WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 12 |

«НАУЧНАЯ БИБЛИОТЕКА Михаил Ямпольский «СКВОЗЬ ТУСКЛОЕ СТЕКЛО» Новое Литературное Обозрение s () о ф ф..... ...»

-- [ Страница 9 ] --

Больщие инсталляционные архивы часто характеризуются именно отнощением к пустоте и ничто. И речь идет не только о ностальгии, которая вписана в архив как в аналог памяти о минув­ щем. В году Сал Левитт показал в музее Уитни работу под названием «Автобиография». Она представляла собой серию из маловыразительной черно-белой фотографии бытовых пред­ метов, аранжированных в квадраты, собранные в решетку. На фо­ тотрафиях бьши изображены части туалета, ботинки, кухонная ут­ варь, домашние растения и т.д. Левитт сделал эти фотографии с вещей, которые накопились в его доме. А поводом для их фотогра­ фирования бьш переезд в Италию. Как заметил Артур Данто, в этом наборе, представлявшем «Автобиографию» художника, отсутство­ вала лишь одна фотография самого художника. Стремясь пред­ ставить читателю это произведение Левитта, Данто писал: «Инвен­ тарь определяет норму быта для людей определенного класса не очень богатых, но и не очень бедных. В более метафизическом пла­ не эти предметы относятся к тому, что Хайдеггер обозначает как О теме ноля в работах Новикова и Кабакова см.: Екатерина Андреева.

Всё и ничто. СПб., ИздатеJIЬСТВО Ивана Лимбаха, 2004, с.

453-493.

Андреева показывает, что важной состаВJIяющей некоторых работ Новикова и Кабако­ ва является «матеРИaJIизация пространственного ноля».

На Foster. An ArchivaJ Impulse. - October, по 110, Fall 2004, р.

21.

13.

Эстетика и место отсутствия Zuhandenheit подручные такие вещи, которые замечаещь, только когда их нет под рукой, а их отсутствие нарушает гладкое течение повседневности»28.

ХаЙдеггер писал о подручном, что оно превращается в налич­ ное, когда в нем чего-то не хватает, когда в нем есть изъян, делаю­ щий его неприменимым: «Подручное, чье отсутствие под рукой замечено, переходит в модус навязчивости. Чем настоятельнее на­ добность в пропавщем, чем собственнее оно встречает в своем отсутствии под рукой, тем навязчивее делается это подручное, а именно так, что кажется теряющим характер подручности. Оно об­ нажается как всего лищь наличное, от которого невозможно отде­ латься без недостающего»29. Подручное становится наличным в силу имеющегося в нем изъяна, неприменимости. Когда инстру­ мент или бытовой предмет под рукой и используется нами, мы его не замечаем. Именно отсутствие, manque структурирует наш мир так, что частичный предмет становится навязчиво наличествую­ щим. В про изведении Левитта 1071 незаметный предмет становится полновесным. Но эта навязчивость наличия, которая в них обна­ руживается, не просто связана с тем, что их фотографии помеще­ ны в инстаЛЛЯllИЮ. Их наличие связано именно с тем, что они не используемы, что они лищь фотографические призраки предметов.

Их наличие буквально связано с их отсутствием, с изъяном, с не­ хваткой.

Александр Бродский представил в Нью- Йорке в галерее Рона Фельдмана инсталЛЯllИЮ под названием «Огеу Matter» «Серое вещество». Здесь бьmи во множестве представлены обычные быто­ вые предметы, вроде сфотографированных Левиттом, но выпол­ ненные в серой глине. Утюг, галстук, кастрюля и т.д.

И все из серой глины. Речь и тут umа о трансформации подручного в налич­ ное и неприменимое. Серый llвет создавал, как и черно-белая фак­ тура фотографий у Левитта, эффект единообразия всех различных бытовых форм. Кроме того, он явно отсылал к серому веществу мозга и сновидению, грезе. Наличное, материально присутствую­ щее здесь, являло себя как подчеркнуто отсутствующее. Чем более навязчиво присутствие этих предметов, тем больше их «реальность» дается нам как реальность отсутствия, нехватки.

Когда-то Уайтхед ввел в оборот понятие «простого местополо­ жения» (simp1e location).

Он определил понятие «простого местопо­ ложения» как возможность сказать о неком материальном теле, что «оно находится здесь в пространстве и здесь во времени, или же здесь Arthur Danto. Unnatura! Wonders. New York, Farrar, Straus and Giroux, 2005, 73.

р.93.

29 Мартин Хайдеггер. Бытие и время, с.

з. Ничто как место и основание в пространстве-времени в совершенно определенном смысле, ко­ торый не требует для своего объяснения никакой отсылки к иным регионам пространства-времени»30. Уайтхед отдавал себе отчет в том, что «простое местоположение» не имеет шансов быть зафик­ сированным. И это, конечно, особенно справедливо для рассмат­ риваемых мной случаев, где любая локализаuия «буквальной кон­ стрyкuии» означает лишь отсутствие реального предмета.

В книге «Сорвать маску с реального» Леклер приводит пример «буквальной констрyкuии». Пример этот взят из известного опи­ санного Фрейдом случая «Человека с волками». Буквальная кон­ стрyкuия у фрейдовского паuиента приняла форму «желтого, пере­ черкнутого черным». Эта констрyкuия прямо связана с объектами фобии паuиента бабочкой, осой, грушей и т.д. Именно черный росчерк на желтом, отсьmая к объектам страха, бьm той реально­ стью, которой прикрывалось отсутствие 31 • Не знаю, можно ли прямо соотнести черно-белую фактуру фотографий Левитта или серость глины Бродского с «буквальной констрyкuиеЙ». Но с ней, на мой взгляд, превосходно соотносятся некоторые проекты Александра Константинова. Константинов возводит в различных местах инсталляuии, материалом для кото­ рых служат огромные листы пластика, заштрихованного полосами иветного скотча. Строения, сделанные Константиновым, резко выделяются на местности своей яркой красочной фактурой, кото­ рая к тому же напоминает штрих графических листов. Эти привле­ кательные яркие сооружения гораздо навязчивее для глаза, чем их окружение, превращающееся в фон, из которого они агрессивно выступают. Но эта навязчивость присутствия постоянно обора­ чивается у Константинова дереализаuией места, В Entortung'oM.

Grand- Lancy близ Женевы Константинов построил так называ­ емую Виллу Бернаскони. Она резко выделяется в окружающей ее зелени своим красным штрихом, придающим объемному сооруже­ нию видимость графической плоскости (илл.

1- на uветной вкладке). Чем ярче иветовые поверхности Константинова, чем бо­ лее броской является создаваемая им «буквальная констрyкuия», тем менее реальной она выглядит, тем больше ощушение ее химе­ рического отсутствия, скрываемого за ней зияния. Вилла Бер­ наскони это типичная констрyкuия мнимости. Но, пожалуй, еще более радикальным проектом был проект Константинова Chre 30 A1fred North Whitehead. Science and the Modem Wor1d. New York, А Free Press, 1967, р. 49. О простом местоположении у Уайтхеда см.: Edward S. Casey. Getting Back iпtо Place. Bloomington and Indianapolis, Indiana University Press, 1993, р. 65-66. 31 См.: Serge Leclaire. Demasquer le reel, р. 85.

13.

Эстетика и место отсутствия zeturm в швейцарском городке с обитателями (илл.

Штайн на Рейне. Здесь он завернул вклейке). Тем самым он вы­ в свои расчерченные синим скотчем листы ПОД.JlИННЫЙ старый дом IY, V на цветной делил этот дом, сделал его особенно зримым, поместил его цели­ ком в свою инсталляцию и одновременно совершенно лишил его реальности. Вместо подлинных старых фахтверков возникли рисо­ ванные, дом стал графической плоскостью и перестал существовать как реальный объект. Константинов мощным цветовым ударом своей инсталляции достиг интенсивного эффекта пустоты, исчез­ новения места 32 • В структурировании места активное участие принимает не только коллекция предметов, но в неменьшей мере и ничто, отсут­ ствие, которые окружают эти предметы, таятся за ними. Идею о том, что ничто может структурировать феноменологическое поле человека, высказал когда-то Сартр в своем капитальном труде «Бы­ тие и ничто». Сартр предлагал вообразить ситуацию, при которой читатель входит в кафе в поисках своего друга, по имени, напри­ мер, Пьер, но не находит его там. Кафе с множеством посетите­ лей это фон, из которого мы ожидаем выделить фигуру Пьера.

Но один за другим посетители, на которых обращается взгляд, ока­ зыBaюTcя не тем, кого мы ищем, и они снова растворяются в фоне, исчезая в нем. Происходит своего рода исчезновение попадаюших в поле нашего внимания людей, их растворение в ничто. Сартр называет этот процесс ш~апtisаtiоп. Английские переводчики пере­ дали это слово как nihilation, нигиляция, превращение в ничто.

Ничто, отсутствие Пьера производит структурирующий эффект на хаотическую суету неизвестных нам людей. Вот как Сартр описы­ BaeT это структурирование:

Фигура, которая постоянно скользит между моим взглядом и твердыми реальными предметами в кафе, пребывает в неизменном исчезновении;

это Пьер, поднимающийся как ничто на фоне ни­ гиляции кафе. Интуиции, таким образом, предЛагается мерцание ничто;

это ничто фона, чья нигиляция взывает к явлению фигуры, и фигура эта ничто, соскальзывающее как ничто на поверхность фона 33 • В этом смысле опыты Константинова по своей направленности проти­ воположны заворачиванию, осуществлявшемуся Кристо и ШанноЙ-Клод. За­ вернутое здание у последних скрывает конструкцию, но указывает на при­ сутствие за тканями материального, реального объекта. У Константинова, наоборот, «заворачивание» элиминирует материальность, отсьшает к ничто.

33 Jean-Pau1 Saгtre. Being and Nothingness. New York, Press, 1966, р. 42.

А Washington Square З. Ничто как место и основание Ничто может пониматься как исток иллюзии присутствия. llелостности, в которые складываются неорганизованные множе­ ства, могут быть отнесены к таким иллюзорным объектам, прямо связанным с ничто. Если использовать модель коллекции или ин­ сталляции, то можно сказать, что ни того ни другого в действитель­ ности нет. А есть, например, «вещички» Кабакова, множество этих вещичек. Само слово «коллекция» или «инсталляция» помогают этому множеству собраться воедино, и в результате возникает мни­ мый объект коллекция, которого нет, который есть ничто, но который, будучи мнимостью, позволяет состояться структуре, то есть смыслу. Мнимая целостность оказывается результатом струк­ турирования, но она же ретроспективно оказывается и источником смысла, который мы приписываем вновь возникающему, органи­ зованному множеству.

Если вновь вернуться к примеру с коллекцией или инсталля­ цией, то можно представить себе противоречивое множество как просто кучу вещей до их помещения в коллекцию или инсталля­ цию. Те вещицы, которые попадают в инсталляцию, становятся видимыми в ней, те же, что не попадают в нее, не презентируются множеством и становятся невидимыми. В тех же «Веревках» Ка­ бакова были «выставлены» окурки и отстриженные ногти. Если представить себе окурок или отстриженный ноготь за пределами инсталляции, на полу, в урне неподалеку и Т.д., то эти не представ­ ленные в инсталляции вещицы оказываются ничем, они не подвер­ жены счету, не включены в структуру и т.д. Это ничто, это неви­ димое место, в котором противоречивое множество обнаруживает себя как пустоту, однако, чрезвычайно важно. По мнению Бадью, именно это ничто является местом, из которого генерируется структура, из которого разворачивается презентация, но которое само остается непрезентированным:

«... всякая структурированная презентация, пишет Бадью, не презентирует свою пустоту»34.

Пустота, ничто это место, с которым невозможна встреча, ко­ торое вычитается из презентации структурированного, то есть не­ противоречивого множества. Но структурированное множество коллекция, инсталляция -структурно, обладает смыслом только в той мере, в какой оно соотносимо с непрезентированным, невиди­ мым, отсутствующим.

Если согласиться с такой точкой зрения, то нельзя не признать, что инсталляция или коллекция перестают быть связанными с он­ тологией присутствия. Вещи, попадающие в них, вовсе не стано­ вятся присутствующими. Так же как в феномене Zuhandenheit вещи превращает становятся наличными только в силу обнаруживаемого с их по­ мощью отсутствия, в инсталляциях явление «вещиц» саму инстаЛЛЯIIИЮ в место, в структуру, в целостность, онтология Alain Badiou.

Веing and Event. London - New York, Continuum, 2005, р. 55.

13.

которой Эстетика и место отсутствия мнимость. Бадью в связи с этим пишет о презентации (которая происходит во множестве, приобретающем видимость вместе с целостностью) как о процессе прямо противоположном присутствию: «онтологии присутствия это прямая противопо­ ложность презентациИ»35. Энергия, с которой объекты Константи­ нова заявляют о себе, презентируют себя и организуют через себя презентируемое множество, совершенно пропорциональна их мни­ мости, нематериальности. То же самое можно сказать и о таких современных «объектах», как коллекция и инсталляция. Коллекция американы Комара иМеламида это совершенная мнимость, возникающая из процесса презентации Джорджа Вашингтона как образа с доллара. Именно поэтому место отсутствия структурно вписывается во множество проектов современного искусства. Это именно то место, из которого современное искусство генерирует свои «объекты». Сказанное позволяет мне вернуться к тому, с чего я начал, к вопросу о форме и соответственно эстетике. Напомню, что Кле­ мент Гринберг считал, что в современном искусстве исчезла раз­ метка пространства на привилегированные и второстепенные зоны, что «художник делает каждый элемент и каждую зону карти­ Hы эквивалентной по акцентировке и вьщеленности». Это едино­ образие картезианского по своим истокам пространства очень на­ поминает сартровскую «нигиляцию», когда все уходит в фон, растворяется в нем, когда фигура не являет себя. Оно же прямо связано с ничто как с «противоречивым», невидимым множеством Бадью. Но, и это важно, в какой-то момент Сартр вынужден при­ знать, что ничто не только делает фон однородным и бесформенным, но само является фигурой. Это ничто скользит по фону как некая фигура ожидания. То одно, то другое лицо в сартровском кафе поднимается из фона, чтобы вновь вернуться в него, подвергнуть­ ся «нигиляции». Нечто сходное, но в ином контексте обнаружива­ ет и Бадью. Он пишет о пустоте как о «непрезентируемой, но не­ обходимой фигуре, обозначающей разрыв между сведенным к единице результатом презентации и тем, на основе чего происхо­ дит презеl'Iтация;

то есть не-термином всякой тотальности, не-еди­ Hицeй всякого счета единиц... »36.

Но само по себе скольжение ничто по фону или обозначение им «разрыва» уже создает эффект фигуры, которая размечает про­ странство и соответственно возвращает нам форму. Отсутствие оказывается тем очагом структурного напряжения, которое, как показал Лакан, порождает субъект, организует структуру желания, размечает зоны мира, проецируя на него форму. Правда, форма эта Alain Badiou. Being and Event. London - New York, Continuum, 2005, р. 27. Ibid., р. 55.

3.

Ничто как место и основание динамическая, потому что ничто, чтобы обнаружить свою фигу­ ральность, должно двигаться по фону. В этом смысле она скорее напоминает форму фильма, чем форму станковой картины, кото­ рая, как это ни печально, действительно, скорее всего, в основном отошла в прошлое.

В году Александр Раппапорт, на которого я уже ссьшал­ ся, предЛОЖИЛ анализ инсталляции Кабакова «Веревки». Инстал­ ляция эта представляла собой веревок, к которым бьши подве­ шены уже упомянутые мной «вещицы». Тем не менее Раппапорт настаивал на том, что инсталляцию эту следует называть картиной, хотя в ней нет ни холста, ни рамы и она вообще ни на чем не на­ писана. В числе аргументов аналитика бьш, например, такой: фраг­ мент, лежащий в основе инсталляции, неизбежно отсылает к целому, а структура фрагментации всегда вписывается в картину благодаря обрезу рамы. Раппапорт приводил и друтой аргумент:

«... предметныЙ слой картины следует рассматривать не столько как реальные предметы, сколько как иконические, пластические зна­ ки этих предметов. Практически муляжи этих предметов могли бы играть в данном случае точно такую же роль. Это, с одной сторо­ ны, ПОдЛинные предметы: карандаши, билеты, пробки и пр., контекстов и даны только созерцанию, но, поскольку они изъяты и из употребления, и из своих предметных они превращены в свои собственные, так называемые автонимные знаки»37. Мне понятен пафос критика, который обнаруживает в «Веревках» призрак тра­ диционной формы, несмотря на энергичное усилие творца изба­ виться от этого призрака. Единообразно подвешенные к веревкам отстриженные ногти, карандаши и окурки, конечно, не размечают пространство и все-таки, несмотря на индифферентность к про­ странству, участвуют в презентации множества как тотальности.

И это нисколько не мешает им вписываться в картину всепоглоща­ юшего фона, нарисованную Гринбергом. Фрагмент тут, на мой взгляд, вовсе не отсылает к целому, а предмет не превращается в знак, в лакановскую букву, отсьшающую к фикции тотальности. Форма тут возникает не от трансформации карандашей в «автоним­ ные знаки», а от того, что эти карандаши возникают из ничто, об­ наруживают отсутствие, которое само потом кристаллизуется в «буквальную конструкцию» как место ничто, скользящего вдоль веревок, проецирующего на них мерцание ожидания и отсутствия.

И это движение движение формы, правда не формы станковой картины, но формы «нигиляционного» кинематографа.

37 А. Г. Раппапорт. «Веревки» Ильи Кабакова, с.

41.

Глава ЦВЕТ КАК язык Среди стихотворений Фернандо Пессоа, подписанных именем Альберто Каэйро, есть одно о цвете:

я вижу пролетающую бабочку И впервые в мироздании я замечаю, Что бабочки не имеют ни цвета, ни движения, Так же как цветы не имеют ни запаха, ни цвета.

Цвет это то, что имеет цвет в крьmьях бабочек, Движение это то, что движется в движениях бабочки, Запах это то, что имеет запах в запахе цветка.

Бабочка А цветок это просто бабочка, просто цветок l.

в этом стихотворении, как и во многих других, Каэйро утвер­ ждает принципиальную реальность восприятий. Он настаивает на том, что мы должны верить в наши ощущения и видеть без приме­ си мысли, без рефлексии. Его принцип может быть сформулиро­ ван следующим образом: то, что мы видим, есть. Каэйро писал:

То, что мы видим в вещах нами? и есть вещи.

Почему должны мы видеть одну вещь, когда иная вещь перед Согласно такой логике, когда мы видим цвет, цвет и есть та вещь, которую мы видим. Вот почему в крьшьях бабочки вещь, называемая «цвет». Но С такой точки зрения цвет это не ка­ чество, а вещь, обладающая независимой способностью быть, бы­ тием. Поэт, таким образом, как будто ставит себя в оппозицию едва ли не всей западной традиции осмысления феномена цвета. Так ли это? Я еще вернусь к Каэйро в конце главы.

В течение столетий цвет считался результатом смешивания. Платон считал, что цвет это результат динамической активнос 1 Femando Pessoa & СО. Selected Poems. Ed. and translated Ьу Richard Zenith. New York, Grove Press, 1998, р. 63. 2 Ibid., р. 57.

З. Ничто как место и основание ти частиц. Вот как он объяснял возникновение цвета в «Тиме е» (67d-e):

Те частицы, которые несутся от других тел и сталкиваются со зрительным лучом, бывают либо меньше, чем частицы последне­ го, либо крупнее, либо такой же величины. Те, что имеют такую же величину, неошутимы, и мы называем их прозрачными. Напро­ тив, те, что больше, сжимают зрительный луч, а те, что меньше, расширяют его, и действие их можно сравнить с действием холод­ ного и горячего на нашу плоть, а также с действием терпкого и об­ жигающего (или,<острого», как мы выражаемся) на наш язык.

Это белое и черное, то есть впечатления, рожденные в иной области чувств, чем только что перечисленные, и потому кажущи­ еся иными, но на самом деле тождественные им. Так мы и назо­ вем их:,<белое» то, что расширяет зрительный луч, «черное» то, что его сужает 3 • Черный и белый у Платона это своего рода основные цвета.

Все остальные цвета возникают от смешения огней и влаги:

Поскольку же с двух сторон встречаются два огня, причем один с молниеносной силой бьет из глаз, а друтой входит в глаза и там утасает от влаги, из их смешения рождаются всевозможней­ шие цвета;

это называют переливами, а тому, чем вызвано такое состояние, дали имена блестящего и сверкающего (68а)4.

для перипатетиков «воздух И огонь каждый сам по себе ес­ тественно белый, в то время как огонь в сочетании с солнцем­ золотой. Земля от природы тоже белая, но кажется цветной из-за того, что она окрашена»5. Таковы основные цвета. Все остальные про изводятся смешением. Но истинную специфику цвета создает их связь со светом. Псевдо-Аристотель утверждал, что свет цвет огня. Огонь это это предварительное условие всякого видения.

Это то, что делает мир видимым, но и нечто само по себе видимое. А это означает, что свет актуальность это возможность (dynamis) видения и его (energeia) одновременно. И в качестве таковой свет является цветом. В качестве energeia огонь принимает видимость света именно как цвета. «Безусловно, видимость [огня] невозмож 3 Платон. Сочинения в трех томах, т.

3(1).

М., Мысль, 1971, с.

512-513.

5 Aristotle. on Colours (791а). Aristotle. Minor Works. Translated Ьу W S. Hett. The Loeb Library. Cambridge - London, Cambridge University PressW Heinemann, 1936, р. 5.

Там же.

14.

Цвет как язык на иначе, как с помощью света, точно так же как видимость всех остальных тел возможна только как видимость цвета»6, ти, открывает наще зрение. Но эта прозрачность писал Псевдо-Аристотель. Огонь, подобно проницаемости, прозрачнос­ не что иное, как потенциальность, делающая возможной видимость вещей. для того чтобы явиться нащему зрению, вещи должны добавить непроница­ емости к прозрачности, про извести смесь, которая одновременно является цветом и актуальностью видимых вещей, их наличием в зрении. Сам огонь становится видимым в качестве света потому, что он окращен (о функции света как генератора видимости в свя­ зи с явлением тел подробней см. в следующей главе). Процесс окраски, таким образом, связан с переходом от dynamis к energeia Вещи видятся по-разному в зависимости от условий своего явле­ ния: «Вещи выглядят по-разному в зависимости от того, видны ли ОНИ в тени или на солнечном свете, в жестком или мягком свете, в зависимости от угла зрения и от других различиЙ»7. Здесь уже сформулировано фундаментальное и удивительное свойство цвета. Он не обязательно ПРИНадЛежит телам, но отражает условия явления вещей, их energeia Греческое представление о том, что смесь цветов является условием energeia вещей, приобрела в течение столетий исключительное значение для западного искус­ ства. Для поколений художников (за исключением византийской иконописной традиции) цвета в живописи отражают не то, чем являются вещи, но лищь то, какими они являют себя. Такого рода понимание цвета ПРИНадЛежит платонической традиции критики подражательности искусства. Мимесис туг понимается прежде все­ го как мимесис видимости. Смещивание цветов бьuю в равной сте­ пени существенным для актуальности вещей и для процесса живо­ писного изображения этих вещей. Чем, собственно, занимался художник? Он смещивал на своей палитре краски, но эта смесь красок на палитре бьmа прямым подражанием зависящей от сме­ щения цветов energeia, от того, каким образом вещи являют себя нам. Эмпедокл сравнил видимость мира с тем, как художник сме­ щивает краски 8 • 7 Ibid. Ibid.

(791Ь), р. (793Ь), р.

7. 17.

(,Словно когда живописцы испещряют посвятительные дощечки [=кар­ тины], // / / и смещав их в определенной пропор­ ции - одних больще, других меньше, - / / Приготовляют ИЗ них изображения, похожие на все вещи, / / и создают деревья, мужчин и женщин, / / Зверей, и птиц, и водокормных рыб, / / и долговечных богов, всех превосходящих поче­ стями, - / / Так да не одолеет твоего ума обман, будто / / Смертные [суще­ ства] - сколько их ни явлено взору в несметном количестве - происходят из Схватив руками разноцветные краски // Люди, хорощо сведущие в искусстве благодаря Смекалке (Метис), з. Ничто как место и основание Ситуация изменилась после того, как Ньютон дал физическое объяснение природы цвета. Ньютон утверждал, что цвет это ос­ новное свойство самого света, а не вещей. С такой точки зрения, вовсе не свет сообщает нашему глазу, какого цвета (а цвет это качество) тела, но тела, отражая и преломляя луч света, позволяют нам видеть цвет, постоянно и неизменно заключенный в свете.

Ньютон писал: «Не ошибочны ли все гипотезы, изобретенные до сих пор для объяснения явлений света посредством новых модифи­ каций лучей? Ибо эти явления зависят не от новых модификаций, как предполагалось, но от изначальных и неизменных свойств лу­ чеЙ»9. Иным важным результатом ньютоновской оптики бьшо воз­ никновение почти непреодолимой пропасти между математически описываемым миром света и нашим физиологическим ощущени­ ем цвета. Согласно Ньютону, не существует прямых корреляций между первичными и вторичными качествами. Ньютон утверждал:

И если иногда я говорю о свете и лучах как окрашенных или имеюших цвета, то не следует понимать, что я говорю философс­ ки и точно, я выражаюсь грубо и в соответствии с теми представ­ лениями, которые может получить простой народ, видя все эти опыты. Ибо ЛУЧИ, если выражаться точно, не окрашены. В них нет ничего другого, кроме определенной силы или предрасположения к возбуждению того или иного цвета. Ибо, как звук колокольчи­ ка, или музыкальной струны, или других звучащих тел есть не что иное, как колеблющееся движение, и в воздухе от предмета рас­ пространяется не что иное, как это движение, вызывающее в чув­ ствилище ощущение такого движения в форме звука, так же и ок­ раска предмета является не чем иным, как предрасположением отражать тот или другой сорт лучей более сильно, чем остальные;

в самих лучах нет ничего иного, кроме предрасположения распро­ странять то или иное движение в чувствилище, в последнем же появляются ощущения этих движений в форме цветов'О.

Ньютон попытался выразить отношения между физическим миром и нашими ощущениями цвета в так называемом цветовом круге, знаменитой диаграмме, позволяющей измерять корреляцию другого источника, // Но четко знай, что [единственный источник] они [=элементы], ибо слово, услышанное тобой, ты ранних греческих философов, ч. литературы, от бога» 1.

М., Наука, (64 [В 23]). 1989, с. 349).

(Фрагмен­ 9 И. Ньютон. Оптика. М., Гос. издательство техническо-теоретической \о Там же, с.

1954, с. 274. 95-96.

14.

Пееm как язык между смешением лучей и ошушениями ивета (илл.

81).

Ученый, например, показал, каким образом насышенность ивета зависит от его близости к белому. Он также показал, что смешение различных лучей может произвести два одинаковых ивета (так называемые метамерные ивета). Открытия Ньютона пошатнули традиuионно миметическое понимание живописи. Идея о том, что живопись воспроизводит видимость или качества вешей, оказалась несосто­ ятельноЙ. Живопись даже не бьша в состоянии подражать качеству света, который на первичном уровне не имеет ивета. Неожиданным образом Ньютон перевел мимесис из области внешней природы в область субъективного мира наших ошущениЙ. Но каким же обра­ зом можно подражать нашим ощущениям, накладывая краски на холст и одновременно претендуя на подражание вешам вне нас?

Впрочем, ощущение кризиса миметических свойств живописи в области хроматизма назревало еще до Ньютона. Рисунок несом­ ненно подражает формам вещей. Однако по отношению к ивету такого рода утверждение не бьшо столь же очевидным. В 1673 году, то есть за два года до публикаuии Ньютона, Роже де Пиль в своем «Диалоге об окраске» проводил различие между цветами, сои­ leurs физическим свойством вещей и окраской, живописи. Coи1eигs делают вещь видимой, а coloris - частью coloris - это искусст­ венная имитаuия couleurs с помошью смеси пигментов. Уже в ХУН веке становится очевидным, что природные ивета не могут быть воспроизведены с помошью простого смешивания пигментов.

Роже де Пиль утверждал (и это утверждение будет повторено сот­ ни раз), что подражание непременно должно включать в себя и передачу света и тени, неотделимых от того, как мы ошушаем иве­ та. Он считал, что окраска состоит из двух частей локальным иветам и - подражания c1air-obscur, являющегося «искусством распре­ деления для выгоды [искусства] Света и Тени, не только на опре­ деленных телах, но также и на всем холсте. Это умение, которым владели лишь немногие Мастера, является самым мошным сред­ cTBoM для подчеркивания локальных Цветов и всей живописной (светотень) КОМПОЗИUИИ» 11.

C1air-obscur, chiaroscuro это аристотелевский по своим истокам прием смешивания света и тени. На протяжении веков он будет служить живописuам способом передачи связи меж \\ Art in Theory 1648-1815. Ed. Ьу Charles Harrison, Gaiger. Oxford - Malden, В1ackwell, 2000, р. 189.

Раиl Wood and Jason з. Ничто /Са/С место и основание Им.8J ду цветом u светом. Поскольку свет это условие видения как такового, он принадлежит невидимому основанию живописи. В си­ лу одного этого изображение света оказывается возможным толь­ chiaroscuro. Chiaroscuro основьmается на градациях между черным и белым. Черный и белый - это не цвета, они являются полюсами, отмеча­ ющими диапазон видимости. Несмотря на это, они постоянно включаются к цветовую шкалу. Так, например, Филипп Отто рунге числил черный и белый среди пяти чистых цветов своей «Цветовой сферы» (FагЬепkugеl) (иля.

ко на основании 82):

Мы отделяем белый и черный от трех других цветов (кото­ рые Mы единственно называем цветами [welche wir iiberhaupt nur [wie entge Farben пеnnеп) и помещаем их в отдельную от цветов категорию, как если бы эта категория была им противоположна gensetzte Юаssе);

поскольку белый и черный не только в нашем представлении означают резкую оппозицию (один света, а другой тьмы), но и потому, что благодаря большей или меньшей их при­ меси к цветам, как и в случае смешения самих цветов, они пред 14.

Цвет как язык Илл. ставляют свет и тьму благодаря большей или меньшей добавке белого и черного... Таким образом, белый и черный это цвета, но Рунге избега­ ет их обозначения как цвета, потому что они больше и меньше, чем цвета. Они обозначают полюса света и тьмы, между которыми су­ ществуют цвета, и в то же время они примешиваются к цветам и подобны цветам, и благодаря этому примешиванию они обознача­ ют освещенность или темноту. рунге даже утверждал, что « все цвета и все смеси чистых цветов располагаются в общем отношении к белому и черному»I ).

Распределение цветов по отношению к неким полюсам, кото­ рые цветами не являются и, по существу, исключены из хромати­ ческого ряда, само по себе парадоксально. Белый и черный это границы хроматизма, они вводят в цветовой ряд два полюса, nозво 12 PhiJjpp Ono Runge. Die Begier nach der MogJichkeit Reclam, 1982, S. 286. 13 Ibid., р. 289.

пеиег Bilder. Leipzig, З. Ничто как место и основание ляющих нам мыслить цвета в категориях оппозиций. Все цвета поме­ шаются между двумя полюсами. Белый и черный могут быть при­ мешаны к цветам, но не имеют внятного колористического влия­ Hия. Их смесь серый обладает удивительной способностью обозначать цвета. Оливер Сакс изучил группу людей, пораженных цветовой слепотой, и обнаружил, что отсутствие цветового воспри­ ятия в их случае компенсируется необыкновенно богатой шкалой серого, позволяюшей им почти безошибочно различать цвета l4 • Стремление представлять свет исключительно в категориях полярности освешенности и темноты и отличать его от цвета име­ ло сушественное значение. В таких категориях мыслил Гете, кото­ рого обычно обвиняют в непонимании Ньютона и аристотелизме.

Мы знаем, что его теория цвета во многом обязана своим возник­ новением цепочке неудач. С самого начала он не смог воспроизве­ сти эксперимент Ньютона с призмоЙ. Причина тому простая: до того как он смог при ступить К своим опытам, он бьш вынужден съехать с квартиры, окна которой бьши закрыты металлическими шитами, преврашавшими ее в камеру-обскуру. К. В. Бютнер, у которого он одолжил призму, попросил вернуть ее ему и т.д. К тому же он не владел математикой, необходимой для полного понима­ ния аргументации Ньютона l5 • И все-таки его подход нельзя объяс­ нить просто цепочкой неудач. С самого начала он считал цвета за­ висимыми от полярности белого и черного. Гете бьш убежден, что Ньютон имел дело с тем, что он, так же как и Шеллинг, называл «вторичным феноменом». Первичный же феномен (Urphiinomen) тьму, тем­ бьш для него результатом оппозиции света и тьмы: «С одной сто­ роны, мы видим свет, яркость, с другой же стороны ноту: мы помещаем между ними полупрозрачную среду, и из этих контрастов в этой среде сами по себе возникают цвета»16. Гете сде­ лал простой эксперимент с белыми кругами на черном фоне и заСакс рассказывает историю слепой к цвету женщины, которая бьша лучщей ткачихой на острове Пинжлеп. Благодаря ее исключительной чувстви­ тельности к свету она работала почти в полной темноте и ткала кофту щест­ надцати различных цветов: «поскольку она делалась из тускло-коричневых и фиолетовых оттенков, цветов, лищенных сильного колористического контра­ ста, они почти не бьши видны нормальному зрению. Бритт, однако, реагиро­ вала только на характер освещенности и могла видеть их довольно отчетливо, вероятио, более отчетливо, чем люди, наделенные нормальным зрением. "Это мое специальное тайное умение, быть соверщенно слепым к цвету"» говорит она. - Чтобы видеть это, нужно (Oliver Sacks. The Is1and ofthe Co1our-blind.

London, Picador, 1996, р. 51). 15 Frederick Burwick. The Damnation of Newton: Goethe's Соlor Theory and Romantic Perception. Berlin - New York, Walter de Gruyter, 1986, р. 10-14. 16 Johann Wolfgang уоп Goethe. Theory ofColours. Cambridge, Mass., The MIТ Press, 1970, р. 72.

14.

Пвеm как язык метил, что, когда круг сужается и «темное проходит над светом», возникает желтый пвет, когда же круг расширяется и «светлый кон­ тур проходит над темным фоном, возникает синиЙ»17. Из этого он сделал принципиальный вывод: «ограниченные тела должны быть смещены преломлением, для того чтобы обнаружилась видимость llвета» 18. Соответственно Гете счел ньютоновскую призму такой прозрачной средой, которая преломляет лучи, то есть смещает их, и таким образом маркирует граниuy между светом и тенью. С та­ кой точки зрения, призма производит llвет благодаря тому, что она маркирует граниuy между светом и тенью, то есть позволяет обна­ ружиться полярности света и тени на своей поверхности l9 • Гете и некоторые его последователи не признавали ньютоновского дока­ зательства того, что цвета неизменно присутствуют в световом спектре. Так, например, крупнейший представитель немеuкой Naturphilosophie Франц Баадер интерпретировал «Трактат о цвете» Гете в космологических категориях, как описание процесса возник­ новения новых явлений, а не просто как проявление чего-то неиз­ менного и извечно существующего.

Баадер считал, что преломление луча, приобретающего цвет, это момент зарождения. Он считал природу гигантской призмой, преломляющей божественный свет и являющейся, таким образом, истоком природных явлений. Цвет, с его точки зрения, это сред­ ство, используемое светом для того, чтобы обрести видимость. Он называл эти средства самообнаружения «фигурацией». «Все сло­ ва, звуки и проч.

нуждается в фигурации для самопроявления»20.

С подобной точки зрения, цвета одновременно являются зарожде­ нием и выражением, так как сам процесс Фигурации предполагает выражение значения.

Подход Баадера типичный образец романтического фило­ софствования и принадлежит той же традиции, что и философия Ibid., Ibid., р.

р.

96. 81.

в 19 Показательно, что за много лет до публикации гетевского «Трактата О цвете» (1810), 1784- годах английский художник Джеймс Берри в сво­ их лекциях в Королевской академии утверждал, что цвета производятся самой призмой: «Очевидно, что цвета про изводятся призмой;

но совершенно не оче­ видно, что определенные цветовые лучи или караидаши до этого сушествуют в свете, проходяшем через эту треугольную среду, и что характер и различные поверхности, входяшие в состав призмы, не играют тут никакой роли, кроме того что они разлагают и отделяют друг от друга определенную комбинацию предположительно разнородных лучей семи определенных цветов, из которых (Lectures оп Painting Ьу the Roya1 Academicians. Вапу, Opie, and Fuseli. Ed. Ьу Ra1ph N. Womum. London, Неnry G. Bohn, 1848, р. 210). 20 Antoine Faivre. Philosophie de 1а Nature. Physique sacree et theosophie: XVIII'-XIX' siec1e. Paris, А1Ып Miche1, 1996, р. 169.

якобы состоит свет» 3.

Ничто как jиесто и основание тождества у Шеллинга. В обоих случаях мы имеем дело с полярно­ стью и пониманием природного процесса как выражения. И для Баадера и для Шеллинга природный и духовный миры подчиняют­ ся аналогичным динамическим силам. По мнению Шеллинга, цве­ та выражают высшее единство света и тела. Он писал: «Высшее обручение света с материей, при котором сушность становится все­ цело материей и всецело светом, совершается в той продукции, которая есть [человеческая] плоть. ПЛоть есть истинный хаос всех цветов и именно поэтому не сходна ни с одним из них преимуше­ ственно, но представляет собой нераздельнейшее и прекраснейшее смешение всех их» 2].

С такой точки зрения, цвета являются символами: «Краски сами по себе символичны: природный инстинкт возвел их в сим­ волы надежды, томления, любви и т.д. Поскольку цветы обнаружи­ вают эти краски в природной простоте, они уже сами по себе спо­ собны стать характерными, так что в их подборе бесхитростная душа может выразить свои мирные глубины»22.

у Гете, и еше в большей степени у Шеллинга и Баадера, мы обнаруживаем существенный сдвиг в понимании той роли, кото­ рая отводится цвету в репрезентации. В старые времена смесь кра­ сок бьша прямым подражанием смеси природных цветов. После Ньютона даже яростно антиньютоновские теории цвета претерпе­ ли глубокие изменения. Смешение пигментов больше не является прямой имитацией природы и еше в меньшей степени воспроиз­ ведением структуры света как такового. Теперь цвет приобрел двойное значение. Во-первых, он претендует отныне на роль про­ изводителя, а не имитатора. Возникновение цвета это повторе­ ние (а не имитация) nроцесса естественного зарождения феноменов. Но зарождение это особое. Оно происходит внутри того, что Гете назвал das triibe MittelUrphiinomen, полупрозрачная среда, медиум. Этот ме­ но также и переходу от объективного к диум позволяет состояться переходу от света к тьме и появлению цвета как субъективному, от мира природы к миру духа. В таком контексте цвета позволяют природному nревратиться в экспрессивное, или, как пишет Шеллинг, в символическое. Цвета обеспечивают переход от «простого подражания», когда дух художника полностью подвлас­ тен внешнему объекту и «приносится ему в жертву» (если исполь­ зовать выражение Адорно), к господству над природой. В процес­ се этого перехода «простое подражание» становится творением, а цвета приобретают экспрессивность. Они больше не являются ко­ пией природы, но ее фигурацией, своего родалогосом природы, nри­ радой, ставшей разумом. Ф.-В.-й. Шеллинг. Философия искусства. М., Мысль, Там же, с.

1966, с. 245.

248.

14.

Пвет как язык Показательно, что Шеллинг описьrва.п «высшее обручение све­ та с материей», «нераздельнейшее И прекраснейшее смешение всех их» В цвете плоти как «истинный хаос». Краски в цветах (растени­ ях) относительно просты, а потому они могут стать основой для аллегории (именно такое экспериментирование с а.плегоризациеЙ красок в том числе и в цветах предпринял Рунге). Шеллинг характеризует свет в их изображениях как «внешний, неподвиж­ ный, неорганическиЙ»23. Более сложная и многомерная смесь све­ та с материей создает цвет, который труднее назвать. Именно по­ этому цвет плоти по контрасту с простыми цветами определяется как хаос. Это выражение, в котором медиум выражает самого себя.

Цвет в таком медиуме определяется как «подвижный, органич­ ныЙ»24. В этом абсолютном свете соединение мира и духа достига­ ет абсолюта. Трудность определения цвета плоти также связана и с тем, что, в отличие от светотени, окраска тут «определяет третье измерение»25, то есть выходит за пределы чистой плотской видимо­ сти, создаваемой игрой тени и света на поверхности. Вот почему в случае гнева или стыда живой цвет плоти проступает из глубины на поверхность.

Цвета у Шеллинга заключены между полюсами света и тьмы, но организованы в соответствии с целым рядом сопутствующих этим полюсам оппозиций простоты И сложности, поверхност­ ности и глубины. Шеллинг как будто не абсолютизирует эти оп­ позиции. Так, Тициан величайший колорист плоти не про­ тивопоставляется им живописцам натюрмортов и ландшафтов, работающим в иных, более простых цветовых отношениях. И тем не менее радикализация этих оппозиций оказалась неотвратима в силу того лингвистического поворота, который претерпела теория цвета. У Шеллинга простые цвета это природные символы, но они не эквивалентны словам. И все же их смутная лингвистичес­ кая основа лежит где-то недалеко под поверхностью. Простые цве­ та могут быть названы, а потому они неотделимы от словесного мышления. Они выражения, тяготеющие к словесному. Слож Ф.-В.-Й. Шеллинг. Философия искусства. М., Мысль, 1966, с. 247.

24 Там же, с.

248.

Шеллинг поясняет: «Цвет подвижен, отчасти поскольку одушевленные СуШества вообше обладают самостоятельностью движений и изменений, отчасти же поскольку неприкрытые части тела животных, каков глаз, заключают в себе действительно подвижный, живой огонь» (там же).

25 «Все действуюшее извне предъявляет к организму требование опреде­ ленного измерения, так же и свет. И если обшая чувствительность = третьему измерению, а зрение есть апогей чувствительности, то требование света к орга­ низму составляет продукт третьего органического измерения, полную нераз­ личимость света и материи» (там же, с.

220).

З. Ничто как место и основание ные цвета, вроде цвета плоти, не могут быть названы. Они остаются таинственными, невербализуемыми выражениями, но именно в них обнаруживается абсолют. Словесная основа лингвистической шкалы становится совер­ шенно очевидной у прямых наследников Гете и Шеллинга ан­ тропософа Рудольфа Штейнера и его последователя Андрея Бело­ го, который в значительной мере основывал свою философию символизма на гетевско-штейнеровском учении о цвете (см. гла­ ву 17).

В книге «Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении совре­ менностю> (1917) Белый вполне в духе Шеллинга сосредоточи­ вается на теории цвета как теории символа. Он, в частности, пишет:

Красочность есть написанное содержание телеграммы на ино­ СТранном наречии. Ньютон предлагает его перевести в точки теле­ графа;

Гете же перевести на язык букв;

на родное наречие.

<... > Перевод слова за словом по Гете предполагает: разложение фразы на совокупность из слов;

переведенное слово и тьме);

протофеномен установление фе­ номена, к которому сводится ряд (прохождение света сквозь тьму в простейший опытный факт;

далее­ усложнение феномена;

воссоздание в опыте природного ряда: пе­ реводя слово за словом, слагаем мы фразу;

фразу же можем ревести в разные системы значков 26 • пе­ То, что описывает Белый, это именно процесс зарождения, становления и самообнаружения феноменального мира из прото­ феномена (которым он считает разложение Единого на два полю­ са света и тьмы) как процесс выражения, обретения речи. Тео­ рия цвета становится динамической феноменологией мира:

... мы приходим К возможности видеть: самые вехи сложения обра­ зов нас обставшей природы;

и приходим К возможности видеть:

манифестацию тайных знаков ее;

метаморфоза воспринимаемых образов ми, в западании образа, как извне возникшего перед на­ есть последнее уплотнение природы;

«материя» (впечат­ ление после-образов дуХовного мира) есть слово.. У у Белого уже нет ни малейшего зазора между цветом и словом. Слово оказывается финальной манифестацией протофеномена, возникающего из распада Единого на полюса и первоначально яв­ ляющего себя в цвете.

26 Алдрей Белый. Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современно­ сти. Воспоминания о Штейнере. М., Республика, 27 Там же, с.

2000, с.

81.

82.

14.

Цвет как язык Андрей Белый вводит нас в ситуацию хх столетия (к виться на знаменитом романе Сартра «Тощнота» XIX веку пример я еще вернусь). Чтобы прояснить ее, имеет смысл коротко остано­ (1938), которого поможет мне яснее сформулировать мой основной тезис.

Роман хорощо известен, и я не буду касаться его в целом. Меня в данном случае интересует открытие героем «Тошноты» Рокантеном неизвестной реальности, скрывающейся под названиями различ­ ных красок:

я бьm как все остальные ЛЮДИ, как те, что прогуливаются по берегу моря в своих весенних одеждах. Я, как они, говорил: «Мо­ ре зеленое, а белая точка вверху это чайка», но я не чувство­ вал, что все это существует, что чайка это «существующая» чай­ ка. Как правило, существование прячется от глаз.

<... > Я мыслил одна из категорией принадлежности. Я говорил себе: «Море принадлежит к группе предметов зеленого цвета, или зеленый цвет характеристик моря»28.

Рокантен обнаруживает, что чистые цвета не существуют, что они относятся к разряду сущностей. Существование же, в отличие от сущностей, состоит в распаде поддающихся дефиниции качеств.

Открыть существование значит утратить именуемые качества и войти в хаотический мир сложности и случайности, похожий на тот, который Шеллинг описал под именем «ПЛОТИ». Так, Рокантен обнаруживает, что не существует черного цвета:

Черный? Я почувствовал, как слово выдыхается, как оно стре­ мительно теряет смысл. Черный? Корень не был черным, не чернота бьmа на этом куске дерева, на нем бьmо... бьmо что-то другое.

Черное, так же как круг, не существовало.

<... > Вот, например, это черное возле моей ноги, казалось, что это не черный цвет, а скорее смутное усилие кого-то, кто никогда не видел черного, вообразить черное и кто, не сумев вовремя удер­ жаться, вообразил какое-то сомнительное существо, за пределами цвета. Это nоходuло на цвет, но также... на синяк ИЛИ какие-то вы­ деления, на жировой выпот да и на другие вещи, например на запах, это переплавлялось в запах влажной земли, теплого и влаж­ ного дерева, в черный запах, как лаком покрывавший это волок­ нистое дерево, в сладковатый запах жеваного волокна. Я не мог сказать, что просто вижу это черное: зрение абстрактная вьшум 28 Жан-Поль Сартр. Тошнота. СПб., Азбука-классика, 2004, с.

183-184.

З. Ничто как место и основание ка, очищенная, упрощенная идея, идея, созданная человеком. Эта чернота, эта аморфная вялая явь, переполняла собой зрение, обо­ няние и вкус. Но изобилие оборачивалось мещаниной и в итоге превращалось в ничто, потому что бьшо лишним 29 • Позже, в «Бытии и ничто» Сартр вернется к этому несущество­ ванию раздельных и определимых качеств как сушностей: «Теку­ честь, тепловатость, голубоватый цвет, волнуюшееся беспокойство воды в пруду, данные одним мазком, одно качество через другие.

И их полное взаимопроникновение мы называем это. Этот факт бьш ясно установлен опытом художников, особенно Сезанна»30.

«Это» индикатор существования. Мы схватываем «этО» предме­ та как нерасчленимое единство качеств, соединенных в одно, не­ расшифровываемое и случайное целое. Обнаружение существования во всей его неназываемой случай­ HocTи вызывает у Рокантена чувство отврашения и тревоги, знаме­ нитую сартровскую «тошноту». Тошнота это эффект неспособ­ ности к обозначению, ничтожества Бытия и Языка по отношению к действительности. Провал языка у Сартра связывается с распадом поверхностей и явлением головокружительной глубины, засасыва­ юшей значения в бездонную пропасть. Показательно, что Шеллинг применительно к неопределимому цвету плоти говорил о «третьем измерению>. Третье измерение в «Тошноте» ассоциируется с запа­ хом и вкусом.

Я хотел бы напомнить читателю, что Соссюр при описании лингвистической реальности обрашался к двум метафорам. Обе подчеркивали образ поверхности: «Представим себе воздух, сопри­ касаюшийся с поверхностью воды;

при перемене атмосферного давления поверхность воды подвергается ряду членений, то есть, попросту говоря, появляются волны;

вот эти волны и могут дать представление о связи или, так сказать, о "спаривании" мысли со звуковой материеЙ»3l. Вторая метафора по-своему повторяет пер­ вую: «Язык можно также сравнить с листом бумаги. Мысль его лицевая сторона, а звук оборотная;

нельзя разрезать лицевую сто­ рону, не разрезав и оборотную»32 Этот образ поверхности, которая членится звуками и мыслью, принципиален для соссюровского понимания языка. Звуки и мысли, взятые сами по себе, это, как говорит Соссюр, «аморфные массы». Язык действует между этими 29 Жан-Поль Сартр. Тошнота. СПб., Азбука-классика, 2004, с.

188-189. 1977, Jean-Pau! Sartre.

Веing and Nothingness, р.

257-258.

31 Фердинанд де Соссюр. Труды по языкознанию. М., Проrpесс, с.145.

32 Там же.

14.

двумя массами Цвет как язык или, вернее, на поверхности, разделяющей их.

И эта деятельность осуществляет членение звуков и соответствую­ щее ему членение «массы» мысли.

Специфическая роль языка в отношении мысли заключается не в создании материальных звуковых средств для выражения по­ нятий, а в том, чтобы служить посредствуюшим звеном меЖдУ мыслью и звуком, и притом таким образом, что их объединение не­ избежно приводит к обоюдному разграничению единиц. Мысль, хаотичная по природе, по необходимости уточняется, расчленяясь на части.

<... >... все сводится к тому в некотором роде таинствен­ ному явлению, что соотношение «мысль звук» требует опреде­ ленных членений и что язык вырабатывает свои единицы, форми­ руясь во взаимодействии этих двух аморфных масс 33 • Отсюда становится понятным, почему Соссюр настаивал на поверхностях. Членение происходит между лиuевой и оборотной стороной листа, но сказывается на обоих. Язык работает в несуще­ ствующем пространстве между двумя поверхностями и упорядочи­ вает обе стороны. для того чтобы избежать тощноты от глубины, необходимо прибегнуть к помощи языка. Язык помогает навести порядок в иветовом континууме, а именно назвать ивета и тем са­ мым превратить третье измерение в плоскость. Неудивительно, что гетевское утверждение, будто ивет возникает на границе двух сред, на разделяющей их поверхности, в чем-то предвосхищает метафо­ ры Соссюра.

Живопись всегда предпочитала иметь дело с плоскостями и поверхностями. С начала же XIX века хроматизм начал двигаться в сторону логоса, языка как формы его организации. Я уже указы­ вал на квазилингвистическое отношение между цветом и языком у Шеллинга. Гете тоже считал, что есть прямая связь между иветом и значением: «Свет являет себя на лиuе природы, с соверщенным равнодущием информируя нас об окружающих предметах, воз­ можно не имеющих никакого интереса и значения;

цвет же всегда спеuифичен, характерен и значим»34. Гете с особым интересом относился к явлению дополнительных цветов в остаточных изо­ бражениях, к контрастным тонам и Т.Д. Сама его склонность ор­ ганизовывать цвета в пары и оппозиции бьmа по своей природе протолингвистическоЙ. Описанные Рунге полюса света и тьмы по­ степенно превратились в структуру квазилингвистических оппози Фердинанд де Соссюр. Труды по языкознанию. М., Прогресс, 1977, с.

144-145. 34 Johann Wolfgang yon Goethe. Theory of Colours, р.

276.

З. Ничто как место и основание ций. Гете, буквально предвосхищая Соссюра, писал о полярности цветов:

Если эти спеuифические контрастные принuипы сочетаются, соответствующие качества тем самым не разрушают друт друга:

ведь если в этой смеси ингредиенты превосходно сбалансированы, так что ни один из них не узнаваем, их союз вновь обретает спе­ цифический характер;

он сам являет себя как качество, по отно­ щению к которому мы не говорим о сочетании. Союз мы называ­ ем зеленым 35 • Зеленый цвет, таким образом, возникает из точно сбалансиро­ ванной оппозиции желтого и синего, точно так же как фонема воз­ никает из оппозиции различительных признаков.

Но эта цветовая оппозиция действует только в той мере, в ка­ кой цвета обладают необходимой для их контрастного противопо­ ставления/слияния чистотой. д,'IЯ того чтобы возникло значение, цветовые «единицы» уже должны быть очищены и подведены под простые названия цветов. Неопределенность, которую ВИдит Ро­ канте н вместо черного или зеленого, должна быть устранена. Язык играет в этом устранении существенную роль. Неназываемая нео­ пределенность в равной степени может быть названа существова­ нием (Сартр), поскольку только она и существует в реальности, или несуществованием (Бадью), потому что для нас существует только то, что может быть названо. Лакан говорил о необходимости раз­ личать «реальное» (нечто имеется) от символического (имеются различия). То, что есть, но не имеет различий, определяется у Ба­ дью как пустота, ничто. Тот же Бадью говорил, что язык перево­ ДИТ «возможное существование» (реальное) в «предполагаемое су­ ществование» (символическое)36, то есть в существование, которое мы предполагаем на основе языка, выводим из способности языка его различать.

С того момента, как цвет стал пониматься в категориях разли­ чия и дифференцирующих признаков, судьба его бьmа предреше­ на. Вернемся в XIX столетие.

Эволюция теории хроматизма может быть проиллюстрирована работами Мишеля-Эжена Шевреля и их влиянием на живопись импрессионизма и постимпрессионизма.

Французский химик Шеврель открьm так называемый «симулыан­ НЫЙ контраст цветов». Он утверждал, что, когда мы видим, на­ пример, красный предмет, это вовсе не означает, что этот предмет отражает только красные световые лучи. Красные просто господ 36 См.:

Johann Wolfgang уоп Goethe. Theoгy of Colours, Alain Badiou. Веing and Event, р. 46-47.

р.

277.

14.

Цвет как язык ствуют над другими лучами. «Тем не менее эти другие лучи оказы­ вают определенное влияние, видоизменяя воздействие красных или желтых лучей на наш орган зрения;

и этим объясняется неисчер­ паемое многообразие тонов, наблюдаемое в различных красных и желтых субстанциях»37. Шеврель заметил, что две узкие полоски чистых цветов влияют друг на друга. Цвета изменяются в их оттен­ Kax' тоне, насыщенности и интенсивности: «Я утверждаю, что си­ мультанный контраст может в то же самое время воздействовать на оптический состав цвета, его высоту и тон;

соответственно, когда цвета не имеют одинаковой степени интенсивности, глубокий цвет кажется глубже, а легкий легче... » Контраст окрашенных плоских поверхностей может произво­ дить иллюзию глубины и движения. Эта способность цветовых плоскостей производить впечатление глубины и движения позже бьша использована среди прочих Робером и Соней Делоне и Кан­ динским. Поскольку цвет понимается Шеврелем как результат от­ ношения, различия и оппозиции, сама идея основных первичных тонов утрачивает смысл. Шеврель думает о цветах, как если бы они имели языковую природу. Но логическое следствие из подобной системы ведет в легко предсказуемый тупик. Контрасты способны производить бесконечное количество оттенков. Шеврель опубли­ ковал каталог цветов, в который бьши включены хромати­ ческих тонов 39. Их число абсолютно превосходит способность ка­ кого бы то ни бьшо языка иметь с ними дело. Лингвистическая система Шевреля произвела на свет свой собственный язык, неза­ висимый от естественного языка человека и способности последне­ го упорядочивать мироздание.

Общеизвестно, что система Шевреля оказала глубокое влияние на живопись своего времени, особенно на некоторых постимпрес­ сионистов, таких как Сера и Синьяк. Их живопись бьша первой сознательной попыткой воспроизводить цвета в соответствии с моделью, описанной Ньютоном. Они отбросили технику смешива­ ния красок во имя техники смешивания лучей. Выразитель их эс­ тетики Феликс Фенеон писал в году:

37 М.-Е. Chevreul. The Principles of Налnопу and Contrast of Colours. New York - London, Garland, 1980, р. 5. 38 Ibid., р. 12. 39 См.: Manlio Brusatin. А Нistory of Colors. Boston - London, Shambala, 1991, р.14.

З. Ничто как место и основание Эти цвета, изолированные друг от друга на холсте, смешива­ ются на сетчатке: мы, таким образом, получаем не смешение ма­ териальных иветов (пигментов), а смешение по-разному окрашен­ ных лучей. Нужно ли напоминать, что, даже когда цвета остаются теми же, смешивание красок и лучей не обязательно производит те же результаты. Обшепризнано, что светоносность оптических смешений всегда выше материальных смесеЙ... 4О Подражание хроматической модели, описанной Ньютоном, тут вполне впечатляющее, но достигнуто оно высокой ценой. «Реаль­ ность» цвета растворяется в неуловимой игре контрастов и оппо­ зиций, создающих неисчислимое количество оттенков. То, что выглядит убедительным воспроизведением физической реальности цвета, на самом деле, однако, оказывается протолингвистическим феноменом. Квазиязыковая структура тут как будто вступает в про­ тиворечие с самой функцией языка, а именно с его способностью к называнию и обозначению. Логос цвета производит не постига­ емый и передаваемый смысл, но иллюзию безупречного мимеси­ са. Впрочем, иллюзия оставалась в конечном счете не более чем иллюзией.

Сера изучал и конспектировал Шевреля. Вот характерный об­ разец его записей:

1.

Положите краску на холст, она не только окрашивает ту часть холста, на которую она положена, но окрашивает дополни­ тельным цветом и окружающее пространство.

2.

Белый, положенный рядом с цветом, усиливает его тон;

как если бы мы уда.JIИЛИ из этого цвета белый свет, ослаблявший его интенсивность.

3.

Черный, положенный рядом с иветом, ослабляет и в неко­ торых случаях обедняет его тон. Влияние на некоторые оттенки желтого. К черному добавляется дополнительность смежного с ним UBeTa41 • Белый и черный не являются, согласно Ньютону, цветами. Но Сера числит их среди цветов, имеющихся в распоряжении худож­ ника. Эффект же, который создает эта оппозиция, проявляет себя главным образом на уровне «значения». Дора Валье заметила, что эта оппозиция похожа на фонологическую. По мнению Валье, оп­ позиция цвет/не-цвет аналогична фонологической оппозиции Ed.

Ьу Impressionism and Post -Impressionism ] 874-1904. Sources and Documents. Linda Nochlin, Eng]ewood Cliffs, Prentice-Hall, 1966, р. 109. Ibid., р. 115.

14.

Цвет как язык между гласным и согласным звуками. Но эта оппозиция действует только на уровне знаковой системы и абсолютно нерелевантна для физической реальности как таковоЙ 42 • В своем лекционном курсе «Нейтральное» Ролан Барт заметил, что оппозиция сильных цветов (синий/красный) является «движу­ щей силой значения (фонологии»>, но одновременно он заметил, что семантические оппозиции проявляются не между тем или иным цветом, но между тем, что окращено, и тем, что не имеет окраски.

Неокрашенное в такой оппозиции не относится ни к белому, ни к черному, которые могут прочитываться как цвета, но к зоне меж­ ду определенным и неопределенным, маркированным и немарки­ рованным, нейтральным, оттенками серого 43 • Показательно, что Барт, вполне в духе Сартра, ассоциирует такую цветовую неопре­ деленность с глубиной.

В определенном смысле 14 хроматических оттенков, про­ изведенных оппозициями, относятся к той же области невырази­ мой неопределенности существования и распада qualia44, о которых говорил Рокантен. Поскольку цвета про изводятся исключительно отношениями, их онтологический статус становится подозритель­ ным. А ведь вся хроматическая система издавна опиралась на пре­ зумпцию реальности небольшого количества простых основных цветов, обладающих высокой степенью определенности. Француз­ ский этнограф Доминик Заан утверждает, что традиционные куль­ туры, за редкими исключениями, знают цветовую триаду, включа­ ющую черный, белый и красный. При этом один цвет из триады обычно считается главным 45 • Китайцы, по мнению Марселя Гра­ не, знали четыре основных цвета плюс желтый: «Желтый, цент­ ральный цвет господствует и не является результатом синтеза че­ тырех основных цветов (зеленого, красного, белого и черного»>46.

Греки различали пять «классических» цветов:

glaukos (серый), erythros (красный), cbloros (зеленый), leukos (белый), kuanos (си mars 1975, Dora Уаlliег. Malevitch et le modЫе linguistique еп peinture. - Critique, 334, р. 286-287. 43 См.: Roland Barthes. Le neutre. Paris, Seuil IMEC, 2002, р. 83-84. 44 Я использую тут латинское qualia - множественное от quale - ДJIЯ обо­ по См.:

значения качеств, которые обрели независимость от вещей (например, «сла­ дость» ИЛИ «краснота») и тяготеют к тому, чтобы пониматься в качестве уни­ версальных сущностей.

45 Dominique Zahan. Colors and Body Painting in Вlack Africa: The РroЫеm ofthe «Half-Man». - Diogenes, по 90, Spring 1975, р. 102-106. Заан считает, что господствующим «позитивным» uвeToM в хроматической триаде является цвет, ассоuиируемый с пветом кожи данной расы.

46 Магсеl Лlсап, 1926, р.

Granet. Danses et tegendes de 234.

lа Chine ancienne, t. 1. Paris, Felix з. Ничто как место и основание ниЙ)47. Ньютон, стремившийся найти секрет мировой гармонии, заменил их на семь цветов, по количеству звуков в дорийском му­ зыкальном ладе. Кандинский более логичным образом признавал « красок, образующих попарно больших противопоставления» плюс «две великие возможности молчания смерти и рождения»48, то есть белый 49 (см. предьщушую главу) и черныЙ 5Q • Но даже если мы отбросим некоторые ньютоновские цвета как дополнительные, мы все-таки вынуждены признать наличие хотя бы трех неоспори­ мо основных цветов красного, желтого и синего.

Эти основные цвета имели принципиальное значение для раз­ вития современной живописи, начиная с постимпрессионизма. Они несомненно играют важную роль в хроматическом мимесисе.

На них стоит вся хроматическая система. Исчезновение простых цветов в едва уловимой бесконечности оттенков не отменит нуж­ ды в этих трех опорах. Система, основанная на оппозициях, по­ своему также укоренена в эти три позитивных цвета, чье суще­ ствование неотделимо от их сущности. Мондриан, например, мысливший живопись исключительно в категориях отнощений 51, выражал эту необходимость в их стабилизации самым решитель­ ным образом. Он говорил о необходимости в «сбалансированной дуальности», способной стабилизировать отнощения. Он, на­ пример, писал: «Существует среди всех прочих изменяющихся от­ ношений одно постоянное: оно выражено как перпендикулярная позиция, пластически обеспечивающая стабильностЬ»52. Цвета у Мондриана должны быть включены в композиционную конструк цию, которая бы придала принципиальной нестабильности цвета укорененность 5З • См.:

Manlio Brusatin. 1990, с.

А Нistory оfСоlОfБ, р.

13-14.

Василий Кандинский. О духовном в искусстве. Л., Фонд <Ленинградс­ кая галерея», 50.

49 «Великое молчание идет оттуда, подобное в материальном изображении холодной, в бесконечность уходящей стене, которой ни пройти, ни разрущить.

Потому и действует белое на нащу психику, как молчание такой величины, которое для нас абсолютно» (там же, с.

в главе 46).

Ср. с отнощением к белому в аме­ риканской культуре, и в частности у Германа Мелвилла, о котором речь щла 12.

50 Кандинский пищет о черном, что это «мертвое ничто, когда солнце уга­ сает, как вечное молчание без будущего и надежды...,> (там же).

51 «Все выражается через отношение. Один цвет существует только через другой, измерение через другое измерение, положение только через другое Fогщ.

противоположное ему положение» Rea1ity. An Essay in Tria10gue 52 Ibid., р. 26.

(Piet Mondrian. Natural Reality and

Abstract

New York, George Brazillier, 1995, р. 25).

53 Впрочем, Мейер Шапиро показал, что «отнощения» у Мондриана час­ то строятся при учете виртуальных пространств и фигур, возникающих из во 14.

Цвет как язык Жан-Клод Мильнер, обсуждая статус семантических оппози­ ций, утверждает, что они конституируют определенный «принцип бытия»:

«... оппозиция определяет новый тип сущего, стабилизиро­ ванного в его бытии тисками оппозиций, в которые оно зажато»54.

espacement55, Эти тиски оппозиций призваны стабилизировать игру differance и если использовать термины Деррида, и в конечном счете стабилизировать неудержимую динамику структурных отно­ шений различия. Пьер Франкастель видел то же стремление к ста­ билизации в творчестве Сера, испытавшего столь сильное влияние Шевреля. Франкастель считал, что импрессионисты стремились к максимальному расширению творческой свободы. Сера же занима­ ет прямо противоположную им позицию: «Метод Сера прежде все­ го выглядит попыткой устранить из искусства все то, что принад­ лежит случайности инепредсказуемому.

боды»56.

<... > Оно выражает нужду в порядке и определенности вместо желания независимости и сво­ Необходимость чистого основного цвета как психологической и языковой абстракции получила своеобразное развитие у худож­ ника, которому в этой книге отведено немалое место, Сергея МихаЙJIOвича Эйзенштейна. Эйзенштейн потратил большие усилия для создания теории хроматизма в контексте интересовавшей его проблематики участия, ПJIaТОНОВСКОГО метексиса, о котором речь шла в девятой главе.

Он считал, что цвет может стать той формой абстрагирования действительности, которая способна непосредственно подвести изображения к уровню словесно- понятийного языка. Способом такого абстрагирования предметности до словесности он считал монтаж и любые формы изоляции того или иного объекта или его части в кино, например крупный план. Первоначальная обработ­ ка цветовой палитры предметного мира мыслилась им как форма селекции:

... мы во имя решения выразительной задачи должны выбрасывать те части спектра, те сектора обшеuветовой палитры, что звучат не в тон нашему заданию.

ображаемого продолжения вне холста констрyкuии, элементы которой пред­ ставлены на холсте. По мнению Шапиро, констрyкuии Мондриана «выводят нас за конкретность элементов и отсьшают к отношениям пространства и форм вне конкретной живописной плоскости» (Меуег Shapiro. Mondrian: оп the Humanity of Abstract Painting. New York, George Brazillier, 1995, р. 33). 54 Jean-Claude Milner. Le pas philosophique de Ro1and Barthes. Verdier, 2003, р.41.

55 В русской философской литературе эти непереводимые термины иног­ да обозначаются как «различание» 56 Рiепе (differance) и «разбивка» (espacement). Francastel. L'impressionisme. Paris, Dепоёl- Gonthier, 1974, р. 52.

з. Ничто как место и основание Вот голубизна глаз освеТИJIa собой мягким светом всю глуби­ ну кадра.

Вот зеленью украденного изумруда подернулся общий тон другого.

Вот, поглощая все на своем пути, воцаряется гаммой текуче­ го золота вспыхнувший во мраке солнечный луч.

Но мало этого, монтаж не только выбрал. Монтаж еще интен­ сифицировал отобранное. Монтаж это делал магией размеров, за­ ставляя вытаращенный глаз становиться размером с мчащийся поезд, а пламя фитиля быть крупнее общего плана крепости, ко­ торая должна взорваться от его вспышки.

Совершенно так же мастер цветового экрана должен интенси­ фицировать группу отобранных цветовых элементов, взвивать и взвинчивать их до подлинной системы цветовых валеров57.

Сначала цвет выходит за рамки объекта, которому он принад­ лежит. Голубой цвет глаз распространяется на все пространство кадра. Затем он интенсифицируется таким образом, чтобы «взвин­ TиTьcя» до «подлинной системы цветовых валеров». Иными слова­ ми, цвет должен стать чистым и простым, основным цветом хро­ матической шкалы. Такое очищение цвета позволит ему вступать в отношения оппозиций и контрастов, которые могут сдвинуть экспрессию в сторону квазиязыковой выразительности.

Точно такой же метод очищающего абстрагирования цвета до цветовой абстракции Эйзенштейн видел у Эдуарда Мане:

...прежде всего, отделяясь от фактических предметов, возникает некое суммарно обобщенное [ощущение], некая сложная «стихия» перемежающихся зеленых звучаний.

Очищенных от бытовых случайностей, гармонизированных в определенном ключе, сверкающих предельной интенсивностью, до которой поднят любой цветовой оттенок. И дальше?

Дальше, мне кажется, идет путь... обратно, назад, к покину­ тым контурам и очертаниям исходных предметов тоже очищен­ ных от случайного в строгости своих форм58.

Схема платоновского метексиса тут совершенно очевидна. Цвет отделяется от «частных» форм И случайных предметов и воз же, с.

Сергей Эйзенштейн. [Первое письмо о пвете].

В кн.: С.М. Эйзен­ штейн. Избранные произведения в шести томах, т.

3, с.

490.

58 Сергей Эйзенштейн. [Из неоконченного исследования о пвете].

Там 542.

14.

Цвет как язык гоняется до некоего синтетического единства, в котором он при­ ближается к идее цвета, а затем возвращается к конкретным, «част­ ным» предметным формам, проецируя на них сияние идеи, плато­ новского смысла. Идея цвета тут выступает как единица, способная интегрировать все частное разнообразие материальных элементов.

Например, «идея красного» интегрирует в свою структуру все бес­ конечные оттенки красного. Таким образом, цвет участвует в «идее» И приводит К «очищению» форм от случайного, то есть не­ определенного, неформулируемого, непостижимого. То, что речь идет именно о платоновской идее пвета, становит­ ся понятным из эйзенштейновского анализа китайской живописи:

Иначе поступает китаец.

Из многообразия оттенков природной зелени уловив одно обобщающее представление о зелени (<<идею зеленого»), он закреп­ ляeT психологически достигнутое знаком ном на поверхности.

ровным зеленым пят­ Пятном столь же ровным и свободным от преходящих теней и оттенков, как свободна, вневременна и сверхпространственна «идея зеленого» рядом с мишурой реальной трепещущей листвы, подверженной капризной игре световых пятен и смене случайных световых эффектов, видоизменяющих внешнюю видимость вечно­ зеленой сушности.

Цветовое кино идет далее «зеленого В себе» предела, в кото­ ром изображает его китаец.

<... > Оно устремляет возможности своего красочного симфо­ низма в область смыслов и образного воплощения идей... Здесь Эйзенштейн полностью раскрывает всю подноготную чистого, основного цвета, который он прямо связывает с вневре­ менной и сверхпространственной сущностью, противостоящей все­ му разнообразию оттенков и тонов как неким акuиденциям, кото­ рые должны бьпь отброшены, чтобы достигнуть уровня идеи цвета, его Бытия. Но, как только идея ивета являет себя глазу, открыва­ ется путь к комбинаuии идеи, к чистому бытию смыслов, то есть путь в область языковых понятиЙ. Мы имеем тут дело с онтологи­ ей пвета, непосредственно связанной с утопией языкового значе­ ния, якобы участвующего в мире идей.

Однако онтология ивета в такой системе в меньшей степени основывается на незыблемой первичности чистых иветов, чем на энергии их оппозиций, на «тисках оппозиций, В которые они зажа S9 Сергей Эйзенштейн. [Из неоконченноro исследования о цвете].

Там же, с.

542.

З. Ничто как место и основание ТЫ». Не случайно Эйзенштейн видит в монтаже, в столкновении отобранных валеров, входящих в определенную оппозиционную систему, путь к «идее цвета». «Онтология» тут имеет протолингви­ стическую основу. Оппозиции, если использовать выражение Мильнера, определяют бытие цвета.

В заключение я бы хотел высказать несколько соображений о роли этого квазиязыкового хроматического мимесиса с феноме­ нологической точки зрения. Феноменология, как мне представля­ ется, все еще является лучшим способом осмысления феномена цвета. Феноменология живописи прежде всего имеет дело с «дан­ ностью» живописного феномена. Жан-Люк Марион существенным образом развил применительно к живописи оппозицию видимого и невидимого, некогда намеченную Мерло- Понти. По мнению Мариона, живопись предлагает нам видимое двумя принципиаль­ ными способами. Первый через насыщение (saturation), когда «видимое полностью сводится К тому, что видимо». В режиме на­ сыщения не существует ничего за пределами этого насыщенного видения, все дано на холсте, все подчинено режиму присутствия и готово превратиться в эксцесс, излишек. Марион называет такого рода изображение «идолом». Второй тип изображения называется «иконой». Икона предлагает нам видимое только как средства от­ крытия невидимого за ним. Икона основывается на структуре бес­ конечной открытости для невидимого. Согласно Мариону, великие художники позволяют нам проникать в невидимое с помощью ви­ димого. Видимое на холсте неувиденного это только видимость невидимого, (l'invu).

Луч света может быть чем-то невидимым, скрывающим в себе видимость цвета. Когда цвета являют себя, они все еще продолжают отсылать к невидимому свету, который нес их в себе. Когда же мы обращаемся к производству бесконечного числа оттенков, возника­ ющих из контраста красок, ситуация меняется. Основные цвета это то видимое, которое несет в себе невидимое (множество матери­ альных оттенков). В момент обнаружения последнего сами они ис­ чезают в зоне невидимого. И это первичное невидимое имеет прин­ ципиальное значение. Сложность отношений между видимым и невидимым может стать, однако, объектом и иной интерпретации.

Кандинский в уже цитировавшемся мной манифесте «О ду­ ховном В искусстве» (1911) неоднократно говорит о цвете, не явля­ ющемся видимым, но возникающем в результате своего рода лингвистического абстрагирования. Кандинскому нужен этот не 14.

Цвет как язык видимый цвет, цвет как чистый психологический языковой знак, в качестве некоего фона, на котором и из которого возникает ви­ димый цвет:

Изолированная, одинокая форма, как представление предмета (реального или нереального) или как чисто абстрактное отграни­ чение объема плоскости, может существовать самостоятельно. Краска нет. Краска не допускает беспредельного растяжения.

Беспредельное красное можно только мыслить или духовно видеть. Когда слово красное произносится, то это красное не имеет в на­ шем представлении предела. Предел должен быть, если встретит­ ся надобность, насильно к этому мыслим. С другой стороны, крас­ ное, не видимое материально, но абстрактно мыслимое, рождает известное точное или неточное представление, обладаюшее изве­ стным чисто внутренним психическим звуком. Это из самого слова звучашее красное не имеет также самостоятельно, специально вы­ раженной тенденции к теплу или холоду60.

Как видим, языковое тут контрабандой привнесено в феноме­ нологию данного и потаенного. Виртуальность отношений, опи­ санных Марионом, превращена тут почти в платоническое отноше­ ние между возможным, идеей и актуальностью. Тепло и холод это «модификацию>, платонически добавленные в момент актуаль­ ного изготовления картины к первичной, языковой, «психологи­ ческой» неопределенности цвета как идеи. Тепло и холод это непредсказуемые модификации материализации идеи в творении. Марион пишет: «Невидимое, которого ищет художник, до момен­ та его окончательного явления остается непредсказуемым неуви­ денным, то есть непредсказуемым»61. Случайность сушествования, которая так пугала сартровского Рокантена, приобретает тут все свое значение на фоне хроматического бытия, то есть неопределен­ ного и не имеющего границ красного цвета нашего языка.

Невидимое становится видимым в тот самый момент, когда оно воплощается на поверхности холста. Невидимое обречено исчез­ нуть в момент, когда оно обретает видимость. Но именно в тот са­ мый момент, когда красный цвет являет себя во всем своем вели­ чии и со всеми атрибутами видимого теплым или холодным, светлым или темным, всегда ограниченным, неопределенный красный конституируется в качестве его невидим ого двойника.

Странным образом, этот невидимый, лингвистический красный представляется чем-то способным стабилизировать сушествование 60 Василий Кандинский. О духовном в искусстве, с.

бl 28-29. Jean-Luc Marion. La croisee du visible. Paris, PUF, 1996, р. 54.

3.

Ничто как место и основание неуловимых цветовых оттенков и не допустить тошноты, вызыва­ емой неопределенностью. Это Бытие цвета. В том же трактате Кандинский сетовал на отсутствие слов, спо­ собных обозначить оттенки видимого цвета:

Красочные тона, подобно музыкальным, гораздо более тонкой природы, рождают гораздо более тонкие вибраuии души, которым нет обозначения на нашем языке. Очень возможно, что каждый тон найдет со временем это обозначение материальным словом, но всегда останется еше нечто не вполне исчерпываемое словом, ко­ торое, однако, не есть только изяшная роскошь этого звука, но как раз именно его существенное. А потому слова бьии и будут толь­ ко намеки, достаточно внешние обозначения красок. На этой не­ возможности существенное краски заменить словом или каким бы то ни было другим средством и покоится возможность монумен­ тального искусства 62.

Неспособность языка адекватно именовать материальные от­ тенки цвета связана с тем, что язык имеет дело только с идеей цве­ та, с его невидимым идеалом, с теми самыми чистыми цвеТами, которые лежат в основе хроматизма, но в сущности невидимы.

Кандинский описывал качества цвета (теплый/холодный, свет­ лый/темный) в их соотношении с ошушением движения: «теп.iюе движется на этой плоскости к зрителю, холодное стремится от зри­ теля»63. Светлые и темные тона про изводят ошушение иного типа движения, а именно центробежного или центростремительного.

Эти движения в прямом смысле являются движениями обнаруже­ ния, открытия, невидимого, выступающего на авансцену.

В современном критическом дискурсе цвет (нечто непосред­ ственно связанное с именем, словом) понимается не как качество и даже не как явление света или предметов. Цвет занимает стран­ ную промежуточную позицию между миром субъективных ошуше­ ний и объективных qualia Он принадлежит промежуточной зоне языка. Не трудно показать, что этот лингвистический объект, «красное, не видимое материально, но абстрактно мыслимое»64, по выражению Кандинского, это чистая фикция, смысл который сводится к стабилизации цвета в качестве сущности (Эйзенштейн), то есть «реальности». «Реальность» цвета в некоторых современных теоретических текстах целиком зависима от этой воображаемой фикции, лингвистического двойника, фантазии о Бытии цвета. В 62 Василий Кандинский. О духовном в искусстве, с.

63 Там же, с.

50.

64 Там же, с.

40. 29.

]4.

Пвеm как язЬ/к известной мере такое положение не вызывает удивления. Мы жи­ вем в «действительности», конституированной языком, который сам конституирован в нашем сознании как ('репрезентируемая реальность», возникаюшая из формализации и упорядочения в си­ стеме оппозиций неких абстрагированных элементов. Можно даже сказать, что распределение основных цветов в оппозиционных па­ рах это модель конституирования языка как «репрезентируемой реальности».

Теперь я хотел бы вернуться к стихотворению Пессоа (подпи­ санному Каэйро), которое я про цитировал в начале этой главы.

Каэйро писал:

я вижу пролетающую бабочку И впервые в мироздании я замечаю, Пвет <... > это то, что имеет цвет в крьmьях бабочек, Движение это то, что движется в движениях бабочки...

Поэт говорит нам, что цвет не есть качество бабочки. Это не qualia Цвет это не часть бабочки здесь и теперь. Прежде чем явиться в крьше, Цвет должен быть независимо конституирован, и момент такого конституирования это момент называния. Но поэт на то и поэт, что он называет, дает имена. Только назвав это нечто определенным цветом, я могу утвердить его независимость от объекта, независимость его Бытия и «реальности». Отсюда странное разделение в стихотворении Цвета и цвета. Цвет (бытий­ ная сушность, невидимое) это то, что является, имеет «цвет» (ви­ димое нами, сущее) в крьшьях бабочки. В конечном счете речь идет не о том, что я могу назвать видимое мной определенным цветом. Речь идет о прямо противоположном: в силу того, что я могу назвать нечто определенным цветом, я могу видеть это нечто как цвет.

Глава СИМВОЛ И НАЧАЛО (О проекте В. Комара и А. Меламида «Символы Большого Взрыва») В предыдущей главе речь щла о неопределенности фигуры истока, которая в контексте хроматизма принимала вид умозри­ тельного невидимого цвета как истока цвета видимого, материаль­ ного. Но сходную структуру можно обнаружить и в том, каким об­ разом организуется символический пласт картины (впрочем, как следует из сказанного в предьщущей главе, цвет, особенно умозри­ тельный чистый основной цвет, часто считался символом). Незадолго до того как распалось известное содружество худож­ ников Виталия Комара и Александра Меламида, под их именами состоялась неожиданная выставка «Символы Больщого Взрыва» (Symbols ofthe Вig Bang, 2002).

В свете дальнейщей эволюции обоих художников сегодня более или менее очевидно, что выставка эта бьша в основном результатом усилий Виталия Комара. Во всяком случае, работы Комара, выполненные после конца его союза с Меламидом, продолжают развивать сходные темы. Меламид же двинулся в соверщенно ином направлении. Как бы там ни было, выставка эта знаменательна тем, что демонстрирует рещительный разрыв с предьщущими их произведениями и обращается к запрет­ ной в словаре модернистского искусства теме «символу». При­ ход модернизма ВКJТючал в себя радикальный разрыв с символиз­ мом и утверждение в 20-е годы так называемой «материальной эстетики». Материальная эстетика подчеркивала важность материи в искусстве и отрицала в этой материальности какую бы то ни было трансцендентность. Казимир Малевич заявля.ТI в 1915-м: «И состо­ яния вещей стали важнее их сути и смысла»2, общим для многих художников его времени. Одной из причин запрета на символизм в живописи модерниз­ ма бьшо убеждение в том, что символизм бьш привнесен в искус­ ство апостериори, что он явился поздним добавлением к чему-то и это чувство бьшо феноменологически изначальному пространству, форме, цвету.

Символизм бьш отвергнут как литературное укращение первоосно­ вы искусства, склонное заслонять собою исконный феномен.

Комар и Меламид обрели международное признание благода­ ря своей работе с искусством, изобилующим символизмом, а имен 1 Авторизованный перевод с английского Е. Лазаревой. 2 Казимир Малевич. Собр. соч. в 5-ти томах. т.

1.

М., Ги.нея, 1995.

с. ЗА.

] 5.

но Символ и начало с искусством социалистического реализма. При всей сложно­ сти их манипуляций с социалистическим реализмом их искусство, которое они называли «соцартом», как правило, подразумевало разрушение символических элементов советского официального искусства. Типичная живопись соцреализма всегда бьша символом новой социальной реальности или, по крайней мере, социальной утопии. Однако Комар иМеламид обращались с этим искусством так, как если бы оно не предполагало никакой символической референции, как если бы они имели дело с самодостаточными объектами, не отсьшающими к чему-то внещнему. Эта изоляция символа от референциальной реальности и систематическая декон­ струкция символического измерения позволили двум соавторам свободно манипулировать своими моделями, помещая их в самые фантастические контексты или даже обращаясь с ними как с эле­ ментами личной ностальгии. Возвращение символического несомненно, весьма значимое событие, своего рода декларация, которая знаменует рещительную смену тона. Характерный для прежних работ Комара иМеламида иронический тон отсутствует на их новой выставке;

напротив, их последний проект воспринимается как серьезное предприятие, не оставляющее никакой возможности ухода в иронию.

О каком символизме здесь идет речь? На первый взгляд, это символизм очень традиционного свойства. Считается, что симво­ лы необходимое замещение прямого выражения, в ситуациях, которые сопротивляются миметическому представлению. Симво­ лы, как правило, используются там, где миметизм обнаруживает свои пределы, когда метафора обозначить нечто.

В случае абсолютного начала, Больщого Взрыва, невозмож­ единственный путь выразить или ность репрезентации абсолютна. Сам характер этого начала тре­ бует символического выражения раг ехсеllепсе. Сам момент взры­ ва не поддается даже умозрительной реконструкции в рамках физики, поскольку предположительно исходная масса и плотность материи бьши столь высоки, что ни один из известных физических законов к этому первоначальному состоянию не применим. Знаме­ нитая книга Стивена Вейнберга «Первые три минуты» лагает рассказ о начале Вселенной (1977) пред­ но не о самом загадочном начале, а лищь о том, что случилось спустя сотую долю секунды с момента взрыва (когда изначальный нуклеосинтез уже заверщил­ ся), и описывает последующие 3 минуты и секунд. Это озна­ чает, что первая сотая доля секунды покрыта непроницаемой тай­ ной, хотя именно этот крохотный отрезок только что возникшего времени вместил в себя события исключительной важности.

З. Ничто как место и основание Большой Взрыв в корне неподвластен репрезентации. Это со­ стояние за пределами нашего сознания, по ту сторону нашего во­ ображения, и оно располагается на рубеже того невообразимого состояния, когда времени и пространства в нашем их понима­ нии и как а priori познания по Канту еще не сушествует. Это абсолютное начало настолько радикально располагается за преде­ лами нашего мира, что к нему не приложимо даже само понятие начма, но скорее истока. Исток отличается от начала тем, что на­ ходится вне соотносимого с ним явления. Начало чего-то обыкно­ венно совпадает с моментом его возникновения, в то время как исток может лежать совершенно в иной плоскости и хронологичес­ ки значительно предшествовать началу. И нет никакой возможно­ сти обратиться к этому истоку иначе как через символы.

Но почему нас вообше должна интересовать эта невообразимая изначальность, квазитеологический момент сотворения? Помимо чистого любопытства, понятного желания узнать, откуда взялся наш мир, момент абсолютного истока существенен и потому, что человеческая культура находится в зависимости от этого непредста­ вимого «по ту сторону». Исток навязчивый элемент западной научной традиции. Карл Отто Апель объяснял ее значение терми­ ном «онтическая редукuия»3, обозначающим объяснение одного сущего через другое сущее. Это свойство мышления можно объяс­ нить на примере логической индукции или аналитики причинных связей;

оно состоит в отчаянном поиске начала в каждой серии фактов и событий. Мы в плену представления, будто исток явля­ ется хранителем истинной идентичности, которая им целиком и определяется.

Пример типичного проявления «онтической редукции» можно обнаружить в мышлении раннего Фрейда, хотя именно Фрейд внес в эту спекулятивную традицию нечто существенно новое. В своей ранней теории соблазнения он отодвигает источник личности и определяющей ее психической травмы ко времени, предшествую­ щему сознанию, тем самым радикально смещая этот источник за пределы сознания. В письме Вильгельму Флиссу ( декабря 1899 года) Фрейд писал об одном из своих пациентов:

За всеми его фантазиями мы обнаруживаем глубоко спрятан­ ную сцену из первого периода его жизни (до месяцев), в ней соединяются все потребности и сходятся воедино все ГОЛОВОЛОМ­ ки. Здесь все является всем в одно и то же время: сексуальным, невинным, естественным и всем остальным. Я до сих пор не смею 3 Карл Отто Апель. Трансформация философии. М., Логос, 2001, с.

8.

15.

Символ и начало поверить в это. Это подобно неожиданному открытию Шлиманом Трои, которую все преЖде считали небьшиuеЙ 4 • Сцены самого раннего периода (Фрейд называл их Uгszenen) у невротиков каким-то образом воскрешаются впоследствии, зано­ во интерпретируются и вторично обрабатываются. Лакан опреде­ лял эту вторичную обработку как символизацию. Символизация это всеохватывающий процесс «обработки» (во фрейдовской терминологии:

Bearbeitung) окружающего мира в терминах знаковых систем человека;

это расширяющийся процесс апроприации мира человеческим существом. Такой эксперт в об­ ласти символических форм, как Эрнст Кассирер, писал:

Физическая реальность, кажется, отступает пропорuионально наступлению символической активности человека. Вместо того чтобы вступать во взаимодействие с вешами напрямую, человек мысленно постоянно беседует сам с собой. Он настолько погружен в лингвистические формы, художественные образы, мифические символы и религиозные ритуалы, что не может ничего увидеть или познать иначе как посредством этой искусственной среды'.

Однако, как показал ФреЙД, символизация не просто про­ цесс иск)тючения досимволического из нашего сознания, но про­ цесс, вызываемый вытесненным источником, «началом», хотя И устраненным из сознания, но в тайне сохраненным в качестве ге­ нератора символов, невидимой кового.

causa efficiens символизма как та­ Отношение между несимволическим источником и символом можно проиллюстрировать феноменом так называемой негативной галлюцинации, которую открыл в году Ипполит Бернхейм.

Этот необычный тип галлюцинации состоит в невосприятии объек­ та, присутствующего в поле восприятия. ФреЙД, в какой-то момент весьма заинтересовавшийся этим феноменом, называл его Vemei nung отрицанием и в некоторых случаях Verleugnung неприз­ нанием воспринимаемого объекта. Эдуард Пишон опубликовал в «СКОТОМИЗaIlИЯ» 1928 году статью об этом феномене, в которой ИСПОЛЬЗ0ваJI термин (scotomisation) для обозначения слепой зоны в поле (исключение, лишение прав), который указывал на фак восприятия. Он также обозначал его юридическим термином forc1usion Ьу 4 The Complete Letters of Sigmund Freud to WIlhe1m Fliess 1887-1904. Ed. Jeffrey Moussaieff Masson. Cambridge, Mass., - London, The Bellmap Press, 1985, р. 391-392. 5 Ernst Cassirer. An Essay оп Мап. Garden City, Doubleday, 1953, р. 43.

З. Ничто как.место и основание ты, с юридической точки зрения не имеющие места. Этот термин использовал и Лакан в своем обсуждении символизации б • Согласно Лакану, когда индивид отвергает нечто, это нечто не обязательно вытесняется в подсознание и сохраняется там;

оно может быть « исключено », то есть оно не принимается ни символи­ ческим, ни воображаемым, но возвращается в реальное в качестве галлюцинации. Психоз, как в случае Шребера, например, может быть утратой символической реальности, символической коммуни­ кации с другими. Психоз навязывает психопату галлюцинации, занимающие место символического.

Исключение это вычеркивание определенных означающих, которые трансформируются в досим вол ическую реальность, в изна­ чальный исток, в утраченное начало. Начало в этом контексте не то, что предшествует символам, но то, что возникает, когда процесс символизации терпит поражение. Оно само есть продукт символи­ зации. для исключения также важен тот факт, что отрицание в нем не есть простая утрата чего-то, но это странное позитивное nрисут­ ствие, так или иначе воспринимаемое слепое пятно, нечто вроде «событийного места » Бадью, о котором я говорил в главе седьмой Это позитивное, утвердительное отрицание в форме галлюцинации. Я сделал это отступление в область психоанализа потому, что Комар и Меламид не просто переносят непредставимое в симво­ лические образы скорее они навязчиво исследуют ситуацию от­ рицания или исключ.ения. В их попытках обращения к символиза­ ции начала повторяются два символа плетенную со свастикой (илл.

звезда Давида и свастика.

Многие из их живописных работ изображают звезду Давида, пере­ 83, 84).

Виталий Комар дал по это­ му поводу следующий комментарий:

Мы обнаружили, что при медитативном раз гЛЯдЫвании пере­ сечения линий звезды Давида перед глазами появляется спираль, напоминающая свастику. для нас это означает, что Печать Соло­ мона чудесным образом уже содержала в себе загадочное предска­ зание Холокоста, предвидение фатального столкновения этих двух символов как свастика [...]. Сегодня для нас звезда Давида - символ света, тогда - символ тьмы. Вот почему некоторые из картин Большого Взрыва изображают первоначальную точку разделения света и темноты, когда два начала еще были смешаны в визуаль­ ном каламбуре '.

6 История этого понятия изучен а Эли забет Рудинеско в ее работе : Elisabeth Roudinesco. Jacques Laсал. Esquisse d' une vie, histoire d ' un systeme de pensee. Paris, Fayard, 1993, р. 368- 374. 7 Koтar & Me1amid. Symbo1s of the Big Bang. New York, Yeshiva University Museum, 2002, р. 12.

15. СU.М80Л U начало ИЛЛ. Илл. 3.

Ничто как место и основание Описываемое Комаром типично для опыта мистиков, исходя­ щих из факта наличия некоего пер во начального единства, которое затем распадается (чаще всего сначала на два). Цель мистической медитации использовать возникающую дуальность как символ, позволяющий вновь приобщиться к утраченному единству. В ме­ нее мистическом ключе та же модель видна и в платоновском уча­ стии вещей во всеобщем, в едином (о котором речь щла в главе девятой) ИJIИ в гетевском учении о первофеномене. К тому же откровение, которое описывает Комар, это мо­ мент, когда медитация обнаруживает за узнаваемым и умиротворя­ ющим символом звезды Давида видение, почти галлюцинаторное присутствие исключенной свастики. Все объяснение, построенное на специально изобретенном символизме свастики как обозначе­ ния темноты, это, конечно, попытка смягчить травму открытия (исторически свастика ассоциируется с образами колеса, враще­ ния, циклического создания). Свастика проявляется скорее не как символ, но как галлюцинация исключения, как начало процесса символизации, как исключенное из мира символов. Комар и Ме­ ламид постоянно повторяют образ свастики, возникающий из очертаний звезды Давида символа, скрывающего ее присутствие.

Начало обнаруживается не в гностической схватке двух символов, но в открытии чего-то скрытого, подавленного. (Симптоматично, что bang, «взрыв», может на сленге означать и половой акт эро­ тическое значение, скрытое за космологическим символом.) Звезда Давида, как показал Герщом Шолем, изначально не бьmа еврейским символом 8 • В подтверждение своего утверждения Шолем ссьmается на изображение в античной синагоге в Каперна­ уме H-HI веков н.э., где «прямо РЯдом с ней на том же фризе рас­ положена свастика, но никому не придет в голову считать поэтому свастику еврейским символом»9. Звезда Давида бьmа заимствова­ на евреями относительно поздно из герметической традиции аму­ летов и талисманов, которая веками использовапа гексаграммы и пентаграммы. Эта магическая традиция идентифицировала звезду Давида как «Печать Соломона», которая значительно позже стала 8 «Шестиугольник не является символом евреев, в еще меньшей мере "сим­ волом иудаизма". К нему не применим ни один из признаков настояшего сим­ вола <... > ни способ происхождения. Он не выражает никакой "идеи", не про­ буждает никаких первобытных ассоциаций, которые переплетались бы с нашим опытом, и он не содержит в себе никакой духовной реальности. Он не вызывает на ум никаких библейских или раввинских, иудаистских сюжетов, не порождает никаких надежд. Он связан с эмоциональным миром праведного иудея лишь на уровне страхов, преодолеть которые можно только магией» The Messianic Idea in Judaism. New York, Schocken, 1971, 9 Ibid., р. 260.

р.

(Gershom Scholem. 259).

15.

Символ и начало связываться с Давидом в так называемом «Щите Давида». Привыч­ ная символика гексаграммы (где один целый треугольник олицет­ воряет огонь, а другой воду, а усеченные треугольники олицетво­ ряют воздух, землю и т.д.) происходит из герметической традиции.

В отношении работы Комара и Меламида здесь интересна прежде всего устойчивая ассоциация звезды Давида с функцией оберега, с механизмом зашиты. Звезда Давида символ, который защищает именно благодаря исключению свастики.

Шолем рассказывает интересную историю о раввине Йоната­ не Эйбешюце, последователе Саббатая Цви, объявившего себя Мессией, чье «мессианство» интерпреТИРОВlliiОСЬ сквозь призму каббалы. Именно в контексте саббатианства звезда Давида впервые бьmа использована как символ мессианского искупления. Эйбе­ шюц был обвинен в саббатианстве отчасти по причине того, что широко использовал звезду Давида в мессианском контексте. «Йо­ натан пытался оправдаться исключительно магической интерпре­ тацией амулетов;

он отрицал их мессианскую символику и то, что его криптограммы могли быть расшифрованы как саббатианские символы веры», пишет Шолем!О. В этой истории звезда Давида также работает как печать, талисман, исключающий зашифрован­ ное послание об искуплении.

Важно, что в случае с Эйбешюцем амулет, «оберег»!! скрывает значение, связанное с темпоральностью, а именно с искуплением, концом и трансформацией времени. То же подавление временн6го измерения видно во взаимодействии между звездой Давида и свастикой, поскольку последняя воплошает движение и цикличес­ кую организацию времени.

Символы вообще часто скрывают свою связь со временем, тог­ да как эта связь имеет решающее значение. Символы создания человека, и в этом своем качестве они представляют внешнюю ре­ альность в терминах личного опыта. Символы часто генетически связаны с глубокими, не поддающимися репрезентации эмоциями.

Это внешние образы человеческого опьпа, которые, очевидно, свя­ заны со временем. Андрей Белый считал, к примеру, что литератур­ ный символ соединяет объективность восприятия пространства с внугренним чувством времени. Он создает связь между внугренним и внешним.

Видный эксперт в области еврейских символов Эрвин Р. Гуде­ наф писал о смерти и возрождении символов, радикально отрицая, таким образом, их вечность и неизменность. В этой связи он так Ibid., р.

272.

11 Звезда Давида, например, использовалась как аллегория Бога-крепости в герметических текстах М. Дж. Эбермейера (1653) и Роберта Флада (1619).

З. Ничто как место и основание же говорит о вырождении символа креста в чисто орнаментальном использовании свастики (прежде чем крест бьm возрожден христи­ анами) и о возрождении самой свастики нацистами: «... четырехко­ нечная розетка, вписанная в круг, которую принято для краткости называть свастикой, в языческом мире, насколько я могу судить, не обладала каким-либо специальным значением... »l Однако символы обычно скрывают собственную временность и смертность, так же как и свою связь с субъективностью. Вот по­ чему проявление личной тревоги часто представляется символиза­ цией космологического события, то есть чем-то в корне нечелове­ ческим. Тема начала играть решающую роль в этой стратегии утаивания. Начало, исключенный элемент психологического опы­ та, приобретает вид космологического начала. Эта стратегия под­ мены часто основывается на отрицании темпоральности. Вневре­ менное кажется не-субъективным, трансцендентальным. Комар так объясняет специфику выбора символических фигур:

На этой выставке представлены символы двух типов. Одни символы фигуративные, они ближе к сюрреализму древних ми­ фов. Другие абстрактные, близкие к геометрическим архетипам.

для нас переход от разделения авторства со слонами к Символам Большого Взрыва это ностальгический жест, регрессия, возвра­ щение к личной истории, поскольку сегодня «энимал -арт» не мо­ жет не быть абстрактным экспрессионизмом, и при этом не может стать ни геометрической абстракцией, ни реалистической живопи­ сью [sic].

Геометрические фигуры и реалистические образы суще­ ствуют только в контексте человеческой истории 13.

Особенность геометрических фигур кроется именно в их иде­ альности, которая как будто воспаряет над любой субъективнос­ тью, человечностью, историчностью. Комар недвусмысленно гово­ рит об их магическом воздействии:

я всегда бьm убежден, что чудо традиционной картины, в от­ личие от скульптуры или наскальной живописи, заключается в том, что фрагмент жизни ограничен контуром геометрического символа: прямоугольника, круга, арки и другими геометрически­ ми формами холста, бумаги, дерева и т.д.l \2 Erwin R. Goodenough. Jewish Symbo1s in the Greco-Roman Period. Princeton, Princeton University Press, 1988, р. 47. \3 Komar & Me1amid. Symbo1s ofthe Big Bang, р. 20. \4 Ibid., р. 22.

15.

Символ и начало Чудо возникает от магического перехода: «Образы любви лег­ ко становятся символами начала вселенноЙ»15. Фрейдовские сим­ волы личного прошлого смешиваются с космологическим симво­ лизмом абсолютного начала (Комар говорит о слиянии личного шокового впечатления с образами космической катастрофы.) Этот сплав основан на изменении темпоральности. Нечто личное (впе­ чатления, эмоции) символизировано тем, что в конечном счете внеличностно и вечно, кругом, шестиугольником и т.д.

Символизация момента, начала геометрическими фигурами содержит в своем основании парадоксальный момент: ведь эти фигуры не связаны с какой-либо темпоральностью. Этот парадокс отражен в картине, где знаменитый символ вечности ауроборос змея, кусающая свой собственный хвост, соединен с песочны­ ми часами, символом времени, перехода и тщеты (илл.

85).

Загадка идеальных геометрических фигур состоит в отсутствии у них видимого источника, истории. Наилучшим образом это вы­ разил Гуссерль в своей известной работе «Начало геометрии»:

... геометрическое существование не психично, это ведь не суще­ ствование частного в частной сфере сознания, это существование объективно сущего для «каждого» (ДЛЯ действительного или воз­ можного геометра или понимаюшего геометрию). Да и от самого своего учреждения оно обладает во всех своих особенных формах своеобразным, сверхвременным в чем мы уверены для всех людей, прежде всего для действительных и возможных математи­ ков всех народов и времен, доступным бытием. И любые кем бы то ни бьmо на основе этих форм произведенные новые формы тут же принимают такую же объективность. Это, заметим, объектив­ ность «идеальная». ни выражали.

<... > Теорема Пифагора, вся геометрия суще­ ствует лишь один раз, как бы часто и даже на каких бы языках ее <... >.

Чувственные выражения, как и все телесные процессы или все, что воплощено в телах, имеют в мире простран­ ственно-временную индивидуацию;

но не такова сама духовная форма, которая и называется «идеальной предметностью»16.

Происхождение идеальной геометрической фигуры целиком вытеснено. Ее характерными чертами являются вневременной и внеисторический характер. Однако геометрические фигуры не воз­ никают ниоткуда и не рождаются в готовом виде в сфере матема­ тического мышления. Их конституция имеет историю, полностью вытесненную их идеальностью. Мерло-Понти посвятил специаль­ ный семинар разъяснению проблематики Гуссерля. Он подчерки Ibid.

16 Эдмунд Гуссерль. Начало геометрии. М., Ad Marginem, 1996, с. 214-216.

З. Ничто как место и основание Им.

15.

Символ и начало 49 вал, что « необходимо исследование смысла или сущности, которая больше не вьmорачивается вневременной идеальностью, подавля­ ющей генезис и поглощающей его, исследование, которое стало бы обнаружением смысла, смысле, писал о необходимости истории Sinngenesis [генезиса смысла] »17. Гуссерль - не в историко - филологическом но скорее в плане «встречного вопрошания [Ruckfrage], об изначальнейшем смысле, в котором геометрия некогда возниклю)18. Дело осложняется тем, что исторически сложившееся значение геометрии является продуктом исключения ее истока, ее истори­ ческого складывания. Это придает совершенно особенное значение выбору геометрических фигур для символизации начала. Проис­ х ождение, как нечто навсегда исключенное, вытесненное, отверг­ нутое, естественно символизируется фигурой подобного исключе­ ния. Начало символизировано фигурой, у которой начала нет.

Феноменологические исследования показали, что геометрия, как идеальность, укоренена в языке, носителе идеальности раг excellence (Мерло-Понти). Хорошо известно разрешение этого па­ радокса Жаком Деррида. По его мнению, лишенная оснований идеальность устанавливается в письме l 9 • Именно письмо лишает смысл укорененности в индивидуальности говорящего и превраща­ ет его в нечто надвременное, вечное и отделенное от субъективно­ сти. Источником геометрии, таким образом, оказывается письмо.

Деррида показал, что письмо предполагает смерть автора, исклю­ чение своего физического источника. Символы вытесняют знание о своем происхождении в письме с той же силой, с какой письмо отрицает свою связь со своим физическим автором. Комар и Меламид подчеркивают рукотворный характер своих символов. Большинство из них изображены на разлинованной бу­ маге и обнаруживают процесс их геометрического конструирова­ ния. ОНИ демонстрируют свою укорененность в письме, расчетах их авторов. Комар с гордостью заявляет, что оба художника « нашли метод составления шестиконечных звезд не только из треугольни­ ков, но и из квадратов, кругов...,)20. Здесь символы раскрывают методы своего собственного создания, которые резко контрастиру­ ют с традицией. В некоторых работах Комара и Меламида появля­ ются буквы иврита (илл.

86), как бы возникающие из круга, или растворяющиеся в нем, или служащие наполнением песочных ча­ сов, которые принимают форму звезды Давида (илл.

87).

Можно, 17 Maurice Merleau- Ponty. Husserl а! theLimits of Phenomenology. Evanston, Northwestern University Press, 2002, р. 28. 18 Эдмунд Гуссерль. ЦИТ. соч., с. 211. 19 См.: Жак Деррида. Введение. - В КН.: Эдмунд Гуссерль. Начало геомет­ рии. М., Ad Маrginеm, 1996. 20 Коmаг & Melamid. Ор. cit., р. 22.

З. Ничт о Io:О}.;

.I/есто и ОС/lOвОflие •• Илл.

ИЛЛ. /5.

CII.1I 6 0. 1 11 l,а'lО.1O вероятно. 11нтеРПРСТllровать подобные образы как символизацию протекающсго времени. то есть как СИМВОЛllзацию гене зиса самой С II\I ВО"'Нlзации. как ДВ llж ение знака к иллюзорной вечности и иде­ а.1ЬНОСТИ. В своем IIнтервью КО~IaР ассоциирует символы с испы­ танной им в раннем детстве потерей речи. Вечность символа воз­ HllKaeT подавления КОММУНlIкации. Как ни странно. символы до",жны значить тогда. когда коммуникация и значение (речь и ПИСЬ\lО) исключены. За геО~lетрической вневременностью кроют­ ся ЛIIЧНЫЙ опыт. личная история НIIЯ С II\IВОЛОВ.

истинный исток существова­ Многие из выставленных работ представляют собой продолго­ ватые пря IOУГОЛЬЮIКИ. составленные из двух квадратов. Верхний квадрат обыкновенно отведен под символ (например, звезду дави­ да). претерпевающий становление или распад. тогда как нижний квадрат чаще всего остается черным (илл.

88, 89).

Холсты постро­ ены таким образом. что верхняя часть читается как СИМВОЛl1ческая диаграмма, представляющая нечто нерепрезентируемое, означае­ ~lOe черным квадратом внизу. Сам черный квадрат может пони­ \lаться как изначальный мрак или первоматерия, но это также яв­ HbIii «покло н » В сторону Казимира Малевича. «ЧерныП квадрат» Малевича - уже сам по нового «абсол ютного начала » себе символ ради­ кального разрыва с предшествую щей живописной традицией и модернистского искусства. « Ч ер­ ный квадрат» знаменует собой модернистский Большой Взрыв в силу своей вечности и неизменности, но также и потому, что он является чисто умственным конструктом, эта геометрическая фи­ гура не имеет предшественников и предтеч. Она может быть раци­ она.%но сконструирована как бы с нуля. Уже Декарт использовал геометрию и математику, даб ы утвердить свою абсолютную неза­ BI1CII\IOCTb от предшествовавших авторитетов и тем самым от традиции и предрассудков. Парадоксальным образом символ ко­ ренного разрыва, абсолютного начала должен претендовать на свою собственную вечность (он всегда равнозначен сам себе и по­ ЭТО~IУ не может быть никем заимствован) и в то же время на свое происхождение из рационального начертания (его суть мыслима рационально и, следовательно, не укоренена в прошлом)2 '. Те же качества первоначалЬНОСПI легко приписать цвету квадрата cto-чеРНО\1У.

гу­ Итак. верхниП квадрат во многих работах «С имволов Большо ­ го Взрыва » представлнет собой СlIмволическое видение того, что 11 Этот парадокс 311а. Гnl<111. TI1C Elhics о Г GСОПlеtгу. А Gcncalogy оГ Modcrnity. Nc\\' York 11 JIIРУСТ дJ911д Р. Лэчтсрман: D avid Rapport LaCllICLondon.

Rolltlcdge.

1989.

з. Нuчт о как место U ОСllоваlluе Илл. 15.

Символ и начало ИЛЛ. З. Ничто как место и основание иначе представлено в нижней части. Отчетливо видимые образы в верхней части подчеркнуто символичны;

нижняя, темная и.ни чер­ ная, часть гораздо более загадочна и не поддается упрощенному толкованию. Символична она или нет? С одной стороны, черный квадрат, безусловно, является геометрическим символом 22, но в то же время он олицетворяет чистую негативность, тотальное отсут­ ствие какой бы то ни было видимости. Другими словами, это символ начала, которое абсолютно нерепрезентабельно. Невозмож­ ность точно определить символическое измерение черного квадра­ та одновременно символа и отрицания символического име­ ет большое значение в рассматриваемом проекте.

Репрезентация непредставимого глубоко противоречива. В дан­ ном случае художники как бы предлагают нам сравнить два типа символизации непредставимого через видимые фигуры и через квадратную раму, которая ограничивает тотальную черноту, неви­ димость. Однако в некоторых из работ этого типа нижний квадрат не совсем черный: в его черноте иногда можно различить геомет­ рические фигуры (например, черные квадраты в черных кругах), выполненные в манере, напоминающей Эда РеЙнхарда.

Несмотря на попытку Малевича сделать черный цвет символом абсолютного начала, цвет этот (если его вообще считать цветом) имеет свою скрытую предысторию, не вписывающуюся в представ­ ление о чем-то изначальном. Мы знаем, что в суфийской мистике, например, делается различие между двумя типами черного: низшая чернота чернота вещества, черного тела, которое не отражает свет, и высшая чернота так называемого «черного света», кото­ рая заполняет пустое пространство, чернота самого межзвездного пространства. Согласно Анри Корбену, в терминах мистики она соотносима со светом божественного Са­ мого-в-себе (nur-e dhat), черным светом Deus absconditus [скрытого Бога], тайного Сокровища, которое жаждет самораскрытия, хочет «создать восприятие, чтобы самому себе явить объект этого вос­ приятия», который таким образом может проявиться, только скры­ вая себя в видимости объекта 23 • Подобное различие существует и в неоплатонизме. Ханс Блу­ менберг пишет: «Существует самостоятельная "романтическая" 22 В. Комар считает, что простая прямоугольная форма картины уже сим­ волична.

23 Непгу СorЫп.

The Мап of Light in Iranian Sufism. Boulder - London, Shambhala, 1978, р.

100-101.

75.

темнота Символ и нача.1О [Dunkelheit] темного, и сушествует темнота [Dunkel], ко­ торая лежит под светом или в свете»24.

Парадокс здесь в том, что чернота «черного света», его незри­ мость эквивалентна незримости Deus absconditus, скрытого Бога.

Чтобы стать воспринимаемым, черный свет должен быть символи­ зирован, и эта символизация (которая и является его открытием) происходит именно в терминах «сокрытия», разрушения, искаже­ ния 25. В этом контексте невидимость, чернота является самой пря­ мой и адекватной манифестацией того, что должно быть открыто (самой ситуации сокрытия). В живописи, однако, черный свет предстает не как «свет», но скорее как его прямая ПРОТИВОПО,10Ж­ ность черное тело (краска). Удивительным образом сама черно­ та может быть символом другой черноты, но также и символом исключения: символизируемый, не видимый Бог возвращается как «реальность» (матеРЩj)тьная темнота тела). Но в чем состоит значение этого сокрытия, этой парадоксаль­ ной манифестации посредством саморазрушения? Эта встреча све­ та и материи топос гностической мифологии, в той ее части, которая касается сотворения материального мира Софией. Описа­ ние этого творения дается, например, в знаменитом гностическом космогоническом тексте «О происхождении мира». Миф повеству­ ет о сотворении как отделении завесой нематериального мира све­ та (Плеромы) от мира материи и темноты 26.

Как образ высшего мира, покров содержит типы, модели, из­ начальные принuипы, из которых может быть сформирован ниж­ ний космос. Задача Софии передать неоформленной, темной материи те печати света, те идеальные следы формы Плеромы, которые благодаря закону выворачивания образuа, благодаря игре искажающих зеркал создадут наш мир, неудавшийся космос, блед­ ный образ, искаженное отражение гармоничной красоты тического мира 27 • ILJepoMa 24 Hans В1umenberg. «Light as а Metaphor for Truth». - In: Modernity and the Hegemony of Vision. Ed. Ьу David Michae! Levin. Berke!ey, University of Ca!ifornia Press, 1993, р. 33. 25 Связь темноты с разрушением харакгеризует в ГНОСТИIlизме состояние мира, в котором мы живем и в котором темнота. черный свет абсолютно гос­ подствуют. Ганс Йонас Ilитирует призыв. содержащийся в «Герметическом корпусе»: «"Отвернись ОТ темного света", в котором парадоксальная комби­ наuия утвеРЖдает, что даже так называемый свет в этом мире в действитель­ ности темнота» HiIl, 1963.

р.

(Hans Jonas. The Gnostic Re!igion. Boston. 58).

Веасоп Press Веасоп 26 В этом жесте, конечно, нетрудно увидеть жест ветхозаветного Бога, <<от­ деляющего свет от тьмы».

В1ackweII, Giovanni Filoramo. 1990, р. 74.

А History of Gnosticism. Cambridge. Mass. - Oxford.

З. Ничто как.место и основание Джованни Филорамо, которого я только что процитировал, описывает сотворение нашего мира в момент встречи между све­ том и вешеством как катастрофу искривленного и изуродованно­ го отражения, но именно таким образом и создаются символы. Вот почему они всегда остаются искривленными «бледными образами» непредставимого. Наш мир возник в искривлении, которое делает возможными символическую репрезентацию и темпоральность.

Время, как это ни странно, оказывается способом сушествования символов. Неorшатонизм, провозглашаюший изначальность тем­ ноты и полагаюший, что бытие Идентично не с откровением в све­ те, но с загадочной полнотой, скрытой в темноте, понимает испус­ кание света как упадок темноты: «Бытие больше не является самопредставлением сушего, но чем-то "бесформенным и недо­ ступным зрению";

оно не открывает глаза, но закрывает их. Абсо­ лютный свет и абсолютная тьма рушатся друг в друга»28.

Материя, еше не явившая себя в своей первоначальной темно­ те, неизвестна и, стало быть, неизменна, вневременна. Явление света включает время, потому что первый момент ВИдимости это тот момент, когда состояние вещества обретает форму и вписыва­ ется в цепь изменений и трансформаций. Время конституируется пришествием света. Феноменологически мир дан нам светом. Свет раскрывает для нас мир как множество ВИдимых форм. Поэтому свет условие проявления мира;

но вместе с тем свет объект, который может быть увиден, который сам может стать ВИдимым. Межзвездная темнота демонстрирует невИдИМОСТЬ света, которому, чтобы стать видимым, необходимо тело. В этом контексте тело условие вИдИМОСТИ света, но свет условие вИдИМОСТИ тел. Одно должно предшествовать другому, должно быть истоком другого, но в отношении света вопрос первенства не может быть разрешен, поскольку свет не разделен надвое на свет как феноменологичес­ кое условие явления и на свет как на объект, который является. Свет един.

Особенная двойственность света в его единстве может быть сформулирована в терминах темпоральности или ПРОИСХОЖдения. Как замечает французский философ Франсуа Валь, можно спросить: в какой момент репрезентапии, в какой точке ее свет перестает представать чем-то, что позволяет видеть, и начи­ нает представать как нечто, что может быть увидено? Перестает с началом 1их и мом.

Hans Вlumenberg. Ор. cit., р. 34. Идея об ослепляющем свете, связанном (origin), воплотилась в более поздней ОППОЗИllИИ между невидимым видимым 1umеп. Филон говорит о двух видах света - невидимом и види­ Первый - это начало, последний - сотворение.

15.

Символ u начало представать средой, в которой происходит явление, и начинает становиться свойством всего того разнообразия, что является?

Перестает заявлять о себе как о фактуре явления и начинает преп­ ставать указателем реальнorо? Ответ Валя очевиден: такой «точки» или момента не сушеству­ ет. Этот момент фантазматический момент происхождения и ничто иное. Этот призрак источника отсылает не к феноменологи­ ческому аспекту видимого, но к необходимости структуры, способ­ ной организовать и конституировать смысл, до того как некий фе­ номен возникнет в нашем восприятии, то есть в нашем сознании.

Лапланш и Понталис в их классическом исследовании первичных фантазмов (fantasmes originaires) обсуждают испьпанную «Фрейдом необходимость постулировать первичность знаковой системы по отношению к значимости события и совокупности означаемых»ЗО. С этой точки зрения, событие должно изобретать свою собствен­ ную мифическую предысторию, которая является значашей пред­ структурой, способной обеспечить познание этого события. Эта мифическая первичность как таковая недостижима для субъекта и играет роль мифического первоначального Истока. Сходным образом Валь размышляет о необходимости чисто фиктивного момента расшепления единого света надвое. Постули­ рование этого момента, этой поворотной точки, согласно Ва.Г[ю, позволяет представить себе мгновение, когда из зияния отсутствия возникает субъект. Грубо говоря, расшепление света на две различ­ ные ипостаси необходимо, чтобы ввести структуру сигнификации в чисто феноменологический опыт появления. Как известно, сиг­ нификация зависит от системы противоположностей, то есть от символического удвоения. Таким образом, мы инкорпорируем эту раздвоенность в интуицию явления в качестве отсылки к мифичес­ кому истоку, в котором и происходит воображаемое расшепление. Здесь мы имеем дело с основным механизмом символизации, который тесно связан с понятием Истока. Как я уже говорил, сле­ дует различать Исто" и Начало. Начало определено в словаре Веб­ стера как «точка, В которой что-то начинается». Оно знаменует собой первый момент сушествования. до начала нет ни объекта, ни явления. Начало абсолютная граница, и поэтому она недостижи­ ма. Оно лежит в плоскости апорий Зенона: невозможность достичь определенной точки в пространстве потому, что любое отделяюшее Wah1. IntToduction au discouтs du tabkau. Paris, Seui1, 1996, р. 96. J. Lap1anche, J.-B. Pontalis. Fantasme originaire, fantasmes des origines, origines du fantasme. Paris, Hachette, 1985, р. 61-62.

29 Fтащоis З. Ничто как место и основание ее от нас расстояние, сколь угодно малое, до бесконечности дели­ мо. Именно поэтому Большой Взрыв как абсолютное начало недостижим.

Исток это нечто другое. Прежде всего, он сушествует до наЧaJта феномена. Мы можем обнаружить исток события задолго до его начала. Упоминание о нем обычно отсылает к предпосылке появления чего-то. Это означает, что исток не есть «точка, в кото­ рой что-то начинается»: он должен располагаться до начала 3l • Ис­ ток не темпорален;

это скорее состояние, нежели момент, и поэто­ му он поддается репрезентации в атемпоральных образах. Однако, поскольку исток не является частью самого феномена, он отделим от феномена и не может быть с ним логически связан, быть его причиной в смысле материальной каузальности. Он не входит в его континуум. Исток всегда конструируется post factum, после явле­ ния, как нечто определяюшее существо явления, как источник зна­ чения, которое мы проеuируем на феномен. Странным образом свет можно считать источником самого себя, предпосьmкой значе­ ния и появления света как объекта. Эта особенность делает свет абсолютно уникальным. Большой Взрыв разделяет со светом эту способность быть одновременно и началом и истоком. И именно это делает столь сложной его репрезентацию.

Эмманюэль Левинас следуюшим образом описывает эту ситу­ ацию. Он определяет свет как предпосьmку появления мира, его данности нам. Мир дан нам светом как чистая поверхность, то есть как чисто внешнее. Но свет обладает также магической способно­ стью обрашать это внешнее во внутреннее:

Свет дает возможность окутать внешнее внутренним, к чему собственно и сводится структура ясность или прояснение. Чудо света cogito и смысла. Мысль всегда это сущность мысли: бла­ годаря свету объект, приходя извне, уже является нашим, попадая в тот горизонт, который ему предшествует;

он приходит извне уже понятым, как если бы он исходил из нас самих... Левинас описывает эту поворотную точку, которая создает ил­ люзию предшествования. Воспринимаемый объект всегда уже 31 Аверроэс, в согласии с Маймонидом и перипатетиками, считал, что возможность сушествования (исток, а в их случае материя) должна сушество­ вать до начала мира, «поэтому мир сушествовал до того, как начал сушество­ вать». Фома Аквинский опровергает этот парадокс (Summa Theologica, Part 1, Упп, Q. 46, Art. 1).

J Один из способов его опровержения опирается на вечность Бога, радикально отличающуюся (как часто бывает с истоком) от Мира.

Еттапuеl Levinas. De l'existence 1998, с.

а l'existant. Paris, 1981, р.

(часть цитаты приводится по изданию: Э. Левинас. Время и другой. Гуманизм дру­ гого человека. СПб., 116).

15.

Символ и начало «внутри предшествующего ему горизонта», то есть внутри знаковой системы, того cogito, конституирование которого предшествует ему в качестве его истока. Валь даже придумывает образ для этого при­ зрачного момента поворотной точки. Он говорит о «точке враще­ ния света», об «очаге» ток, ядро.

(foyer) света, означающем фокус, место, ис­ На некоторых из «двойных» холстов Комара и Меламида вер­ хний квадрат обнаруживает явление символов в виде некоего жи­ вописного водоворота у меня есть искушение назвать его вслед за Валем «точкой вращения света». Свастика как фигура вращения играет важную роль в этих образах. Символическая ситуация, исследованная двумя художниками, имеет отношение к самой сути живописи как эстетической деятель­ ности. Само преодоление символизма в материальной эстетике и в абстракции радикально ставится здесь под вопрос, поскольку сим­ волизм возникает из фигур исключения истока и одновременно его постулирования. В силу этого он представлен как фантазматическая предпосылка живописи как таковой. Недавние работы Комара и Меламида (и последние в их творческом содружестве) размышле­ ние над истоками и онтологией изобразительного искусства, кото­ рое в нашей культуре выступает как наиболее полное выражение всей проблематики видимости и визуальнасти. Ответ художников на этот вопрос очевиден нельзя преодолеть символизм, потому что, как мифический источник живописи 33, он предшествует любо­ му живописному объекту, который стремится его исключить. Мале­ вич дает дополнительное этому подтверждение. Его творчество суп­ peMaTиcTcKoгo периода радикальная попьпка покончить с любой формой живописного символизма и восстановить феноменальность в качестве изначального живописного измерения. Неудивительно, однако, что «Черный квадрат» Малевича сам стал одним из главных символов модернистской живописи.

Я начал эту главу с утверждения, что модернизм отверг симво­ лизм, поскольку тот считался вторичным наслоением на первофе­ номене живописи. Комар и Меламид хотят показать прямо проти­ Boпoлoжнoe. Символизм не вторичен по отношению к живописи, но является ее истоком, однако в этом качестве он неизбежно дол­ жен конструироваться а posteriori, как его предпосьmка. Это озна­ чает, что позднейшее добавление символизма условие его изначальности.

не что иное, как Это чисто мифическое измерение Источника отражено в более ранней работе Комара и Меламида «Источник соцреализма» (The Origin of Social Realism), профиль.

на которой изображена муза, по тени Сталина на стене рисующая его З. НИЧ/l/О как АlеС/l/О 11 основаliие Первоначальный элемент в живописи это след, оставленный кистью на поверхности. Этот след своего рода живописное nись­.ма, которое немедленно скрывает начало творения просто в силу своей с пособности существовать без какой -либо прямой физичес­ кой связи с художником (Деррида достаточно убедительно показал это). Н ачало, таким образом, вытесняется, и тем самым открыва­ ется путь к конструированию Истока (сам художник превращает­ ся в источник).

Разм ыш ления о начале и символах неотвратимо наталкивают­ ся на границы репрезентируемости. Символы лишь напомина­ ния о недости.жимом истоке. Так что б ы ло бы ошибочно думат ь о них как о самодостаточных живописных объектах. Это концепт ы, которые обнаруживают собственную историчность (худож ники делают способ их создания совершен но наглядным), и в этом Ко­ мар и Меламид обнаруживают близость концептуализму. В неко­ торых из этих недавних работ, однако, <, чистая геометрия,) неожи­ данно являет себя <, во плоти '). Кр уги превращаются в змей, звезда Давида в птицу и Т.д. (илл.

90). Геометрия обретает здесь опре­ деленные д раматические черты архетипического бестиария. Н а мой взгляд, эти тра н сформации сродни тому, как первые геометричес­ кие формы д ревних орнаментов (которые уже были символи ч ес ки­ ми) при ходят к фигуративности, которая на определенных эта пах была прочно связана с представлением об истоках.

Глава ОТКРЫТОСТЬ КАК НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ (Заметки о пустоте в кинематографе Антониони) Два обстоятельства и сегодня, после смерти Антониони, меша­ ют пониманию его творчества. Первое заключается в ярлыке, ко­ то рый был накрепко при клеен к его фильмам в э поху повсемест­ ной моды на э кзистенuиализм: «некоммуникабе.fJbНОСТЬ». Второе обстоятельство касается того места, которое заняла в его творчестве з наменитая трилогия с Моникой Витти «Затме ние », - « Приключение ». « Ночь», - К которой примыкает и « Красная пустыня». Благо­ да ря совершенно особому положению этих трех или четырех филь­ мов более ранние произведения оказались отодвинуты в тень и часто рассматриваются лишь как подступы к зрелым шедеврам. Это представление особенно вредит оиенке Антониони, так как без « ранних » фильмов нельзя до кониа понять трилогии. К тому же уже первый полнометражный игровой фильм режиссера одной любви» шедевром.

(< Хроника (1950) fOжет с полным основанием считаться В основе сюжета « Хроники » лежат отношения двух любовни­ ков, Паолы (Лючия Бозе) и Гвидо (МассимоДжиротти). Их неудер­ жимо влечет друг к другу, но их союзу мешает чувство вины.

Некогда Гвидо был любовником ближайшей подруги Паолы Джо­ ванны, погибшей в результате несчастного случая: она упала в шахту лифта. Паола и Гвидо как будто могли остановить ее: доста­ то чно было за секунду до катастрофы удержать ее, но оба они про­ ~Iедлили. Смерть Джованны разлучила любовников. За время, про­ шедшее после смерти подруги, Паола успела выйти замуж за богача Энрико. Когда же она после разлуки вновь встречает Гви до, старая страсть вспыхивает вновь. Паола уговаривает Гвидо застрелить ее мужа, когда тот будет возврашаться с работы домой. Эта ситуаuия су пружеской измены, в которой жена толкает любовника на убий­ ст во мужа, напоминает американский черный роман, в частности « Почтальон всегда звонит дважды» Джей Iса Кейна, экра ни зиро­ ванный до этого Висконти. Но Антониони вносит В эту ситуаuию су шественную поправку.

Когда Гвидо с пистолетом поджидает у дороги автомобиль Энрико, он слышит шум случившеi1ся поблизости автомобильной катастрофы: это авария, в которой гибнет незадачливый муж. Как 11 в первом случае, Паола и Гвидо не виноваты, но одного намере­ ния достаточно. чтобы вновь вызвать чувство вины. Смерть Энри J. HUlfll/o кт: место 11 основан и е ко разлучает их, как до этого с l е рть джованны. Сложность ситуа­ ции, заинтересовавшей Антониони, закл юч ается н е тол ько в фак­ тичес кой (или форм альной) невино в ности героев и их моральной вине, н о и в том, что « вина» одновременно выступает и как препят­ ствие, встаюшее между любовн иками, и как сила, неотвратимо сбл ижаюшая их. Э ротизм отношений П а олы и Гвидо дете рми ни­ руется тем зиянием, которое оста вила смерть джованны 11 Эн рико (в случае джованны зия ние буквально воплошено в зияюшей шахте л ифта). Близость любов ников укоренена в их причастности это му отсут ствию, этому исчезновению nреnятсmвия.

То, что смерть непосредственно связана с э ротическим жела­ ние 1 и даже пробуждает е го, важный мотив, проходяший через фильмы, созданные после « Хроники ». Эротика у Антониони все­ гда сопровождается тревогой, беспокойством, неопределенност ью, та к или иначе отсы ла юшими к пробле матичности сушествова ния как такового. Кьеркегор когда-то определял состояние экзисте нци­ альн ой тревоги, страха как состояние «д иалектической двусм ыс­ лен ности ». «Страх кая симпатия.<...

- это симпатическая антипатия и антипати чес­ пол ностью подт верждается в речи, обы чно > Это гово ря т: слад ки й страх, сладкое устрашение;

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 12 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.