WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ЯРОСЛАВ ШИМОВ Пир побежденных Современная демократия как путь к катастрофе «Есть вещи поважнее, чем мир».

Приписывается Александру Хейгу, госсекретарю США в первой администрации Р. Рейгана Конвент, занимающийся подготовкой реформы Евросоюза, а по сути дела — поиском «лица» объединенной Европы, обсуждает положе ния будущей европейской Конституции. Непростое дело — ведь речь идет об идентичности новой Европы, а именно в этом вопросе до какой либо яснос ти пока весьма далеко. В наличии есть лишь декларативные заявления руко водителей ЕС да ставшие общим местом лозунги — демократия, права челове ка, гражданские и экономические свободы... Кроется ли за ними еще хоть ка кое то содержание сегодня, когда мир, похоже, начинает жить по законам, очень далеким от классических либеральных представлений? К чему пришла современная западная, в первую очередь европейская, демократия и каковы ее дальнейшие перспективы? И есть ли они вообще — у демократии и у той цивилизации, которую по привычке называют христианской и которая опо ясывает северную часть земного шара от Калифорнии до Камчатки? Хрупкий баланс демократии Начнем с аксиомы: индивидуализм, частная собственность и демократичес кая модель политического устройства1 являются неотъемлемыми признаками западной (евроамериканской) цивилизации. Последнее не означает, что ис тория этой цивилизации не знала эпох, когда указанные принципы не соблю Европейский Под демократической здесь и далее подразумевается такая форма правления, при которой, во первых, высшим носителем политического суверенитета, т.е. обладателем права приня тия политических решений, являются все или большинство политически активных членов данного общества («политического народа»), осуществляющие вышеуказанное право непо ЛОГОС 4—5(39) дались или отрицались. Это значит лишь, что индивидуализм, частная собст венность и демократия как феномены характерны лишь для западного мира и не были известны незападным обществам2 до тех пор, пока евроамерикан ская цивилизация не стала доминировать в мире, оказывая все возрастающее давление на своих соседей, в той или иной форме навязывая им собственные экономические, политические и государственно правовые модели3. Но и на самом Западе демократия не оставалась статичной, пройдя в своем развитии ряд стадий. Необходимо подчеркнуть, однако, что любой демократии прису щи два базовых элемента. Во первых, это репрезентативный характер, свойст венный как прямой демократии, где каждый гражданин представляет самого себя, так и демократии представительской, где интересы граждан выражают избранные ими уполномоченные — парламентарии или члены иных выбор ных органов. Во вторых, это общие ценности, на которых основывается демо кратическое общество и которые не позволяют демократии превратиться в анархию, гоббсовскую «войну всех против всех». При этом ценности явля ются общими именно постольку, поскольку они отражают представления практически всех членов общества;

это то, что объединяет его представите лей, подчеркивая тем самым репрезентативный характер демократии. Несомненно, определенная система ценностей существует в любом соци уме. В недемократических обществах она поддерживается прежде всего си лой традиции, воплощенной в устойчивых иерархических структурах. Воз можность смены системы ценностей возникает в случае, если в силу тех или иных обстоятельств в недрах общества появляется достаточно мощная ин дивидуальная или коллективная воля, которая идет наперекор установив шимся традициям и создает тем самым качественно новую политическую си туацию. В недемократических обществах подобная ситуация ведет либо к подавлению реформистских или революционных настроений иерархиче скими структурами и восстановлению нарушенной традиции, либо, наобо рот, к победе «новаторов», слому прежней иерархии и созданию новой тра диции со своей системой ценностей. Недемократические общества тяжело реформируются;

видимо, именно поэтому все великие империи рушились, уступая место новым формам общественного и государственного устройст ва, а не медленно «перетекали» в эти новые формы. В условиях же демокра средственно или через своих представителей;

во вторых, власть большинства реализуется в рамках законодательных ограничений, утверждаемых этим большинством или его полно мочными представителями и не подлежащих произвольному изменению вплоть до момен та, когда они будут изменены опять таки волей большинства или его представителей. 2 В качестве пояснения, касающегося принципа частной собственности (точнее, его отсутст вия) в традиционных восточных обществах, можно привести характеристику, данную этим обществам Марксом: «Государство здесь — верховный собственник земли. Суверенитет здесь — земельная собственность, сконцентрированная в национальном масштабе... В этом случае не существует никакой частной собственности, хотя существует как частное, так и общинное владение землей» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2 е изд. Т. 25. Ч. 2. С. 354). 3 Тем более странным кажется быстрое распространение и необычайная популярность в либе ральных кругах современного Запада примитивистски наивной теории «конца истории» Ф.Фукуямы, фактически провозгласившего современную демократию высшей и универ сальной формой общественного устройства, к которой рано или поздно придут все цивили зации, существующие на планете Земля.

66 Ярослав Шимов тии, помимо двух перечисленных решений (первое из них можно назвать контрреволюционным, второе — революционным;

с этой точки зрения Це зарь и Наполеон, несомненно, были революционерами), существует и тре тье — компромисс. Он выражается в частичном удовлетворении требований «новаторов» за счет определенных уступок со стороны «консерваторов». Необходимость компромисса вытекает из упомянутого выше репрезента тивного характера демократии, который предполагает, что должны учиты ваться интересы всех групп, представленных в данном обществе. Отсю да — ставшее хрестоматийным представление о демократии как политичес ком строе, для которого характерны определенные механизмы, «имеющие своей целью гарантировать меньшинству условия для осуществления опре деленных индивидуальных или коллективных прав, таких, например, как свобода слова, вероисповедания и т. д.»4. Однако далеко не всякой демократии свойственно стремление к компро миссам. Степень ее «компромиссности» зависит главным образом от соот ношения между двумя элементами демократической системы, о которых упоминалось выше, — репрезентативностью и общими ценностями, точнее, их идеологическими модификациями. Демократия сохраняет стабильность и идет по пути политических компромиссов до тех пор, пока первая преоб ладает над вторыми. Иными словами, пока стремление к тому, чтобы все имеющиеся в обществе мнения могли быть выражены и все интересы пред ставлены, превалирует над стремлением осуществить ту или иную полити ческую программу, распространив ее на все общество, — то есть удовлетво рить интересы части (пусть даже эта часть — большинство), выдав их за ин тересы целого. Как только вторая тенденция начинает ощутимо брать верх над первой, демократия вступает в полосу кризиса. Фаза стабильности ха рактеризуется формированием устойчивых политических группировок (на пример, тори и виги в Англии), их чередованием у власти, интригами, мане врами и скандалами, не перерастающими, однако, в открытый конфликт, который грозил бы уничтожением всей политической системе. Фаза кризи са — это нарастающее политическое напряжение, радикализация требова ний «новаторов» при растущей неуступчивости «консерваторов», отказ от компромиссов и начало борьбы на уничтожение противника — политичес кое, а нередко и физическое, — что может привести к демонтажу демократи ческого строя и его замене автократией. Ранние демократии5, существовавшие в Европе до эпохи так называемых буржуазных революций, т. е. до конца XVIII — первой половины XIX вв., как 4 Гаджиев К. С. Политическая наука. М. 1995. С. 176. К числу таких демократий, помимо античных, можно отнести, например, большинство италь янских и германских городских республик XIII — XVIII вв., нидерландские Соединенные Провинции и даже выборные монархии (по выражению одного польского историка, «шля хетские республики, увенчанные короной») вроде Речи Посполитой и Венгрии в XVI—XVIII столетиях. Все эти режимы обладали формальными признаками демократии — с учетом то го, что понятие «политический народ» в ту эпоху было значительно более узким, чем поня тие «народ» как население данного государства. Сложнее обстоит дело с сословно предста вительскими монархиями, существовавшими практически по всей Европе. Эти режимы представляли собой сочетание раннедемократических элементов, олицетворяемых органа ЛОГОС 4—5(39) правило, соблюдали хрупкий баланс между репрезентативностью и полити ко идеологическими программами, выдаваемыми за общие ценности. Это происходило, как ни странно, во многом из за узости социальной базы ран них демократий. Будучи сословными по характеру, они опирались на пред ставителей высших и отчасти средних слоев общества, которые и составля ли «политический народ». Низшие слои — большая часть крестьянства, го родская беднота, инородцы и иноверцы, прежде всего евреи, и т. д. — были отстранены от принятия политических решений, лишены гражданских прав и как правило вовсе не считались «народом» в политическом и государ ственно правовом смысле слова. Социальные низы еще не обладали сфор мировавшимся политическим сознанием, поэтому с их стороны ранним де мократиям до поры до времени угрожали разве что плохо организованные крестьянские восстания да бунты городского плебса, с которыми обычно удавалось относительно быстро справиться. Правящей элите в эпоху ранних демократий, конечно, не всегда удава лось избегать расколов и конфликтов, многие из которых длились не одно десятилетие. Однако их результатом обычно становилась не смена полити ческого строя, а соглашение между противоборствующими группировками. (Вот несколько примеров таких соглашений: Люблинская уния 1569 года, со единившая два раннедемократических государства — Польское королевство и Великое княжество Литовское — в единую Речь Посполитую;

Нантский эдикт Генриха IV, способствовавший примирению французских католиков и гугенотов;

Вестфальский мир 1648 года, завершивший Тридцатилетнюю войну — грандиозное столкновение группировок европейской сословной элиты). К тому же гораздо чаще, чем между собой, сословия боролись с об щим противником — королевской властью с ее авторитарно централистски ми поползновениями6. Исход этой борьбы был неоднозначен. Если в Англии в результате двух революций — 1640—1660 и 1688 гг. — демократическим (в тогдашнем смысле слова) силам удалось взять верх над монархическим ав торитаризмом, а в Польше и Венгрии укрепилась шляхетская вольница, то в большинстве стран континентальной Европы победа в XVI — XVII вв. осталась за абсолютизмом. Однако элементы ранней демократии не исчезли и здесь: можно вспомнить французские городские и региональные парла менты, не раз вступавшие в правовые споры с королем, ландтаги герман ми сословного представительства (английский парламент, испанские кортесы, земельные собрания — ландтаги — в Германии, Австрии и Чехии, сеймы в Польше и Венгрии, земские соборы на Руси и т. д.), и недемократической традиции, воплощенной в особах наследствен ных монархов, правящих «милостью Божьей». Хорошим примером может служить история начала Тридцатилетней войны в Европе, пово дом для которой явился конфликт между сословиями Чехии (точнее, королевства Богемия) и императорской властью Габсбургов. Хотя формально конфликт носил религиозную окра ску, т.к. среди богемского дворянства и мещанства преобладали протестанты, а император ский двор служил оплотом католицизма, в действительности причины столкновения были социально политическими и заключались в стремлении сословно представительских ин ститутов Богемии, входившей в состав конгломерата габсбургских земель, к большей авто номии от центральной власти. Об этом свидетельствует и тот факт, что по крайней мере на первом этапе борьбы (1618—1620) среди ведущих представителей мятежных богемских со словий было немало католиков, выступавших бок о бок с протестантами.

68 Ярослав Шимов ских земель, то и дело отказывавшие императору в войсках и дополнитель ных денежных отчислениях, испанские кортесы, сопротивлявшиеся абсо лютистским реформам Филиппа II… Неудивительно, что и Великая фран цузская революция началась с созыва давным давно не собиравшегося со словно представительского института — Генеральных штатов. Эволюция демократии Конец XVIII столетия, когда «третье сословие» вышло на арену политической борьбы, стал началом истории нового типа демократии –массовой, которая от личалась от своей предшественницы столь же сильно, как Франция Дантона и Робеспьера от Франции Бурбонов. Появление многомиллионных масс в ка честве важнейшего фактора политической борьбы изменило и институцио нальную форму, и философско психологическое содержание демократии. В контексте эволюции демократии как социального феномена, анализом ко торой мы занимаемся, наиболее существенным представляется появление то го, что британский политолог и социальный философ Ноэл О’Салливан на звал «активистским политическим стилем» (activist political style). Это «поли тический стиль, который… не принимал во внимание принцип легальности», стиль, в рамках которого «государство и общество должны были слиться в од но всепоглощающее движение», причем в наиболее радикальных вариантах «активизма» «принципиально не допускалось какого либо конституционного ограничения власти»7, руководимой идеей социального обновления. Первы ми образец такой власти и такой демократии создали якобинцы. Чтобы лучше понять суть этого явления, необходимо вернуться к затрону тому ранее вопросу о соотношении двух базовых элементов демократии — ре презентативности и общих ценностей. Как мы уже выяснили, в условиях ран ней демократии первое преобладает над вторым, т. е. сохранение баланса ин тересов различных групп «политического народа» представляется более важной задачей, нежели подчинение этих интересов единой общей цели или идее8. Политическая элита при ранней демократии, как правило, формиру ется в результате компромиссных соглашений, играющих столь значитель ную роль в этой модели государственно политического устройства (см. вы ше). Общие ценности при этом носят как бы рамочный характер, основыва ясь чаще всего на религиозной, исторической и государственно правовой традиции, языковом и культурном единстве данного общества9.

7 N. O’Sullivan. Fascism. London. 1983. P. 44. Исключения из этого правила, конечно, встречались (например, республика, созданная в чешском городе Табор радикальными гуситами, или кальвинистская Женева), но они бы ли весьма редки. 9 В качестве примера можно привести фрагмент одной из деклараций Сабора (сословно пред ставительского собрания) Хорватского королевства, которая была принята в середине XVIII века и объясняла статус страны и условия ее унии с Венгрией: «По закону мы являем ся землей, связанной с Венгрией, но ни в коем случае не подчиненной ей. В свое время у нас были собственные, невенгерские короли... Мы по своей воле стали подданными, но не Вен герского королевства, а венгерского короля. Мы свободны, мы — не рабы никому». (Цит. по: B. Jelavich. History of the Balkans. Cambridge. 1983. Vol. 1. P. 142). Таким образом, именно ЛОГОС 4—5(39) При массовой демократии дела обстоят совершенно иначе. Она противо поставляет традициям новации (очень часто в радикальной, революцион ной форме), интересам — идеалы, репрезентативности и политическим компромиссам — идеологию как форму воплощения новых общих ценнос тей. С философской точки зрения это объясняется появившимся еще в эпо ху Просвещения в европейском обществе «наивным оптимизмом, который является наиболее примечательной чертой современной западной культур ной и политической жизни… Человек перестал верить в то, что зло — неотъ емлемая часть человеческого бытия, как учила христианская доктрина о первородном грехе, и начал верить в то, что зло возникает в структуре об щества. Таким образом, зло может быть устранено путем изменения общест венного устройства»10. Отсюда — непоколебимая решимость апостолов мас совой демократии изменить общество в соответствии с собственными пред ставлениями о благе и справедливости. Отсюда — необходимость устранить всех, кто мешает установлению нового порядка, поскольку не разделяет цен ностей, которые массовая демократия предлагает (точнее, навязывает) в ка честве общих. Отсюда — та необычайная легкость, с которой французские якобинцы, а сто с лишним лет спустя — русские большевики, итальянские фашисты и немецкие нацисты перешли от лозунгов свободы и справедливо сти к государственному террору и невиданному ранее подавлению индиви дуальной свободы. Массовая демократия в ее наиболее радикальных проявлениях, каковы ми являются тоталитарные режимы, фактически вывернула раннюю демо кратию наизнанку. Если раньше «политическим народом» признавались лишь привилегированные слои общества, а подавляющее его большинство было лишено гражданских прав, то теперь этих прав лишались бывшие при вилегированные слои (при якобинцах и большевиках), политические про тивники нового режима (при фашистах) или представители «низших» рас и народов (при нацистах). Разница заключалась «всего лишь» в том, что в эпоху ранней демократии политическое сознание бесправного большин ства долгое время находилось на крайне низком уровне, что в какой то мере объясняет сам феномен столь распространенного бесправия;

массовая же демократия исключала из состава «политического народа» социальные группы, обладавшие весьма развитым политическим сознанием. Никаких компромиссов — полное торжество идеологии, т. е. той или иной версии общих ценностей, в ущерб репрезентативности. Такова форму ла тоталитаризма, который является «законным сыном» массовой демокра тии — точнее, ее наиболее радикальной (и, возможно, наиболее последова тельной) формой. Послевоенная либеральная мысль долго не могла сми риться с тем фактом, что «просвещенная» Европа оказалась способной по родить такое чудовище, как третий рейх. Отсюда — многочисленные интел лектуальные уловки, призванные показать чуждость тоталитаризма евро пейской политической традиции, свести его суть к козням опасных манья закон и традиция определяли характер и смысл существования хорватского общества и го сударства на том историческом этапе. 10 O’Sullivan. Ibid. P. 13—14.

70 Ярослав Шимов ков, каковыми представлялись либералам Гитлер и Муссолини, или ко вре менному массовому помешательству целых народов. Но многие мыслители, пусть с осторожностью и оговорками, как Эрнест Геллнер, признали несо мненное: «Конкретное соединение составивших эту идеологию (на цизм — Я. Ш.) элементов… не может, конечно, считаться итогом европей ской традиции, но вместе с тем не выходит и за ее пределы. Натурализм этой идеологии делает ее продолжением идей Просвещения, ее коммуна лизм, культ местных особенностей говорит о ее прямой связи с романтиз мом, возникшим как реакция на Просвещение»11. Впрочем, в первые сто лет после краткого якобинского эксперимента мас совая демократия более не находила столь же радикального воплощения, до вольствуясь умеренным вариантом — классической либеральной демократией с ее конституционными ограничениями, межпартийной борьбой и относи тельно высоким уровнем репрезентативности. В XIX — начале ХХ вв. с фор мальной точки зрения этот уровень непрерывно возрастал — по мере того, как европейские страны полностью или частично отказывались от имущест венного избирательного ценза, системы выборов по куриям, остатков со словного представительства и т. д. Либеральная демократия действительно предоставила гражданам немалую индивидуальную свободу, однако прост ранство этой свободы становилось все более узким. С одной стороны, это происходило в силу отчетливо классового характера, который приобрела ли беральная демократия — и в этом отношении марксистская критика данного строя была вполне справедливой. Если в эпоху ранней демократии и абсолю тизма положение человека в социальной иерархии определялось в первую очередь его сословным происхождением, то в либерально демократический период решающую роль стало играть его имущественное, экономическое по ложение;

поэтому, говоря о репрезентативности либерально демократичес кого строя, не следует забывать, что эта репрезентативность была весьма от носительной. С другой стороны, усиливалась идеологизация демокра тии — по мере того, как по Европе распространялась эпидемия агрессивного национализма. Наконец, в большинстве европейских государств (за исклю чением Великобритании, Франции после 1870 г. и ряда стран Северной Ев ропы) демократия была ограничена институтами традиционной монархии. Период с 1917 до середины 30 х гг. стал временем крушения либерально демократических режимов по всей континентальной Европе. Либеральная демократия или переродилась в тоталитарные диктатуры (Германия, Ита лия, Россия), или была заменена консервативно традиционалистскими ре жимами (Венгрия, Испания, Португалия, Румыния, Югославия и др.). И то талитаризм, и консервативный авторитаризм означали победу идеологии как насильственно навязанной версии общих ценностей над репрезентатив ным характером демократии. В обоих случаях переход от относительной сво боды к почти абсолютной несвободе совершался при поддержке и активном содействии миллионов недовольных прежним строем. Как заметил о Первой мировой Бенито Муссолини, «война масс закончилась победой масс»12.

11 Геллнер Э. Пришествие национализма // «Путь». 1992. № 1. С. 36. Цит. по: H. W. Schneider. Making of the Fascist State. New York. 1928. P. 352.

ЛОГОС 4—5(39) Посттоталитарная демократия Из всех ведущих держав первой половины ХХ века крушения либеральной демократии удалось избежать только Великобритании и США. Это объясня ется скорее всего тем, что переход от ранней демократии, традиция кото рой восходит в Англии к Великой хартии вольностей 1214 г., к демократии массовой там произошел реформистским, эволюционным путем, что приве ло к сохранению высокого уровня репрезентативности. Что касается США, то они по сути дела «импортировали» британскую демократическую тради цию в ее радикализованной пуританской версии. Тем не менее и в англосак сонских странах в середине ХХ века было заметно усиление авторитарных тенденций, особенно в годы Второй мировой войны. После этой войны де мократия уже не могла оставаться прежней, и демократические режимы, восстановленные в западной части континентальной Европы при содейст вии англосаксонских победителей, не стали простой реставрацией либе ральной демократии былых времен. Начался переход к новому типу демо кратии, который можно назвать посттоталитарным13. Этому способствовали и новые социально экономические тенденции, ре зультатом которых стало полное изменение структуры западного общества по сравнению с первой половиной ХХ века. Юрген Хабермас так описывает этот процесс: «Социальная политика ликвидирует крайние диспропорции и про явления незащищенности, не затрагивая, однако, неравенства собственнос ти, дохода и власти… Неравное распределение социальных благ теперь отра жает структуру привилегий, которые нельзя больше объяснять исключитель но классовым положением… Роль работающего по найму теряет свои болез ненно пролетарские черты благодаря непрерывному повышению уровня жиз ни, хотя и дифференцированного по социальным слоям… Массовая демокра тия, присущая государству с развитой системой социальной защиты, является устройством, которое смягчает классовый антагонизм, по прежнему содержа щийся в недрах хозяйственной системы. Но это возможно лишь при условии, что капиталистическая динамика экономического развития, защищенная по литикой государственного вмешательства, не ослабевает»14. Однако капита листическая экономика, которой присуще чередование подъемов и кризисов, не в состоянии гарантировать такую динамику. Но это далеко не единствен ная проблема посттоталитарного демократического общества. Примерно на рубеже 60 х — 70 х гг. ХХ столетия в развитии западной цивилизации произо шел надлом, последствия которого человечество только начинает осознавать сегодня. Он был вызван совокупным действием ряда факторов. Во первых, мировой нефтяной кризис начала 70 х дал толчок частичному перераспределению материальных благ в мире, заложив основы процветания Особенности эволюции демократии в ХХ в., на мой взгляд, недостаточно учитываются сто ронниками одной из наиболее известных западных политологических концепций послед них лет — теории «трех волн демократизации». Подробнее см., напр.: S. P. Huntington. The Third Wave. Democratization in the Late 20th century. Norman, Ok. 1993. 14 Хабермас Ю. Отношения между системой и жизненным миром в условиях позднего капита лизма // Теория и история экономических и социальных институтов и систем (THESIS). 1993. № 2. Т. 1. С. 128—131.

72 Ярослав Шимов ряда стран Ближнего Востока и значительно облегчив экономическое поло жение уже стагнирующего Советского Союза. Во вторых, окончательный крах колониальных империй в 60 е гг. привел, с одной стороны, к дальнейше му расширению сферы геополитического влияния советского блока, а с дру гой — к появлению обширных зон нестабильности, за контроль над которыми Запад вынужден был бороться с СССР. В третьих, бурный технологический прогресс вызвал ускорение экономических процессов и положил начало гло бализации мирового хозяйства. Она привела, с одной стороны, к увеличению хозяйственного и технологического отрыва западного мира от остальных ци вилизаций, а с другой — к усилению миграционных потоков, в первую очередь к резкому росту числа эмигрантов из стран «третьего мира» в Западную Евро пу и Северную Америку. В четвертых, неспособность правящих элит запад ных стран дать адекватный ответ на вызовы новой эпохи привела к массово му распространению левых коллективистских убеждений, подпитываемых до поры до времени иллюзорными представлениями многих западных интеллек туалов об успехе социалистических экспериментов в СССР и маоистском Ки тае. Полевение западного общества, длившееся вплоть до начала середины 80 х гг., сопровождалось в Западной Европе дальнейшей фактической дехрис тианизацией15, которая началась еще в эпоху Просвещения и продолжилась при либеральных демократиях конца XIX — начала XX вв. Все эти процессы ослабили западную цивилизацию. Ведь, несмотря на внешнее сохранение и даже усиление своего экономического и военно поли тического доминирования в мире, Запад в то же время стал более уязвимым, открытым сообществом, подверженным влияниям своих соседей по планете в куда большей степени, чем раньше. Глобализация привела к постепенному, пусть пока и частичному, размыванию культурных и цивилизационных основ западного общества, признаком чего стало появление доктрины мультикуль турализма, официально «благословляющей» процесс превращения евроаме риканского пространства в мозаику народов и культур самого разного проис хождения. Можно сказать, что последние 30 лет для Запада — время посте пенного перехода от глобального наступления, которое эта цивилизация ве ла в течение пяти столетий, ко все более пассивной обороне. Казалось бы, события последнего времени (распад советского блока, превращение США в единственную сверхдержаву, демократизация в Вос точной Европе и бывшем СССР, успешные военные операции западных стран в Персидском заливе, Югославии, Афганистане, ускорение темпов ев ропейской интеграции, расширение НАТО, дальнейший рост экономичес кого и политического влияния ведущих транснациональных корпораций, победное шествие западной, прежде всего американской, масс культуры по странам и континентам и т. д.) свидетельствуют об обратном. Однако по 15 Имеется в виду, конечно, упадок традиционного христианства — без различия конфессий — как духовной силы, оказывающей реальное влияние на общественное сознание и тем самым тво рящей историю. Что касается политического и финансового влияния отдельных церквей, в первую очередь римско католической, то оно в описываемую эпоху не только не снизилось, но и парадоксальным образом заметно возросло. Подробнее см., напр.: Г ергей Е. История папства. М. 1996. С. 392—454.

ЛОГОС 4—5(39) меньшей мере три фактора, сила которых пока не проявилась в полной ме ре, делают могущество евроамериканской цивилизации иллюзорным. Пер вый из них — международный терроризм, показавший, что враждебные За паду сообщества в состоянии нанести ему существенный урон, невзирая на колоссальное военно техническое и экономическое превосходство запад ных стран. Второй — демографический кризис16, быстро превращающий ев роамериканский мир в вымирающую цивилизацию. Наконец, третий фак тор — особенности современной посттоталитарной демократии, которые делают ее ахиллесовой пятой Запада17. Нынешняя массовая демократия отличается от той, что существовала 70—100 лет назад в Западной Европе и США (и какой то, пусть очень корот кий промежуток времени также в России), прежде всего самой структурой масс. «Активистская», пользуясь терминологией Н. О’Салливана, масса сме нилась массой рассеянной. Общество рассыпается, атомизируется, четкая со циальная структура, характерная еще для 50 х — 60 х гг. прошлого века, рас плывается, сменяясь мозаикой, контуры элементов которой, в свою оче редь, изменчивы и нечетки. Региональные, этнокультурные, демографичес кие различия между отдельными группами общества зачастую становятся более заметными и существенными, нежели различия социальные. Размыва ются критерии идентичности того или иного социального слоя. (В этом смысле очень показательна дискуссия о «среднем классе», которая активно велась в России в середине 90 х, поутихла после кризиса 1998 г. и с новой си лой возобновилась сейчас). Одновременно растет отчуждение индивида от общества, происходит фактический распад многих социальных структур. Известный журналист Виталий Третьяков заметил в ходе дискуссии о массо вом обществе в современной России: «Общая идея, общая система ценнос тей, общие духовные нормы — всего этого в России нет. Вместо этого мы имеем предельно атомизированное, фрагментарное и массовое социальное образование»18. Наблюдение верное — с той поправкой, что относится оно 16 По прогнозам ООН, в 2050 г. в Европе будет проживать чуть более 600 млн. чел. (в настоящее время — 725 млн.). Население Северной Америки хотя и вырастет с 320 до 438 млн., общее соотношение жителей развитых и развивающихся стран будет еще более неутешительным, чем сегодня: соответственно 1196 и 5015 млн. чел. в 2002 г., 1181 и 8141 млн. в 2050 г. К то му же около половины популяции в Европе, Канаде и США к середине XXI века будут со ставлять люди в возрасте старше 60 лет. (Данные приводятся по сообщению агентства Рей тер за 3.12.2002). 17 Говоря о Западе после 1991 г., автор имеет в виду всю евроамериканскую цивилизацию, в том числе Россию и большую часть постсоветского пространства, — за исключением, пожа луй, республик Средней Азии, относящихся к иному цивилизационному ареалу. При всей неоднородности этой цивилизации (которую, наверное, правильнее называть уже не За падом, а Севером, учитывая ее положение на карте мира), все составляющие ее народы, государства и регионы связаны общим культурно цивилизационным фундаментом, веду щим свое происхождение от античного мира и сменившей его христианской цивилиза ции. Применительно к России такой подход представляется мне куда более обоснован ным, нежели вновь вошедшее в моду в последние годы евразийство. (При этом включе ние России и государств СНГ в рамки евроамериканской цивилизации, конечно, не озна чает отрицания глубокого исторического, культурного и социально психологического своеобразия этих стран). 18 См.: «Массовое общество» как «круглый квадрат» // «Русский журнал», 3.07.2002.

74 Ярослав Шимов не только к России, но и к абсолютному большинству стран Европы и (в не сколько меньшей степени) к США19. Нечеткость политической структуры современного западного общества соответствует размытости его социальной структуры. Особенно ярко отрази лись эти изменения на роли политических партий, издавна являющихся важ ной деталью механизма демократии. На смену партиям либерально демокра тической эпохи, представлявшим интересы конкретных социальных слоев и групп, и партиям тоталитарного типа, мобилизовывавшим массы и подчи нявшим их своим вождям, пришли довольно аморфные группировки, для ко торых западные политологи придумали точное название catch all parties («партии, охотящиеся на всех»). Это объединения прагматиков, которые ори ентируются не на какие то определенные слои общества, а на общество в це лом, и отказываются от четкой идеологической окраски — формально, впро чем, продолжая рядиться в одежды «правых» и «левых». В действительности же они все чаще отличаются друг от друга разве что методами проведения PR кампаний20. «Респектабельная» западная политика стремительно деидеологи зируется. Соперничество между демократами и республиканцами в США, лей бористами и консерваторами в Великобритании, социалистами и голлистами во Франции, социал демократами и христианскими демократами в Г ерма нии — это уже не противостояние мировоззрений, как несколько десятилетий назад, а всего лишь дискуссии по частным вопросам, пусть порой и довольно существенным — о процентной ставке подоходного налога, иммиграционной политике, участии в американской операции в Ираке и т. д. Изменился и сам психологический тип политического деятеля. Вместо политиков кондотьеров эпохи ранней демократии, политиков бойцов вре мен демократии либеральной (можно вспомнить Бисмарка и Гамбетту, Кле мансо и Черчилля), политиков вождей периода тоталитаризма сегодня мы имеем дело с политиками товарами, главная задача которых — удачно про дать себя рассеянным массам эпохи постмодерна, которые «приобретают» на выборах президентов, премьер министров и депутатов примерно так же, как в супермаркетах они покупают попкорн, пиво и памперсы для младен цев. Имидж становится решающим фактором в карьере отдельных полити ков, партий и группировок. А те политические силы, которые не отказыва О растущем взаимном отчуждении американцев свидетельствуют данные социологов Р. Пат нэма и Т. Уильямсона: если в середине 70 х гг. житель США принимал участие в среднем в 12 общественных акциях в год, то в 1999 г. — всего лишь в 5. В 1975 г. 7% американцев участво вали в работе той или иной общественной организации, 25 лет спустя — только 3%. Посеща емость богослужений в США снизилась по сравнению с серединой 70 х примерно на 12%, а в гости друг к другу американцы теперь ходят на целых 45% реже, чем четверть века назад. (Подробнее см.: Шимов Я. Политика и обыватели // «Русский журнал», 22.11.2000). 20 В современной России эту тенденцию отражают многочисленные «партии власти», создавае мые как в 90 е гг., так и в настоящее время — «Наш дом — Россия», «Отечество», «Единство», нынешняя «Единая Россия». Их характерные черты — идеологическая безликость, почему то характеризуемая как «центризм», и стремление найти поддержку у самых широких слоев населения. Российской спецификой, отличающей отечественные «партии власти» от зару бежных catch all parties, является их политическая зависимость от структур исполнительной власти (на Западе можно говорить скорее о связях ведущих политических сил с крупным биз несом) и широкое использование в предвыборной борьбе «административного ресурса».

ЛОГОС 4—5(39) ются от идеологической определенности, выталкиваются истеблишментом, к которому в наше время принадлежат и влиятельные СМИ, на обочину по литической жизни. Их преподносят общественному мнению как маргина лов, не заслуживающих доверия и даже угрожающих национальным интере сам и/или существованию демократии (Национальный фронт и компартия во Франции, Партия свободы в Австрии, Партия реформ Росса Перо в нача ле 90 х гг. в США и т. д.)21 Превращение одной из отраслей рекламного бизнеса — так называемых «политических технологий» — в важную составляющую политической жиз ни свидетельствует о том, что политика окончательно становится видом предпринимательства. Этому способствует и тесное срастание политичес кого истеблишмента с деловой средой: в России — в виде уродливого «оли гархического» капитализма, в США и Западной Европе — в более благопри стойной, завуалированной форме лоббирования политических интересов военно промышленного комплекса, нефтяного бизнеса, сферы высоких технологий и т.п. на самых высоких этажах государственной власти. Возни кает картель22 — система тесных клиентелистских связей, лоббизма и взаим ной поддержки, выгодная как «капитанам бизнеса», так и политической эли те, и высшим эшелонам бюрократии. Недавние скандалы вокруг корпора ции «Энрон» и других крупных компаний в Америке — пример сбоев в рабо те картельного механизма, которые позволяют общественности хотя бы краем глаза заглянуть за кулисы современной демократии. При этом ни одна из групп интересов, участвующих в политической борь бе в странах западного мира, уже не стремится ко всей полноте власти в об ществе. Сложность и вместе с тем неопределенность сложившейся социаль ной структуры ведет к тому, что эффективный контроль за ней, осуществля емый из одного центра, становится практически невозможен. Поэтому ком промисс, как когда то во времена ранней демократии, необходим правящей элите. Для его достижения важно отсутствие в обществе очагов напряженно сти, представляющих серьезную угрозу элите, следовательно — формальный учет интересов как можно большего числа элементов социальной мозаики (при том, что, как и в любом обществе, удовлетворены будут в первую оче редь интересы элиты). Эта задача облегчается благодаря определенной уни версализации жизненных стандартов в современном консьюмеристском об Россия — не исключение и в этом отношении. Если КПРФ начиная со второй половины 90 х гг. понемногу превращается в «системную» оппозицию, т. е. составную часть истеблиш мента, то другие коммунистические и националистические организации выталкиваются за пределы «респектабельной» политики. На противоположном фланге политического спек тра нечто подобное происходит с «Яблоком», «Либеральной Россией» и другими организа циями, не вписывающимися в концепцию искусственного создания двух трехпартийной си стемы, практически открыто провозглашенную Кремлем. 22 Термин «картель» введен западными политологами, исследовавшими в середине 90 х гг. фе номен все более тесного срастания политических партий с государственными и бизнес структурами в условиях современной демократии: «...Образуется картель партий, в кото ром партии конкурируют между собой, но лишь в рамках пространства, ограниченного их общими интересами... Все меньшим становится влияние отдельного избирателя, граждани на, на итоговую политику правительства» (P. Mair, R. Katz. The Emergence of the Cartel Party // Party Politics. 1995. Vol. 1. #1. Pp. 5—28).

76 Ярослав Шимов ществе, хотя данный процесс пока не зашел так далеко, как об этом пишут многие левые публицисты из «антиглобалистского» лагеря. Итак, в условиях посттоталитарной демократии репрезентативность вновь берет верх над общими ценностями — причем этот ее «реванш» при обретает устрашающие масштабы в силу невиданной ранее культурной раз нородности западного общества. Современная демократия, отказываясь от традиционных идеологий, мешающих достижению компромисса, берет на вооружение доктрину мультикультурализма — эту эрзац идеологию нынеш ней эпохи. Перспективы демократии Смешение наций и культур стало одной из основных характеристик совре менного мира. Однако восприятие этого феномена как неизбежного следст вия глобализации и верно, и обманчиво. Верно — потому, что интенсифика ция хозяйственного и информационного обмена между разными регионами мира и вызванная этими явлениями унификация стандартов производства и потребления приводят к определенному сближению разных цивилиза ций, которые начинают в каком то смысле разговаривать на одном языке. Обманчиво — сразу по нескольким причинам. Во первых, глобализация не тождественна межкультурному диалогу, а наоборот, является монологом, т.к. ее основой служат западные изобретения и технологии, западная экономи ческая модель, западные материальные и культурные стандарты. Во вторых, в большинстве незападных обществ глобализация затронула лишь незначи тельную часть населения, большинство же сохраняет верность традицион ной культуре. В третьих, даже там, где глобализация вроде бы «шагнула в массы» и где материальные стандарты приблизились к западным (напри мер, в наиболее развитых странах Дальнего Востока — так называемых «ази атских тиграх»), традиционный культурный фундамент остался фактически нетронутым. Иными словами, арабские или южнокорейские ребята могут с удовольствием лакомиться гамбургерами или играть в футбол, но от этого они не перестанут быть арабами или южнокорейцами, а многие из них при этом не избавятся от внушенного с детства глубокого недоверия к Западу и ненависти к США23. Таким образом, глобализация — в значительно большей степени особен ность развития западной цивилизации в последние полтора два десятиле тия, нежели действительно мировое явление. Более того: западный мир ку да сильнее «глобализировался», т. е. подвергся влиянию иных культур, неже ли остальные цивилизации. Чтобы убедиться в этом, достаточно побывать в любом крупном западном городе, который превратился в колоссальное мультикультурное сообщество. Сам по себе этот факт нельзя оценить пози тивно или негативно. Тревогу вызывает лишь то, что в условиях смешения культур проблема сохранения идентичности евроамериканской цивилиза Наиболее здравомыслящие западные интеллектуалы вполне отдают себе в этом отчет. См., напр.: S. P. Huntington. The Lonely Superpower // Foreign Affairs. March — April 1999. Vol. 78. #2. Pp. 35—49.

ЛОГОС 4—5(39) ции очень далека от удовлетворительного решения. Вероятно, при совре менной посттоталитарной демократии она и не может быть решена. Ориен тация правящей элиты современного Запада на компромисс, т. е. репрезен тативность в ущерб общим ценностям, ведет к тому, что социальная структу ра начинает распадаться на отдельные фрагменты, каждому из которых поз волено развиваться по своим законам. Как справедливо заметил один совре менный автор, «мультикультурализм... блокирует демократический плюра лизм, подменяя гражданское общество совокупностью автономных и конку рирующих друг с другом «культурных сообществ»24. Вот только один пример: по данным газеты «Берлинер цайтунг», не ме нее 35% школьников из семей турок иммигрантов, живущих в Берлине, очень слабо знакомы с немецким языком или вовсе не знают его. Эти дети растут в чисто турецкой языковой и культурной среде, ходят в турецкие (не редко исламские) школы и, находясь в Германии, подпадая под действие ее законов, располагая видом на постоянное жительство, а то и гражданством ФРГ, фактически живут в Турции, будучи абсолютно чуждыми стране прожи вания. Неудивительно, что традиции, привычки, правовая культура иммиг рантов, обитающих в таких «инокультурных анклавах», которые распрост ранились по всему западному миру, то и дело вступают в противоречие с тра дициями, привычками, правовой культурой коренного населения. В США ситуация смягчается наличием политического, государственно правового и духовного фундамента американского общества, заложенного когда то «отцами основателями» — хотя и этот фундамент уже подвергся сильной эрозии. В Европе же проблема взаимодействия разных культур не может быть решена до тех пор, пока посттоталитарная демократия считает необ ходимым поддерживать автономность инокультурных элементов под пред логом защиты прав и свобод меньшинств. Такая «защита» представляется сторонникам мультикультурализма есте ственным способом обеспечения репрезентативности демократии и тем са мым — достижения всеобщего компромисса. В действительности же благо даря почти полному отказу от общих ценностей ускоряется распад структур общества, обостряется социальная напряженность (нищета и преступность в иммигрантских кварталах, межнациональные конфликты и проч.), растет популярность экстремистских сил, предлагающих упрощенные методы ре шения проблемы — за счет возврата к ксенофобским идеологиям тоталитар ного типа. Вместо желанного компромисса современная демократия, осно ванная на принципе мультикультурализма и защиты прав человека, перерас тающей в защиту вседозволенности25, ведет к обратному результату — росту конфликтности в обществе, которое быстро утрачивает свою идентичность и превращается в конгломерат нестабильных человеческих сообществ, свя Малахов В. Культурный плюрализм versus мультикультурализм // Скромное обаяние расиз ма и другие статьи. М. 2001. С. 166. 25 Свежий пример — недавнее решение парламента Швеции, который не только уравнял в юри дическом отношении гомосексуальное партнерство и традиционный брак (подобные зако ны действуют уже в целом ряде европейских стран), но и предоставил гомосексуальным па рам право усыновлять детей, т. е., по сути дела, право на своеобразное «воспроизводство».

78 Ярослав Шимов занных между собой в лучшем случае товарно денежными отношениями, це почками производства и потребления. Самое занятное, что при этом большая часть западного истеблишмента, как либерального, так и консервативного (впрочем, разница между ними в ус ловиях современной демократии, как уже говорилось, быстро стирается), свято верит в «прогрессивный» и универсальный характер современных со циально политических практик евроамериканской цивилизации. Я намерен но пишу о социально политических практиках, избегая слова «ценности», по скольку ни мультикультурализм, ни права человека в их нынешней западной версии подлинными духовными и социальными ценностями не являют ся — хотя бы в силу крайней непоследовательности в применении и трактов ке этих понятий. Любым ценностям как составной части того или иного цело стного мировоззрения чужд релятивизм, в то время как псевдоценности со временной демократии мимикрируют в зависимости от конкретной полити ческой ситуации. Так, сторонники мультикультурализма, защиты этническо го, культурного, религиозного разнообразия и прав меньшинств в Европе и Се верной Америке в то же время с удовольствием рассуждают о пользе демокра тизации незападных обществ26 и универсальном характере демократии и прав человека (опять таки в их западном толковании). Таким образом, целым циви лизациям, в частности, исламскому миру, отказывают в праве на самооргани зацию, т. е. жизнь в соответствии с собственными законами и традиция ми — том самом праве, на защиту которого становятся те же самые люди, как только речь заходит об инокультурных анклавах на Западе! Подобным обра зом обстоят дела и с правами человека. «Права человека, свободы и человече ская справедливость... должны быть правами глобальными или же они — вооб ще не права», — утверждает либеральная американская публицистка27. Однако отношение западного политического истеблишмента и большей части обще ственности к любому из крупных конфликтов последнего времени, будь то Ко сово, Чечня или Ирак, является вопиющей демонстрацией двойных стандар тов. К примеру, права 600 тысяч албанцев, изгоняемых из Косово югослав ской армией, защищаются всей мощью НАТО, а права 200 тысяч сербов, впос ледствии изгнанных из того же Косово победоносными албанцами, не ставят ся ни в грош. Понятно, что в такой ситуации права человека являются не выс шей ценностью, а всего лишь политическим инструментом. Что же касается подлинных ценностей, то их западной цивилизации ката строфически не хватает. После крушения тоталитарных режимов с их всепо давляющим идеологическим контролем маятник демократии, вечно колеб лющийся между репрезентативностью и общими ценностями, качнулся 26 Так, в номере «Нью Йорк таймс» от 27 ноября 2002 г. можно прочесть следующие рассуждения М. Мак Фола, доцента политологии Стэнфордского университета, о перспективах демокра тизации Ближнего Востока: «Всем известно ныне уже ставшее классическим утверждение о том, что НАТО принесло мир измученному войнами континенту (Европе — Я. Ш.), позвав туда американцев, подавив немцев и изгнав русских. Подобный альянс на Ближнем Востоке, возможно, также приведет в этот регион американцев, подавит диктаторские режимы и по кончит с террористами». Пример простоты, которая действительно хуже воровства. 27 Бак Морс С. Глобальная публичная сфера? // «Синий диван» (журнал заметок и размышле ний). 2002. № 1. С. 38.

ЛОГОС 4—5(39) в сторону первой — и, похоже, улетел слишком далеко. Увлекшись погоней за репрезентативностью, компромиссами и социальным миром, Запад оказался на грани утраты собственной идентичности. Фактически единство западной цивилизации до сих пор сохраняется лишь благодаря, во первых, сложной системе отношений производства и потребления, созданной современным капитализмом, и во вторых, могуществу бюрократии, которая играет роль основного связующего звена между «картельной» элитой и аморфным атоми зированным большинством общества. В последние годы все ярче проявляет ся тревожная тенденция к централизации бюрократического аппара та — в США (создание колоссального Department for Homeland Security28), За падной Европе (непрерывное расширение полномочий Европейской комис сии и других институтов ЕС и в России (административное укрепление «вер тикали власти»). Таким образом, атомизация общества и распад социальных структур «уравновешивается» ростом бюрократического централизма и по степенным перерастанием посттоталитарной демократии в деидеологизиро ванную технократическую диктатуру, которая, стань она реальностью, озна чала бы конец всякой, даже плохонькой демократии. Есть ли реальная альтернатива такому развитию событий? Трудно ска зать, тем более что составление рецептов всеобщего счастья — занятие не столько наивное, сколько опасное. Стоит отметить лишь, что у западного мира есть в наличии многое необходимое для появления такой альтернати вы: та часть его исторического и культурного наследия, которая связана с христианской моралью, правовым сознанием и уникальным сочетанием индивидуализма и солидарности, не раз проявлявшимся в кризисных ситуа циях. Среди практических мер, которые могли бы влить свежую кровь в жи лы Запада, можно назвать: децентрализацию власти, способную сблизить политику и индивида — путем переноса политического центра тяжести с национального и даже надна ционального на региональный и местный уровень;

ликвидацию автономных инокультурных анклавов за счет продуманной и жесткой политики натурализации и ассимиляции иммигрантов;

здравый изоляционизм, т. е. замену ложного идеала всемирной демократи зации и безраздельного духовного господства Запада задачами реальной политики, направленной на защиту интересов западных стран и евроаме риканского мира в целом, борьбу с новыми глобальными угрозами, лик видацию наиболее вопиющих социально экономических, демографичес ких, экологических и иных диспропорций в разных регионах мира и т. д. Иными словами, речь идет не о глобальном торжестве «общечеловечес ких ценностей» — голубой мечте западных либералов, и не о «крестовом по ходе» против всех несогласных с ролью Запада как мирового жандарма (к че 28 Министерство национальной безопасности, образовано в 2002 г. распоряжением президента США Дж. Буша младшего с целью усиления эффективности борьбы с терроризмом и ины ми факторами, угрожающими стабильности страны. Выполняет функции более чем 30 прежних государственных служб, агентств и ведомств. Руководитель — бывший губернатор штата Пенсильвания Т. Ридж.

80 Ярослав Шимов му призывают радикальные консерваторы), а об активной обороне евроамери канской цивилизации. Такая оборона может быть успешной лишь в случае от каза западного общества от современной посттоталитарной демократии. Есть и другие соображения — некоторыми из них делится футуролог Игорь Бестужев Лада: «Для победы нужна колоссальная политическая воля, новый де Голль или Черчилль... Но этого мало. Должен радикально изме ниться наш образ жизни... Во первых, культ труда — труд как самоцель, как молитва Богу. Во вторых — культ семьи. Тогда восстановится и демографиче ский баланс в мире»29. Возможно, призывы к такому «неопуританству» про звучат для кого то наивно и даже ханжески, однако они вполне обоснован ны с философской точки зрения. Дело в том, что вся история массовой де мократии, начиная со времен французской революции, есть в определен ном смысле история человеческого эгоцентризма. Человек как центр миро здания, человек, самостоятельно определяющий свою судьбу и меняющий облик общества с целью добиться идеала уже здесь, на земле, человек как ме ра всех вещей — вот единственное подлинное основание массовой демокра тии, при всем различии между ее типами. Именно здесь, вероятно, следует искать причины кризиса демократического строя и всей евроамериканской цивилизации. И именно в новом, менее эгоистическом, более реалистич ном и, если угодно, смиренном взгляде западного человека на себя, Бога и мир кроется надежда на преодоление кризиса. Но даже если эта надежда напрасна, у мыслящего человека остается выход, подсказанный когда то Ан тонио Грамши: «Пессимизм интеллекта, оптимизм воли».

Сценарии будущего // «Итоги». 2002. № 48.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.