П. Сальников, К. А. Сергеев, Я. А. Слинин, Ю. Н. Солонин, ...»

-- [ Страница 3 ] --

В последний раз друзья виделись в Лейпциге в 1886 г. по сле перерыва в десять лет. Роде из за «самого по себе незна чительного разногласия был настроен очень неприветливо, что для него было типично» (Briefe II, XXIII). Ницше был смущен, что застал друга «поглощенным мелкими внутрен ними конфликтами, непрерывно бранящимся и недоволь ным всем и вся» (l. c., XXIV). А Роде писал о Ницше: «не описуемая атмосфера отчужденности, нечто показавшееся мне зловещим, окутывала его … Словно бы он пришел из какой то страны, где кроме него никто не живет» (l. c., XXV). Ницше не входил тогда в круг друзей семьи Роде, ни когда не видел его жены и детей. На следующий год в их пе реписке дело дошло до разрыва по причине самонадеянно пренебрежительного отзыва Роде о Тэне. В дальнейшем оба делали попытки восстановить отношения, но безрезультат но. После того как Ницше погрузился во мрак безумия, Роде уничтожил свои последние письма к нему, приведшие того в столь дикую ярость, но писем Ницше уничтожать не стал. Когда сестра сообщила больному Ницше о смерти Роде, тот посмотрел на нее «большими грустными глазами:

„Роде умер? Ах“,— сказал он тихо … крупная слеза медлен но скатилась по его щеке» (Briefe II, XXVII).

Картина дружбы между Ницше и Рихардом Вагнером кажется несложной: вдохновенное почитание со стороны ученика, посвятившего себя служению мэтру, толкуя твор чество которого он написал сначала «Рождение трагедии» (1871), а затем «Рихард Вагнер в Байрейте» (1876). После этого, однако, Ницше изменил свое мнение о Вагнере, сна чала спокойно отстранился от него, пошел своим собствен ным философским путем и в конце концов написал в 1888 г.

памфлет против вагнеровского искусства, в котором выра зил позицию, противоположную прежней. Кажется, будто Ницше изменил некогда почитаемому великому человеку, непонятным образом отрекся от своих взглядов. Одни об виняют Ницше в неверности, объясняя ее начавшейся бо лезнью, симптомы которой находят уже в сочинении «Че ловеческое, слишком человеческое»;

другие, наоборот, ви дят некое возвращение Ницше к самому себе и, одобри тельно принимая его критику в адрес Вагнера, судят о прежней дружбе в том смысле, что сблизившись с Вагнером Ницше якобы временно изменил себе. И те и другие рас сматривают факты этой дружбы слишком односторонне.

Во первых, Ницше с самого начала сохранял за собой возможность критиковать Вагнера, в январе 1874 г. в своих существенных моментах эта критика уже была изложена на бумаге (10, 427–450);

читатель, которому известны после дующие события, явно усматривает ее даже в сочинении «Рихард Вагнер в Байрейте» (1876). Хотя на первый взгляд критика кажется уничтожительной, однако она нисколько не исключает самой тесной связи со своим адресатом.

Во вторых, Ницше не только в начале, но и до конца сво ей жизни считал Вагнера единственным несравненным ге нием того времени. Его критика Вагнера есть критика эпо хи. Пока Ницше доверяет ей и считает возможным построе ние в эту эпоху новой культуры, он — рядом с Вагнером;

едва он осознает, что эпоха в целом обречена на гибель, и начинает искать возможность обновления человека на со вершенно других уровнях, в художественном творчестве и театре, он против Вагнера. Поскольку сам Ницше осознает свою принадлежность к эпохе, его критика Вагнера есть од новременно критика себя самого как вагнерианца.

В силу этих двух причин Ницше, несмотря на свою стра стно лелеемую вражду к Вагнеру, выступает и против тех, кто хотел бы перенять эту его критику, воспользоваться этими острыми, безжалостно разоблачительными форму лировками;

ибо они их не понимают, поскольку рассматри вают в их непосредственном, полемическом и на вид чисто психологическом смысле, т. е. просто как памфлет, но не исходя из всей глубины вопроса о бытии человека: «Само собой разумеется, что я ни за кем так легко не призню пра ва присваивать эти мои оценки, а всякому непочтительно му сброду … вообще не следует позволять даже произносить такое великое имя как Рихард Вагнер ни в смысле похвалы, ни в смысле возражений» (14, 378).

У Ницше почитание и критика связаны с вопросом о творческих возможностях современного человека. В Ваг нере как в гение того времени для Ницше присутствует то, что представляет собой само это время. Пока Ницше видит в Вагнере нового Эсхила, пока тот для него действительно воплощает в себе величайшее из того, что возможно на Земле, он верит и эпохе. Как только Вагнер перестает отве чать его критерию истинности, подлинности, существен ности, и по его поводу возникают сомнения, вся эпоха для Ницше теряет значение.

Соединением человека и его дела, дружбы и высших во просов эпохи была порождена в Ницше эта любовь к Вагне ру, этот опыт высокой человечности — она осталась его единственной попыткой непосредственного, конкретного сотрудничества с целью осуществить в этом мире нечто ве ликое: опираясь на гений Вагнера, на античную традицию, на философствование, осуществляемое в единстве с самим человеческим бытием, должна была возникнуть новая куль тура. Когда в байрейтском предприятии и во всем феномене Вагнера при всей его грандиозности он с точки зрения сво их критериев истины, действительности и человеческой культуры увидел не явление бытия, а всего лишь театр, тогда эти критерии не только лишили в его глазах всю наличную действительность ее ценности, отдалили его от всех людей, но и отняли у него возможность хоть какого нибудь воздей ствия на этот понимаемый им таким образом мир. Если прежде Ницше хотел в этом мире незамедлительно действо вать, строить, созидать вместе с Вагнером, то все, что он де лает позже, есть только идея, письменное изложение идей.

Сам оказавшись в забвении, одиночестве, безысходности относительно всех имеющихся возможностей, никем не за мечаемый, он теперь хочет подготовить будущее, в котором уже никогда не будет жить. Проблема, которую ставил пе ред собой Вагнер — создание человека наивысшего ранга,— была такова, что и Ницше признавал ее до мельчайших под робностей своей;

но ответ на нее давал радикально иной.

Так, он и в конце своей сознательной жизни еще находит возможность признать правоту тех, кто «понимает, что я еще и сегодня почти так, как прежде, верю в идеал, в кото рый верил Вагнер,— что с того, что я запнулся о груду чело веческого слишком человеческого, которой Р. В. сам пре градил путь своему идеалу?» (Овербеку, 29. 10. 86).

Поэтому понятно, что Ницше при всей своей вражде к Вагнеру оставался связан с ним. У Вагнера, как его пони мал и любил Ницше, дело идет о тех же вопросах человече ского бытия, что волнуют и его, тем более, что ни у кого из современников, кроме Вагнера, он их не находил. Уже в конце своей жизни он писал после прослушивания увертю ры к «Парсифалю»: «лишь с чувством потрясение я могу ду мать об этом, столь возвысившимся и воодушевленным я себя ощущал. Как будто впервые за много лет кто то нако нец заговорил со мной о проблемах, которые меня трево жат, естественно, давая не те ответы, какие я, скажем, дер жу наготове для таких случаев …» (сестре, 22. 2. 87). Всецело предавшись вражде, он вдруг мог написать: «с подлинным ужасом я осознал, в каком близком родстве я на самом деле с Вагнером» (Гасту, 25. 7. 82).

Ницше любил Вагнера как человека, воплотившего в себе единство личности и дела, как если бы сама миссия как таковая нашла в нем свое человеческое воплощение:

«Вагнер был наиболее цельным человеком, которого я знал» (Овербеку, 22. 3. 83). «Я любил его и никого больше. Этот человек был мне по сердцу …» (14, 379). Общение с Вагне ром, как доказывают свидетельства того времени, безус ловно было для него единственным огромным счастьем:

ощущение человеческой близости и осознание им своей миссии достигают здесь такой степени, в сравнении с кото рой все позднейшие отношения, в какие ему доводилось вступать, представляются ему пресными и бесцветными.

«Хотя я и отверг Р. Вагнера, но мне до сих пор не встретился никто, кто обладал бы и тысячной долей его страсти и стра дания, чтобы я стал его единомышленником» (Овербеку, 12. 11. 87). «Тогда мы любили друг друга и ждали друг от дру га всего — это была действительно глубокая любовь, без зад них мыслей» (Гасту, 27. 4. 83). И наконец в «Ecce homo»: «Я не высоко ценю мои прочие отношения с людьми, но я ни за что не хотел бы вычеркнуть из своей жизни дни, прове денные в Трибшене, дни доверия, веселья, высоких случай ностей — глубоких мгновений …» (ЭХ, 714).

Лишь представляя себе эту ситуацию, мы можем дога даться, сколь мучительная, раздираемая внутренними про тиворечиями борьба совершалась в Ницше, движимом не умолимой волей к истине. Борьба эта, однако, изначально подразумевала не разрыв с Вагнером, а подготовку борьбы за Вагнера. После того, как Ницше полностью посвятил себя служению ему, и, среди прочего, переиначил и допол нил свое сочинение, названное в итоге «Рождением траге дии», в нем стала расти надежда на то, чтобы влиять на Ваг нера: это была воля к коммуникации борьбе. В отношении других людей, к примеру, в отношении Дёйссена, Ницше играл роль учителя, держал дистанцию, был любезен и дру желюбен, упрекал, перебивал — только в этом единствен ном случае ни о чем подобном не было и речи. Ницше хра нил эту дружбу с любовью, с сознанием того, что от нее за висит все, с безграничной правдивостью, равно как и со скромной готовностью терпеть страдания от почитаемого им гения, приносить себя ему в жертву. Ницше пытался спокойно смириться с тем, что Вагнер не интересовался ничем, что не служило непосредственно его собственному творчеству, пытался не обращать на это внимания, хотя сам уже с 1873 г. видел опасность, которую таило в себе вагне ровское творчество, как возможности, им открываемые, так и присущие ему реальные недостатки. Он принудил себя написать сочинение о Рихарде Вагнере в Байрейте и отважился в нем на мягкую, любовную критику в надежде, что сможет повлиять на внутренний мир Вагнера, и потому был озабочен тем, чтобы Вагнер не отверг полностью его сочинение. Однако Вагнер не понял этого и услышал в нем только прославление себя.

В 1876 г. при открытии фестиваля, видя массовое стече ние народа, наблюдая за нравами зажиточной буржуазной публики, став свидетелем большого оживления, Ницше преодолел в себе Вагнера. Во всем этом он уже не усматри вал обновления немецкой культуры. Теперь он окончатель но поверил, что стал жертвой иллюзии, от которой необхо димо избавиться. Но и теперь, покинув неожиданно в 1876 г. Байрейт, чтобы в одиночестве прийти в себя, он на деялся на сохранение дружеских отношений. В «Человече ском, слишком человеческом» он, посылая Вагнеру этот труд, опустил то, что могло бы его слишком задеть, сопро водил книгу стихами, взывающими к верности и любви, и жил, благородно веря в возможность сохранения дружбы при взаимном признании различия их путей: «Друг, ничто не связывает нас, но мы приносим радость друг другу, вплоть до того, что один поощряет тенденции другого, даже если они прямо противоречат его собственной … так растем мы как два дерева рядом, и именно потому тянемся строго вверх и прямо, что наши кроны соприкасаются» (11, 154).

Надежда Ницше была напрасной. Холодное молчание Ваг нера,— между ними возникло нечто, что Ницше считал «смертельным оскорблением» (Овербеку, 22. 3. 83),— таков был конец.

Борьба Ницше и его робкие попытки повлиять на Вагне ра в живом общении остались тем незамечены. Как позд нейшим наблюдателям, так и Вагнеру разрыв казался вне запным и неожиданным (он как бы присвоил себе Ницше, а затем, когда вышло «Человеческое, слишком человече ское», отказался от него). Для Вагнера дружба с Ницше могла показаться эпизодом. На тридцать лет старше, он уже давно был в полном расцвете своего творчества;

Ницше оказывается словно бы приставлен к нему, чтобы этому творчеству служить. Однако эпизод этот и для Вагнера был единственным в своем роде. В 1871 г. по поводу «Рождения трагедии» он писал Ницше: «Ничего более прекрасного, чем Ваша книга, я еще не встречал! … Я сказал Козиме: по сле нее сразу следуете Вы, после Вас долго нет никого дру гого …» 1872 г.: «Если говорить серьезно, Вы, после моей жены, единственный выигрыш, выпавший мне в жизни».

1873 г.: «Я снова читал ее, и, клянусь Богом, я считаю Вас единственным, кто знает, чего я хочу!» 1876 г. по поводу со чинения «Рихард Вагнер в Байрейте»: «Друг! Ваша книга невероятна! — Откуда только у вас такой опыт обо мне?» После этого от Вагнера не поступило в адрес Ницше ни единого знака внимания. Он высказывался о нем уже толь ко с презрением.

Расставание, не сильно повлиявшее на судьбу Вагнера, для Ницше оказалось в высшей степени роковым. Его про изведения и письма до самого конца полны прямых и кос венных высказываний о Вагнере, об их дружбе, об утрате, которую понес Ницше. Бесконечные воспоминания одоле вают его: «Ничто не может возместить мне того, что в по следние годы я лишился симпатии Вагнера … Между нами никогда не было сказано ни единого дурного слова, даже в моих мыслях, но было очень много ободряющих и радост ных, и, пожалуй, ни с кем я так много не смеялся. Теперь это прошло — и все, чем я пользуюсь — это иметь вопреки ему свое право в некоторых областях! Как будто тем самым можно вычеркнуть из памяти эту утраченную симпатию!» (Гасту, 20. 8. 80). Расхождение, которое Ницше стал ощу щать в последних беседах между ним и Вагнером в Соррен то (1876), похоже, выражено в следующих словах: «Такое прощание, когда люди, наконец, расстаются, потому что их чувства и суждения уже несовместимы, сообщает нам наи большую близость к личности, и мы бессильно бьемся о стену, которую природа возвела между ею и нами» (11, 154).

Никогда Ницше не сожалел о своей общности с Вагнером.

Его воспоминания были всегда положительными: «Доста точно того, что мое заблуждение — включая веру в некое общее и единое предопределение — не задевает чести ни его, ни моей, и … на нас обоих тогда, как на двух очень по разному одиноких людей, не оказывало ни малейшего полезного или подкрепляющего действия» (14, 379).

Образ Вагнера оставался чем то, за что Ницше приходи лось вести внутреннюю борьбу, как в годы близости:

«Моим самым тяжелым испытанием в плане справедливо сти по отношению к человеку стало все это общение и уже не общение с Вагнером» (Гасту, 27. 4. 83). Даже при са мой жестокой критике мы полагаем, что наряду с глубокой серьезностью, касающейся судьбы человеческих существ, слышим любовь, которая по странной способности челове ческой души может только на время обращаться в нена висть.

Время наступления одиночества. Годы начиная с 1876 го означали для дружеских превязанностей Ницше самый бо лезненный перелом, поворотный пункт в его отношениях с людьми.

В 1876 г. не только наступило окончательное разочарова ние в Байрейте, не только произошел необратимый внут ренний разрыв с Вагнером. В тот же год женился Овербек, и их совместному пятилетнему проживанию под одной кры шей пришел конец. Женился Роде. В 1878 г. вышло в свет «Человеческое, слишком человеческое», и вслед за этим Вагнер публично с пренебрежением отмежевался от этого сочинения, а Роде был неприятно удивлен: «Разве можно так вынимать из себя душу и ставить на ее место какую то другую?» (к Ницше, 16. 6. 78). Почти все окружавшие Ниц ше люди, чьи взоры, как и его, были прикованы к Вагнеру, стали держаться от него на расстоянии.

Верх одержал выбор, сделанный Ницше в пользу своей миссии, который повлек за собой необходимость полностью разорвать все до сих пор значимые для него связи. Будучи че ловеком, стремящимся, чтобы действительность его мира совпадала с общей действительностью, он, вероятно, желал для себя другого пути. Негативный опыт, который выпал на его долю, когда он хотел воспользоваться возможностями, имеющимися у всех, лишь подтолкнул его к осознанию ис ключительности своей собственной натуры, которая не мо жет реализоваться и достигнуть счастья теми же способами, что и другие люди. От естественной боли до сознания своей совершенно особой миссии, от трогательно простых челове ческих страданий до гордой убежденности в собственном призвании проходит Ницше в своем выборе, который в це лом сопровождается какой то невероятной уверенностью в собственной правоте, пусть даже в частностях этот выбор бывает нелегко распознать. По поводу известия о свадьбе Роде у него родились стихи, которые он посылает к Роде:

поет в ночи птица, призывая к себе спутницу, одинокий пу тешественник останавливается и вслушивается:

«О, не тебе я шлю привет:

К себе зову Подругу, чей крылатый след Взмыл в синеву.

Мне без подружки счастья нет!

А ты здесь, путник, ни при чем.

Иди путем своим — Ведь эта песня не о том, Как, золотой мечтой влеком, Брел пилигрим …» (Перевод Н. Голя. Цит. по: Фридрих Ницше, Стихотворения. Философская проза.

СПб., 1993. С. 123).

Ницше пишет: «Пожалуй, тут во мне какой то дурной разрыв. Мои желания и моя необходимость суть разные вещи: я едва ли смогу это высказать и объяснить» (Роде, 18.

7. 76).

Путь одиночества начинается. Отныне Ницше осознает его. На новом пути он пытается сойтись с новыми людь ми — это похоже на то, как если бы он боролся за свою дружбу в бездне окончательной заброшенности. Еще триж ды из глубин своего внутреннего мира он пытается идти на встречу тому или иному человеку: Рэ, Лу Саломэ, Г. фон Штейну;

трижды он испытывает разочарование.

Пауль Рэ16, врач и автор сочинений о возникновении мо ральных чувств, на пять лет моложе Ницше, cблизился с ним — особенно зимой 1876/77 гг., когда они оба жили в Сорренто у Мальвиды фон Мейзенбуг,— в беседах по об щим для них вопросам нетрансцендентного, натуралисти чески психологического исследования происхождения и эмпирической действительности морали. Хотя позднее Ницше самым решительным образом расходится с ним (из за в корне и по своим целям сущностно иного анализа морали у Рэ, проведенного на основе английских образ цов), и хотя Ницше у Рэ вряд ли чему нибудь научился (ибо существенные для Рэ позиции были характерны для Ницше еще до их знакомства), но сам факт разговоров с Рэ, очевидно, был для него тогда большим счастьем: возмож ность вообще беспристрастно беседовать с кем то одним хотя бы об этих вещах, об этих последних для него тогда во просах, вдохновляла его. Холодная последовательность ра дикального анализа действовала на него тогда благотворно (за это он какое то время смотрел сквозь пальцы на его ба нальность). Царила атмосфера чистоты и отсутствия всяче ских иллюзий, дышать которой ему нравилось. Восторг пе ред Рэ, расположение к нему какое то время были, очевид но, значительными, но они не положили начала самоот верженной дружбе и не заменили собой невероятную пол ноту общения с Вагнером.

Лу Саломэ17 познакомилась с Ницше в начале 1882 г. в Риме при посредничестве М. фон Мейзенбуг и Пауля Рэ;

окончательно он с ней расстался осенью того же года. Су ществовала надежда, что в лице этой необычайно умной девушки Ницше найдет ученицу и последовательницу своей философии. Ницше, под впечатлением от ее ума, страстно — без какой бы то ни было эротической окра ски — увлекся возможностью воспитать человека в духе своей философии. До сих пор его мысль отдаляла его от всех людей без исключения, хотя в своей глубочайшей сущности он не желал этого, но из Лу он попытался вы растить ученицу, которой предстояло бы понять самые со кровенные идеи его философии: «Я не хочу больше оста ваться один, я хочу снова учиться быть человеком. Ах, на этом материале я могу научиться почти всему!» (к Лу, 1882). Но отношения не разворачивались исключительно между ним и Лу (в игру решительным образом вмешались Рэ и сестра). Они закончились разочарованием и были за путаны и еще более омрачены тем, что за глаза передава лись какие то высказывания, что Ницше случайно стало известно содержание некоего письма, и т. д. вплоть до того, что Ницше хотел вызвать Рэ на дуэль и ощущал себя оскорбленным и выпачканным в грязи донельзя. Об их действительных отношениях общественности до сих пор известно не многое.

Для Ницше существенно прежде всего то, что он пере жил внутри себя состояние своего рода неустойчивости, ка кого до сих пор не знал. Это было не только большое раз очарование, сменившее веру в то, что он нашел человека, у которого «совершенно та же задача», что и у него: «не будь этой поспешной веры я не страдал бы в такой степени от чувства изолированности … Как только мне на миг пригре зилось, что я не один, опасность стала ужасной. Еще и сей час бывают часы, когда я не могу выносить самого себя» (Овербеку, 8. 12. 83). Помимо этого его начинают неотступ но преследовать чувства, чуждые всему его существу. Он жалуется на то, что он сам «в конце концов становится жертвой чувства беспощадной мести», хотя его «глубин нейший образ мыслей» как раз таки «не приемлет какого бы то ни было мщения и наказания» (Овербеку, 28. 8. 83).

Если сравнить с этой ситуацией разрыв с Р. Вагнером, когда Ницше ощущал величие рока и испытывал невероят но глубокие страдания, то разница окажется огромной.

Правда, к обоим этим расставаниям применимы слова, ко торые теперь, в 1883 г., Ницше сказал о себе: «Я слишком сконцентрированная натура, и что бы мне ни встретилось, все начинает двигаться вокруг моего центра». Но разница заключается в том, что при разрыве с Вагнером он был во власти и под обаянием своей собственной миссии, а при разрыве с Лу и Рэ его цель и его миссия, которые, как он по лагал, у него с ними были общими, сами могли в любой мо мент потерпеть крах: «я ужасно сомневался и сомневаюсь от носительно моего права ставить перед собой такую цель — чувство слабости охватывает меня в тот момент, когда все, все, все должно было бы вселить в меня мужество!» (Овер беку, лето 83).

Характер Ницше проявляется в том, как он справляется с тем, что признает своей слабостью. Вместо того чтобы под даваться сущностно чуждому ему рессентименту, он созда вал на основе этого опыта некие идеальные, правильные образы участников ситуации, особенно Лу, и внутренне со вершенно отделялся от них. «Лу во всех отношениях самый умный человек, из всех, кого я знаю» (Овербеку, 24. 2. 83).

Он не хочет сражаться с людьми: «от каждого пренебрежи тельного слова, написанного против Рэ или фрл. С., у меня сердце кровью обливается;

кажется, будто я очернил их из вражды» (Овербеку, лето 83). Он хотел бы расторгнуть отно шения, выяснив все, ничуть не желая нового сближения:

«Д р. Рэ и фрл. Саломэ, для которых я охотно сделал бы что нибудь хорошее …» (Овербеку, 7. 4. 84).

Он окончательно разуверился в возможности того, что найдется человек с близкими ему философскими интереса ми. Уже никогда больше он не делал подобных попыток с той же надеждой. Начиная с этого времени сознание им своего одиночества еще более усиливается и углубляется.

Хотя поиски новых друзей не прекращаются (Гасту, 10. 5.

83), но они ведутся без подлинной надежды. Даже чисто по человечески он ощущает эту безысходность: «И я все больше понимаю, что уже не гожусь для людей — я совер шаю исключительно сумасбродные поступки … так что вся вина всегда остается на мне» (Овербеку, 22. 1. 83).

Генрих фон Штейн18 в августе 1884 г. приехал на три дня в Сильс Мария, чтобы посетить Ницше. Никогда ни до ни после этого они не разговаривали. Зная друг о друге, они с 1882 г. посылали друг другу свои публикации, а позднее при случае обменивались письмами. Прежде всего Штейн ин тересовался Ницше, чувствовал его величие, не привязыва ясь к нему и даже не получая от него какого то радикально нового импульса;

он, как и многие до него, испытал в раз говоре с Ницше чувство, как если бы он достиг некоей вы соты: «Мое ощущение от бытия становится более возвы шенным, когда я разговариваю с Вами» (к Ницше, 1. 12. 84).

«Замечательным опытом для меня была несомненная внут ренняя свобода, каковую я начинаю сразу ощущать при разговоре с Вами» (к Ницше, 7. 10. 85);

но это не означало принятия философствования Ницше. Для Ницше же этот визит стал последним легким потрясением от ощущения возможности философской дружбы.

Несколько недель спустя после этого визита он сообщает Овербеку (14. 9. 84): барон Штейн «прямо из Германии при был на три дня в Сильс и проследовал далее к своему отцу — подчеркнутая манера делать визит, которая мне импониру ет. Это роскошный экземпляр человека и мужчины, и бла годаря доминирующему в нем героическому настрою он мне совершенно понятен и симпатичен. Наконец то, нако нец то новый человек, который мне нужен и инстинктивно передо мной благоговеет!» Петеру Гасту (20. 9. 84): «Рядом с ним я чувствовал себя, как тот Филоктет на своем острове, когда его посетил Неоптолем,— я думаю, он даже отчасти догадался о моей филоктетовой вере в то, что „без моего лука никакого Илиона не завоюешь!“» Позднее в «Ecce homo» Ницше вспоминает: «Этот отличный человек … был за эти три дня словно перерожден бурным ветром свободы, подобно тому кто вдруг поднимается на свою высоту и по лучает крылья» (ЭХ, 702).

Штейн пишет о Ницше, по видимому, в том же тоне и с тем же настроением (24. 9. 84): «Дни, проведенные в Сильс, стали для меня великим воспоминанием, важной, торжест венной частью моей жизни. Только крепко удерживая в душе подобные события я способен сопротивляться этому ужасному существованию, более того — находить его цен ным». В ответ на это Ницше отсылает ему (11. 84) стихотво рение (о друзьях;

о своем одиночестве;

о своем царстве на верху, среди льдов), которое позже под заголовком «С вы соких гор» было включено в качестве приложения в «По ту сторону добра и зла»:

Я новых жду друзей с утра и до утра,— Придите же, друзья! придите, уж пора!

(ПТСДЗ, 406) «Это, мой дорогой друг, Вам на память о Сильс Мария и в благодарность за Ваше письмо, такое письмо». В ответ Штейн предложил Ницше в письменном виде поучаство вать в предпринятых Штейном и несколькими его друзья ми дискуссиях по содержанию некоторых статей вагнеров ской энциклопедии. Ницше изумлен: «Что за непонятное письмо написал мне Штейн! И это в ответ на такие стихи!

Никто уже не знает, как он может себя повести» (сестре, 12.

84). К стихотворению же Ницше перед самой публикацией добавил следующие строки: «Я кончил песнь, и замер слад кий стон в моей гортани» (ПТСДЗ, 406).

Ницше был спокоен: это разочарование уже не стало по трясением. Его любовь осталась неизменной;

когда три дцатилетний Штейн в 1887 г. умер, Ницше написал: «Я все еще не нахожу себе места после этого. Я его так любил, он относился к тем немногим людям, чье существование само по себе доставляло мне радость. И я не сомневался, что он как бы бережет себя для меня на будущее» (Овербеку, 30. 6.

87). «Это ранило меня, как если бы это была личная утрата» (сестре, 15. 10. 87).

Сквозь все эти годы проходит осознание им своего оди ночества. Он констатирует его, сожалеет о нем, словно от чаявшись взывает к своим старым друзьям. Еще в 1884 г. он хотел снова обратиться к ним, однако: «Мысль … как бы объясниться при помощи своего рода личных писем „к сво им друзьям“ была … мыслью павшего духом» (Овербеку, 10.

7. 84). Несколько недель спустя он пишет упоминавшееся трогательное прощание со старыми друзьями («С высоких гор»), еще питая слабую надежду на Штейна. Он тоскует по ученикам: «Проблемы, которые передо мной стоят, кажут ся мне столь радикально важными, что почти каждый год по нескольку раз я имел смелость воображать, что умные люди, которым я покажу эти проблемы, должны будут от ложить свою собственную работу, чтобы временно полно стью посвятить себя моим делам. То, что затем всякий раз происходило, было неким комичным и зловещим образом противоположно тому, что я ожидал» (Briefe III, S. 249).

Впрочем и здесь он отрекается: «Слишком многое еще во мне должно созреть и сложиться;

время „учеников и школ“ et hoc genus omne19 еще не пришло» (Овербеку, 20. 2. 85).

Вероятно, единственным, кто в годы одиночества заме нил Ницше всех тех, кого он лишился (и только в этом от ношении он имеет для Ницше значение), был Петер Гаст, неизменно преданный Ницше со времени их зна комства в 1875 г. и до конца. Предупредительная понятли вость Гаста, его способность находить точное выражение для путей и целей Ницше, которая, возможно, давал тому ощущение некоей магической встречи с самим собой в лице другого, тем не менее не обладали большим значени ем, потому что собственное бытие Гаста Ницше не прини мал всерьез. Тот факт, что он позволял Гасту обращаться к себе «господин профессор», есть признак сохранения дис танции. Ницше обрел в лице Гаста надежного помощника в переписывании, в вычитке корректур и до самого конца получал безмерно радовавшие его безоговорочно одобри тельные письма, которые благотворно действовали на его зачастую изменчивое самосознание.

К примеру, Гаст пишет после получения экземпляра «Заратустры»: «В мире нет ничего подобного этому, ибо цели, которые Вы ставите, еще никто перед человечеством не ставил, не мог поставить. Нужно пожелать этой книге известности Библии, ее канонического авторитета, ее шлейфа комментариев …». Ницше отвечает: «При чтении Вашего письма меня охватывала дрожь. Положим, Вы пра вы — следовательно, моя жизнь все же не была неудачной?

И тем более сейчас, когда я особенно в это поверил?» (Гас ту, 6. 4. 83).

Ницше неоднократно признает, какое значение имеет для него этот друг: «Я порой бываю совершенно вне себя, не имея возможности сказать кому бы то ни было откро венного, без всяких оговорок слова — для этого у меня со всем никого нет, кроме господина Петера Гаста» (Гасту, 26. 11. 88).

Иллюзии Ницше в отношении Гаста постепенно росли.

Тот стал для него талантливым музыкантом, который, пре одолев Вагнера, якобы создал новую, уже не романтиче скую музыку — музыку, связанную с философией Ницше.

Он неустанно проявлял деятельную заботу о сочинениях Гаста, содействуя организации их сценического исполне ния и пытаясь заинтересовать ими дирижеров. Кроме того, в отношении Гасте он в полной мере проявил свою способ ность к добрым делам и свою готовность помочь.

Тот факт, что в лице Гаста Ницше обретает неизменно на дежного посредника, и что в нем воплощается то, чего в действительности Ницше лишен, только усиливает для нас значение невозможности сущностно обоснованной, серь езно мотивированной и одновременно прочной дружбы между ними, невозможности, которую в эти годы Ницше ощущает вновь и вновь.

Постоянное в человеческих отношениях Ницше. То экзи стенциально совершенно серьезное, философски субстан циальное, что Ницше видел в людях, не могло для него ос таваться неизменным. Всей его натурой оно вовлекалось в постоянное движение. Похоже, именно постоянство неиз менных моментов в дружбе является для Ницше призна ком их меньшей значимости. Изнурительное течение его бытийного опыта находит свое выражение в его неприка янности, в его ощущении собственной исключительности.

В силу этого он как человек стремится к естественному и обычному. Хотя таковое и не имеет для него никогда ре шающего значения, он, тем не менее, хочет, чтобы оно было, хочет дать ему возможность быть, и, идя по следу ес тественного счастья, принять это естевенное и обычное как оно есть — поскольку оно не вступает в конфликт с его задачей — и сохранить в нем для себя все отвергнутое и ут раченное.

В силу естевенных уз ему близки его родственники21.

Мать и сестра сопровождают его всю жизнь, заботятся о нем в детстве, ухаживают, когда он заболевает, хлопочут об исполнении его желаний. Он был внутренне привязан к ним в течение всей своей жизни;

одна фраза из «Странника и его тени» звучит так, словно сказана в их адрес: «Я нико гда много не размышлял о двух лицах;

это служит доказа тельством моей любви к ним» (Странник и его тень [да лее — СЕТ], Ф. Ницше, Странник и его тень, М., 1994, с.

387). В 1882 г. в связи с событиями вокруг Лу эти отношения подверглись тяжелому испытанию, последствия которого, по видимому, никогда не исчезли до конца. Письма на глядно демонстрируют сложность этих перипетий22.

Глубокие противоречия точно так же обнаруживаются между высказываниями, адресованными Лу Саломэ, и вы сказываниями о ней. Здесь можно усмотреть параллель с общей позицией Ницше, свойственной ему при всяком восприятии, во всех мысленных формулировках: он открыт для многих возможностей;

смотря по обстоятельствам он посвящает себя одним возможностям, чтобы вскоре уде лить должное внимание другим. При этом из за неуравно вешенности настроения у него вырываются порой такие выражения, от которых он впоследствии охотно отказался бы. Уже 10. 7. 65 он пишет сестре, что «пожалуй, в отдель ные моменты недовольства всё: вещи, личности, ангел, че ловек и дьявол» предстает перед ним «в очень мрачном и совершенно безобразном виде»;

как то раз он признает: «Я очень рад, что разорвал некоторые письма к тебе — эти по рождения ночи: но от меня ускользнуло одно письмо к на шей матери, которое принадлежит еще к этой категории» (сестре, 8. 83). Он осознает собственную противоречивость и причину таковой, кроющуюся в силе его натуры: «Тот же, кто так много бывает наедине с собой … и к тому же видит вещи не только с двух, но с трех, с четырех сторон … тот и свои переживания оценивает совершенно по разному» (се стре, 3. 85).

Изучение и продумывание возможного имеет смысл, пока происходит познание и подготовка. В действительно сти приходится выбирать. Ницше, похоже, не делает выбо ра, лишь осуществляя свою мыслительно творческую зада чу, которой он ничему не позволял препятствовать. В чело веческих делах он почти всегда ведет себя так, будто позво ляет решать за себя — например, в эволюции своих отно шений с Лу — и будто его действия ограничиваются только разрывом контактов. Когда после этого он в конце концов начинает выглядеть виноватым, всеми оставленным и в глубине души чувствует, что он, собственно, никому не ну жен, он продолжает держаться за естественные связи: его родственники остаются самыми надежными для него людьми. Хотя порой бытует мнение, что в его жизни при сутствует как бы некая тень, связанная с тем, что мать не много значит для его внутреннего мира, хотя сестра для него не является близким другом по философскому обще нию, но в конфликтных ситуациях он, тем не менее, нико гда надолго не отворачивался от них, пусть даже на ка кое то время и вступал в разногласия с обеими, а в смысле некоего естественного доверия даже предпочитал их всем другим людям: с ними он не хотел порывать, они должны были остаться при нем, когда все прочие уйдут. Кровная близость и восходящие к раннему детству воспоминания оказались не только непреодолимыми, но и стали ценным, незаменимым в человеческом смысле благом.

Попечение сестры пошло на пользу и будущим поколе ниям. Только благодаря тому, что со времени отрочества Ницше она сохраняла все, что он писал, а после начала ду шевной болезни собрала и поддерживала в должном поряд ке рукописное наследие, которому в то время еще никто не придавал значения, из этих документов можно получить всесторонние знания о Ницше. Правда, полностью сделать эти знания достоянием гласности смогут только будущие публикации.

Общительная натура Ницше позволила ему до самого конца поддерживать оживленные отношения с немалым кругом людей. Его сопровождали люди, которые встреча лись ему, расставались с ним, порой возвращались обратно, или находились в тени, чтобы при случае он снова к ним обратился. Никто из них не был для него незаменим в своей роли. Но сохранялась незаменимая для Ницше атмосфера, эти задушевные встречи от случая к случаю, эта доброжела тельность и человеческий интерес, атмосфера радости от существования других людей, от их веселого нрава23, атмо сфера готовности прийти на помощь. Время от времени тот или иной знакомый вступал с ним в более или менее про должительную переписку.

Из школьных товарищей ему остаются близки Дёйссен, Круг, фон Герсдорф. Позже появляются новые знакомые:

Карл Фукс (с 1872 г.), Мальвида фон Мейзенбуг (с 1872 г.), фон Зейдлиц (с 1876 г.) и др. В последнее десятилетие все бль шую роль для него играют знакомства, завязываемые в пу тешествиях и не имеющие подлинного значения.

Своеобразное положение занимает Дёйссен24. Ни для одного из своих корреспондентов Ницше не выступает до такой степени и столь бесцеремонно в роли воспитателя.

Позиция превосходства сочетается с самым искренним интересом к духовному развитию Дёйссена, которое, по мысли Ницше, должно стать подлинным, ориентирован ным на существенное;

в случае значительных достижений он поощряет его одобрительным отзывом. Объективность Ницше в этом отношении столь же замечательна, как и подкупающая правдивость Дёйссена, который все откро венно выносил на суд общественности. Дело обстоит так, что каждая личность, с которой встречается Ницше, дос тигает должной ступени сообразно своему рангу и своим возможностям. Чем дольше исследуешь связи Ницше с отдельными людьми, тем яснее становится действитель ная особенность каждого отдельного человека — круг свя занных с ним, блистающих в его окружении ярких лично стей, куда более понятных, нежели он сам в его непости жимости.

К некоторым личностям европейского уровня Ницше питал необычайное уважение, которое никогда не стави лось им под сомнение, такими были, например, Якоб Бурк хардт25 и Карл Хиллебранд26. Он почти домогался их внима ния, прислушивался к каждому нюансу их суждений, чув ствовал свою связь с ними и не догадывался, какую сдер жанную дистанцию по отношению к нему они соблюдают.

От его биографии неотделим тот факт, что другие лич ности высокого уровня, к которым он испытывал большое уважение, его в конечном счете игнорировали, демонст рируя свое равнодушие: таковы Козима Вагнер и Ганс фон Бюлов.

На фоне всех этих друзей выделяется один, который с 1870 г. непрерывно был сначала соседом молодого Ницше по дому, его коллегой и другом, а затем постоянным по мощником повзрослевшего Ницше в практических делах, поистине верным спутником его жизни: это историк церк ви Франц Овербек27. Родственники были даны природой, этот друг представлял собой тот оплот, который был Ницше дарован. Активность Овербека была надежной именно там, где надежность встречается так редко: в систематически оказываемой небольшой помощи и в постоянной внешней и внутренней отзывчивости на протяжении десятилетий.

Дружбу между Ницше и Овербеком ничто не омрачало, потому что между ними никогда не было и полной близо сти в том, что было важно для Ницше;

он не надеялся, что Овербек когда нибудь достигнет высоты его миссии. Овер бек — это как бы твердая опора посреди волн людей и ве щей, которые приходят и уходят.

Ницше испытывает уважение к Овербеку, к его мастерст ву и достижениям, ему симпатична его невозмутимость.

Некоторые места из писем говорят об этом:

«Мне всегда так хорошо думать о тебе, выполняющем свою рабо ту, словно некая здоровая природная сила как бы слепо действует че рез тебя, и тем не менее это именно некий разум работает над тончай шим и запутаннейшим материалом … Я так тебе обязан, дорогой друг, что мог наблюдать такое зрелище, как твоя жизнь, столь близ ко» (Овербеку, 11. 80). «Всякий раз, когда мы с тобой встречались, я испытывал глубочайшую радость от твоего спокойствия и кроткой твердости» (Овербеку, 11. 11. 83). «Если даже допустить, что стано вится все обременительнее поддерживать со мной отношения, все таки я знаю, что при равновесии твоей натуры наша дружба оста нется прочной» (Овербеку, 15. 11. 84).

Успокаивающее присутствие личности Овербека, этот разум и ясность до такой степени благотворно влияют на Ницше, что в письмах к нему он выражается так, будто пи шет другу, связанному с ним самой глубинной связью, пусть и не рассчитывая на понимание с его стороны по следних импульсов собственной экзистенции. Он доверяет Овербеку почти безгранично. Лишь крайне редко и только в последние годы усиливающейся раздражительности он может иронично написать: «Меня порядком успокоило, что даже такой тонкий и благосклонный читатель, как ты, все еще питает сомнения в отношении того, чего я собственно хочу» (Овербеку, 12. 10. 86).

Овербек был самобытной, независимой от Ницше лич ностью не только как более старший по возрасту. Хотя по уровню он стоит ниже него, о чем знает и сам говорит, но свое место в мире Ницше он занимает все таки благодаря собственным своеобразным духовным достижениям.

Сравнимая с ницшевской радикальная правдивость, бес пристрастная наблюдательность, способность дать про явиться всем существующим возможностям тем не менее, в отличие от Ницше, не привели его к крайностям, а нашли в конце концов отражение в некоем стариковском стиле, полном условностей и оговорок, когда, собственно, уже ничего не сообщается, и в противоречиях, которые остают ся недиалектическими (например, в одной записи, которая начинается так: «Ницше не был в собственном смысле сло ва великим человеком» — и вслед за этим тотчас говорится:

«был ли Ницше действительно великим человеком, в чем я менее всего могу сомневаться») (Bernoulli I, 268, 270). У него есть некое предчувствие относительно Ницше, но он сохраняет объективность в том смысле, что доступ к пути, по которому следует Ницше, для него почти полностью за казан: недостаток в нем страстности влечет за собой свое образную академичность (не лишенную черт величия);

но эта академичность для него, неверующего, способствует фатальному, хотя и честному в своей осознанности, реше нию проблемы педагогической деятельности в области тео логии (принципу никогда не говорить перед студенческой аудиторией о своих убеждениях, но ограничиваться науч но историческими констатациями);

а это решение держит его душу закрытой для вопросов и прозрений Ницше, кото рые заботят его только с точки зрения их дружбы, но не сами по себе. Он делал все, что только возможно в отноше нии того гениального исключения, каким был Ницше: в меру сил помогал;

не понимая по настоящему, внимал роб ко и сосредоточенно;

не позволял себе легко обижаться, но ради поддержания дружбы неустанно преодолевал все трудности. Не любопытство, не навязчивость, не безогляд ное служение, но чуждая сентиментальности мужская вер ность неизменно присутствует в этой дружбе. Ницше и Овербек связаны между собой узами этой глубокой верно сти, но не предначертанием судьбы, каковое могла бы оз начать эта дружба.

Пределы возможностей дружбы для Ницше и его одиноче ство. Тягостно видеть Ницше в двусмысленных ситуациях, трудно удержаться от сомнения в нем, когда видишь, как он обращается к случайным людям, признаваясь в своей бли зости к ним28, как он приглашает едва знакомого ему моло дого студента совершить с ним путешествие и получает от каз29, как он, уже будучи не в силах переносить пустоту во круг себя, делает предложение выйти за него замуж, а затем вновь позволяет искать для себя жену30, как он сближается с Рэ и Лу. Ницше знакомо «внезапное безумие тех часов, когда одинокий человек обнимает первого встречного и ве дет себя с ним как с другом и посланцем небес, чтобы часом позже с отвращением оттолкнуть его от себя, с отвращени ем теперь уже к самому себе» (сестре, 7. 8. 86): и «постыдное воспоминание о том, с какого рода людьми я уже общался как с равными себе» (там же). Но из этих и других подобных ситуаций он выходил с честью, причем то, каким способом он это делал, для него более характерно, чем то, как он по падал в такие положения.

Неверно представление о Ницше как о каком то словно бы выкованном из стали самодостаточном герое, который идет по свету непреклонно и невозмутимо. Героизм Ницше был иного рода. Ему пришлось прожить и выстрадать судь бу человека, которому отказано в любой форме естествен ных человеческих проявлений;

движимый чисто человече скими побуждениями, он был вынужден вновь и вновь на какое то время отказываться от своей миссии, стремился упростить ее: скажем, просчитывал, какой произведет эф фект, заботился об этом, пытался практически применить свое влечение к воспитательной деятельности, полагался на друзей — героическое здесь всегда сопряжено с неуда чей. Поэтому его решения относительно тех или иных дей ствий в мире все чаще оказываются отрицательными. То обстоятельство, что он не заблудился в туманных представ лениях своей эпохи, не примкнул ни к одной из заблуждав шихся сторон, стало предпосылкой величественного раз вертывания его своеобразного мыслительного опыта, как бы стремящегося по ту сторону всякого горизонта.

Одиночество Ницше можно рассматривать на двух уров нях. В случае психологического рассмотрения — в соответст вии с абсолютным критерием возможной человеческой эк зистенции вообще — мы либо ставим одинокую личность Ницше под сомнение, неизбежно, как это предполагает по добная процедура, даем ей уничижительную оценку, и, Ницше, таким образом, оказывается недостоин оправда ния;

либо мы пытаемся прочувствовать его миссию, нико гда в полной мере не постижимую и полностью его погло тившую, исходя из нее интерпретируем его личность как экзистенцию исключительности и обретаем, таким обра зом, взгляд на подлинного Ницше.

(1). Что касается психологического подхода, который наиболее распространен в случае Ницше, можно нарисо вать, скажем, следующую картину: независимость, дости гаемая Ницше благодаря его воле к истине, делает его не уверенным в себе и не искушенным в делах мира, а, наобо рот, чрезмерно чувствительным как к собственным недос таткам, так и к родовой низости других: жить он может только там, где есть место благородству. Но так как сам он не всегда соответствует уровню своего благородства, и так как ему столь часто приходится сталкиваться со слепотой, низостью и лживостью других, он вновь и вновь приходит в ужас: его охватывает ни с чем не сравнимое разочарование.

Поэтому его отчуждение усиливается во всех отношениях:

никто не в состоянии принести ему удовлетворения, даже он сам. Отсутствие у него инстинктов на первый взгляд вле чет за собой в конечном итоге прозрение, но если так, то его правдивость неизбежно приводит к оценке всего по абсо лютному критерию и потому оказывается разрушительной.

Ницшева воля к коммуникации, как и вся его натура, тако ва, что он не допускает смешения и потому постоянно со мневается;

поскольку он не допускает никакого приспо сабливания, если в таковом есть хоть немного обмана, все, что выпадает ему на долю, несет в себе зародыш неудач.

Хотя это — результат его честности, но среди мотивов того, кто исповедует такую честность, отсутствует чувство ответ ственности за психическую действительность здесь и сей час, которая никогда не совершенна, никогда не определя ется только благородством. Ницше пресекает, но не прояв ляет инициативы, он только требовательно воспитывает, но не вступает в борьбу на равных. Кажется, в нем есть не что, что делает его неготовым к реальной коммуникации в конкретных исторических обстоятельствах (эти обстоя тельства без приспосабливания не могут служить фоном для плодотворного роста, для общего подъема в мире, и, бу дучи прояснены, не могут в то же время привести к некоему преодолению, не оборачиваясь при этом уничтожением).

Психологическим признаком неготовности к подобной коммуникации можно было бы считать тот факт, что стра дание Ницше, вызванное уязвленной гордостью, похоже, в определенные моменты становится даже бльше, чем стра дание от сознания своей несостоятельности в коммуника ции. Ибо подлинная коммуникация может быть успешной лишь постольку, поскольку люди сохраняют спокойствие перед лицом обиды, потому что сами пребывают не в вооб ражаемой независимости от мира, а наоборот, в действи тельности, которую они никогда не покидают;

только в этом случае они бывают готовы различать других и самих себя и стечение обстоятельств, могут по настоящему зада вать другим вопросы и отвечать на эти вопросы. Люди бы вают навязчивыми, но робость и стыд останавливают их именно там, где Ницше теряет и то и другое: например, од нажды, дойдя в порыве дешевой откровенности до оскорб лений и поучений, он прекращает всякое общение, в дру гой раз, движимый сознанием одиночества, он бросается на шею чужому человеку, или делает предложение случай но встретившейся женщине. Причиной этой несостоятель ности может быть тот факт, что ницшева воля к коммуни кации в конечном счете не связана с самостью другого, по этому собственно волей к коммуникации не является.

Ницше, как правило, исключительно любезен, он занима ется организаторской деятельностью, готов помочь и ока зывает необычайно активную помощь, но, по видимому, он всегда любит только себя, а другого — лишь как сосуд для своего содержания;

в нем нет действительной предан ности человеку. Он тоскует по любви, но не находит точки первоначального приложения собственно души, точки, ко торая есть условие любви. Поэтому кажется, что он, кото рый за все, что с ним произошло в жизни, выказывал и хра нил благодарность, в реальном общении может быть небла годарным и неверным (подобно тому как он порой выска зывался об Овербеке, или даже о матери и сестре). Он спо собен поддерживать прочную связь, но только в случае ну жды привязать к себе человека: когда другой терпит его и готов сносить любое его поведение (Овербек, сестра), или когда другой является верным учеником и помощником (Гаст). Однако по настоящему привлекательны для него только самостоятельность и высота ранга;

он не делает тай ных ошибок в отношении тех страждущих и связанных с ним, письма к которым он пишет по большей части не обыкновенно тактично, уважительно, даже осторожно, не изменно уверяя в своей благодарности. Он стремится к са мому высшему и по этой мерке судит правильно;

но всяко го другого он оставляет при его обстоятельствах и в его ог раниченности, неготовый соединиться с ним в общем тече нии, создать в движении любовной борьбы себя вместе с ним и его вместе с собой, он продолжает либо судить дру гих, либо восторгаться ими (когда, подчеркнуто демонст рируя дружбу, он прославляет другого, как кажется, с пол ной самоотдачей). Возникает вопрос: должно быть, Ницше не любил всей душой, не любил той любовью, которая по рождает коммуникацию и поддерживает ее в движении, потому что затрагивает саму экзистенциальную действи тельность, а не какие то абсолютные критерии или не при грезившихся в мечтах идолов? Вероятно, в сущности, он страдал от одиночества больше потому, что не любил, чем потому, что не был любим.

(2). Такого рода психологическое рассмотрение может в отношении Ницше убедить лишь того, кто не верит в его миссию и в его осознание этой миссии. Хотя Ницше любит себя, а другого — лишь как сосуд для своего содержание, это его содержание на самом деле представляет собой все поглощающую, приносящую лишения миссию, неуклонно ведущую к исключительности. Ницше мог посвятить себя либо другому человеку, когда связывал с ним осуществле ние необходимой сегодня задачи (так он вел себя по отно шению к Р. Вагнеру), либо еще неопределенной задаче, ко торой еще только предстоит обрести зримые очертания в полутьме мысли;

но он не мог предаться человеческому об щению как таковому. Этот экзистенциальный недостаток есть следствие экзистенциальной позитивности, присущей его исключительной миссии.

Поэтому рассматривать главную причину одиночества только в психологическом ключе недостаточно. Содержа ние его мыслящей экзистенции против воли вынуждает его отдалиться от людей и стать исключением. Его идеи, когда он их высказывает, неизбежно пугают других. Ницше при нимает жертвы, которые ему приходится приносить, но он принимает их, упорно сопротивляясь: «еще и сейчас после одного часа милой беседы с совершенно чужими людьми вся моя философия колеблется — до того глупым мне ка жется стремиться к правоте ценой любви, и не уметь сооб щить самое ценное, чем обладаешь, не перебив симпатии» (Гасту, 20. 8. 80).

Поэтому через всю жизнь Ницше проходит неизбежное противоречие между тем, чего он хочет как человек, и тем, чего он хочет как исполнитель миссии. Так, он жалуется на свое одиночество и все таки желает его для себя, страдает от недостатка всего по человечески нормального, кажется, что стремится к таковому, и все таки осознанно выбирает исключительность. «Антиномия моего … положения и моей формы существования заключается … в том, что все, в чем я нуждаюсь как philosophus radicalis — свобода от про фессии, жены, ребенка, отечества, веры и т. д. и т. д.,— в равной мере ощущается мною как лишение, поскольку я, по счастью, живое существо, а не только аналитическая машина» (Овербеку, 14. 11. 86;

похожие высказывания в письме к сестре, 7. 87).

Необходимо почувствовать в миссии Ницше судьбу, что бы не только понять странные обстоятельства его жизни как психологический факт, но и услышать в них некий тон, присущий только ему, и никому другому. Когда он школь ником пишет матери: «не стоит думать ни о каких влияни ях, так как мне еще только предстоит познакомиться с лич ностями, относительно которых я буду чувствовать, что они выше меня» (12, 62), то здесь уже слышен этот тон не колебимой верности собственному первоистоку. Эта судь ба тяготеет надо всей его жизнью: она отрывает его от Ваг нера, которого покидает он, от Роде, который покидает его.

Для него самого эта судьба становится все более ясной, и в последние годы он напишет: «Вся моя жизнь в подробно стях предстала перед моим взором: вся эта зловеще закры тая жизнь, когда я каждые шесть лет делаю только один шаг и, собственно, не желаю делать совершенно ничего, кроме этого шага: в то время, как все прочее, все мои человече ские отношения обусловлены моей маской, и мне постоян но приходится быть жертвой того, что я веду абсолютно замкнутую жизнь» (Овербеку, 11. 2. 83). «В сущности, ста новишься очень требовательным человеком, когда оправ дываешь для себя свою жизнь творчеством: особенно разу чиваешься нравиться людям. Становишься слишком серь езным — они это чувствуют: дьявольская серьезность скры вается в человеке, который стремится уважать свое твор чество …» (Гасту, 7. 4. 88).

Если жизнь Ницше есть жизнь, посвященная выполне нию некоей миссии, то из самой этой миссии возникает но вая воля к коммуникации, к коммуникации с людьми, ко торым знакомы та же нужда, те же идеи, та же миссия, и к коммуникации с учениками. Стремление Ницше и к тому и к другому было исключительным.

(1). По этой причине он несмотря ни на что вновь и вновь оценивает друзей с точки зрения того, знакомо ли им то потрясение, которое лишило его всех корней, знают ли они то, что уже знает он:

Расставание с Лу и Рэ было для него столь тяжелым потому, что с ними он «мог без маски говорить о вещах», которые его «интересу ют» (сестре, 3. 85). Он жалуется, что ему «не хватает кого то, с кем я мог бы размышлять о будущем человека» (Овербеку, 11. 11. 83). «По рой я тоскую о некоей приватной конференции с тобой и Якобом Буркхардтом, потребной мне больше для того, чтобы спросить, как вы обходите эту беду, чем для того, чтобы рассказать вам о чем то новом» (Овербеку, 2. 7. 85). «Письмо Я. Буркхардта … огорчило меня, несмотря на то, что оно было для меня высшей наградой. Од нако что мне теперь до того! Я желал бы услышать: „Это и моя беда!

Это меня она смертельно ранила!“ … Мне постоянно не хватает че ловека, но такого, с кем я разделил бы свои заботы, кто мои заботы усвоил бы» (Овербеку, 12. 10. 86). «Я с самого детства и до сих пор не нашел никого, кто на сердце и совести имел бы ту же нужду, что и я» (сестре, 20. 5. 85).

(2). Обуславливаемая самой этой миссией воля к комму никации ищет учеников и последователей:

Сочинения в той форме, в какой их публиковал Ницше, были призваны стать «рыболовными крючками», «сетями», манками, что бы приманить к себе: «Мне еще при жизни нужны ученики: и если мои вышедшие до сих пор книги не подействуют как рыболовные крючки, они не „оправдают своего призвания“. Лучшее и самое су щественное можно передать только от человека к человеку, оно не может и не должно быть „public”» (Овербеку, 11. 84). Он прислуши вается к тем, кто его слышит: «Я не нашел никого, но вновь и вновь натыкался на какую то странную форму той „неистовой глупости“, которая охотно заставила бы молиться себе как добродетели» (14, 356). «Моя потребность в учениках и наследниках постоянно делает меня нетерпеливым и в последние годы, кажется, даже вынуждала меня совершать сумасбродные поступки …» (Овербеку, 31. 3. 85).

«Возможно, я всегда тайком верил, что в той точке моей жизни, ко торой я уже достиг, я не одинок: здесь я принял бы обет и дал бы клятву, что смогу нечто основать и организовать …» (Овербеку, 10. 7.

84). О «Заратустре»: «После такого зова, идущего из самых глубин души, не услышать ни звука в ответ — это ужасное переживание … оно освободило меня от всякой связи с живыми людьми» (14, 305;

то же самое в письме к Овербеку, 17. 6. 87). «Это длится уже десять лет:

ни один звук до меня больше не доходит» (16, 382). 1887 г. Овербеку:

«мне ужасно обидно, что за эти пятнадцать лет ни один человек не „открыл“ меня, не почувствовал нужду во мне, не полюбил меня».

Необходимые составляющие всеобщей человеческой экзистенции Ницше принес в жертву своей миссии;

ком муникация, которая требовалась помимо этой миссии, и которой Ницше страстно желал, отсутствует. Ницше осоз нает причины этого:

Одиночество оказывается неотделимым от сущности по знания, как только познание становится самой жизнью;

«если можешь признать за собой право сделать смыслом своей жизни познание», то для него нужны «отчуждение, отдаление, быть может даже охлаждение» (Овербеку, 17. 10.

85). Тот способ, каким Ницше осуществляет познание, не избежно усиливает это отчуждение: «В моей непримири мой подпольной борьбе со всем, что до сих пор любили и почитали люди … я незаметно стал неким подобием пеще ры — чем то потаенным, чего уже не найдут, даже если пой дут искать» (фон Зейдлицу, 12. 2. 88).

Немаловажную причину этого одиночества Ницше ус матривает, далее, в том, что подлинная коммуникация воз можна только на равных. Ни с тем, кто стоит выше, ни с тем, кто стоит ниже, она не бывает успешной: «Несомненно, есть много более тонких умов, более сильных и благород ных сердец, чем я: но они полезны мне лишь в той мере, в какой я им равен и мы можем помочь друг другу» (11, 155).

Из за того, признается Ницше, что «ради избежания стра хов одиночества» он «часто придумывал себе какую нибудь дружбу или научную солидарность», в его жизнь «вошло так много разочарований и противоречий,— но также,— до бавляет он,— много счастья и света» (сестре, 7. 87).

Со всей присущей ему страстью Ницше стремится к лю дям высшего ранга: «Почему среди живущих я не нахожу людей, которые стоят выше меня и видят меня под собой? А мне требуются именно такие!» (12, 219). Взамен Ницше вы нужден испытывать следующее: «Шипя я бьюсь о берег ва шей пошлости, шипя, как бурная волна, когда она с отвра щением вгрызается в песок» (12, 256).

Он никогда не встретит никого равного себе по характе ру и рангу, поэтому итог будет таким: «Я слишком горд, что бы поверить, что какой то человек смог бы меня полюбить.

Ведь это предполагало бы, что он знает, кто я. Столь же мало я верю в то, что я когда нибудь кого то полюблю: это предполагало бы, что я нашел человека моего ранга … В об ласти того, что меня занимает, заботит, ободряет, у меня ни когда не было посвященного или друга» (сестре, 3. 85).

Ницше, вероятно, пугал тот факт, что при неравенстве ран гов в решающий момент утрачивается возможность сооб щения: «Невозможность сообщения — это поистине самое страшное из всех одиночеств, различие — это маска, куда более железная, чем какая бы то ни было железная маска,— а совершенная дружба бывает только inter pares. Inter pares!

Слово, которое пьянит …» (сестре, 8. 7. 86). Но он вынуж ден принять последствия неравенства: «Вечное расстояние между человеком и человеком ввергает меня в одиночест во» (12, 325). «Кто находится в таком же положении, как и я, теряет, говоря словами Гёте, одно из величайших прав че ловека — чтобы о нем судили ему подобные» (13, 337). «На свете нет никого, кто мог бы меня похвалить» (12, 219). «Я уже не нахожу никого, кому я мог бы подчиняться, и даже никого, кем я хотел бы повелевать» (12, 325).

Оглядываясь в конце сознательной жизни назад, Ниц ше, как ему думается, видит, что неизбежность подобного развития событий уже с раннего детства была предопреде лена его натурой, составляла необходимую действитель ность таковой: «таким образом, уже ребенком я был оди нок, я и сегодня все еще этот же ребенок, в свои сорок четы ре года» (Овербеку, 12. 11. 87).

Одиночество, составляющее в силу этих причин неотъ емлемую часть его жизни, оказывается неизбежным: «Я жа ждал людей, я искал людей — я нашел всего лишь себя,— а себя мне уже не хочется!» (12, 324). «Никто больше не при ходит ко мне. И я сам: я шел ко всем, но не пришел ни к ко му!» (12, 324).

Результатом становится состояние, о котором Ницше в последние десять лет сознательной жизни все более под черкнуто говорил с невыразимой печалью, порой даже с от чаянием:

«Теперь на свете уже нет никого, кто меня любил бы;

как же я могу любить жизнь!» (12, 324). «Вот ты сидишь на берегу моря:

мерзнешь, голодаешь — этого недостаточно, чтобы спасти свою жизнь!» (12, 348). «Вы сетуете на то, что я использую кричащие краски? … быть может, моя природа такова, что она кричит,— „как олень по свежей воде“. Если бы вы сами были этой свежей водой, как понравилось бы вам звучание моего голоса!» (12, 217). «Для одинокого даже шум является утешением» (12, 324). «Если бы я мог дать тебе представление о моем чувстве одиночества! Среди живых тех, кого я чувствую себе родным, у меня не больше, чем среди мертвых. Это неописуемо страшно …» (Овербеку, 5. 8. 86). «Уже так редко доносится до меня какой нибудь дружеский голос. Сейчас я одинок, нелепо одинок … И целыми годами никакой отрады, ни капли человеческого тепла, ни дуновения любви» (фон Зейдлицу, 12. 2. 88).

Можно только удивляться, что Ницше не потерял спо собности во многом себе отказывать;

правда, слова, подоб ные следующим, встречаются редко: «Чему я научился до сих пор? Во всех ситуациях делать добро самому себе и не нуждаться в других» (12, 219).

Только в ходе перемен, которые стали происходить с ним в по следние месяцы, Ницше, вероятно, перестал страдать и, по ви димому, забыл все прежнее: «Страдать от безлюдья есть также возражение — я всегда страдал только от „многолюдья“ … В абсурдно раннем возрасте, семи лет, я знал уже, что до меня не дойдет ни одно человеческое слово,— видели ли, чтобы это когда нибудь меня огорчило?» (ЭХ, 721).

Болезнь В творчестве Ницше очень часто ставится вопрос о смысле и значении болезни. Сам Ницше страдал различ ными заболеваниями с незначительными перерывами два последних десятилетия своей творческой жизни. Закончи лось все психическим расстройством. Для понимания Ницше необходимо знать факты, из которых складывалось течение его болезни, четко отличать от этих фактов те или иные возможные их толкования и иметь представление о том, как сам Ницше относится к собственной болезни31.

Болезнь. 8 января 1889 г. Овербек прибыл в Турин, чтобы перевезти своего душевнобольного друга на родину. Пись ма безумного содержания (адресованные А. Хойслеру и Я.

Буркхардту) после консультации с базельским психиатром Вилли стали поводом, чтобы настоятельно потребовать не медленного вмешательства. Ницше действительно оказал ся болен. Днем раньше он упал на улице. Теперь Овербек застал его «съежившимся в углу дивана»;

«он бросился мне навстречу, горячо меня обнял, затем в конвульсиях пова лился обратно на диван». Он то начинал громко петь песни, то неистовствовал на фортепиано, то принимался гротеск но танцевать и прыгать, а затем снова говорил «невообра зимо приглушенным голосом тонкие, удивительно прозор ливые и непередаваемо страш ные вещи о себе как преем нике мертвого Бога» (Bernoulli 2, 22 ff.). Болезнь Ницше не прошла, и он жил в состоянии духовного упадка еще до 1900 года.

Возникает вопрос, когда началась болезнь. Письма показывают, что до 27. 12. 88 ничего свидетельствующего о безумии в них нет. В тот день он еще написал ясное письмо Фуксу, но в тот же день сооб щил Овербеку: «Я сам как раз работаю над прокламацией к европей ским дворам, имеющей целью создание антинемецкой лиги. Я хочу сжать „империю“ железной рукой и спровоцировать войну отчая ния». Последующие дни ознаменованы от раза к разу меняющимися бессвязными, и однако проникнутыми духовным содержанием, а потому волнующими бредовыми высказываниями, которые он из ложил в письмах и на тщательно исписанных бумажных листках.

Ницше становится Богом, становится Дионисом и Распятым;

тот и другой сливаются друг с другом;

Ницше может оказаться любым че ловком, всеми людьми, любым мертвым и любым живым. Его друзья получают роли. Козима Вагнер становится Ариадной, Роде помещен в сонм богов, Буркхардт — великий учитель. Творение и всемирная история в руках Ницше. Важно знать, что до 27. 12. 88 нельзя найти даже никаких намеков на такого рода безумие. Искать бред в произве дениях, написанных до этого времени оказалось бесполезно.

Но такого рода болезнь начинается внезапно только в том случае, если она представляет собой психоз. Речь идет об органическом забо левании мозга, по всей вероятности о прогрессирующем параличе, во всяком случае о разрушительном процессе, вызванном внешними случайными причинами, будь то инфекция, будь то (возможно, но ма ловероятно и еще ни в одном случае с уверенностью не доказано) злоупотребление ядами,— но не о болезни, обусловленной консти туцией и природными факторами, а стало быть наследственной.

Насколько задолго до 27. 12. 88 начался этот разрушительный процесс, при помощи средств, имеющихся сегодня, установить не возможно. Чтобы с уверенностью диагностировать паралич и кон статировать его начало, наряду с психопатологическими подтвер ждениями требуются и физиологические методы исследования (прежде всего люмбальная пункция), которыми в то время еще не пользовались. Но начиная с 1873 г. Ницше, не страдая психическим заболеванием, постоянно так или иначе болел. Начавшаяся в конце концов душевная болезнь бросает свою тень на то, что было прежде, и заставляет некоторых думать, что в течение всего этого длительно го времени уже были заметны предвестники позднейшего заболева ния. Однако такая точка зрения затемняет факты, равно как и проти воположная точка зрения, согласно которой Ницше до конца 1888 г.

был душевно абсолютно здоров. Относительно диагнозов болезней, которые всегда зависят от состояния медицинских знаний на дан ный момент времени и от тех категорий, которыми пользуются при интерпретации фактов, в случае Ницше никогда нет полной уверен ности. Чтобы найти возможный ответ на вопрос, что из всего того, чем болел Ницше, могло бы быть связано с внезапно вспыхнувшей позднее болезнью мозга, необходимо произвести сравнение: во пер вых, с формами протекания наблюдаемых в массовом порядке слу чаев паралича в лечебных учреждениях, однако этого недостаточно, так как в отношении десятилетия, предшествовавшего началу явно го заболевания, подобное сравнение способно дать всего лишь по верхностное психологическое представление, которое необходимо, чтобы отличать от симптомов болезни проявления духовного твор чества (материал см., например: Arndt, Junius, Archiv f. Psychiatrie, Bd. 44);

во вторых, с формой протекания паралича у известных лю дей, которые — безусловно, вероятно или возможно — страдали этой болезнью, скажем, у Ретеля, Ленау, Мопассана, Хуго Вольфа, Шума на (работа Gaston Vorberg, Zusammenbruch: Lenau, Nietzsche, Maupassant, Hugo Wolf, Mnchen, 1922 была для меня, к сожалению, недоступна). Хотя биографии выдающихся личностей благодаря большому количеству содержащихся в них высказываний могли бы быть более поучительными, чем истории болезни нетворческих лю дей, решающий результат сравнения этих людей с Ницше до сих пор не получен.

Даже с помощью такого сравнения мы не узнаем, что, быть может в течение десятилетий, могло предшествовать началу острого пара лича, или, наоборот, никак не относится к симптомам предваритель ной стадии, предшествуя заболеванию случайным образом. По скольку какое бы то ни было достоверное знание по этому вопросу сегодня еще невозможно, остается простая задача — получить описа тельное знание о протекании у Ницше заболеваний и психологиче ски фиксируемых состояний, которые нельзя рассматривать как бо лезни, не делая различий между тем, что обладает внутренней взаи мосвязью, составляя одну болезнь, и тем, что представляет собой со вершенно разные заболевания, которые только случайно сочетаются в одном и том же человеке.

При подобном описании существенный интерес представляют перепады общего телесного психического состояния, благодаря кото рым возникают такие изменения, которые уже в полной мере необ ратимы. В случае Ницше эти перепады таковы:

1. Хотя после тяжелого заболевания дизентерией, которой он за разился на войне, проходя службу санитаром, Ницше вскоре выздо ровел, у него спустя некоторое время начинаются повторяющиеся желудочные боли, и с 1873 г. недомогания постепенно становятся частыми и многочисленными: прежде всего это приступы сильных головных болей в сочетании с болезненной чувствительностью к свету, рвотой, с ощущением общей слабости — состояния, которые как при морской болезни все чаще приковывают его к постели. Не сколько раз он надолго терял сознание (Эйзеру, 1. 80). Близорукость, которая у него была с юности, соединилась с продолжительным не дугом глаз;

помимо приступов случались затяжные головные боли с ощущением тяжести в голове (Эйзеру, 2. 80);

помощь других людей, читавших ему вслух и особенно писавших письма под его диктовку, играла все бльшую роль в его духовном бытии.

Эти заболевания с разной степенью тяжести сопровождали его на протяжении всей жизни;

в смене улучшений и ухудшений состояния нельзя заметить никакой закономерности. Так в 1885 г. он опять пи шет о том, что «стремительно теряет зрение». 1879 г. с одной сторо ны, согласно письмам, был самым тяжелым («у меня было 118 тяже лых приступов;

более легкие я не считаю» — Эйзеру, 2. 80), с другой стороны, и в этот год бывали улучшения («и вот теперь это странное улучшение! Правда, оно длится пока только пять недель» — Марии Баумгартнер, 20. 10. 79).

Несмотря на остроту заболеваний, на продолжительность болез ненных состояний, на глубокий кризис, затронувший все существо вание Ницше, медицинского диагноза, который подвел бы эти сим птомы под некую ясную, однозначно известную картину той или иной болезни, поставить не удалось. Говорили о мигрени, о психо невротическом процессе, возникшем в связи с отчуждением от Р.

Вагнера, об органическом процессе поражения нервной системы, но без какого бы то ни было ясного результата.

В мае 1879 г. по причине болезни Ницше отказался от должности профессора и начал жизнь путешественника. Летом того же года был написан «Странник и его тень». Следующей зимой,— которую он провел в Наумбурге у матери,— состояние становится настолько плохим, что он ожидает конца (прощальное письмо Мальвиде фон Мейзенбуг, 14. 1. 80).

2. Тем не менее с февраля 1880 г. Ницше снова на юге, начинает новые записи, которые в тот же год были опубликованы под заголов ком «Утренняя заря». Отныне начинается духовное развитие, в ходе которого постепенно возникает некая новая точка отсчета для его идей, появляются теперь уже подлинное осознание им своей миссии и определяемое ею самосознание. Мы можем наблюдать эти переме ны с августа 1880 г. до момента, когда они достигли своей высшей точки в июле августе 1881 г., и до состояний вдохновения, которые он пережил в 1882 и 1883 гг.

Тот, кто читает письма и сочинения в их хронологической после довательности, постоянно имея в виду то, что происходит до и по сле данного момента времени, т. е. сознательно концентрируя вни мание на временных соотношениях высказываний, не может не ис пытать исключительно сильного впечатления: начиная с 1880 г. с Ницше происходят такие глубокие изменения, каких в его жизни прежде никогда не было. Они проявляются не только в содержании идей, не только в новых произведениях, но и в форме переживаний;

Ницше как будто бы погружается в новую атмосферу;

то, что он го ворит, обретает иной тон;

этот всепроникающий настрой представ ляет собой нечто, что до 1880 г. не имело никаких предвестий и предзнаменований.

Мы здесь не спрашиваем, верно ли сам Ницше понимает свое ду ховное развитие (см. с. 90 сл.): в этом мы не сомневаемся. Мы не спрашиваем и о смысле духовных содержаний и экзистенциальных переживаний, которые ему теперь открываются;

мы не сомневаемся в их внутренней взаимосвязи, выявляемой общим порядком изложе ния, предпринятого нами в этой книге. Но мы спрашиваем: не про является ли в способе возникновения в жизни Ницше чего то нового нечто, что, не будучи духовно и экзистенциально необходимым, придает этому новому как бы не связанный с ним обязательным об разом оттенок;

или: не поступает ли на службу этим духовным им пульсам и целям нечто, что мы обозначаем неопределенным слово сочетанием «биологический фактор».

Метод, каким мы рассматриваем перелом, случившийся с Ницше в 1880 г. и повлиявший на последующие годы, представляет собой не подведение под те или иные медицинские категории и даже не выяв ление «симптомов», которые кажутся «подозрительными», но лишь хронологическое сравнение. Феномены рассматриваются не сами по себе, а с точки зрения того, являются ли они новыми и какие из них не существовали раньше, и остаются ли они в психическом и духовном отношении недоступными пониманию, если исходить из того, что им предшествовало.

Исходной точкой данного изложения является упомянутое общее впечатление, возникающее при строго хронологическом прочтении.

Цель данного изложения — пробудить таковое впечатление у читате ля в той мере, в какой у него возникают вопросы при собственном изучении Ницше, и обратить его внимание на происходящие изме нения путем приведения отдельных высказываний и фактов. Нельзя представить ни одного доказательства, которое исходя из частностей непреложно свидетельствовало бы о том, что здесь действует некая болезнь. Но это общее впечатление имеет для нас то значение, что оно — на современном этапе возможного познания — хотя и не мо жет быть доказано, однако возможно, если не весьма вероятно. Во прос, волнующий нас в ходе подобного изучения, и основной для понимания жизни Ницше заключается в том, что означает этот пере лом (1880–1883): представляет ли он собой результат чисто имма нентного духовного развития, или здесь происходит нечто с участи ем внедуховных биологических (т. е. в принципе познаваемых есте ственнонаучными средствами) факторов, нечто, что ведет Ницше к вершине его творчества, но в то же время в силу появления новых сторон, которые прежде совершенно отсутствовали, лишает его воз можности быть полностью понятым и ставит в ситуацию быть может непреодолимого отчуждения32. Из множества подлежащих сравне нию высказываний, которые составляют фактический материал, не которые следует процитировать:

Если в январе 1880 г. еще доминировало сознание конца («я пола гаю, что осуществил труд своей жизни, правда, мне было отведено недостаточно времени. Я мог бы сказать еще так много, и в каждый свободный от боли час я ощущаю себя таким богатым!» — сестре, 16.

1. 80), то теперь в способе самосознания, в опыте существования, в основном, всеохватывающем настроении происходят огромные пе ремены.

Из Мариенбада: «Последнее время всегда в чрезвычайно припод нятом настроении!» (Гасту, 2. 8. 80);

«я был совершенно вне себя. Од нажды в лесу какой то проходивший мимо господин, пристально взглянул на меня: в этот миг я ощутил, что выражение, должно быть, счастья сияло на моем лице …» (Гасту, 20.8. 80). Из Генуи: «Я очень сильно болен, но настроение мое несравнимо лучше, чем в другие годы в подобное время» (сестре, 25. 12. 80). Из Сильс Мария: «Нико гда не было человека, которому бы менее подходило слово „подав ленный“. Мои друзья, которые многое разгадали в моей жизненной задаче, полагают, что я если не самый счастливый, то во всяком слу чае самый мужественный из людей … Впрочем, выгляжу я превос ходно: моя мускулатура вследствие моих постоянных походов почти как у солдата, желудок и кишечник в порядке. Нервная система у меня, с учетом той огромной деятельности, которую ей приходится выполнять, великолепная: очень тонкая и очень сильная» (сестре, середина июля 1881). «Интенсивность моих чувств приводит меня в ужас и заставляет смеяться … Путешествуя я плакал … слезами лико вания;

при этом я пел и нес всякий вздор, преисполненный новым видением, составляющим мое преимущество перед всеми людьми» (Гасту, 14. 8. 81). Из Генуи: «Здесь, в Генуе, я горд и счастлив, сущий principe Doria! — или Columbus? Я бродил, как в Энгадине, по возвы шенностям, преисполненный счастливого ликования, устремляя в будущее такой взгляд, на какой до меня еще никто не отваживался.

От состояний, определяемых не мной, но „существом дела“, зависит то, удастся ли мне решить мою великую задачу. Верь: во мне сейчас средоточие всей моральной рефлексии и моральной работы в Европе и еще многое другое. Быть может, однажды еще придет время, когда даже орлы будут вынуждены робко глядеть на меня снизу вверх» (се стре, 29. 11. 81).

Возвышенные мгновения перемежаются плохими днями и неде лями. Но контраст между ними совершенно иной, чем прежде. Ста рые приступы не прекращаются, однако эти телесные страдания ста новятся менее ощутимыми, чем в 1879 г. Когда в 1882 г. (в письме к Эйзеру) он говорит: «в основном я могу охарактеризовать себя как выздоровевшего или, по крайней мере, как выздоравливающего», то это написано в благоприятный момент. Жалобы на головные боли и на глаза, особенно на их мучительную зависимость от погоды, на протяжении всех последующих лет не прекращаются никогда. Но контраст между приступами и временем, свободным от них, теперь затмевается новым, куда более резким контрастом между приподня тыми состояниями некоего творческого опыта бытия и ужасной тос кой недель и месяцев депрессии. С этим можно сравнить тот факт, что в 1876–1880 гг. в «пустыне» своей мысли Ницше отнюдь не чувст вовал утрату под собой почвы, но ощущал себя независимым в ду ховном отношении;

тогда он только в отношении телесного состоя ния не имел никакой надежды и ждал конца (в эти годы его созна нию были свойственны широкий размах, спокойная объективноть, намеренное воздержание от фанатизма;

он почувствовал передыш ку). Напротив, великие перипетии от Ничто к Нечто и обратно к Ни что стали ему знакомы только после 1881 г.;

с этого времени он не только с ликованием подхватывает великое Да, но при его отсутст вии терпит отчаянную в нем нужду. Стабильного, уравновешенного состояния не наступит никогда. Шатания из стороны в сторону чрез вычайносильны. Оглядываясь на эти годы, он пишет: «Резкость внутренних колебаний в течение последих лет была ужасной» (Фук су, 14. 12. 87).

Письма того времени могут подтвердить то, о чем впоследствии сообщит сам Ницше: первые три книги «Заратустры» написаны каж дая примерно за десять дней в состоянии, невероятно более припод нятом, чем обыкновенное его состояние,— за каждой следовала куда более длительная фаза отчаянной пустоты и меланхолии. Эти со стояния, когда их можно передать со всей ясностью, Ницше называл вдохновением, сложную загадку которого он описал следующим об разом..

«При малейшем остатке суеверия действительно трудно защи титься от представления, что ты только воплощение, только рупор, только посредник более могущественных сил. Понятие откровения в том смысле, что нечто внезапно с несказанной достоверностью и точностью становится видимым, слышимым и до самой глубины потрясает и опрокидывает человека, есть просто описание действи тельного состояния. Слышишь без поисков;

берешь, не спрашивая, кто это дает;

мысль вспыхивает как молния, с неизбежностью, в форме, не допускающей колебаний,— у меня никогда не было выбо ра. Восторг, огромное напряжение которого разрешается порою по токами слез и при котором шаги невольно становится то бурными, то медленными;

находишься полностью вне себя, предельно четко осознавая бесчисленное множество тонких дрожаний до самых пальцев ног;

глубина счастья, при котором самое болезненное и са мое жестокое действуют не как противоречие, но как нечто выте кающее из поставленных условий, как необходимая окраска внутри такого избытка света … Все происходит в высшей степени непроиз вольно, но как бы в потоке ощущения свободы, безусловности, силы, божественности … Непроизвольность образа, символа есть самое замечательное;

не имеешь больше понятия о том, чт образ, чт сравнение» (ЭХ, 746–747;

перевод данного фрагмента исправ лен — пер.).

Наряду с днями творческого вдохновения в эти годы случаются состояния опыта бытия, в которых оно разверзается подобно ужас ной бездне. Это пугающие его пограничные состояния, а затем снова наступает безукоризненная ясность мистических высот. Ницше со общает об этом нечасто, но определенно.

«Я пребывал в некоей подлинной бездне чувств, но из этих глубин я изрядно поднялся по вертикали на свою высоту» (Овербеку, 3. 2.

83), или: «Вокруг меня снова ночь;

у меня такое настроение, как буд то сверкнула молния — я был короткое время полностью в своей сти хии и в своем свете» (Овербеку, 11. 3. 83). Ницше метафорически с неотразимой убедительностью позволяет представить это несказан ное: «Я останавливаюсь, внезапно почувствовав усталость. Впереди … и по сторонам пропасть. Позади меня … горы. Дрожа, я хватаюсь за что то … Это кустарник — он ломается у меня в руках … Меня охва тывает страх и я закрываю глаза.— Где я? Я вглядываюсь в пурпурную ночь, она притягивает и манит меня. Но что со мной? Что случилось, почему вдруг голос изменяет тебе и ты чувствуешь себя как бы при давленным грузом пьяных и неясных ощущений? От чего ты сейчас стра даешь! — да, страдать — вот верное слово! — Какой червь гложет твое сердце?» (12, 223).

Разнообразные состояния ощущения мистического света, дрожи, вызванной опасной близостью границы, творческого вдохновения ограничиваются рамками 1881–1884 гг. После 1885 г. о таких чувст вах, о таких откровениях, о таком опыте бытия речи уже не идет. Ко гда Ницше позднее однажды напишет, что он «без опоры», что «его легко может унести любая буря в ночи», и ситуация его такова: «взо бравшись очень высоко, но в постоянной близи к опасности — и без ответа на вопрос: куда?» (Гасту, 20. 87), то это говорится безотноси тельно к пережитым состояниям, по существу описывается ситуация осуществления им своей миссии, тогда как приведенные более ран ние свидетельства говорят о реально пережитом пограничном опыте.

Теперь Ницше «день и ночь» только и «мучают» его проблемы (Овер беку, начало 1886). Когда он еще раз пишет: «В последние недели я испытывал редчайшего рода вдохновение», то речь шла всего лишь о внезапно пришедших идеях, которые даже ночью побуждают его «кое что набросать» (Фуксу, 9. 9. 88).

С состояниями приподнятости связано ощущение чрезвычайной опасности. Интенсивность этого ощущения неестественна: «иной раз у меня возникает подозрение, что я, собственно, живу в высшей степени опасной жизнью, ибо я отношусь к машинам, которые мо гут пойти в разнос!» (Гасту, 14. 8. 81). Позже всего «Заратустру» он бу дет считать «взрывом — сил, которые накапливались в течение де сятилетий»: «во время такого рода взрывов их инициатор сам легко может взлететь на воздух. У меня часто бывает именно такое на строение …» (Овербеку, 8. 2. 84). Хотя Ницше не угрожает гибель, но его общее состояние настолько неустойчиво, что с каждым все бо лее интенсивным опытом такого рода он снова тотчас заболевает:

«Мои чувства … имеют столь взрывной характер, что одного мгнове ния, в самом строгом смысле этого слова, достаточно, чтобы ка кое нибудь изменение сделало меня совершенно больным (спустя каких нибудь 12 часов болезнь уже очевидна и длится 2–3 дня)» (Овербеку, 11. 7. 83);

«о каком равновесии при разумном образе жизни может идти речь, если чувство меж тем может поразить влю бой момент как молния и нарушить порядок всех телесных функ ций» (Овербеку, 26. 12. 83).

В приведенных сообщениях просматривается неразделимое взаи мопроникновение духовного, мыслительного творчества Ницше и того опыта, который застигает его внезапно и как бы беспричинно.

Если не акцентировать внимания на всей совокупности этого опыта и изменении атмосферы в целом, то, пожалуй, о каждом отдельном случае можно сказать, что это проявление творческого начала. Одна ко у Ницше творческий процесс, смысл которого состоит в реализа ции предшествующих фаз его философствования, в то же время со провождается событиями, которые не могут быть поняты как прояв ление творческого начала как такового без учета привходящего «биологического фактора». Следующие аргументы если не доказы вают, то по крайней мере подтверждают это.

а) То обстоятельство, что переполняющие Ницше чувства и его восторженные состояния носят характер приступов, наталкивает на мысль о том, что определенная роль здесь принадлежит недуховным причинам. С точки зрения духовного смысла этих приступов, их по лезности в этом смысле, время их наступления и последовательность протекания выглядят случайными. К тому же свой особенный харак тер они проявляют только с 1881 по 1884 г.

b) Разнообразие состояний, непонятно как сочетающихся друг с другом, их бессвязная множественность, кроме того, их предшество вание творческим мгновениям, их постепенное ослабление после 1884 г., их связь с явлениями, которые выходят за рамки духовного творчества и его последствий — все это указывает на некий общий процесс, происходящий в конституции Ницше, пусть даже и постав ленный им на службу своему творчеству.

с) Ницше 36 лет, ионвпервые в своей жизни получает опыт таких возвышенных состояний, не укладывающихся в рамки тех, которые обычно бывают у людей. Люди творческие, случается, испытывают приподнятое настроение, глубокие прозрения, вдохновение своими творческими задачами;

но в сравнении с Ницше это нечто в корне иное, как, например, представление о тепле в сравнении с настоя щем огнем, как нечто всеобщее, естественным образом ожидаемое от творческих людей в сравнении с чем то одновременно даже чуж дым для них, переживаемым на телесно психическом уровне. Похо же, здесь вступает в действие нечто новое, в чем сказывается общая биологическая конституция.

Мы не можем ответить на вопрос, что собой представляет этот биологический фактор. Чт происходило с Ницше после 1880 г., оче видно, остается неясным. Но в том, что происходило нечто решаю щее, непредвзятый наблюдатель, изучивший в хронологическом по рядке все письма и творческое наследие, как мне кажется, едва ли может усомниться. Воспринимать этот процесс как первую фазу па ралича неправомерно, пока у нас нет об этой болезни опытных дан ных, казуистически сравнивая с которыми можно было бы показать, что эти предварительные стадии — в этом случае еще не являющиеся собственно параличом, т. е. разрушительным процессом — имеют к нему отношение. Называть этот процесс шизоидной психопатией или шизофренией я считаю бесполезным занятием, поскольку эти диагностические схемы, которые и без того имеют столь неопреде ленные границы и не предполагают знания о каких либо причин но следственных связях, совершенно ни о чем не говорят, если — в отличие от случаев Ван Гога и Стриндберга — их применять без выяв ления очевидных, т. е. психотических, симптомов. Тем не менее, рас сматривая обе «физиономии» Ницше, которые при всем единстве его субстанции все же различны, я убежден, что здесь даже не о чем говорить, если не диагностирован некий биологический фактор, ко торый, быть может, когда нибудь будет выявлен благодаря прогрессу психиатрии.

3. Последний поворот в жизни Ницше начинается точно в конце 1887 г. Он опять таки имеет следствием новые явления, которые окончательно начинают преобладать с сентября 1888 г. В самосозна нии начинает звучать новый тон, выражающий решимость опреде лить своей деятельностью мировую историю в целом, вплоть до того, что в конце концов место реальности займет заблуждение, произой дет некий осмысленный прыжок в действительность иллюзии;

кро ме того начинает проявляться до сих пор несвойственная Ницше ак тивность: он стремится быть своим собственным агентом, чтобы достичь мгновенного успеха;

кроме того возникает новый полемиче ский стиль;

и, наконец, всепоглощающая эйфория.

Новый тон, знаменующий собой повторное усиление крайних тенденций, находит свое выражение в странных и тем не менее, по жалуй, истинных высказываниях: «Нет ничего невозможного в том, что я первый философ века, даже, пожалуй, немного больше: нечто решающее и роковое, что стоит между двух столетий» (Зейдлицу, 12.

2. 88). Этот тон не ослабевает в течение всего года. Ницше говорит о своей «решающей миссии, которая расколет … историю человечест ва на две половины» (Фуксу, 14. 9. 88);

«что касается последствий, то теперь я, бывает, смотрю на свои руки с некоторым недоверием, ибо мне кажется, что я держу „в своих руках“ судьбу человечества» (Гасту, 30. 10. 88).

Если с точки зрения своего содержания это самосознание совер шенно понятно, соответствует смыслу его мышления и потому было ему присуще уже и в прежние годы начиная с 1880, то теперь Ницше демонстрирует какую то новую активность, которая прежде была не свойственна его природе. Если несколько лет назад он систематиче ски отклоняет предложения людей, желающих написать о нем (на пример, Панета — см. письмо Овербеку, 22. 12. 84), при том что он, по жалуй, хотел бы вырваться из своего мучительного одиночества для того, чтобы приобрести подлинного ученика, но не в целях проведе ния пропаганды, то теперь он затеивает всевозможные предприятия — делает распоряжения относительно переводов, налаживает связи: с «Кунстварт», со Шпиттелером, с Брандесом, со Стриндбергом.

В июне 1888 г. он еще может опять написать, «что вся моя … пози ция „имморалиста“ на сегодняшний день представляется еще слиш ком преждевременной, слишком неподготовленной. Я сам совер шенно далек от идеи пропаганды;

я еще палец о палец не ударил для этого» (Кнорцу, 21. 6. 88). Однако уже в июле он дает Фуксу обстоя тельные советы, каким образом тот может что нибудь написать о нем, если вдруг решится на это. В августе, после того как Фукс никак не отреагировал, он хочет, чтобы его «литературный рецепт» не при нимали всерьез, но в декабре вновь подступается к Фуксу: «У Вас не было боевого настроения? Для меня было бы крайне желательно, чтобы какой нибудь умный музыкант публично встал сейчас на мою сторону, сторону Антивагнера … Одна маленькая брошюра … Мо мент благоприятствует. Обо мне еще можно высказывать истины, которые два года спустя, вероятно, будут niaiseries33» (11. 12. 88). Лек ции, которые читает о нем в Копенгагене Брандес, восхищают его сверх всякой меры;

само написанное по просьбе Брандеса жизне описание (10. 4. 88) есть искусная, но по сравнению со всей прежней позицией Ницше неблагородная пропаганда. Вскоре для своего из дателя без приглашения с его стороны он пишет рекламное объявле ние, при помощи которого хотел бы обратить внимание публики на лекции Брандеса о себе (опубликовано в: Hofmiller, Nietzsche, S.

119);

Гасту он сообщает об этом такими словами: «Я позволил Фриц шу сообщить через прессу о моем копенгагенском успехе» (Гасту, 14.

6. 88). Однако издатель не выполнил его пожелания. Вслед за тем он побуждает Гаста написать о «Казус Вагнер» в «Кунстварт» (Гасту, 16.

9. 88) и хочет, после того как это произойдет, издать отдельное сочи нение, в котором статья Гаста будет помещена наряду со статьей Фукса («Казус Ницше. Заметки на полях, сделанные двумя музыкан тами». Гасту, 27. 12. 88). Ницше хочет, чтобы его последние сочине ния производили эффект непосредственно, сразу, в данный момент, и планомерно пишет их с этой целью и в той последовательности, в какой их должна узнать общественность.

Следующим шагом становится написание резких писем, отправ ляя которые он порывает с близкими или почитаемыми им людьми:

предвестником тому, еще весьма сдержанным, является письмо к Роде от 21. 5. 87. Затем следует разрыв с Бюловом 9. 10. 88. «Милости вый государь! Вы не ответили на мое письмо. Вам следует раз и на всегда оставить меня в покое;

со своей стороны я Вам это обещаю.

Думаю, Вы отдаете себе отчет в том, что Вам высказал свое пожела ние первый ум эпохи. Фридрих Ницше». Затем следует прекращение отношений с Мальвидой фон Мейзенбуг 18. 10. 88, прощальное письмо сестре 12. 88.

Если сравнивать лихорадку тех лет, когда писался «Заратустра», с возбужденным состоянием 1888 г., последнее гораздо агрессивнее, резче, не ограничивается одним только рациональным выражением, лишено созерцательности и покоя. Доминирует воля к действию.

Но решающим симптомом этого нового становится состояние эй фории, которое в течение года наступает лишь временами, но в по следние месяцы владеет им постоянно.

Сначала этот тон негромко звучит в письмах к Зейдлицу (12. 2. 88):

«Дни наступают здесь с какой то беззастенчивой красотой;

более со вершенной зимы никогда не было», и Гасту (27. 9. 88): «Удивительная ясность, краски осени, изысканное чувство благостности во всем».

Позже: «Я сейчас самый благодарный человек в мире — настроен по осеннему во всех хороших смыслах этого слова: пришло мое вели кое время урожая. Мне все становится легко, все удается …» (Овербе ку, 18. 10. 88). «Я как раз сейчас смотрю на себя в зеркало — я никогда так не выглядел. В образцово хорошем настроении, упитан и непо зволительно молод … пользуюсь услугами отличного портного и за бочусь о том, чтобы меня везде принимали за изысканного чужезем ца. В своей траттории я без сомнения получаю лучшую еду … Между нами говоря, я до сих пор я не знал, что значит есть с аппетитом … День за днем здесь проходят с одинаковым и сдержанным совершен ством, залитые солнцем … Кофе в лучшем caf (подается в малень ком кофейничке) замечательного, даже превосходнейшего качества, какого я еще никогда не встречал …» (Гасту, 30. 10. 88). Тон счастья уже не исчезает. «Все далее, в каком то tempo fortissimo, продолжает ся работа и хорошее настроение. Даже обращаются со мной здесь comme il faut, как с кем то чрезвычайно изысканным. Надо видеть, как мне открывают дверь: такого со мной еще нигде не было» (Овер беку, 13. 11. 88). «Я проделываю так много глупых шуток с самим со бой и затеваю дома такие дурацкие вещи, что порой по полчаса на виду у всех скалю зубы (не подберу другого выражения)» (Гасту, 26. 11.

88). «Исключительно прекрасный осенний день. Только что вернул ся с большого концерта, который, в сущности, стал для меня самым сильным концертным впечатлением моей жизни — мой дух постоян но строил мне гримасы и не давал испытать крайнее удовольствие …» (Гасту, 2. 12. 88). «Вот уже несколько дней я перелистываю все мной написанное — эту литературу, для которой я теперь, чувствуется, впервые созрел … Я сделал все очень хорошо, но никогда не имел об этом представления» (Гасту, 9. 12. 88). «Все, кто сейчас имеет дело со мной, вплоть до уличных торговок, выбирающих для меня лучшие виноградные гроздья, сплошь исключительно удачные люди, очень вежливые, веселые, немного тучноватые — даже кельнерша» (Гасту, 16. 12. 88). «Я открыл для себя эту бумагу — она первая, на которой я могу писать. Ей под стать и перо … Не хуже чернила, но они из Нью Йорка, дорогие, уникальные … Вот уже четыре недели я пони маю собственные сочинения, более того — ценю их … Теперь я абсо лютно убежден, что все удачно, с самого начала.— Все есть одно и устремлено к одному и тому же» (Гасту, 22. 12. 88). На Рождество Овербеку: «Что здесь в Турине удивительно, это всеобщее восхище ние, которое я вызываю … когда я захожу в большой магазин, все вы ражения лиц изменяются … Я получаю все самое изысканное в са мом изысканном исполнении — я никогда не имел представления:

ни о том, каким может быть мясо, ни о том, как можно приготовить овощи, ни о том, чем могут быть все эти настоящие итальянские блюда … Мои кельнеры отличаются изяществом и предупредитель ностью …».

Несколько дней спустя Ницше впадет в состояние безумия, из за которого еще десять лет проживет в полном помрачении рассудка.

Для понимания Ницше нет необходимости знать его диагноз, од нако важно иметь в виду, во первых, что психическое заболевание конца 1888 г. представляет собой результат органического пораже ния мозга и обусловлено внешними причинами, а не внутренней предрасположенностью, во вторых, что в середине 1880 г. биологи ческий фактор по всей вероятности изменяет общую духовную кон ституцию Ницше, в третьих, что психическому заболеванию, тотчас приведшему к глубокой деградации, непосредственно предшествует 1888 г., когда в настроении и поведении Ницше обнаруживаются из менения, представляющие собой нечто новое по сравнению со всем тем, что было раньше.

Если уж ставить диагноз, то психическое заболевание конца 1888 г. вероятнее всего представляет собой паралич. Что касается прочего, то тяжелый «ревматизм» 1865 г., проявляющийся в виде зубных болей и ломоты в плечевых суставах, принимали за инфек ционный менингит, приступы головных болей — за мигрени (чем они как комплексы симптомов вне всякого сомнения отчасти и яв ляются, при этом возникает вопрос, не образуют ли они, взятые в целом, симптома какой то другой болезни), болезненные проявле ния, начавшиеся с 1873 г.,— за психоневротический процесс, воз никший вследствие его внутреннего разрыва с Р. Вагнером, переме ны 1880–82 гг.— за первые проявления начавшегося позднее пара лича, многочисленные состояния упоения, наступившие позднее, и даже саму катастрофу — за следствие употребления ядов (в частно сти, гашиша). Если следовать принципу выведения, насколько это возможно, болезненных проявлений из одной причины, то создает ся впечатление, что начиная с 1866 г. все заболевания представляют собой стадии пути, закончившегося параличом. Однако впечатле ние это весьма спорно. Для философски релевантного понимания Ницше те или иные медицинские категории приниматся в сообра жение только в том случае, если они несомненны: упомянутые диаг нозы таковыми не являются, за исключением того что наступившее в итоге психическое заболевание почти наверняка представляло со бой паралич.

Болезнь и творчество. Вопрос о заболеваниях некоторые считают вопросом, дискредитирующим Ницше. Связь ха рактера его произведений с болезнью расценивается ими как нечто снижающее их ценность. «Это сочинения пара литика»,— говорят одни;

«Ницше до конца 1888 г. не был душевнобольным»,— говорят другие. Комфортно чувст вующий себя рассудок полагает, что можно требовать не сложной альтернативы: либо Ницше был болен, либо он был фигурой всемирно исторического значения;

а то, что возможно одновременно и то и другое, отрицается. Нужно бороться с такого рода решительным уничижением или ложным оправданием — они не отражают ни понимания ницшевских идей, ни знания его реальной жизни, но, при крываясь догматическими утверждениями, парализуют всякое вопрошание и исследование.

Сначала необходимо абстрактно признать, что ценность того или иного творения можно увидеть и оценить единст венно исходя из духовного содержания созданного: при чинно следственная зависимость, в которой возникает не что, ничего не говорит о ценности возникшего. Какую ли бо речь нельзя оценить более высоко или более низко, если известно, что оратор, чтобы побороть стеснение, обычно выпивает перед ее началом бутылку вина. Внутренне непо нятная причинно следственная связь природных событий, неотъемлемую часть которых составляем мы сами, ничего не говорит о понятности и о смысле и ценности возникаю щих внутри нее духовных событий, но может — при усло вии достаточности знаний — сказать только на совершенно другом уровне. Однако этого абстрактного ограничения недостаточно.

Напротив, остается вопрос: если процесс развития бо лезни или какой то биологический фактор имеет влияние на духовные события, то является ли это влияние стимули рующим, разрушительным, либо индифферентным;

или иными словами: принимает ли духовная возможность при новых условиях другую форму, и если да, то в каком направ лении происходит это развитие. На эти вопросы нельзя от ветить исходя из соображений априорного характера, ответ здесь может быть дан исключительно эмпирически, прежде всего путем сравнительных наблюдений над больными. По мере того как появляется эмпирическое знание, встает во прос, во первых: есть ли нечто уникальное и незаменимое, что не возникает без болезни (ответ, если он утвердитель ный, дает поразительные сведения о действительности духа в мире34), и во вторых: что из недостатков, которые подпа дают под критику без учета болезни, можно связать с этой болезнью и каких недостатков можно ожидать от данного рода болезни (ответ в этом случае можно использовать в це лях поддержания чистоты творчества, ибо открывается воз можность отделить недостатки, чуждые данному носителю духовности, от сомнительных моментов, к которым он предрасположен).

Однако подобное патографическое рассмотрение таит в себе и опасность для того, кто к нему прибегает. В случае неправомерного использования оно может помешать уви деть чистую высоту созданного и привести, наоборот, к тому, что величие творения и человека будет затемнено.

Может ли нечто в духовном творчестве быть связано с бо лезнью, никогда нельзя выяснить исключительно исходя из смысла и содержания этого творчества путем безогово рочного вынесения якобы критических суждений, которые констатируют, что, будто бы, тот или иной момент является болезненным проявлением. Придавать своему неприятию той или иной вещи видимость уничтожительной объектив ной констатации психопатологического факта ненаучно и нечестно.

В случае Ницше возможны лишь некоторые подходы в попытке дать ответ на вопрос о связи болезни и творчества;

в целом вопрос остается открытым, однако его присутствие именно как вопроса является условием правильного изуче ния Ницше. Метод эмпирических констатаций связи ду шевной болезни и творчества может быть лишь косвенным.

Мы движемся по двум траекториям.

1. Во первых, мы стремимся понять, можно ли устано вить какие то временные совпадения. Если изменения сти ля, характера мышления, основных идей совпадают по вре мени с переменами в телесной или психической действи тельности, то в том случае, если определенное духовное из менение не может быть понято исходя из прежнего состоя ния подобно другим духовным изменениям у того же само го человека, некая взаимосвязь оказывается вероятной.

Этот метод в случае недостаточной определенности диаг ноза не ведет к очевидным результатам, но дает возмож ность видеть взаимосвязи в общем аспекте, при том что ча стности остаются недоступными. У Ницше действительно обнаруживаются параллели между духовным развитием творчества и биографически установленными или предпо лагаемыми психофизическими изменениями.

а) Возникновение множества физических заболеваний начиная с 1873 г. идет параллельно духовным «отторжени ям» Ницше от тех или иных лиц. Однако заболевания этого периода не предполагают психических изменений: их связь с духовными преобразованиями чисто внешняя. Хотя этот перелом был решающим, поскольку Ницше после него ни когда уже не выздоравливал, он не сопровождался субстан циальными изменениями в характере духовного опыта.

Косвенное влияние на последний оказало сильное ограни чение работоспособности и возможности читать и писать, вызванное болезнью глаз;

в этом заключается одна из при чин, или даже основная причина того, что после 1876 г. гос подствующим в публикуемых сочинениях становится афо ристический стиль. Состояние болезни, пожалуй, способ ствует процессу отторжения, который начинается под влиянием вышеописанных импульсов развития Ницше, но не обуславливает его.

b) Параллельно новым переживаниям и изменениям в характере опыта начиная с 1880 года происходит изменение характера всего творчества Ницше.

Новизна стиля проявляется в силе образов, в метафорах, обретающих мифологический оттенок, в наглядности изо бражаемого и в особом звучании слова, в выразительности слога и поэтичности языка. Ландшафт и природа становят ся более осязаемыми, в них все более заметно просматрива ются знаки судьбы;

дело обстоит так, будто он отождеств ляет себя с ними, и они становятся его собственным быти ем. Друзья замечают в нем это новое. «Ты … начал находить свою собственную форму. И твой язык только теперь обре тает свое полновесное звучание» (Роде к Ницше, 22. 12. 83).

Новая, усилившаяся впоследствии активность отменяет чистое созерцание и вопрошание в пользу воли, разруши тельным образом направляемой против христианства, мо рали и традиционной философии и ищущей новых по строений, хотя содержание этой воли дает о себе знать уже в детстве.

Новые основные идеи — идея вечного возвращения, мета физика воли к власти, радикальное продумывание ниги лизма, идея сверхчеловека — представляются Ницше ис ключительно важными, как никакая идея прежде, и испол ненными тайны. Ибо они основываются на изначальном философском опыте границы, с которым Ницше впервые сталкивается только теперь. Многие из этих идей уже со держательно присутствуют в более ранних сочинениях, даже идея вечного возвращения. Но то, что раньше в этих идеях было только возможностью, теперь выходит на пе редний план, обретая всесокрушающую мощь, всепогло щающую истинность.

Ибо теперь Ницше не только впервые становится вполне чувствителен к философским вопросам, но и оказывается преисполнен и движим столь глубоким изначальным опы том бытия, что по сравнению с ним то, что было раньше, может произвести впечатление созерцания или мечтания, восхваления или анализа, по сути говоря, только лишь мысли или наблюдения. Теперь голос Ницше звучит из не коего нового мира.

В этом новом сохраняется некое напряжение, потому что теперь происходит фиксирование идей и символов. То, что раньше носило частный характер и постоянно отменя лось в процессе движения, теперь абсолютизируется, а за тем в ходе некоего более энергичного, насильственного движения, бывает, опять низводится на прежние позиции.

Самый крайний нигилизм соединяется с безоговорочным утверждением. Соседство сиюминутной пустоты с искусст венными символами, случается, охлаждает читателя, но в следующий момент снова начинает звучать именно то, что составляет суть изначального философствования Ницше.

с) Началу планомерного строительства основного здания философии в 1884 г. соответствует ослабление интенсивно сти мистического опыта, который в 1881–84 гг. неоднократ но и неожиданно переживал Ницше и который преиспол нял Ницше вдохновения, воплощаясь в продуктах его твор чества. Атмосфера становится более рациональной. Пере лом 1884–85 гг. оказывается глубоким: до него имеют место визионерские состояния и соответствующие произведения, после преобладают попытки конструирования систем и со стояния агрессии. На первый план выходит «переоценка».

Рейнхардт (Die Antike XI, S. 107, 1935) сделал поначалу ка жущееся удивительным, а затем представляющееся очевид ным, хотя, пожалуй, еще не вполне доказанное наблюде ние, «что ни одно из стихотворений Ницше не датируется последними годами его жизни. Даже стихотворение „Вене ция“ („На мосту…“), столь охотно рассматриваемое в каче стве свидетельства последнего песенно поэтического вдох новения, к тому времени уже было написано».

В конце 1887 и в 1888 гг. после кажущегося повторения кризиса 1884 г. по строительству «основного здания» уже не ведется никакой работы, но стремительно возникает нечто совершенно неожиданное, при том что задача, еще недавно считавшаяся основной, оставляется без внимания. Пред вестия грядущей душевной болезни появляются парал лельно новым сочинениям. Тем не менее никаких измене ний духовной субстанции, характера и содержания мышле ния заметить невозможно, в глаза бросаются только изме нения формы сообщения в этих сочинениях.

2. Во вторых, мы пытаемся обнаружить у Ницше такие явления, какие можно ожидать при органических процес сах. Так как в случае Ницше окончательно достоверный ди агноз относительно процессов, имевших место до 1888 г., отсутствует, то пока у нас нет возможности обнаружить симптомы определенного заболевания. Зная о ходе болез ни и ее причинах пытаться искать то, о чем посредством эмпирического наблюдения уже известно, что оно связано с процессом заболевания, в случае Ницше бесполезно. Мы можем только задаться вопросом: если мы допускаем при сутствие внедуховного биологического фактора, пусть и неопределенного в диагностическом отношении, то каких изменений в результатах духовного творчества можно было бы ждать по аналогии со всеми органическими душевными заболеваниями.

Творчество Ницше не таково, чтобы мы могли получать от него чистое наслаждение. Вызываемое им порой потря сение, пробуждение сущностных устремлений, усиление чувства ответственности, прояснение взгляда не препятст вует возникновению такого чувства, что Ницше вновь и вновь говорит не то, как бы промахивается мимо цели, чув ства, которое становится удручающим, когда он то застре вает на чем то одном, то теряет всякую меру и доходит до абсурда. Это несовершенство есть, пожалуй, следствие не только подвижности, которая принадлежит природе кон кретно этого философствования, не только зависимости того, что мыслится, от того, как мы его осваиваем, задейст вуя собственные импульсы, это несовершенство не вытека ет из сущности всякого философствования, которое, соб ственно, не может быть завершенным;

одной из его при чин, пожалуй, является нечто этой сущности не принадле жащее, притом проявляющееся в качестве некоторой не адекватности только с 1881 г. Хотя окончательно, осущест вляя некую объективную дистинкцию, невозможно отде лить то, что само по себе не завершено, от того, что по своей сути неудачно, но постановка такого вопроса позволяет сформулировать задачу понять эту неадекватность, чтобы тем решительнее включиться в подлинное движение фило софствования Ницше. Этих неадекватных проявлений, ко ротко называя, три:

а) Несдержанность, допускающая крайности в силу чрез мерных колебаний чувств, сужающая поле зрения и потому способствующая упрощенным преувеличениям в фикси рованных антитезисах. Ослабление чувства такта, а порой и некритичность, которые прежде не были до такой степени возможны,— хотя так никогда и не возобладали, поскольку старые импульсы вновь и вновь брали верх,— приводят к бесцеремонной полемике и неразборчивой брани, однако и таковые столь глубоки, что могут ввести читателя Ницше в соблазн одинаково серьезно отнестись и к промахам, и породить у него ощущение беспомощности, пока он не встанет на путь критического освоения. Ницше стремится к крайностям, во первых, как к опыту, который решитель но доходит до самого предела, но на этом не останавливает ся, а объединяется в диалектическом синтезе со своей про тивоположностью;

затем он стремится к «магическому эф фекту крайностей», который просто дает превосходство в борьбе. Однако оба этих модуса крайностей сами становят ся понятны только в том случае, если несдержанность сама по себе не привносит в них момента неосознаваемой слу чайности.

b) Если несдержанность порождает чрезмерность либо ограниченность, но истинное содержание, хотя и в иска женном виде, сохраняется, то вторым проявлением неадек ватности оказывается отчуждение Ницше. Начавшийся в 1881 г. новый период с его новыми волнениями приносит Ницше мистический опыт, который нами не может быть в точности воспроизведен, несмотря на то что мы можем быть глубоко потрясены достигнутыми в нем пределами и описанными Ницше красотами. Кроме того, эта «чуж дость» поражала современников;

после того как Ницше по следний раз встретился с Роде (1886), тот писал: «Неопи суемая атмосфера отчужденности, показавшаяся мне зло вещей, окутывала его. В нем было что то такое, чего я в нем раньше не замечал, и отсутствовало многое, что прежде от личало его. Словно бы он пришел из какой то страны, где кроме него никто не живет» (O. Crusius, Rohde, S. 150). Сам Ницше констатирует «несказанную отчужденность всех моих проблем и путеводных огней», и пишет, что этим ле том многие заметили в нем эту чужеродность (Овербеку, 14.

9. 84).

с) Третьим, притом радикальным проявлением, случив шимся в конце 1888 г., оказался безвременный крах духовно го развития, наступивший вследвие заболевания парали чом. Из за этого движение мысли Ницше оборвалось, что отнюдь не было предопределено имманентными ей качест вами. Его творчество не достигло зрелости, как он это при знавал незадолго до своего неожиданного конца (S. 42).

Вместо Творчества он занимается написанием полемиче ских сочинений последнего периода, которые несравнимы ни с чем по своей яростной напряженности, по прозорли вости, местами необычайной силы, по несправедливости своих обвинений, по живости слога. В силу этого безвре менного краха бытие Ницше, как он о том говорил в свой последний год, фактически навсегда осталось олицетворе нием проблемы: как если бы важное, даже решающее ду ховное событие последнего столетия было слепо загублено равнодушной природной причинностью и он не смог во плотить в своем творчестве черты присущей ему светлой величественности.

После того как мы прошли оба пути, на которых собрали определенные факты о связи болезни и творчества, необхо димо привести некоторые соображения о смысле и значе нии того, что мы искали.

Значительным, хотя и не решающим для всего понима ния Ницше является вопрос о духовных переменах, начав шихся в 1880 г., и о возможности их совпадения с неким со бытием биологического характера, влияние которого начи нает прослеживаться в это время. Какого то основательно го, охватывающего весь материал и воспроизводящего его в определенном порядке исследования на эту тему не суще ствует — биография Ницше настоятельно в нем нуждается.

Мёбиус первым увидел этот пробел, но его интерпретация с самого начала содержала в себе так много неверного, что в таком виде справедливо не имела успеха. Однако пробел как таковой становится для меня тем очевиднее, чем чаще я просматриваю известный на данный момент материал пи сем и наследия — настолько неясным остается то, что в это время происходило (и даже медицинский диагноз заболе ваний, которыми Ницше страдал в этот период).

Кажется, что перемены в мышлении и опыте Ницше, на чавшиеся в 1880 г. и продолжавшиеся вплоть до 1888 г., та ковы, что действие биологического фактора, его непосред ственное проявление в характере новых переживаний и но вое содержание философствования относятся друг к другу так, что оказываются неразделимо идентичны. Нас только смущает, когда нечто, только что правильно осознававшее ся Ницше как шаг в необходимом развитии его мысли, только что составлявшее духовное величие и экзистенци альную глубину его натуры или только что означавшее за гадку этой обретающей всеобщую значимость исключи тельной личности, теперь вдруг должно оказаться для нас проявлением болезни или неизвестного биологического фактора. Наше изложение могло бы показаться двусмыс ленным, толкующим о своем предмете как об имеющем в целом уникальное значение, но тайно, путь и со всеми ого ворками, ниспровергающим его, сводящим до чего то в ценностном отношении нейтрального. То, что сначала провозглашается духовным достижением, было бы тотчас дискредитировано, получив название болезни.

Однако на это следует заметить, что мы нигде не отстаи ваем упомянутую «идентичность», что для нас, напротив, все, что мы знаем о человеке, какой то всякий раз особен ный, открывающийся с определенной точки зрения аспект, никогда не есть весь человек;

кроме того, вновь и вновь раз дражающее нас кажущееся превращение одного аспекта в другой, как если бы оба составляли одно и то же, указывает на неизвестную причину, которой мы не знаем. Тот факт, что Ницше только после перелома 1880 г. достигает своей подлинной высоты, на самом деле принадлежит к числу не разрешимых загадок существования этого самобытного ис ключения — аналогично случаю Гельдерлина, Ван Гога, и все же всегда иначе, нежели у них. «Болезнетворный» фак тор — если мы называем так неизвестный биологический фактор, поскольку он может быть частью причинно следст венных связей процесса заболевания, которое стало извест но позже — не только не препятствовал, но, быть может, даже способствовал тому, что в противном случае возникло бы в ином качестве. Только теперь Ницше подходит к пер воистокам с непосредственностью человека, начинающего все впервые: все богатство возможностей рефлексии, каким изначально располагает его натура,— правда, только после 1880 г.— способно напомнить досократиков. Оплошности в стиле, похоже, возникают по тем же причинам, по каким становится возможным высказывание того, что доселе было неслыханно. Несомненно, что его поэтическая сила растет, что играючи преодолевая препятствия, он неизмен но наделяет каждый слог такой уверенностью в успехе, ко торая не ведает никаких препятствий, страстным, идущим из глубины, минующим бледное посредничество мыслей осознанием бытия, которое непосредственно становится языком. То, что сначала кажется чужим и случайным, может мгновенно обернуться глубочайшей истиной или испол ненным смысла той отчужденности, что характерна для ис ключительности. Везде, вплоть до безумных записок, при сутствует дух, благодаря которому безумие сохраняет свой смысл, так что даже эти безумные записки для нас — необ ходимая составная часть творчества Ницше.

Так, например, опыт мирового кризиса, достигший сво ей полноты только после 1880 г.— великий страх Ницше пе ред собственными видениями будущего, его поглощен ность задачей обретения почвы в этот момент мировой ис тории, когда все зависит от человека и существует опас ность распада, его усталость от этой задачи,— совпадает с мучительными состояниями приподнятого настроения или депрессии, которые имеют в то же время совершенно иное происхождение;

самосознание, которое в определен ные моменты кажется обусловленным патологией, в то же время понятно и оправданно. Тот, кто стремится здесь к яс ному выбору «или или», придает загадочной действитель ности однозначность, но достигает этого ценой истины, которая требует признать существование загадки и любы ми способами исследовать то, что можно исследовать.

Поэтому нам необходимо занять тройственную позицию по отношению к связи болезни Ницше с его творчеством.

Во первых, позицию эмпирического исследования фак тов;

во вторых, при условии критического к нему отноше ния — позицию освобождения этого творчества от тех не достатков, которые понимаются как вызванные болезнью случайные нарушения, предпринимаемого с целью дости жения чистоты восприятия философствования Ницше;

в третьих, позицию обретающего мифический характер созерцания действительности в целом, в которой болезнь, по всей видимости, становится моментом позитивного смысла, творческого проявления бытия, непосредствен ной явленности чего то иным путем недоступного.

В позиции эмпирического исследования фактов решаю щим оказывается метод эмпирической науки, который ни когда не приводит к какому либо окончательному всеобъ емлющему знанию. Эта позиция составляет условие взаим ного ограничения двух других позиций, одна из которых — критическая — без нее привела бы к неметодичной, а пото му несдержанной критике с вердиктом «болен», а другая — мифическое созерцание — к беспочвенному фантазирова нию. Позиция, отражающая стремление понять чистую ис тину Ницше, никогда не сделает возможным окончатель ное отделение от этой истины того, что составляет прома хи, оттенки, полутона и представляет собой лишний и под лежащий удалению элемент. Что касается мифического со зерцания действительности Ницше в целом, мы осуществ ляем его так, что его невозможно выразить и передать. Эм пирически констатирующие, критически очищающие и мифологические высказывания не способны заменить друг друга по смыслу и не должны смешиваться.

Отношение Ницше к болезни. Следует отличать вопрос о том, как Ницше относился к своим заболеваниям, рассмат риваемым или предполагаемым с точки зрения медицины, от совершенно иного вопроса о том, как «болезнь» и ее функции в существенных моментах его жизни истолковы вались им экзистенциально.

Если в первую очередь мы задаем вопрос о том, как Ницше отно сился к своим заболеваниям, как воспринимал и оценивал их с точки зрения медицины, то следует опять таки различать, во первых, те лесные недомогания и серьезные нарушения здоровья, имевшие ме сто с 1873 г., во вторых, психические изменения, вызванные не диаг ностируемым медицинскими средствами «биологическим факто ром» и начавшие проявляться с 1880 г., в третьих, психоз конца 1888 г. и его предвестники в течение последнего года. Все это соот ветствует вопросу об отношении больного к своей болезни, которое играет такую важную роль во всяком лечении, и вопросу о понима нии больным своей болезни, характер которого является для психи атра отличительным признаком того или иного душевного заболева ния. Это всегда вопрос о том, как сам больной относится к точке зре ния медицины, которую он как человек, находясь в данном положе нии, вынужден принять, или которую в силу природы самой болезни отторгает. Применительно к Ницше мы задаем эти вопросы по каж дому из трех названных аспектов.

(1). То, как Ницше относится к своим заболеваниям, проявляю щимся в виде телесных недугов (приступов, нарушений зрения, го ловных болей и т. д.), поначалу соответствует духу эпохи: он консуль тируется у врачей, специалистов, авторитетов, полагая, что те назна чают лечение только на основе рационального знания. Но поскольку некоторые врачи применяют терапию не только тогда, когда она ра ционально обоснована, а всегда, как будто осмысленное, т. е. целе направленно действующее лечение возможно в любом, а не только в особом, исключительном случае, то Ницше прошел множество кур сов лечения, каждый из которых не приносил результатов. Помимо выполнения врачебных рекомендаций Ницше сам проводил тера пию, опираясь на результаты самнаблюдения и на рекомендации, которые он вычитывал из самых различных источников. Подобно тем врачам, которые мыслят в духе позитивизма и превозносят авто ритет науки, он порой смешивал рациональные, эмпирически под твержденные методы и позитивистские идеи относительно возмож ностей науки. Определенного успеха он, пожалуй, добился, когда, используя точные метеорологические данные, методически выбирал для себя самый благоприятный климат. В остальном его жизнь со провождалась неизбежно неясными по своим целям и спорными по своей эффективности опытами и экспериментами: «На камине у Ницше в Базеле стояли всевозможные микстуры, при помощи кото рых он сам себя лечил»,— сообщает Овербек уже о времени, датируе мом 1875 г. (Bernoulli I, 167). Позднее он таким же образом употреб лял всякого рода медикаменты, соли, прежде всего эффективные даже с рациональной точки зрения снотворные (значительные дозы хлоралгидрата, при которых регулярное употребление этого сно творного оказывается сомнительным по своей пользе), наконец, возможно, полученную от некоего голландца настойку, содержащую гашиш. Порой он гордился своим медицинским «изобретением»:

«Доктор Брейтинг к моему ликованию вновь прописал мне Kali Phosphoric35, который первым в медицинских целях применил я;

он с тех пор имел наилучшую возможность убедиться в его эффективно сти. Таким образом, я являюсь изобретателем своего собственного лекарства. Точно так же я горжусь своим рациональным способом лечения тифа последней зимой …» (Овербеку, 27. 10. 83).

Однако достижением Ницше является не эта дань медицинским иллюзиям, которые в целом все таки оставались для него случайны ми и несущественными, но то, что он вопреки всему избавился от постоянных советов, забот и опеки со стороны врачей. Это избавле ние есть часть того самолечения, которое даже при самых тяжелых болезненных состояниях предохраняло Ницше от того, чтобы в сво ем мышлении и поведении он ориентировался на болезнь как на со держание жизни. Гибели от органического процесса он избежать не мог, но, пожалуй, надолго избежал всевозможных истерий, невро зов, страхов и хлопот.

Что касается прогноза, то в медицинском смысле Ницше заблуж дался. В то время (1880), когда вот вот должно было наступить улуч шение физического состояния и только начинался великий расцвет ницшевской мысли, он написал прощальное письмо М. фон Мей зенбуг (14. 1. 80): «По некоторым признакам уже довольно близок спасительный для меня удар». О предстоящей кончине он писал и другим.

(2). Биологический фактор, который, как мы полагаем, начинает проявляться у Ницше с 1880 г., естественно, в этой форме не мог стать для него темой, разве только когда он с удивлением постфактум констатирует предшествующее новым идеям изменение своего «вку са». Однако возможная связь духовного творчества с психическими и биологическими процессами порой попадала в поле зрения такого трезвого наблюдателя, как он. Сама направленность такого рода рас смотрения не была ему чужда, однако содержание его было произ вольно. Так, например: «Вчера я высчитал, что кульминации моего „мышления и сочинительства“ („Рождение трагедии“ и „Заратуст ра“) совпадают с пиком магнитной активности солнца,— и наобо рот, мое решение относительно филологии (и Шопенгауэра) — сво его рода само помешательство — и равным образом „Человеческое, слишком человеческое“ (одновременно самый тяжелый кризис мое го здоровья) — со спадом» (Гасту, 20. 9. 84).

(3). О психическом заболевании Ницше ничего не знал (едва ли он когда нибудь имел возможность ознакомиться с тем, как боль ные параличом воспринимают свою болезнь) и не ожидал ее. В 1888 г., когда изменения жизнеощущения и предельное напряжение стали предвестниками вскоре охватившего его безумия, он сохра нял неколебимую уверенность в своем здоровье. Ницше никогда не принимал в расчет возможность сойти с ума, но часто ждал скорой смерти, удара и т. п. Однажды он напишет Овербеку (4. 5. 85): «по рой я начинаю подозревать, что ты, возможно, считаешь автора „Заратустры“ спятившим. Опасность, которая мне грозит, действи тельно очень велика, но она не того рода».

Выясняя, какое значение имеет болезнь в его жизни, Ницше только в качестве внешнего обстоятельства прини мает в соображение тот факт, что любая болезнь может дать и определенные преимущества. Болезнь позволила Ницше уйти на пенсию, принеся тем самым желанное освобожде ние от службы;

в той ситуации, которая у него возникла с людьми, она способствовала тому, что людей и дела, кото рые становились ему чужими, он оставлял весьма безболез ненно: «она избавила меня от всякого разрыва, всякого на сильственного и неприличного шага» (ЭХ, 739). Поэтому в заболевании Ницше нет совершенно ничего подобного «неврозу цели»;

глубоко укорененное, имеющее органиче ские причины, оно давало такие внешние последствия лишь случайным образом.

То, как Ницше объясняет свою болезнь и какую роль приписывает ей в своем духовном творчестве в целом, оп ределяется чем то другим, а не такого рода соображениями целесообразности или исследующим причинно следствен ные связи, наблюдающим отдельные факты и эмпирически проверяемым познанием: «Я теперь уже не дух и не тело, но нечто третье. Я всегда страдаю в целом и от целого. Мое са мопреодоление есть в сущности моя самая большая сила» (Овербеку, 31. 12. 82). Опираясь на это третье, на поддержи вающую тело и дух и господствующую над ними экзистен цию, которая проявляется во все вбирающем в себя движе нии самопреодоления, Ницше истолковывает свою бо лезнь и свое отношение к ней неким сложным и величест венным образом. Это экзистенциальное толкование выхо дит за рамки категории полезности и терминов медицины и терапии. Болезнь и здоровье начинают ощущаться им в не коем новом измерении.

Понятия болезни и здоровья предстают перед Ницше в странной двусмысленности: болезнь, поддерживаемая соб ственно здоровьем (здоровьем внутреннего мира, или эк зистенции) и стоящая у него на службе, сама является при знаком этого здоровья. Здоровье в медицинском смысле, свойственное бессубстанциальному существу, становится признаком собственно болезни. Подобная взаимозаменяе мость слов «здоровый» и «больной» влечет за собой кажу щееся противоречие в суждениях Ницше, который одина ково решительно высказываются как против удовлетво ренности собственным здоровьем в пользу ценности болез ни, так и против всего болезненного в пользу ценности здо ровья. Вновь и вновь он с презрением выступает против ту пости тех, кто, ощущая в себе здоровье, отворачивается от всего им чуждого: «бедные, они и не подозревают, какая мертвецкая бледность почиет на этом их „здоровье“, как призрачно оно выглядит» (Рождение трагедии [далее — РТ], Ф. Ницше, Сочинения в 2 х тт., т. 1, М., 1997, с. 62);

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 11 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.