WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 12 |

«НАУЧНАЯ БИБЛИОТЕКА Михаил Ямпольский «СКВОЗЬ ТУСКЛОЕ СТЕКЛО» Новое Литературное Обозрение s () о ф ф..... ...»

-- [ Страница 5 ] --

Несовпадение сознания с собой и делает его постоянным от­ рицанием, ничто, которые вносятся нами в мир и дестабилизиру­ ют неподвижность «в-себе». Свобода понимается Сартром именно как выражение этого бытия-для-себя. Ситуация сопрягает бытие­ в-себе с бытием-для-себя. «Я» сталкиваюсь с окружающим миром как с бытием-в-себе и стремлюсь его изменить. Я вижу скалу и хочу взобраться на нее. Мое свободное желание воздействует на мир, благодаря ему я выделяю скалу из окружающего мира. Сам выбор скалы есть результат моей свободы, но моя свобода детерминиру­ ется, ограничивается объективными характеристиками скалы. Но, как выражает эту сартровскую ситуацию оппонент Сартра Раймон Арон, «тем не менее гора может обнаружить сопротивление ее по­ корению, только если скала интегрирована свободой в "ситуацию", чьей основной темой будет скалолазание»lО. Жесткая система смыслов, возникающая в каждой революции, в каком-то смысле является результатом вторжения бытия-в-себе в бытие-для-себя. Человеческое как будто превращается в неорга­ ническое. Само по себе это превращение имеет характер семанти­ ческой метаморфозы неопределенности в значение. Но как и по­ чему происходит такая метаморфоза в революции?

Ситуация, безусловно, обладает способностью кристаллизо­ ваться в некие стереотипы, которые Макс Вебер называл этосом (ethos).

Например, класс, классовое сознание это стереотип со­ знания, выработанный в рамках одной и той же ситуации и превра­ щенный в интериоризированную программу поведения. Вебер оп­ ределял понятие класса через понятие ситуации: «Термин "класс" отсьшает к любой группе людей, находящихся в одной и той же ситуации»l {. Человек не способен увидеть свою экзистенциальную ситуацию извне и со стороны, но он поддается иллюзии, что это возможно, и отчуждает ситуации в целостных картинах мира, ко­ торые оказываются основным источником идеологии. «Этос» воз­ никает в результате повторения, воспроизведения одной и той же ситуационной структуры, а революция является чем угодно, толь 9 Jean-Pau1 Saгtre. Being and Nothingness. New York, Washington Square Press, 1966, р. 120-121.

10 Raymond Aron. History and the Dialectic of Violence. New York, Harper & Row, 1976, р. 163. ] I From Мах \\eber: Essays in Sociology. Ed. Ьу Н. Н. Gerth and С. Wright Mills. New York, Oxford University Press, 1946, р. 181.

Глава 7.

Революция как событие смысла ко не повторением, хотя, как показал еще Маркс, революция не в состоянии до конца избежать повторности, правда, второй раз она воспроизводит ту же ситуацию в виде фарса.

Повторение, однако, не в состоянии выработать «сильных» смыслов. Повседневная жизнь вся пронизана ритуальными повто­ рениями действий, что приводит к ее интенсивной схематизации, но не насыщает «сильными» смыслами. Альфред Шютц говорил в связи с этим о «рутинизацию) ситуации как способе ее понима­ ния 12 • Повторение в горизонте прагматических задач, несомненно, вносит определенную ясность в ситуацию, но рутинизация ситуа­ пии основывается на ее крайне поверхностном понимании. Впро­ чем, как считал Шютц, человеческая практика в принципе не нуж­ дается в глубоком знании ситуации: «"Новый" элемент рутинной ситуации вследствие этого определяется только с очень низкой сте­ пенью ясности (по контрасту со знанием сти прагматически достаточна»13.

<".»;

эта степень ясно­ Революция отличается от постепенно складывающейся рути­ низапии, во-первых, скоростью, с которой в ней развиваются смыслы, а во-вторых, невероятной энергией символизации жизни, которая абсолютно недоступна повтору. Кроме того, и в этом До­ стоевский совершенно прав, речь идет об ощущении абсолютного знания, а не об опыте половинчатой ясности, характеризующей повседневность. Область политического, как на это неоднократно указывала Ханна Арендт, вообще говоря, не область истинного, а область мнения, разделяемого группой людей, область doxa Па­ радоксальность ситуации революции заключается как раз в том, что участвующие в ней моделируют себя по образу именно философа, то есть исключают себя из политической ситуации как ситуапии, не ведущей к переживанию истины. Именно поэтому революция, как правило, пытается уничтожить мир выкристаллизовавшегося «этоса» как результата повторений и рутинизации ситуации.

Отсюда абсолютная необходимость tabula rasa Все настоящие революции сопряжены с амбициозными антропологическими 12 Шютц считал, что онтологически ситуация накладывается на человека как ограничение его свободы. Особенно очевидна эта ограничивающая свободу функция в истории складывания ситуации, которая уже не может быть изме­ нена. Возможность же изменить ситуацию по отношению к ее будушему тре­ бует от человека особой позиции, способности определять ситуацию. Эта спо­ собность, по мнению Шютца, выражается в том, что каждый человек извлекает из бесконечного количества возможностей, предлагаемых ситуацией, только те, которые соответствуют его практическим интересам и планам. Такое праг­ матическое «сужение» «проблематичной ситуации» (как он ее называет) позво­ ляет свести ее к рутинной ситуации.

13 Alfred Schutz and Thomas Luckmann. The Structures of the Life-World. Evanston, Northwestern Univeгsity Press, 1973, р. 117.

2.

Хаос проектами, а именно с созданием нового, свободного человека, не испорченного миром минувшего, то есть не разделяюшего устой­ чивых идеологических картин мира и устаревших моделей поведе­ ния. Все они ориентированы на восстановление подлинно челове­ ческой свободы, и все они, как и всякое le pour-soi, связаны с мощным импульсом ничто, отрицания. В принципе революция­ это такая ситуация, в которой свободное человеческое бытие призва­ но обнаружить себя в полной мере. Но эта свобода неизбежно всту­ пает в противоречие с революционным проектом, который, провоз­ глашая свободу, реализует жесткое ограничение свобод. Постоянный критик Сартра и друг его юности Раймон Арон обратил особое внимание на то, что Сартр кой свободы теоретик человечес­ был не в состоянии понять сущности обещания, верности клятве. Арон вспоминал о том, что это непонимание с полнотой проявилось В лекции, прочитанной Сартром на семина­ ре у Габриеля Марселя в году и посвященной клятве. В этой лекции Сартр сравнил клятву с обешанием не пить, даваемым пья­ ницей: «ненужным, если я не буду выпивать, лишенным силы, ког­ да я нахожусь в состоянии опьянения». Как замечает Арон, чело­ век Сартра «не знает сегодня, чего он будет хотеть завтра»14. Между тем способность сохранять постоянство воли, обешать еше Ницше рассматривал как важнейшее достижение человека, отличающее его от животных, не имеющих памяти. Ницше писал, что при пе­ реходе от животного к человеку... забывчивость в некоторых случаях упраздняется в тех именно случаях, где речь идет об обещании: стало быть, [человек вырабатывает в себе] никоим образом не просто пассивное неуме­ ние отделаться от вuарапанного однажды впечатления, не просто несварение данного однажды ручательства, с которым нельзя уже справиться, но активное нежелание отделаться, непрерывное воле­ ние однажды поволенного, настоящую память воли, так что между изначальным «я хочу,>, «я сделаю» и собственным разряже­ нием воли, ее актом спокойно может быть вставлен uелый мир новых и ЧУЖдых вещей, обстоятельств, даже волевых актов, без того чтобы эта длинная uепь воли лопнула. Что, однако, все это предполагает? То именно, насколько должен был человек, дабы в такой мере распоряжаться будущим, научиться сперва отделять необходимое от случайного, развить каузальное мыщление, видеть и предупреждать далекое как настоящее, с уверенностью устанав­ ливать, что есть uель и что средство к ней, уметь вообще считать ] Raymond Атоп.

History and the Dialectic of Violence, р.

117-118.

Глава 7.

Революция как событие смысла и подсчитывать насколько должен бьш сам человек стать для этого прежде всего исчислимым, регулярным, необходимым, даже в собственном своем представлении, чтобы смочь наконец, как это делает обещающий, ручаться за себя как за будущность! Ханна Арендт считала это утверждение важнейшим достижени­ ем политической философии Ницше, основанием человеческой суверенности: «Суверенность покоится В возникающей ограничен­ ной независимости от непредсказуемости будущего, и ее границы те же, что предполагаются способностью обещать и сдерживать слово»16. В полной мере это относится к революции, которая тем и отличается от бунта, что является результатом настойчивых уси­ лий, а не мгновенного каприза толпы. Революция невозможна без устойчивого проекта.

Габриель Марсель говорил в связи с революционным проектом о революционном ощущении принадлежности некоему Делу и уточнял: «Эта принадлежность, как мне кажется, не отделима от острого и интенсивного чувства наличия противоположных сил, угрожающих разрушить те усилия, которым человек себя посвя­ тил»17. В результате противодействия революционному проекту «"принадлежность к" деградирует в той мере, в какой реальность, которой она подчиняется, уплотняется, стабилизируется и, соот­ ветственно, становится подобной машине, одним из рычагов ко­ торой я оказываюсЬ»18. Иными словами, для Марселя устойчивость принадлежности Делу вынужденная реакция на враждебное ок­ ружение, которая и ведет к постепенной деградации революции, ее замораживанию, ее преврашению в то, что Сартр несколькими го­ дами позже определит как l'en-soi.

«Устойчивость принадлежнос­ ти Делу» ставит под сомнение саму неоnределенность ситуации, обыкновенно сопровождающую во всяком случае начало (если не финал) всякой реВОЛЮllИИ.

Фридрих Ницше. Сочинения в двух томах, т.

\ 2.

М., Мысль, 1990, с. 439 440. Hannah Arendt. The Нuтап Condition. Garden City, Doubleday, 1959, р: 220. Gabrie1 Marce1. Phenomeno1ogica1 Notes оп Being in а Situation. - In: G. Marce1. Creative Fidelity. New York, Crossroad, 1982, р. 96. 18 Ibid., р. 96. Марсель гораздо настороженней Сартра в отношении ста­ билизации реальности. В книге «Ното Viator» он замечает: «Возможно, ста­ \ бильный порядок может бьrrь установлен, только если человек в полной мере сознает свое положение в качестве путешественника, то есть если он постоянно будет напоминать себе, что должен прорубить ДЛЯ себя опасную тропу через неустойчивые блоки мироздания, которое рухнуло и сыплется: по всем направ­ лениям» (Gabrie1 Marce1.

Ното Viator.

New York, Harper & Brothers, 1962, р. 153).

2.

Хаос 2.

СОБЫТИЕ КАК ТОРЖЕСТВО ОЗНАЧАЮЩЕГО (БАДЬЮ, ЛЕФЕВР) Попытку понять взрывной характер символизации мира, то есть возникновение «устойчивости», «определенности», которая приходит на некотором этапе революции, недавно предпринял Ален Бадью. Бадью в своей антропологии сохранил экзистенциа­ листское понятие ситуации. Ситуация у Бадью включает в себя непредсказуемое, случайное соположение элементов. Она органи­ зуется случайностью и являет собой неформализуемое множество, то есть именно невыразимую и несхватываемую подвижную сово­ купность, о которой говорили экзистенциалисты. В книге «Теория субъекта,> Бадью описывает складывание ситуации на примере демокритовского клинамена, случайного отклонения падающих атомов, в результате которого образуются тела. Когда же тела сло­ жились, случайность в них становится невидимой, так как откло­ нившийся в падении атом никак не маркирован по отношению к неотклонившемуся. Бадью говорит о замене «слабого различия,> (различия мест) «сильным различием,>, например оппозицией пу­ стоты и наполненности 19 • Но наиболее развернутую и тонкую теорию политического (и своеобразную онтологию) Бадью обосновал в своем основном тру­ де «Бытие и событие,> (1988).

Онтология тут построена на основа­ нии математической теории множеств, которая служит философу моделью, в том числе и разнообразных политических процессов 2О • Бадью начинает с постулирования некоего множества, которое он называет ситуацией (таким образом, осушествляя на уровне терми­ нологии переход от математики к политике). Ситуация у Бадью по своему смыслу прямо противоположна экзистенциальной ситуа­ ции, отмеченной неопределенностью. У Бадью ситуация выража­ ет как раз структурную определенность. Мир состоит из неформа­ лизуемых множеств, о которых ничего нельзя сказать, кроме того, что они отмечены неопределенностью и бесконечны по своему составу. Теория множеств позволяет Бадью перейти от этих нефор­ мализуемых множеств к множествам структурированным, мысли­ MыM И конечным. Всякое формализуемое множество (а математи­ ка имеет дело только с такими) возникает в результате селекции, См.:

Alain Badiou. Th60rie du sujet. Paris, Seuil, 1982, рр.

76-82.

20 Полезным для читателя может быть философский анализ политической теории Бадью, в частности понимания им события, в кн.: Артемий Магун. Отриuательная революuия. К деконстрyкuии политического субъекта. СПб., Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2008.

Глава 7.

Революция как событие смысла отбора элементов из бесконечного анархического кишения нефор­ мализуемых множеств, которые всегда первичны и которые явля­ юTcя основой для формализуемых. Но эти неформализуемые эле­ менты недоступны для счета, не включены во множество, хотя Бадью и считает, что игнорировать их нельзя. Их наличие по­ зволяет ему утверждать, что истина лежит не в области форма­ лизуемого, но в области неформализуемого. Математическое множество это совокупность таких отобранных элементов, со­ ставляюших некую uелостность. Наuия, например, состоит из граждан. Каждый гражданин считается за единиuy множества «на­ UИЯ», но сам этот гражданин ности делиться на элементы множество, он может до бесконеч­ вплоть до клеток, молекул, атомов и даже элементарных частиu. Но эти клетки и молекулы не будут считаться за единиuы множества «наuия». Способность считаться за единиuy не является какой -то «природной» особенностью чле­ на множества, наоборот, она является результатом принадлежно­ сти этого элемента данному множеству. Более того, эти единиuы приобретают сушествование только в той степени, в какой они пре­ зентированы множеством. Сушествовать означает принадлежать множеству, то есть быть им презентированным. Гражданин суше­ ствует лишь в той степени, в какой он принадлежит наuии, то есть ей презентирован. Поскольку сушествовать означает принадлеж­ ность множеству, сам элемент не может себя презентировать, то есть принадлежать себе.

Помимо элементов в множество входят подмножества, или «части». Каждый элемент подмножества принадлежит множеству, но сами подмножества не принадлежат множеству, но в него вклю­ чены. Например, подмножества «партию> состоят из граждан, ко­ торые являются элементами множества «наuия», то есть принадле­ жат этому множеству, но сами партии не принадлежат множеству «нация», они его части, которые включены в это множество, то есть не считаются в нем за единиuу, не принадлежат ему. Мно­ жество «наuия» имеет огромное множество «частей»: налогопла­ тельшики, заключенные, граждане, покрытые соuиальным страхо­ ванием, зарегистрированные избиратели, члены религиозных конгрегаuий и т.д. Из элементов множества может складываться бесконечное количество подмножеств, как из букв алфавита бес­ конечное количество слов, фраз и т.д. Отсюда важное для Бадью положение о том, что количество подмножеств всегда избыточно по отношению к количеству членов множества.

Но эта ситуаuия имеет и иную сторону. Когда некое множество считается за единиuy, то есть презентируется и тем самым обретает бытие, сама операuия такого счета за единицу неизбежно абстраги­ руется от субстанuиального бытия сушего (например, граждан, ко 2.

Хаос торые именно в силу своей субстанциальности не могут с полным основанием считаться за единицу или за множество). Ведь эти кате­ гории приложимы только К формализуемому математическому множеству. Поэтому постулирование наличия множества или счета за единицу всегда является результатом волевого решения, аксиома­ тического полагания. Но только пустое множество может аксиома­ тически полагаться множеством или считаться единицей, то есть приобретать бытие в онтологической плоскости. Это следует из того, что в пустом множестве не содержится ровным счетом ничего, а никакой анализ этого ничто не может привести нас к постулирова­ нию множества или счета за единицу. Иными словами, только пус­ тота подлежит аксиоматике чистой онтологической презентации, а следовательно, только пустота в самом процессе этой презентации оказывается эквивалентной бытию.В итоге мы имеем множество, в котором всегда существует угроза избытка частей по отношению к элементам и которое всегда включает пустое подмножество, о кото­ ром ничего нельзя сказать, кроме того, что оно пустое. Эти два ас­ пекта формализуемых множеств или ситуаций, по мнению Бадью, всегда подвергают исчислимые, формализуемые упорядоченные и соответственно мыслимые множества угрозе вторжения чего-то неопределенного, анархического, опасного.

Государство, например, по мнению Бадью, занимается глав­ ным образом тем, чтобы контролировать это разрастание частей, хотя силу государства Бадью склонен измерять его избыточностью.

Угрожающий же призрак пустоты может быть взят под контроль только через операцию вторичного структурирования, метаструк­ турирования структур. Это связано с тем, что сама структура, в которую включены части (подмножества), не считается за едини­ цу и нуждается как бы во множестве второго порядка. Государство у Бадью занимается не членами множества, но частями, не при­ надлежностью, но Бключенностью. Именно государство струк­ турирует членов нации граждан в подмножества налогопла­ тельщиков, солдат, получателей социального страхования и Т.д.

«... Государство, являющееся состоянием историко-социальной ситуации, имеет дело с коллективными подмножествами, а не с ин­ дивидами»21, замечает Бадью. Простые избиратели, таким об­ разом, не nрезентuруются в ситуации государства, но реnрезен­ тuруются в ней в качестве представителей принадлежащих ей подмножеств например, той или иной группы населения. Реп­ резентация, таким образом, является метаструктурной операцией, а презентация структурной. Конфигурация частей ситуации при Alain Badiou. Being and Event. London - New York, Continuum, 2005, р.l05.

Глава 7.

Революция как событие смысла своем изменении может вызвать радикальную трансформацию всей ситуации. Государство озабочено и тем, чтобы включенное в нацию пустое неопределенное множество не приобрело существования, не наполнилось нежелательным содержанием. Государство, таким об­ разом, это метаструктурирующая сила, оперирующая в интере­ сах господствующего класса и направленная против проникнове­ ния в ситуацию анархии. Так, например, государство стремится не допустить существования подмножества «мигранты», которые не включаются ни в какую группу, конституированную метаструкту­ рой ситуации. Событие, как его понимает Бадью, делает это нич­ то, эту пустоту обнаружимыми и значимыми.

Пустое основание множества, это патологическое подмноже­ ство внутри ситуации, Бадью называет «событийным местом»: «Я буду называть событийным местом совершенно ненормальное множество;

то есть такое множество, ни один элемент которого не презентирован в ситуации. Само место презентировано, но "под" ним ничто составляющее его не презентировано. Как таковое, ме­ сто не является частью ситуации. Я бы также сказал о таком мно­ жестве, что оно та на грани пустоты... »22 Ненормальность такого множества эквивалентна его абсолютной сингулярности. Пусто­ это неспособность членов этого множества считаться за еди­ ницу, их непрезентированность, несуществование для ситуации.

Такое «место» оказывает на ситуацию (то есть социум) только ми­ нимальное воздействие, в каком-то смысле оно видимо и невиди­ ма одновременно.

Событийное место, как призрак, присутствует в ситуации, но никак ею не детерминировано, так как в нее структурно не вклю­ чено. Оно как бы прерывает бесконечную регрессию множеств и подмножеств как функциональных единиц ситуации. Эта автоно­ мия событийного места, как я уже замечал, позволяет ему играть роль основания: «Правильно, таким образом, сказать, что места яв­ ляются основанием ситуации, так как они абсолютно первичные для нее термины;

они прерывают исследование ситуации в соответ­ ствии с ее комбинаторным происхождением»23.

2J тотой lbid., р. 175. Ibid. Магун справедливо соотносит пустоту события (Ereignis) у позднего ХаЙдеrrера и 203-210).

основания у Бадью с пус­ негативностью события у Жан-Люка Нанси (см.: Артемий Maryн. Отрицательная революция. К декон­ струкции политического субъекта, с. Но я хочу напомнить, что нео­ пределенность основания у ХаЙдеггера восходит к немецкому мистицизму с фундаментальным для него понятием бездны как основания: стера Экхарта или Abgrund Май­ Ungrund Бёме. У последнего Бог неизвестен самому себе и является совершенно неопределенным основанием всего сотворенного и са­ мого себя: <,Он мыслит только самого себя и извлекает себя в себя из Ungrunde 2.

Хаос События, по мнению Бадью, возникают именно в «событий­ ных местах», которые должны им предшествовать. Чтобы событие имело место, необходимо, чтобы в ситуации имелось такое види­ мое/невидимое множество без презентированных членов. Посколь­ ку событие всегда возникает в «месте», оно локально, локализуе­ мо и в конечном счете исторично. Событие возникает в месте пустоты неожиданно, непредсказуемо. Более того, оно является результатом сознательного и волюнтаристского по своему сушеству решения, называния этого места, приписывания ему имени. По­ скольку этот элемент совершенно пуст и непредставим, мы можем представить его заполненным любым неформализуемым и оттого невидимым множеством. Но это значит, что пустое подмноже­ ство это не небытие, но место кишения неформализуемого бес­ конечного множества, о котором мы ничего не знаем, но которое может явить себя на свет только в результате субъективного воле­ вого решения. Поскольку «событийное место» не принадлежит ситуации, оно являет себя из себя самого, как будто выныривая с грани пустоты и являя миру непрезентированное и нерепрезенти­ рованное в качестве членов новой ситуации. Питер Холлуорд так характеризует существо децизионизма Бадью:

На первый IШан выходит решение и решаюший, субъект, ут­ верждаюший аксиому, субъект, решаюший вопросы по ту сторо­ ну доказательств, утверждающий неформализуемый медиуМ бьпия и делающий еще один шаг в (бесконечной) погоне за онтологичес­ кой последовательностью (consistency)24.

Событие это локализующая кристаллизация, осушествляе­ мая вокруг этой пустоты. В каком-то смысле собьпие само не имеет основания или основано на пустоте. Событие являет себя через самообозначение неким Означающим, Именем. В «Этике» Бадью приводит выразительный пример: Маркс составляет событие в политической мысли тем, что обозначает именем пролетариата центральную пустоту зарождаю­ щихся буржуазных обществ. Ибо пролетариат отсутствуюший на политической сцене всего лишенный, и является тем, вокруг в Grund (из бездны в основание или почву») (дит. по:

ВоеЬте: Нis Life and Thought. New York, The SеаЬш}' John Joseph Stoudt. Jacob Press, 1968, р. 200). Эта формула Бёме вполне относима к событию Бадью, чьим основанием (<<собы­ тийным местом») также является ничто, 24 Peter Hallward. Badiou: Minnesota Press, 2003, р. 76.

Ungrund.

О мистико-теургической стороне некоторых теорий революции см. ниже.

а Subject to Truth. Minneapolis, University of Глава 7.

Революция как событие смысла чего организуется самодовольная полнота власти собственников капитала. В конечном счете скажем, что фундаментальная онтоло­ гическая характеристика события включение, именование ситу­ ативной пустоты того, для чего оно составляло событие 25 • Дело в том, что, согласно Бадью, пустота, пустое множество может быть только названо. Это называние неотрывно связано с аксиоматикой чистой презентации. Событие, следовательно, ока­ зывается жестом, в котором пустота ситуации трансформируется в презентированность членов (например, невидимого до события пролетариата). В «Бытии и событии» Бадью приводит в качестве примера Французскую революцию, которая возникает из ниотку­ да и выворачивает вчерашнюю пустоту в презентированность од­ ним жестом называния этого события «революцией»: «Событие со всей очевидностью это множество, которое одновременно презентирует все свое место и, с помощью чистого означающего самого себя, имманентного собственному множеству, презентирует презентацию себя, то есть бесконечное множество, которым оно является»26. Создавая новую ситуацию, событие устанавливает но­ вую структуру, новые связи подмножеств, членов, элементов. Тем самым пустота, неопределенность превращаются в их противопо­ ложность насыщенность, кристалл. Эта новая структура обозна­ чается Бадью как «верность (fidtШtе) событию». Верность отделяет связанные с событием множества от не связанных с ним и закреп­ ляет новые структурные отношения множеств и подмножеств.

Событие прежде всего является переворотом семантического свойства, ре структурирующим ситуацию или создающим новую структуру. Само по себе оно неуловимо и дает о себе знать лишь постфактум, когда новая ситуация уже налицо. Именно в этот мо­ мент событие постулируется как ее исток. Множество, которым является ситуация, «аксиоматически однородно»27, Бадью, а событие утверждает это всегда «расстояние между двумя разнород­ ными множествами бытие нематериально в той степени, в какой оно расхождение между множествами.

(l'ecart de deux mu1tiplicites h6terogenes)>>28. Со­ - чистый разрыв, Чрезвычайно важно также и то, что событие фиксируется в означающем, которое, собственно, и организует новое множество.

Покуда Маркс не назвал пролетариат, пролетариат «не существо­ вал», то есть находился ниже уровня ситуации, не бьш в ней пред25 Ален Бадью. Этика. СПб., Масhinа, Ibid., А1аin р.

2006, с. 99. 180. Badiou. Court trait6 d'onto1ogie transitoire. Paris, Seui1, 1998, р.

57.

Ibid.

2.

Хаос ставлен, был невидим. То же самое происходит и с иным означа­ ющим нечто «революцией». Пока революция не названа, происходит Генеральные штаты, Большой страх, Конвент, санкюлоты, гильотина, Конвент и Т.д., не создающее ситуации, не являюще­ еся Событием. Революция и есть то означающее, которое создает вокруг события определенную констелляцию смысла, значащую тотальность. Означаюшее «революция» В конечном счете и произ­ водит революцию, как ситуацию. Бадью пишет:

«... Революция­ это центральный термин (элемент) самой Революции: иными слова­ ми, способ, которым сознание эпохи тельство нашего сознания и ретроактивное вмеща­ фильтрует все место через одну из событийных квалификациЙ»29.

Ощущение революционного хаоса (первая стадия революции) можно сопоставить со смутным ощущением событийного места здесь ничто не сводимо к структурным единицам множества, нич­ то не называемо. Такое ощущение создает, например, хаотическое движение массы, которое по своему существу неопределимо 3О • Со­ бытие же трансформирует неопределенность «места» В определен­ ность означающего. Именно тут и происходит интересующий меня переход от экзистенциального человека к человеку, претендующе­ му на знание истины, каким является революционер31. В момент события и происходит переход от неопределенного к символичес­ KOl'vfY, основанному на сильных, структурных ра3JIИЧИЯХ. Явление «истины» делает необходимым удержание ситуации, ее фиксацию, проявляющуюся в «верности» событию. Именно в удержании со­ бытия, в верности ему конституируется субъективность и связан­ ная с ней «этика верностИ». Человеческая природа у Бадью прояв­ ляет себя не столько в неопределенности ситуации, сколько в верности событию.

Но, поскольку большое означающее собьпия занимает место, до этого маркированное пустотой, верность событию не может до конца исключить пустоты из новой ситуации, хотя и скрывает его «деспотическим означающим». Это означаюшее фиксирует новую ситуацию, в которой постепенно созревает иное «событийное ме­ сто», не обнаружимое в ее контексте. Как только новое множество возникает, оно неизбежно создает новую зону вытесненной им неопределенности, в которой коренится новый событийный, се29 Alаiп Badiou.

Соuт!

traite d'ontologie transitoire. Paris, Seuil, 1998, (Alain Badiou. Theorie ди р.

180.

30 Бадью пишет:

«... толпу никогда нельзя постигнуть в ее причинности, поскольку она в ней исчезает... » sujet, р.

84).

31 Бадью уверен в том, что политику можно рассматривать в терминах «истинного» И <

Глава 7.

Революция как событие смысла мантический взрыв. Верность событию в таком контексте может стать причиной идеологической слепоты.

Хорошо известно, что после революций, после их почти мгно­ венного распада и исчезновения, после исчерпывания ситуаций революция продолжает разыгрываться именно как верность собы­ тию, то есть смыслу, ради которого революционеры идут на смерть.

Мы знаем, что именно во имя верности определенной констелля­ ции смысла шли на смерть в сталинских застенках революционе­ ры старшего поколения. Революция к этому времени сохранялась исключительно в виде смысловой структуры, своего рода мнемо­ нического образа.

Чтобы понять революцию как прежде всего событие смысла, мне представляется целесообразным обратиться и к творчеству иного французского мыслителя филосоФа и социолога Анри Лефевра. Лефевр главным образом известен своими разработками понятия социального пространства и повседневной жизни, или, как выразились бы российские теоретики 1920-х годов, быта. Ле­ февр, пожалуй, глубже, чем кто бы то ни бьшо, осознал связь ре­ волюции с повседневностью.

Для Лефевра повседневность невность это сфера отчуждения челове­ ка. Но сфера эта далеко не одномерна. С одной стороны, повсед­ это продукт отчужденных форм жизни: инститyuий, идеологии, языка, культуры и т.д. С другой же стороны, это сфера неоформленного, спонтанного: Поэтому повседневность «... бесформенное переливается че­ рез формы. Оно их избегает. Оно делает нечеткими их контуры»32.

это сфера непрекращающейся борьбы между плоским, тривиальным и спонтанным, глубоким. Борьба эта разворачивается в неком образовании, которое Лефевр называл «семантическим полем». Семантическое поле не обладает струк­ турностью, в нем проявляются и исчезают «потенциальности» И «силы». Организовано это поле в виде различных знаковых слоев, накладывающихся друг на друга. Наиболее глубинный слой существования, над символами имеется слой знаков это архаические символы, связанные с циклическими проявлениями речи, пись­ ма. Над знаками располагается связанный с современной техноло­ гией слой сигналов, то есть инструкций и указаний. Сложность се­ мантического поля повседневности заключается внелинейных отношениях этих слоев: «Специфическая структура и динамизм семантического поля производят следующую несбалансирован­ насть, характерную для повседневности: с одной стороны, оно де­ терминировано символизмами, которые оно не в состоянии признать 32 Неnri Lefebvre. Critique of Everyday Life, У.

2. London - New York, Verso, 2002, р.

64.

2.

Хаос в качестве таковых и которые оно ftрожut3"аеm, как еслu б6( ани были реальностью;

с другой стороны, оно организовано сигнализацией, которую оно принимает за основные детерминирующие ее эле­ менты»33.

Противоречия существования невозможно осмыслить, они не поддаются описанию и не являют себя в повседневном. Единствен­ ный момент, когда эта неопределенная и многоуровневая магма поддается пониманию, ра это революция. Революция для Лефев­ это время, когда происходит выявление скрытых в толще се­ мантического поля символов: «Всякая революция уничтожает на­ бор символов. Или иначе: в попытке уничтожить их она уничтожает сама себя. Она может лишь попытаться разрушить их, потому что, как мы теперь знаем, эти символы играют структурную, или "структурирующую" роль, которая тем более эффективна, чем бо­ лее они CKpbIThI. В итоге всякая революция делает невероятное уси­ лие заместить старые символы, которые она уничтожала, новыми (почти всегда неизбежно политическими»)34.

Революция, таким образом, для Лефевра это уничтожение глубинной, и от того бессознательной, символической структуры, которая заменяется новыми и, если так можно выразиться, повер­ хностными символами (вроде «флага»). Но под этими символами, постепенно превращающимися в знаки и сигналы, вновь просту­ пает сеть глубинных архаических символов, знаменующая собой крушение революции. В каком-то смысле то, что описывает Ле­ февр, напоминает модель Бадью. Здесь тоже имеются видимый и невИДИМЫЙ слои смысла. Невидимые символы похожи на «собы­ тийные места» Бадью и т.д. Но главное, что у обоих мыслителей принципиальную роль играют символы «большие означающие».

Символ подробно обсуждался Лефевром в книге «Язык И об­ щество». В этой книге философ критикует существующие модели языка, которые он разделяет на одномерные (чисто ассоциативный подход к языку) и двумерные, к которым он относит структурную лингвистику, как она была сформирована Соссюром. Двумерность структурной лингвистики выражается прежде всего в оппозиции «вертикальной» оси языка, парадигматики, селекции, метафорики и горизонтальной оси речевой практики, синтаксиса, смежности, метонимии. Эти две оси, по мнению Лефевра, не исчерпывают функционирования языка, так как, по существу, сводят семантику к двум аспектам, соответствующим двум языковым осям. Верти­ кальная ось имеет дело со значением (сигнификацией - signi fication), то есть с отношением означающего и означаемого, знака 33 Неnri 2002, р.

Lefebvre. Critique of Evel)'day Life, v. 2. London - New York, Verso, 297. Ibid., р. 304-305.

Глава 7.

Революция как событие смысла и референта, а горизонтальная, синтаксическая ось имеет дело с ценностью (valeur), то есть со свойствами знака, проявляемыми в речевой цепочке, в способности означающих сочетаться с другими означающими. По мнению Лефевра, смысл не может сводиться ни к словарному значению, ни к знаковой ценности. Поэтому он пред­ лагает ввести в лингвистику третью, социальную ось, которая со­ ответствует измерению символа. Символ это совокупность семи­ отических операций в различных ситуациях, по существу, это совокупное отражение социальной практики человека в языке.

Например, символическая фигура отца, символ отца возникает из напластования различных ситуаций, он складывается из метафори­ ческой близости идеи корня, древа, вожака, пастыря и тд. В этом смысле символ по своему смыслу гораздо шире значения.

Когда из-под хаотической массы различных сообщений, коды к которым утрачены, начинает появляться символ, происходит как бы обнажение тех языковых форм, в которых зафиксирована прак­ тика человеческого сообщества. В языке социальная практика при­ обретает форму, содержанием которой является многослойное и неопределенное сообщение. Лефевр утвеРЖдает, что языковая фор­ ма, поскольку она отличается атомарностью, дробимостью на еди­ ницы, по своему характеру дискретна, а содержание континуаль­ но. При этом единственным носителем этой континуальности, мелодики и экспрессивности, которая с ними связана, является символ:

«... спонтанное содержание жестов, мимики, криков, сте­ наний и призывов, "экспрессивности", переходящее символичес­ кое измерение языка, благодаря разным видам деятельности, отли­ чающимся друг от друга, принимает артикулированную форму»35. По своему характеру символические образования как будто являются экспрессивными, поскольку в них фиксируются не столько понятия, сколько социальная практика. Но их экспрессив­ ное содержание не может найти выражения в адекватной форме, потому что длительность этого содержания, его темпоральность преобразуются формой в свою противоположность ют, никorда не утратят своего времени.

фрагментыI' с тем они атомы, единицы: «Формы и деятельность, которую они возБУЖда­ <... > И вместе утратят Время, так как время утратит их. Им не удается зафикси­ ровать темпоральность, хотя тайной их ПРОИСХОЖдения является вписывание темпоральности в симультанность. Вписывающееся в них время подтачивает их»З6. В ином месте Лефевр будет говорить о «переходе от экспрессивного к сигнификативному, которое раз Henri Lefebvre. Le Jangage et la societe. Paris, Gallimard, 1966, Ibid., р. 313.

р.

312.

2.

Хаос рушила связь между означающим и означаемым»37. Вместо связи с референцией, с миром физических величин и практики язык ста­ новится автореферентным и простой цепочкой внутренних диффе­ ренциаций.

Неспособность фиксировать форму протекающего времени приводит к тому, что символ вписывается в некую циклическую, замкнутую темпоральность, так или иначе соотносимую с его дис­ кретной формой. Особенно очевидно это в момент революцион­ ного слома повседневности и пустых дискурсивных форм. Время смены, проявления знаков Лефевр назвал «моментом» И сделал по­ пытку разработать то, что он назвал «теорией моментов»38. Момен­ ты являются кристаллизацией в символах циклического времени, повторения. Они возникают в результате сознательного рещения, выбора, изолирующего момент из магмы смысловой и знаковой неопределенности. Так, например, чувство индивидуальной люб­ ви возникает как момент, в котором проступает история любовного чувства на Западе переход от платонической или космической любви к индивидуальной страсти, впервые реализовавщийся на юге Франции в результате скрещивания христианской и мусульманс­ кой традиций.

Эта кристаллизация момента индивидуальной любви также происходит в результате дифференциации любви от чистого теле­ сного влечения или эротической игры, фривольности и т.д. Ины­ ми словами, «момент» это выделение из бесконечного поля воз­ можностей одного, в данном случае «чувства». Практика, в данном случае коллективная память практики любви, приобретает в сим­ воле дискретную форму. Тем самым выявление момента позволя­ ет соединить жизнь с речью и спроецировать смысл на повторяю­ щиеся моменты общечеловеческого сушествования. И все-таки «момент» разрушает рутину повседневности и в этом смысле пря­ мо связан с революциеЙ 39.

Неnri Lefebvre. La vie quotidienne dans lе monde modeme. Paris, Gallimard, 1968, р.

214.

Создание этой теории явилось источником для создания ситуационис­ тами, в частности Ги Дебор ом, теории ситуаций. Об отношении Лефевра с ситуационизмом и разрыве с ним см.: Неnri Lefebvre оп the Situationist lntemational. Interview conducted and translated in 1983 Ьу Кristin Ross. - O:;

tober, по 79, Wшtег 1997, р. 69-83).

39 Теория момента возникла в сознании Лефевра в связи с прямым пере­ живанием явления символов. В 1920-е годы в Пиренеях на него произвело сильное впечатление зрелише солнца, перечеркнутого крестом церкви. Такая констелляция символов мент распятое солнце, солярный крест предстали ему как «моменТ», когда происходит оживление и проживание символов. Мо­ это волюнтаристский прорыв из рутинной, отчуждающей повсе Глава 7.

Революция как событие смысла «Момент» Лефевра чем-то напоминает «событие» Бадью. Мо­ мент, как и событие Д1IЯ Бадью, может быть любовью, поэмой или революцией. И если событие фиксируется через этику верности, то момент сам при останавливает время и переходит в режим ницшев­ ского вечного возвращения.

Но самое важное, что «момент» Лефевра, момент револю­ ции, это момент семантический, смысловой по существу. Если в семантическом поле символы невидимы и действуют лишь в под­ сознании, то в моменте, и в моменте революции прежде всего, про­ исходит своего рода выброс невидимых символов на авансцену.

Революция, таким образом, это жест наложения смыслов на ре­ альность, и именно в этом жесте приобретает все свое значение субъект, неожиданно расправляющий свои плечи.

Революция это прежде всего момент, когда являет себя озна­ чающее. Не случайно, конечно, Лакан связал становление симво­ лического с моментом убийства оща или кастрации, то есть с мо­ ментом символического террора, в полной мере явленного и в убийстве царя. Возникающее на месте отца, царя, пениса зияние, пустота «<событийное место») преобразует сферу воображаемого в область символического, в которой царит Означающее с большой буквы, где возникает структура, позволяющая обмены и подстанов­ ки. Не случайно у Достоевского бессмысленная ярость убийств совпадает с кристаллизацией смысла, с озарением истиной.

В семантическом поле Лефевра нет места означаюшему, пото­ му что знаковые слои тут постоянно смещены друг по отношению к другу и не позволяют никакоЙ фиксации символических позиций, с которыми в конечном счете связывает себя субъект. Делёз и Гват­ тари отличали означающие от незначащих «территориальных зна­ ков», которые связаны между собой в бескрайнем поле горизон­ тальных различий. Означающее вдруг врывается в этот горизонт как некая вертикальная ось смысла:

дневности в область смыслов, но в область, которая непременно обращена к прошлому и основывается на циклическом повторении символического. Си­ туационисты критиковали Лефевра за неумение мыслить радикально новую ситуацию. Ги Дебор в «Обществе зрелища» (1967), во многом отталкивающемся от теоретизирования Лефевра, специально обсуждал проблему циклического времени, которое, по его мнению, отменялось линейным временем производ­ ства, открывающим доступ к прогрессивному движению истории. Дебор, в частности, писал о «псевдоциклическом времени» потребления, являющем себя в телевидении: «Этот особый товар эксплицитно представлен как момент подлинной жизни, циклического возвращения которого мы призваны ожи­ дать» (Guy Debord. The Society ofthe Spectacle. New York, Zone Books, 1995, р. 112). То, что для Лефевра - момент революционного обновления символов, для Дебора - зрелище, отчуждающее человеческое существование.

2.

Хаос Что такое означающее в первой инстанции? Каково его отно­ шение к незначащим территориальным знакам, когда оно выска­ кивает из их цепочки и навязьmает накладьmает сверху плос­ кость субординации на плоскость их имманентных коннотаций? Означающее это знак, который стал знаком знака, деспотичес­ ким знаком, подменившим собой территориальный знак, пересек­ ший порог детерриториализации: означающее это попросту де­ террuторuалuзованный знак как таковой. Знак, ставший буквой.

Желание больше не осмеливается желать, став желанием желания, желанием деспота желания. Рот больше не говорит, он пьет бук­ ву. Глаз больше не видит, он читает.

<... > Короче говоря, означа­ ющее появляется дважды: первый раз как цепочка элементов, по отношению к которым означаемое это всегда означающее для другого означающего, и второй раз как отдельный объект, от ко­ торого зависит вся цепочка и который распространяет по цепо'{ке эффекты значения 40 • Означающее привносит с собой значения и таким образом ста­ новится новым деспотом, которому подчиняются массы. В «Тысяче плато>} Делёз и Гваттари называют главным свойством такого вос­ ходящего по вертикали означающего, притягивающего к себе де­ территориализованные означающие, «Лицо лицевидность (visageite):

это Икона, присущая значащему режиму, внутренняя ретерриториализация системы. Означающее ретерриториализиру­ ется на лицо>}41. Иными словами, такое центрующее на себя систе ­ му Означающее приобретает ВИдимость лица и именно с таким псевдолицом становится символом. Некоторые символы просто персонализируются. Ленин, например, становится в России лицом означающего «революция». В каком-то смысле иллюстрацией та­ кого преобразования хаоса в лицо может служить работа В. Ча­ ранговича «Портрет Ленина в стиле Джексона Поллока>} илл.

(1980, 37), где из хаоса пятен и линий вдруг выступает знакомое лицо42. Хаос превращается в ситуацию, притягивая к себе «лице­ видность», неотделимую от символического. В этот момент проис­ ходит существенное преобразование стиля. Если стиль Поллока по природе своей экспрессивен, а структура полотна такова, что не позволяет взгляду остановиться на репрезентации объекта, то по40 GilJes Deleuze and Felix Guattari. Anti-СЕdiрus. Capitalism and Schizophrenia Minneapolis, University of Minnesota Press, 1983, р. 206-207. 41 Gilles Deleuze and Felix Guattari. Мillе plateaux. Paris, Les Editions de Minuit, 1980, р. 144. 42 Анализ этой картины см.: Art & Language. Portrait of V. 1. Lenin. - In: Modernism. Criticism. Realism. Ed. Ьу Charles Harrison and Fred Orton. New York, Нагрег & Row, 1984, р. 145-169.

Глава 7.

Революция как событие смысла Илл. з явление из <<поллока» лица уводит экспрессивность линии и крас­ ки в область малозначимого фона, чистой потенциальности и останавливает всякую экспрессивную динамику, буквально раздав­ ленную господством лицевого означающего.

Бадью описывает событие репрезентации в терминах, отчасти напоминающих Карла Шмитта. По мнению Шмитта, всяхая поли­ тическая репрезентация имеет моделью эклезиастическую ре­ презентацию, когда видимая институция церкви представляет невидимый «град людской». Политическая сила церкви и ее наслед­ ников, как считал Шмитт, заключается именно в способности к репрезентации невидим ого: «Она имеет силу для той или иной фор 2.

Хаос мы только потому, что имеет силу для репрезентации. Она репре­ зентирует civitas humana, она в каждое мгновение изображает собой вочеловечивание и крестную жертву Христа, она репрезентирует самого Христа, лично ставшего в исторической действительности человеком Бога»43. Но, конечно, в основе самой идеи церковной и политической репрезеmации лежит воплошение Христа, делаю шее видимым невидимого Бога 44 • Лицо Ленина на картине Чарангови­ ча, в конце концов, отсьmает к лицу Христа на иконе.

Со сказанным связано и возникающее в определенные перио­ ды убеЖдение, что мир может быть изменен чистой манипуляцией символов, то есть знаков репрезентаuии. На закате античности, например, когда в мир вторглись христианство, гностицизм и тя­ готеющий к магии поздний неоплатонизм, поэзия и даже отчасти философия вдруг утратили свое значение, а на первый план ВЬЩ­ винулась так называемая теургuя 45 • Первым «теургом» принято считать некоего Юлиана, жившего во времена Марка Аврелия. ДОДДС пишет о Юлиане, что тот придумал словечко «теург», чтобы отличить себя от теолога, «который говорил О богах, в то время как он "воздействовал на них" или даже, возможно, "создавал" их»46.

Одной из основных процедур теургии бьmа манипуляция символа­ ми (об этом среди прочего говорилось в предисловии к этой кни­ ге). для такой манипуляuии использовались растения, животные, минералы. Считал ось, что каЖдЫЙ бог имеет в растениях, живот­ ных и минералах «симпатическую репрезентацию», или символ.

Так что, воздействуя на них, можно непосредственно воздейство­ вать на богов и, соответственно, на порядок мира. Некоторые на­ правления гностицизма можно считать христианской теургией.

Явление Христа это несомненное событие в духе Бадью, имя Христа создает новую беспрецедентную ситуацию 47, которая впол43 Карл Шмитт. Римский католицизм и политическая форма.

К. Шмитт, Политическая теология. М., Канон-Пресс-Ц с.

В КН.:

Кучково поле, 2000, 125.

О связи репрезентации с христианским догматом ВОIUющения у Шмитта см.:

66-83. John Р. Anton. Theourgia - Demiourgia: А Controversial Issue in Hellenistic Thought and Religion. - In: Neoplatonism and Gnosticism. Ed. Ьу Richard Т. WalIis. А1Ьапу, SUNY Press, 1992, р. 9-32. 46 Е. R. Dodds. The Greeks and the Irrational. Boston, Веасоп Press, 1957, Tristan Storme.

Саг!

Schmitt et le marcionisme. Paris, Cerf, 2008, р.

О подъеме теургии в связи с упадком литературы и философии см.:

р.283-284.

«•.. воскресение не оказывается в глазах самого Павла чем-то самим по себе фальсифицируемым или доказуемым. Оно есть чистое событие, начало эпохи, изменение соотнощения возможного и невозможного» (Ален Бадью.

Апостол Павел: Обоснование универсализма. М. софский фонд -Университетская книга, СПб., Московский фило­ 1999, с.

40).

Книга Бадью о святом Павле во многом посвящена исследованию приществия Христа как события.

Глава 7.

Революция как событие смысла не закономерно порождает собственную теургию, попытку соеди­ ниться с Христом, воздействовать на «ситуацию» С помощью игры означающих.

Показательно, что накануне русской революции теургическое движение возникает в символизме. Русский символизм отчасти вообще можно считать революционной теургией. Французская ре­ волюция сопровождается взрывом теургии в форме иллюминизма, месмеризма, романтической натурфилософии и т.д. Теургический элемент в подтексте проглядывает и у Лефевра с его всплыванием символа на поверхность символа, который трансформирует реальность. Момент, когда у Лефевра начинается восхождение символа, этот революционный момент становится мгновением установления новой революционной деспотии смыс­ лов, которая гораздо страшнее неопределенной семантической ситуации, в которую повседневность постоянно погружает значе­ ния. Революция это разрушение тривиальности мощным напо­ ром смысла, в котором исчезает свобода человеческого сушество­ вания. В своей глубинной сути революция оказывается событием замораживания и презентации означающих, символов, метафор и метонимий, отменяющих неопределенность экзистенциальной ситуации, а следовательно и свободу. В качестве такого пароксиз­ ма смыслов революция несомненно отменяет себя в момент своей победы. Раскрепощая потенциальности лефевровского семанти­ ческого поля, революция одновременно полностью исчерпывает семантические потенции, исчезающие за торжеством деспотичес­ кого означаюшего.

3. «ЕСТЕСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК» И МАСКА (САРТР, МаСС) После сказанного я хотел бы вернуться к Сартру и его решению интересующей меня проблемы. Ведь именно у него экзистенциа­ листское понимание ситуации как состояния странным образом сочетал ось с идеей определенности революционного проекта.

После войны и в связи с лавинообразным ростом коммунис­ тического влияния во французском обществе Сартр стал делать попытки скрестить экзистенциализм с марксизмом, представить экзистенциализм как революционную доктрину. Процесс этот увенчался созданием в 1960 году «Критики диалектического разу­ ма», вызвавшей ураган критики, в том числе и со стороны струк 48 СМ.: Robert Damton. Mesmerism and the End of En1ightenment in France. New York, Schocken, 1970.

2.

Хаос туралистов, например Леви-Стросса. Но дрейф в сторону револю­ ционной теории начался раньше. В году Сартр опубликовал эссе «Материализм и революция», в котором он поставил вопрос о революционном сознании. «Революционное мышление, Сартр, писал это мышление в ситуации»49. Но революционер (его мо­ делью оказывается рабочий) включен в ситуацию сложным обра­ зом. С одной стороны, он живет в репрессивном обществе, с кото­ рым он стремится покончить, и хотя принадлежит его ситуации он, не репрезентирован в ней в качестве пролетария (если использовать термины Бадью). Но, пишет философ, «революционер, С другой стороны, определяется тем, что он выходит за пределы ситуации, в которую он включен. И поскольку он выходит за ее пределы и движется к радикально новой ситуации, он может ее охватить как синтетическую целостность, или, если хотите, он заставляет ее су­ ществовать для себя как тотальность. Так, с помощью своего вы­ хода в будущее и с точки зрения будущего, он ее понимает. Вместо того чтобы являться ему как смирившейся жертве, в виде незыбле­ мой априорной структуры, она для него только момент мирозда­ ния. Так как он хочет ее изменить, он вынужден непосредственно рассматривать ее с исторической точки зрения, а себя он вынуж­ ден рассматривать как агента истории»50. Таким образом, револю­ ционер трансцендирует ситуацию, в которую он заключен и кото­ рую он одновременно видит со стороны. Он проживает ситуацию, но обладает и уникальной способностью к скачку в будущее и обо­ зрению ситуации как рационально схватываемой тотальности, как той самой общей картины мира, которую Ясперс считал идеологи­ ческой иллюзией, разрушающей свободу человека51.

Обретая способность обозревать прошлое и будущее, револю­ ционер как бы овладевает историей, но одновременно становится ее частью, входит в нее как агент истории. И здесь история оказы­ вается понятием, отменяющим свободу. Осознавая себя частью истории, ее движения, ее детерминистских цепочек, революционер утрачивает свободу52. Именно этот момент представляется мне Jean-Paul Sartre. Literary and Philosophical Essays. New York, Ibid., р.

СоШег Books, 1962, р.227.

225-226.

51 Сартр теперь определяет свободу иначе, чем в «Бытии и ничто»: «Воз­ можность подняться над ситуацией ради того, чтобы получить ее перспектив­ ный вид (перспективу, являющуюся не чистым знанием, но неуничтожимым единством понимания и действия), и есть именно то, что мы называем сво­ бодой,> (ibid., р.

235-236).

Сартр в «Критике диалектического разума» формулировал эту ситуацию в привычных после Гегеля и Маркса категориях диалектики: «Если моя жизнь по мере углубления становится Историей, она должна проявить себя на глу Глава 7.

Революция как событие смысла принципиально важным. Здесь происходит подмена экзистенциа­ листского понимания истории детерминистским ее пониманием.

Но, впрочем, сама абсолютизация истории в экзистенциализме подготавливает крушение свободы выбора. Не случайно тоталитар­ ные режимы всегда абсолютизировали роль истории и постулиро­ вали человека как ее агента. Ханна Арендт говорила о замене по­ нятия «политического» как связанного со свободным выбором понятием «исторического», отменяющего этот выбор53. Не входя в подробности сартровской политической теории, я остановлюсь только на одном аспекте, который представляется мне принципиальным. Возникает вопрос, каким образом революцио­ нер в состоянии выйти за пределы той ситуации, в которую он эк­ зистенциально включен и которую он не в состоянии рациональ­ но понимать изнутри? Ответ Сартра интересен: революционер выходит за пределы ситуации, уничтожая все те ценности, все те идеологические мнения, которые определяют веберовский этос данной ситуации. Он как бы оказывается активным отрицанием идеологической «доксы», нигилистом раг пишет Сартр, excellence.

«Он хочет, исключительно освободить себя от всех тех цен­ ностей и правил поведения, которые придумал правящий класс, потому что эти ценности и правила лишь ограничивают его пове­ дение и по своей природе призваны продлить status quo. <... > Та­ ким образом, революционер это человек, который не требует прав, но уничтожает саму идею прав, которые он считает продук­ том силы и традиции. Его гуманизм не основан на человеческом достоинстве, но, напротив, отрицает за человеком какое бы то ни было особое достоинство»54. Иными словами, революционер, трансцендируя ситуацию, де­ лает это с помощью бuологuзацuu человека, срывания с него всего человеческого как социального. Равенство людей это не равен­ ство прав, но равенство людей до всякого права, до правил и зако­ нов, то есть равенство биологических особей, ничем не отличаю­ щееся от равенства животных в стаде. Биологическое неотвратимо возникает в горизонте подхода, основанного на идее трансценди­ рования ситуации, выхода за ее пределы. Ведь именно ситуация это пространство встречи «в-себе» и «для -себя», то есть простран боком уровне своего свободного развития, как строгая необходимость истори­ ческого процесса, ради того чтобы на еще более глубоком уровне открыть себя как свободу этой необходимости и, в конце концов, как необходимость этой свободы» (Jean-Paul Sartre. Critique ofDialectical Reason, У.

1, р.

70).

Необходи­ мость, по мнению Сартра, проникает в мир в форме внещней материальности, через «инертные продукты труда».

Hannah Arendt. The Promise of Politics, р. 121. Jean-Paul Sartre. Literary and Philosophical Essays, р.

231-232.

2.

Хаос ство существования человека как экзистенциальной свободы. Как только СIПyация кристаллизуется в тотальность и позволяет из себя выйти, «для-себя>} исчезает, оставляя место только для биологиче­ ского «в-себе>}.

Сартр специально останавливается на отношении револю­ ционера к природе и природному. Он считает, что марксизм стре­ мится сконструировать общество будущего как antiphysis, анти­ природу, как общество, в котором человеческий порядок отменит порядок природы. Но, замечает он, «этот порядок должен быть создан внутри природы, которая его отрицает»55.

Antiphysis заклю­ чается в том, что теперь человек не постигает законы как возмож­ ности, предоставляемые природой (скала позволяет или не позво­ ляет на себя влезть), но производит их сам, навязывает их природе.

Таким образом, происходит замена общества закона обществом целей. Закон же должен быть упразднен потому, что он является неотъемлемой составляющей старых ценностей, то есть экзистен­ циальной ситуации, с которой революционер стремится покончить.

Antiphysis расправляется с ситуацией и человеческой свободой, с ней связанной, и заменяет ее искусственно сконструированной природой. Природный человек без ценностей, законов и привиле­ гий оказывается, в конце концов, искусственным природным чело­ веком, сконструированным революцией для своих нужд. И тут мы касаемся центрального болевого нерва антропологии революции, присущего ей мифа о природном человеке, благородном дикаре Руссо. Ханна Арендт в своем исследовании революции специально останавливается на специфическом революционном феномене, в равной мере характерном и для Французской революции и для Октябрьской революции: борьбе с двуличием, лицемерием. Лице­ мерие всегда относилось к разряду мелких грехов;

изображая доб­ родетель, ханжа, как замечает Арендт, по-своему воздавал должное добродетели. Между тем всякая революция постоянно пытается сорвать с людей маску притворства, обнаружить двуличие в кажу­ щемся «попутчике». Лицемер центральная фигура любого рево­ люционного террора, задача которого всегда декларируется как срывание масок. Арендт считает, что Французская революция так болезненно реагировала на лицемерие отчасти потому, что после­ днее было неотъемлемой частью придворной культуры старого режима.

Отличие лицемера от лжеца заключается в том, что лжец созна­ тельно надевает маску добродетели. Лицемер же стремится пред­ стать перед другими как носитель добродетели, он не столько на Jean-Pau! Sartre. Literary and PhiJosophica! Essays, р.

234.

Глава 7.

Революция как событие смысла пяливает маску, сколько старается убедить самого себя в своей искренности. Арендт называет лицемера «чрезмерно амбициоз­ ным» (too ambitious)56.

Она пытается проанализировать феномен лицемерия через сопоставление греческого 11 л охр LTll С;

, обозна­ чаюшего актера, и ЛРОО(J)ЛОV, обозначаюшего маску. Маска, prosopon, от которой произошло слово «персона», В какой-то мо­ мент стала обозначать юридическое лицо и вошла в юридический лексикон. Как утверждает Арендт, «срывание маски с "персоны", ликвидация юридической личности призвана обнаружить за ней "природное" человеческое существо, в то время как срывание мас­ ки с лицемера не обнаруживает за маской ничего, потому что ли­ цемер это сам актер, в той мере в какой он носит маску. Он пре­ теНlJ.ует на то, что он и есть играемая им роль и что, когда он включается в социальную игру, он нисколько не играет»57. Сложность заключается в том, что революция с самого начала не признает юридического лица. Как заметил Сартр, юридическая сфера понимается революционерами как проявление прогнивших ценностей прошлого. Пытаясь добраться до природного человека, революция поэтому берется не столько за маски, персону, сколь­ ко за актера, за «лицемера», над которым она ставит неслыханный эксперимент по уничтожению двуличия, двойственности, неоп­ ределенности. Арендт так формулирует свой основной вывод:

«...люди Революции больше не были озабочены эмансипацией граждан или равенством, в том смысле что каждый должен был в равной мере обладать юридическим лицом и быть под его защитой <... >. Они верили, что они эмансипировали саму природу, то есть освободили естественного человека в каждом и дали ему Права Человека, которыми каждый должен обладать... »58 Именно в силу этого всякая революция в той или иной мере культивирует миф природного человека, которого она под разны­ ми видами освобождает. Вопрос, однако, заключается в том, что никакого недвуличного человека вовсе не существует. <<Лицеме­ рие», двуличие родовая особенность всякого социального суще­ ства, наделенного памятью. Джордж Герберт Мид различал, напри­ мер, два типа «Я» - 1 и Ме. 1 это я в настоящий момент, а Ме это я прошлого, которое дается мне в воспоминаниях как некий объект, который я могу подвергнуть рефлексии. Он писал: мяти действует как выразитель моего я «I в па­ (self) [существовавшего] секунду или минуту или день назад. Данное [мне] оно те, ранее 56 Hannah Arendt. Ibid., р. 107. 58 Ibid., р. 108.

on RevolutiOh. Напnоndswоrth, Penguin Books, 1973, р. 103.

бывшее ву 2.

Хаос 1» (о раздвоении Я и двойственности времени см. гла­ 19).

Само наличие памяти делает неизбежным раздвоение чело­ веческого Я, то есть его «лицемерную» неопределенность, точно так же как, по мнению Ницше, оно позволяет реализоваться устойчи­ вому проекту, выраженному в обещании. Отсутствие социальной памяти тот же Ницше считал родовым признаком животного. Но самое существенное это то, что никакой однозначной природной личности как некой антропологической определеннос­ ти, в том числе и видовой, просто не СуШествует. В 1938 году Мар­ сель Мосс опубликовал известное эссе «Об одной категории челове­ ческого духа: понятие личности, понятие "Я"». Публикация эта совпадает с пиком влияния довоенного экзистенциализма. В этом эссе он показывает, что у так называемых примитивных народов роль личности исчерпывается именем, которое создает преемствен­ ность. Личности же действуют «только В качестве выполняющих возложенную на них функцию»60 и, по СуШеству, сводятся к этой функции. Имя-функция внешне выражается в масках. Мосс пишет об «огромном маскараде» примитивного общества и специально отмечает принятый на Аляске обычай использовать маски сдвой­ ными И даже тройными створками, «чтобы по казать два или три СуШества (расположенные друг над другом тотемы), которые персо­ нифицирует носитель маски»6l. Иными словами, маска (персона) л роаО)ло v это и есть первоначальное выражение ЛИЧНОСТИ. Самые интересные страницы эссе Мосса посвящены понятию persona, иг­ равшему важнейшую роль в римской цивилизации. Мосс показы­ вает, что понятие это связано с маской, взятой у этрусков, которых он называет «масковой цивилизацией». Персона у римлян неотьем­ лемо связана с именем. СуШествовали гражданская persona, религи­ озная persona человека, cognomen связанные со множеством имен: поmеп сакральным именем, ргаепоmеп именем личным, данным при рождении, прозвищем, которое можно носить и кото­ рое идентифицируется с imago посмертной маской покоЙного.

Постепенно, как пишет Мосс, «слово ?СЬуШрпн распространяется на индивида в его наготе, когда сброшены любые маски»62.

Понятие сознания, которое мы теперь связываем с человече­ ской личностью, по мнению Мосса, приходит к нам от стоиков, но 59 George Herbert Mead. оп Social Psychology. Chicago, The University of Chicago Press, 1964, р. 229 «

61 Там же, с.

62 Там же, с.

273.

285.

Глава 7.

Революция как событие смысла сами термины, его обозначающие, «играют техническую роль и четко выражают чит, что conscious, conscientia римского права»6З.

Но это зна­ persona, маска сначала в обрядовом, потом в театральном, потом в юридическом значении предшествуют понятиям личнос­ ти и сознания. Очевидно, в самих этих терминах отражается родо­ вая двойственность, «двуличие» первобытного индивида, не име­ ющего никакого определенного и однозначного естественного «Я». Изгнание юридической персоны из репертуара революции поэто­ му равнозначно изгнанию первоначального понимания личности, а так называемый «природный человек» всех революций человеческого как двусмысленного.

не что иное, как фикция, часто оправдывающая уничтожение подлинно Двусмысленность революционного отношения к persona хоро­ шо видна, например, в таком феномене, как использование типа­ жей в советском революционном кино. Типаж, по существу, при­ зван свести социальную персону к биологическому типу (Эйзенштейн в «Стачке», а потом в «Старом И новом» буквально сравнивает свои социальные типажи с животными). Но, сводя чело­ века к животному, такое кино невольно видело в природном лице человека, лишенного всякой неопределенности, маску, персону, персонаж, типаж, а не человека во всем его антропологическом бо­ гатстве, ту самую социальную функцию и имя, о которых говорит Мосс в связи с первобытным обществом. Изгнание актерства и дву­ личия парадоксально приводит к размножению масок, «огромному» социальному маскараду. Биологический человек никак не является на свет, вместо него неотвратимо возникает маска, персона, от ко­ торых революция стремится любой ценой избавиться. Да это и понятно. Безуспешность революционного срывания масок во многом объясняется тем, что сама революция маска, сокрытие реальности символом, это и есть prosopon'oM, лицевиднос­ тью Означающего. Поэтому срывание маски не может обнаружить ничего кроме пустоты, ничто. Недавно Бадью провозгласил рево­ люцию страстью к реальности. Я, как понятно из сказанного, не разделяю этого взгляда. Одновременно Бадью, со ссьmкой на Ге­ геля, дал точное описание парадоксальности отношения револю­ ции к реальному:

... реальное, мыслимое в своей случайной абсолютности, ни­ когда не достаточно реально, чтобы не быть заподозренным в ви­ димости. Страсть к реальному это также по необходимости по­ дозрение. Ничто не может свидетельствовать о том, что реальное 63 М. Мосс. Общества. Обмен. Личность. М., Восточная литература, 1996, С.286.

2.

Хаос реально, ничто, кроме системы вымыслов, в которых оно играет роль реального. Все субъективные категории революционера, аб­ солюта, политики «убеждениЯ», «верность», «добродетель», «классовая позиция», «послушание Партии», «революционный пьш» И т.д.

окрашены подозрением, что предположительно ре­ альный момент категории в действительности не что иное, как видимостъ. Именно поэтому взаимосвязь категории и ее референта должна постоянно публично подвергаться чuсmке 64 • в таком контексте страсть к реальному это отрицание самой сути революции как события смысла, как явления означающего. Революция в пароксизме «чистки», террора проявляет невротичес­ кое прозрение недостижимости реального, заклинаемого кровью самих революционеров. Клод Лефор бьUI совершенно прав, когда утверждал: «Чистки В тюрьмах, точно так же как большие чистки, к которым позже призывал Сен-Жюст, оправдывались желанием представить доказательство реальности Революции в виде смерти ее врагов... » 4.

РЕВОЛЮЦИЯ И СЕМАНТИКА ЭКСПРЕССИВНОСТИ Существует еще один важный аспект этой темы, которого я бы хотел коснуться. Когда Бадью говорит о событии как о моменте переструктурирования элементов и появления нового множества, он не останавливается на том, в чьем сознании происходит это со­ бытие. Но «событие» происходит именно в сознании. Когда Маркс называет «пролетариат», новые элементы презентируются в созна­ нии. Сознание это правильнее бьUIО бы называть субъективностью, так как оно не является чьим-то индивидуальным сознанием, на­ деленным психологическими характеристиками. Субъект же, перед которым возникает множество, не может быть включен в структу­ ру события. Он не может быть одним из элементов ситуации, ведь схватывание ситуации как множества, конечно, недоступно члену этого множества.

Субъект, переживающий событие революции, предстает у Ба­ дью как совершенно неподвижный субъект классической фило­ софской традиции. Эта неподвижность выражается в самой фор­ ме предъявления множества, которое являет себя мгновенно и Alain Badiou. The Century. Cambridge-Malden, Polity, 2007, рр. 52-53. Claude Lefort. Democracy and Political Theory. Minneapolis, Univeгsity of Minnesota Press, 1988, р. 83.

64 Глава 7.

Революция как событие смысла основывается на некой пустоте. Это творение «из ничего», не пред­ полагающее никакой предшествующей каузальности, Альтюссером бьmо осмыслено в категориях так называемой «философии встре­ чи», над которой он работал незадолго до своей кончины. Вопло­ щением такой случайной и ничем не обусловленной встречи вы­ ступает клинамен, то есть встреча атомов у Эпикура/Лукреция, когда некоторые атомы в падении неожиданно отклоняются от прямой и встречают на своем пути другие атомы, с которыми они соединяются. Показательно, что и Бадью в «Теории субъекта» об­ ращается к тому же самому клинамену. Альтюссер писал: «Очевид­ но, что встреча ничего не создает в реальности мира, которая есть атомы, соединенные между собой, но что она придает реальность самим атомам, которые без отклонения и встречи остались бы аб­ страктными элементами без консистенции и существования. Мож­ но даже утверждать, что само существование атомов возникает в них от отклонения и встречи, до которой они имели лишь призрачное существование»66. Используя терминологию Бадью, можно было бы сказать о nрезентации атомов через клинамен.

Встреча у Альтюссера действительно похожа на событие у Ба­ дью. До встречи/события «реальность» (совокупность соединенных между собой атомов) у Альтюссера не существует, как не существу­ ет до события множество у Бадью. То есть элементы множества существуют, существуют и атомы, но и те и другие ведут, исполь­ зуя выражение Альтюссера, «призрачное существование» (ипе existence phantomatique).

Но что значит это «призрачное существо­ вание», почему оно призрачно? Призрачно оно потому, что неви­ димо, не обнаружимо для субъекта. Обнаружение же его производит мир ех nihilo, и производит его таким образом, что он приобретает длительность, способность к относительной неизменности, кото­ рую Бадью называл «верностью». Альтюссер в своем контексте так формулирует это положение: «Для того чтобы отклонение дало место встрече, породило мир, нужно, чтобы оно длилось, чтобы это не бьmо "короткой встречей", но длительной встречей, которая в таком случае становится основанием для всякой реальности, вся­ кой необходимости, всякого Смысла и рациональности (de toute raison)>>67.

Эта «длительность встречи» и «верность» Бадью в равной мере характеризуют позицию субъективности, с которой они соотносят­ ся. Это именно позиция классического неподвижного субъекта, 66 Louis Althusser. Le courant souterrain du materialisme de lа rencontre. - In: L. Althusser. Ecrits philosophiques et politiques, t. 1. Paris, Stock - IMEC, 1994, р.541-542.

Ibid., р.

541.

2.

Хаос почти что кантовской трансцендентальности, не знающей ни ис­ тории, ни изменения. Такой субъект может соотноситься только с длящимся, С неподвижным, только с настоящим, которое транс­ цендирует и прошлое и будущее и тем самым выпадает из истории.

Дьердь Лукач еще в начале 1920-х годов писал о такой позиции субъекта, что она выражает абсолютную неспособность соотно­ ситься с историей. Неспособность мыслить историю, становление, по мнению Лукача, непреодолимой пропастью отделяет объект (историческую современность) от субъекта. Противостояние абсо­ лютного, неподвижного субъекта абсолютному инеподвижному объекту, по мнению Лукача, бьmо основой отчуждения человека от истории и может быть преодолено через динамику опосредования.

Основой разрешения этой дилеммы должно стать представление о субъекте как творческом и активном начале.

Неожиданным образом Лукач видел перспективу исторической трансформации субъекта в некоторых достижениях искусства, и особенно у некоторых его теоретиков. Лукач писал: «При этом, что не укрьmось от действительно значительных историков XlX века, как, например, Ригля, Дильтея, Дворжака, сущность истории со­ стоит как раз в изменении тех структурных форм, посредством которых при данных обстоятельствах происходит размежевание человека с его средой, которые определяют предметность как его внутренней, так и внешней жизни. Но это лишь тогда становится объективно, реально возможным (и, сообразно с этим, лишь тогда может бьггь адекватно постигнуто), когда однократность некоторой эпохи, некоторого образа и т.д. состоит В своеобразии этих струк­ турных форм, отыскивается и демонстрируется в них и через них»68.

Социальные множества Бадью не являются такими структурными формами, в которых субъект активно взаимодействует с объектом. Мысль Лукача представляется мне очень важной. Именно ис­ кусство может оказаться необходимой моделью для понимания истории. Чтобы сделать свою мысль яснее, я обращусь к одной фигуре, которую называет Лукач, Алоизу Риглю. Когда речь за­ ходит о Ригле-теоретике, обычно вспоминают сомнительную идею Kunstwollen, некой воли к форме, пронизывающей произведения искусства определенного периода и определяющей их стиль. Само это понятие впервые использовалось Риглем в книге «Вопросы сти­ ля», посвященной развитию орнамента. Орнамент и понимается Риглем как схематическое и абстрактное выражение KunstwoJlen.

Поскольку разные исторические эпохи по-разному выражаются в формах, сами эти формы могут пониматься как диаграммы отноГеорг Лукач. История и классовое сознание. Исследования по марксист­ ской диалектике. М., Логос-Альтера, 2003, с.

240.

Глава 7.

Революция как событие с.мысла wения субъекта и объекта в определенную историческую эпоху.

В «Исторической грамматике визуальных искусств» Ригль, напри­ мер, сравнивает две элементарные структурные схемы, первая из которых характерна для египетского искусства, а вторая для гре­ ческого (илл.

38).

При этом греческая модель развивает мотивы египетской: «Но способ их связи иной, более плотный. Изобрете­ ние волнообразного завитка. Здесь внутреннее принуждение утвер­ Ждает себя одновременно с ясной направленностью. Египтяне представляли мотив как принудительный извне, как просто суще­ ствующий, имеющиЙся. Простая последовательность. Завиток ре­ IllИЛ проблему сочетания и расположения мотивов»69. На схеме хорошо видно, что внешнее принуждение, о котором говорит Ригль по отношению к египетской модели, выражается в обездвиженности каждого из элементов цепочки. А сама эта обез­ движенность во многом обусловливается внешней инеподвижной точкой зрения. Эта внешняя точка зрения исчезает в волнообраз­ ных завитках греческого орнамента, который включает в себя субъект как подвижную точку, движушуюся по орнаментальному стеблю в определенном направлении. Точка же генерации орна­ мента находится внутри каждого завитка, и по отношению к ней завиток разворачивается и приобретает форму. Такая форма не может возникнуть из позиции внешнего наблюдателя. Децентрали­ зация (Делёз и Гваттари говорили бы о «детерриториализации» см. об экспрессивности в контексте философии Делёза главу 20) субъекта как фокальной точки орнамента ведет ко все большей свободе развития мотива. В «Вопросах стиля» Ригль пишет: «Орна­ мент все еще возникает из определенной точки, которая, однако, перестала быть центральной точкой, вокруг которой все концент­ рически располагалось. Вместо этого завитки разворачивались очень свободно направо и налево из точки своего истока, двигаясь вверх и вниз, как того могло требовать наличествующее для укра­ шений пространство» (см. илл.

39)70. Движение это включает в себя порождаемый им субъект, но не определяется истоком, помещае­ мым в точку расположения классического субъекта, вне и напро­ тив орнамента. К тому же само по себе движение по стеблю делает греческую форму темпоральной, исторической. Но главное, сама орнаментальная форма приобретает органические характеристики и являет потеНlIИал к саморазвитию и движению, подобный тому, который мы наблюдаем в стеблях вьющихся растений. Ригль не случайно говорит тут о свободе, которая неотделима от историчес­ кого развития.

,о р.

Alois Riegl. Нistorica] Grammar ofthe Visua] Aтts. New York, 2004, р. 373. Alois Rieg]. ProbIems of Style. Princeton, Princeton Univeтsity Press, ]992, ]84.

2.

Хаос Илл. Илл. в таких динамических формах, которые Ригль обнаружил в истории искусств, есть еще одна существенная особенность.

Формы эти экспрессивны по своему характеру. Следует сказать несколько слов об экспрессивности, поскольку я считаю ее фунда­ ментальным свойством революционного движения. Мое понима­ ние экспрессивности во многом зависит от анализа этого явления, сделанного делёзом на материале главным образом Спинозы, Лей­ бниuа и отчасти Юма.

Спиноза формулирует идеи экспрессивности в контексте сво­ ей критики картезианства. С его точки зрения, наш разум знает только тело, в котором он обитает, и все его представления о мире Глава 7.

Революция как событие смысла вытекают из модификаций тела, являющегося посредником меж­ ду миром и человеком. В этом смысле наше сознание это идея тела 71 • Отсюда следует, что «человеческая душа воспринимает вся­ кое внешнее тело как действительно (актуально) существуюшее только посредством идеи о состоянии своего тела»72. Поэтому душа имеет адекватную идею только своего тела. «Поскольку человечес­ кая душа воображает внешнее тело, она не имеет адекватного по­ знания его»73. Отсюда следует важнейшее положение философии Спинозы:

... душа имеет не адекватное познание о самой себе, о своем теле и о внешних телах, но только смутное и искаженное, всякий раз когда она воспринимает веши из обыкновенного порядка приро­ ды, Т.е. во всех тех случаях, когда она определяется к рассмотре­ нию того или другого извне, случайно встречаясь с вещами, но не тогда, когда она определяется к уразумению сходств, различий и противоположностей между вещами изнутри.., Познание собственного тела адекватно, потому что происходит изнутри, а следовательно не в режиме репрезентации, но в режиме экспрессии. Экспрессивная идея, в отличие от картезианской мо­ дели, возникает в результате активного воздействия на нашу душу, которая претерпевает это воздействие в форме pathos'a.

Мы имеем представление о нашем теле, о душе и о том, что на них воздейству­ ет (то есть о внешнем мире), только благодаря аффектам. «То, что мы называем "объектом", это только воздействие объекта на наше тело;

то, что мы называем "я", это только идея, которую мы имеем о нашем теле и нашей душе, в той мере в какой они испытывают воздеЙствие»75. Но это значит, что мы не имеем о воз­ действующем на нас предмете никакого адекватного представле­ ния. Этот предмет дается нам лишь как образ идеи аффекта, пости­ гается нами только через воздействие на нас этого образа. Поэтому неадекватная идея объекта это такая идея, в которой ее воздей­ ствие скрывает от нас причину этого объекта. Неадекватная идея не выражает своей собственной причины.

«В mюскости разума сознание не знает ничего кроме тела, идеей кото­ (Richard МсКеоп. The Philosophy of Spinoza. New YorkLondon, Longmans, Green and Со, 1928, р. 213). 72 Бенедикт Спиноза. Этика (П, 26). - В КН.: Бенедикт Спиноза. Сочинения в двух томах, т. 1, с. 312. 73 Там же (П, 26, корол.), с. 313. 74 Там же (П, 29, схолия), с. 314. 75 Gilles Deleuze. Spinoza et 1е probleme de l'expression. Paris, Les Editions de Minuit, 1968, р. 131.

рого оно является,> Адекватная же идея 2.

Хаос это такая идея, которая выражает свою собственную причину. Неадекватная идея неэкспрессивна, так как она прячет собственную причину за воздействующим на нас обра­ зом. у Декарта критерием истинности идеи является ее ясность и отчетливость. Спиноза считает эти критерии недостаточными: «Де­ карт в его понимании ясного и отчетливого держался репрезента­ тивного содержания идеи;

он не поднялся до неизмеримо более глубокого экспрессивного содержания»76. Лейбниц, как и Спино­ за, критиковал картезианские критерии истинности, указывая на то, что они позволяют нам лишь узнавать объект, но не дают ис­ тинного о нем знания 77 • для того чтобы достигнуть адекватных идей, необходимо испы­ тать на себе воздействие причин, обусловливающих бытие того или иного объекта. Первопричиной всех объектов Спиноза считал Бога, выражавшего себя в явлениях мира как в собственных атрибутах и модусах. Отсюда глубокая неадекватность модели сходства. «Идеи не имитируют вещи. В своем формальном бытии они следуют за атрибутом мысли;

они репрезентативны лишь в той мере, в какой они участвуют в абсолютной способности (puissance) мысли, кото­ рая сама по себе равна абсолютной способности производить и действовать. Вот почему всякое подражательное или модельное сходство исключается из экспрессивного отношения,)78. Но это значит, что всякая репрезентация предмета как его внешнего образа, данного неподвижному и удаленному субъекту, неэкспрессивна и неадекватна. Картезианская репрезентация пас­ сивна, в то время как экспрессия активна. Современный историк философии пишет: «Выражение сохраняет с выражаемым отноше­ ние, подчиняющееся принципу непрерывности, неизвестному Де­ карту. Между выражением и выражаемым существует такое же функциональное отношение, как между perceptio и apetitio:

всяко­ му изменению одного соответствует пропорциональное изменение другого, и наоборот, а это означает, что восприятие активно,)79.

Только аффективное переживание самого пропесса развития, становления, генезиса экспрессивно. Если вернуться к схемам Ригля, то мы увидим, что модель греческого волнообразного завит­ ка отличается от египетского относительно статичного орнамента 76 Gilles Deleuze. Spinoza et Minuit, 1968, р. 137.

'е probleme de ]'expression. Paris, Les Editions de «... часто людям, опрометчиво судящим, кажется ясным и отчетливым то, что темно и смутно. Следовательно, аксиома эта бесполезна, если не приве­ дены критерии ясности и отчетливости <... > и если не установлена истинность идей" (Готфрид Вильгельм Лейбниц. Размышление о познании, истине и иде­ ях.

г.-В. ЛеЙбниu. Сочинения в четырех томах, т.

3. М., Мысль, ]984, с. 105). Gilles Deleuze. Spinoza е! 'е рroЫете de I'expression, р. 164. Ууоп Веlауаl. Leibnitz critique de Descartes. Paris, Gallimard, 1960, р. 144.

Глава 7.

Революция как событие смысла прежде всего тем, что в ней являет себя некий принцип собствен­ ной динамики, который, как мне представляется, и назывался у Ригля Kunstwollen. Kunstwollen это не что иное, как идея, порож­ дающая динамику формы в ее становлении, а потому никак не сво­ димая к понятию. Это экспрессивная идея. Напомню, как формулировал Ригль различие между египетской и греческой формой: «Здесь внутреннее принуждение утверждает себя одновременно с ясной направленностью. Египтяне представ­ ляли мотив как принудительный извне, как просто существующий, имеющиЙся». В Египте форма не имеет своего внутреннего прин­ ципа развития, причины себя в себе. В Греции мы имеем дело с имманентной причиной, внутренне принуждающей форму к раз­ витию.

Существенно, что историческая форма сознания принимает у Ригля видимость стиля. Андрей Белый двигался в том же направ­ лении, что и Ригль, и оставил нам в своей до недавнего времени не опубликованной и незаверщенной книге «История становления самосознающей души» обоснование понимания стиля как формы сознания, которого нет у Ригля. Белый исходит из того, что всеоб­ шность в изучении тех или иных явлений всегда достигается «в пределах анализа индивидуальных комплексов». Так, камень, по­ ясняет он, может рассматриваться в рамках одного «индивидуаль­ ного комплекса» как «комплекс сил», В другой перспективе как носитель химических свойств и т.д. В каждом таком случае дости­ гается всеобщность, но она существует лишь в рамках своего «на­ учного ряда»: «Предмет "А" в методических оформлениях не оста­ нется "А", или целостностью;

он рассыплется в А это значит, что познать явление a 1, а 2, аЗ и т-д.»80.

это сначала разложить его на элементы, а потом вновь собрать эти элементы воедино. И далее Белый объясняет: «Всею жизнью сплетаю явленья в орнамент яв­ лений, возводя свое здание жизни сообразно с внутренним обра­ зом, планом, живущим в моральной фантазии. Орнамент явлений, сплетаемых мною, действительность, стиль же сцепления, вы­ держанность его смысл, сомыслие»81. Он же дает следующее оп­ peдeлeHиe смысла: <,Смысл есть стиль рисуемой картины роста КОН­ фигураций всех познавательных результатов в их лежании друг относительно друга»82.

Орнамент в такой перспективе это просто диаграмма роста познания, или сознания. А механизм этого роста проявляется не 80 Андрей Белый. Душа самосознающая. М., Канон+ОИ «Реабшrитаuия», 1999, с.

26. 26. 27.

81 Там же, с.

Там же, с.

2.

Хаос только в формах сознания, но и в тех фантастических арабесках, которые это сознание прочерчивает, в формах воображения. Ме­ ханизм этот порождает и «орнаменты» физического и органичес­ кого миров.

Наличие такой имманентной причины развития по отношению к форме можно без труда обнаружить, например, в растениях или животных. Известно, что в природе стабильность сохраняют те формы, которые тяготеют к равновесию. Когда равновесие формы достигнуто, например в шаре или иных идеально симметричных фигурах, любое незначительное нарушение равновесия в них лег­ ко поглощается формой, возвращающейся к своему исходному состоянию. В асимметричных состояниях форма может достигнуть состояния нестабильности, которое приведет к изменению этОй формы, и может привести в действие проuесс ее динамического развития.

Еще в начале хх века Д'Арси Томпсон опубликовал ставшую классической книгу «Рост и форма», в которой объяснил развитие органических форм, в том числе растений и животных, через фи­ зику равновесия и его нарушения. В числе прочих форм Д' Арси Томпсон описал генезис завитка, который у Ригля лежит в основе греческой формы. Среди прочего он рассмотрел пример «сложно­ го зонтика» (суте иniраге scorpioide, илл.

40):

... мы начинаем с первичного ростка, из которого под определен­ ным углом возникает иной росток;

из которого в свою очередь с той же стороны и под тем же углом еще один, и так далее. Откло­ нение или кривизна непрерывна и прогрессивна, так как она вы­ зывается не внещней силой, но только причиной, внутренне при­ сущей системе. И вся система симметрична: углы, под которыми возникают новые ростки, равны, а длина ростков уменьщается в постоянной пропорции. В результате последующие ростки после­ дующих приращений роста оказываются завитками кривой, и эта кривая настоящая логарифмическая кривая 83 • Кривая роста такого завитка экспрессивна потому, что она выражает в своей форме причину своего развития.

Но то же самое можно отчасти отнести и к обществу, хотя кар­ тина тут неизмеримо более сложная. В качестве примера можно, например, использовать теорию экономического развития, разра­ ботанную Йозефом Шумпетером примерно в то же время, когда Д'Арси Томпсон писал свою книгу. Экономика, конечно, являет83 D'Атсу Press, 1969, р.

Thompson. 187.

on Growth and Fопn.

Cambridge. Cambridge University Глава 7.

Революция как событие смысла (а) (Ь) ИЛЛ. ся интегрированной частью социального организма, а потому про­ цессы, происходящие в ней, имеют более широкое социальное зна­ чение. Я, разумеется, не буду входить в подробности ставшей клас­ сической доктрины Шумпетера и остановлюсь лишь на одной из «причин» ускоренного экономического развития кредите. Шум­ петер начинает свои рассуждения с описания классической моде­ ли экономики, когда производитель продает созданный им товар, а на вырученные им деньги покупает товар иного производителя.

При этом каждый из производителей, участвующий во множестве обменов, эмпирически знает, какова потребность в его товаре на рынке, и старается производить ровно столько, сколько может быть потреблено. В такой системе количество необходимого товара пря­ мо зависит от объема реализации иных товаров на рынке и, соот­ ветственно, от массы циркулирующих в результате этих операций денег.

Подобная экономическая модель определяется Шумпетером как модель «кругового потока»:

«... кругооборот хозяйственной жизни завершается, Т.е. достаточное число продавцов всех благ снова может выступить в роли покупателей, с тем чтобы приобре­ сти блага, которые в том же объеме будут потреблены и найдут себе применение в производственном аппарате в следующем хозяй­ ственном периоде, и наоборот»84. Поскольку никто из включенных Й.А.Шумпетер. Теория экономического развития. М., Прогресс, 1982, С.63.

2.

Хаос в uикл не заинтересован в нарушении достигнутого равновесия и в перепроизводстве своего товара, экономика кругового потока будет неизменно воспроизводить себя, но при этом сопротивлять­ ся экономическому развитию, которое неотвратимо приведет к нарушению баланса всей системы.

Для того чтобы система из состояния равновесия и устойчиво­ сти перешла в uикл развития и роста, ее равновесие должно быть нарушен0 85 • Одним из способов нарушения баланса является кре­ дитование. Кредит вносит в систему избыточное количество денег, которое позволяет расширить производство или начать про извод ство нового товара. Но, считал Шумпетер, и в этом его оригиналь­ ность, деньги, идущие на кредитование, не возникают из кругово­ го обмена. Иначе развитие бьmо бы чрезвычайно медленным. Это значит, что деньги кредита не должны иметь эквивалента в uирку­ лирующих на рынке товарах: «Структура кредита устремлена по ту сторону существующих золотых запасов, но также и по ту сторону наличествующего товарного основания»86, писал он. Шумпетер даже различал «внешне неразличимые» «нормальный» И «патоло­ гический» кредиты. Первый имеет эквивалент в «общественном продукте», а второй нет. Шумпетер говорил о патологическом кре­ дите как «средстве платежа, которому ничто не соответствует»87.

Инъекuия кредитных денег в рынок позволяет предпринимателю 85 Как известно, классическая политэкономия, начиная с физиократов, описывала почти исключительно замкнутый цикл производства и потребления. Во втором томе «Капитала» Маркс тоже начинает с этой замкнутой системы и только потом приходит к анализу прибавочной стоимости, возникновение которой (а следовательно, разбалансирование замкнутого цикла) одна из центральных проблем политической экономии. Не менее сложен вопрос и о монетаризации прибавочной стоимости. Откуда берутся добавочные деньги, соответствующие этой загадочной прибавочной стоимости? Дело в том, что товары обмениваются не на общий эквивалент, а на сумму доходов населения.

В «Grundrisse» Маркс утверждал, что эти неизвестно откуда берущиеся доба­ вочные деньги являются не всеобщим эквивалентом, но «простым авансом под будущий труд,> Есопоmу.

(Karl Marx. Grundrisse: Foundations of the Critique of Political New York, Penguin Classics, 1993, р. 367). В таком случае это не день­ welfare ги, но чистое средство разбалансирования цикла и его открытия на будущее.

Некоторые экономисты считают источником такой монетаризации state, так как деньги, распределяемые государством среди неимущих, не име­ ют товарного эквивалента;

некоторые видят источник такой монетаризации в дефиците и т.д. (см. об этой проблеме:

Los Angeles, Semiotext(e), 2008, р.

Christian Marazzi. Capital and Language. 95-108). В любом случае речь идет о внедре­ нии в систему элемента, не имеющего в ней основания и необходимого для ее разбалансирования, то есть развития.

86 Joseph А Schumpeter. The theory of economic development. New York Oxford, Galaxy - Oxford University Press, 1961, р. 101. 87 Ibid., р. 102.

Глава 7.

Революция как событие смысла начать новый бизнес и закупить необходимую ему массу товаров, но вновь возникшей покупательной способности на этом рынке не соответствуют никакие новые товары. Как писал Шумпетер, «про­ странство для нее [новой покупательной способности] выжато из той покупательной способности, которая существовала раньше»88.

Вот почему в периоды экономического подъема всегда возрастают цены и усиливается инфляция. Это связано с инъекцией в рынок денег, «которым ничего не соответствует».

Развивающийся рынок в описании Шумпетера функциониру­ ет следующим образом: «лишние» деньги вливаются в циркуляцию, они обеспечивают дополнительное потребление товаров, но они остаются на рынке после того, как это потребление имело место.

Это ведет к инфляции. Если все происходит по плану, предприни­ матель начинает выпускать новый товар, который поступает на рынок и который по стоимости предположительно выше суммы кредитованных денег. В результате этот товар поглощает денежный избыток на рынке и инфляция падает.

Если вдуматься в описанный Шумпетером механизм, то он попросту сводится к нарушению равновесия системы. Сначала на рынок попадают деньги без товарного эквивалента и порождают инфляцию, которая потом гасится новым товаром и приводит к дефляции, покуда новый кредит вновь не восстанавливает нерав­ новесие системы.

Системы такого типа, как и растения, обеспечивают собствен­ ный рост за счет дисбаланса. Но в случае рынка дисбаланс этот имеет по-своему иллюзионистский характер, так как связан с со­ зданием дополнительной покупательной способности из ничего. Можно описать модель Шумпетера и иными словами. Речь идет об экстатическом выходе системы из самой себя, о механизме разба­ лансирования, который система интегрирует в свое тело и который становится причиной изменения. Рынок в такой перспективе ока­ зывается экспрессивным организмом, выражающим в росте про­ изводства имманентный для него выход из себя самого.

Этот выход из себя самого грубо соответствует сартровскому le pour-soi, бытию для себя, чисто человеческому свойству не подпа­ дать под принuип идентичности. В этом принципе заключен меха­ низм историзма, развития и свободы. Но то, что принцип этот выводит растение или рынок из мира неорганической идентично­ сти, чрезвычайно существенно. Дело в том, что экстатическое бы­ тие может пониматься и как принцип субъективности. Вот как определял субъективность Делёз в своей первой книге: «Субъект определяется движением и через движение своего собственного 88 Joseph А Schumpeter. The theory of economic deve1opment. New York Oxford, Ga1axy - Oxford University Press, 1961, р. 109.

развития. Субъект 2.

Хаос это то, что развивает само себя. Вот един­ ственное содержание, какое мы можем придать идее субъективно­ сти: субъект выходит за свои пределы, он ставит под сомнение са­ мого себя»89. Это определение субъекта решительно противостоит картезианскому, целиком зависимому от репрезентативности. Но оно же позволяет определить место субъекта в экспрессивной фор­ ме. Субъект оказывается, по существу, эквивалентным самому принципу движения, заключенному внутри этой формы. То, что приводит эту форму В движение, то, что оказывается движущей силой экспрессивности, может быть в принципе определено как субъект. Конечно, знание, которое получает субъект экспрессивно­ сти, это знание спинозовских аффектов, pathos'a, а не концеп­ туальное знание. Не трудно понять, что экспрессивные формы систематически переводятся нашей культурой в понятийные и язы­ ковые. Именно об этом говорил Лефевр, который считал, что вся­ кий символ по своему генезису экспрессивен, а по форме, которую он в результате своего движения приобретает, прерывист.

дискурсивен и В книге своих необычных эссе «Введение В современность» Лефевр поместил текст «Весть распятого солнца». «Распятое солн­ це» (то есть видение солнца, перерезанного церковным крестом) когда-то побудило Лефевра к созданию «теории моментов». Фило­ соф писал об этом своем опыте в мемуарной книге 1959 года «Бре­ мя и покой». История эта стала широко известной и неожиданно привела к тому, что на стенах парижских домов появилось множе­ ство граффити, изображающих солнце, перечеркнутое крестом. Среди прочих этот символ использовали и неонацисты, которые видели в нем сочетание кельтских (галльских) корней с христиан­ ством. Лефевр переживал это тиражирование символа как его па­ дение, деградацию. Он писал: «Символ распятого солнца возникает из темной и светоносной бездны интуиций о космосе, предшеству­ ющих рефлексивной мысли, дискурсивному сознанию и проник­ новению знания в практику. Он возникает даже из более странной бездны, той страстной бездны, которую мы называем "природой", бездны энергий и творящих импульсов мира. Он одновременно экспрессивен и значим. Он выражает бесконечность и сияние ма­ териальной природы. Он означает через знаки, которые он несет, круг и крест конечность всего, что сушествует»90. Но постепен 89 Ж. Делёз. Эмпиризм и субъективность: Опыт о человеческой природе по Юму. Критическая философия Канта: учение о способностях. Бергсонизм.

Спиноза. М, р.90.

2001, с. 86. Gilles Deleuze. Empirisme et subjectivit6. Paris, PUF, 1953, Lefebvre. Introduction to Modernity. London - New York, yeгso, 1995, Неnri р.97-98.

Глава 7.

Революция как событие смысла но аспект сигнификации подчиняет себе аспект экспрессивности и приводит к упадку символа.

Революция феномен гораздо более экспрессивный, чем са­ моразвитие рынка. Смещение энергий, экстатическое несовпаде­ ние с собой тут достигает пароксизма. Та пустая масса ничем не обеспеченного эквивалента, которая приводит в движение рынок и придает ему экспрессивность, здесь совершенно подчиняет себе социальный организм и делает невозможным восстановление ус­ тойчивых круговоротов. Но В силу этого нарушается саморегуля­ ция системы, и система приобретает характер сплошной, взрывной экспрессивной субъективности, своего рода тотального произвола. Когда Лефевр пишет о «страстной бездне энергий», он по-своему определяет экспрессивную форму революционного взрыва. Но поскольку революция это чистая стихия экспрессивности, она совершенно не поддается картезианскому рациональному репре­ зентированию.

Глава СМЫСЛ ПРИХОДИТ В МИР (Заметки о семантике Дзиги Вертова) Старый большевик и основатель Пролеткульта А. Богданов писал о революционной эпохе: {<Души людей беззаветно раскрыва­ лись навстречу будушему, настоящее расплывалось в розовом ту­ мане, прошлое уходило куда-то в даль, исчезая из глаз. Все чело­ веческие отношения стали неустойчивы и непрочны, как никогда раньше»l. В этой ситуации неопределенности искусство может ви­ деть свое призвание в упорядочивании хаоса, организации бесфор­ менного материала жизни в смысловые ПОРЯдки. В СССР это по­ ложение вполне относимо к революционному кинематографу Вертова и Эйзенштейна, мыслящих не в категориях киноэстетики, а именно в категориях своеобразно понимаемой семантики жизни. Анализ такой семантики у Эйзенштейна будет предложен читате­ лю в следующей главе. Здесь же я остановлюсь на программе Вер­ това, как она мне представляется.

*** То, что революция это событие смысла, бьmо особенно ясно революционным художникам. Монтаж, завладевший в это время умами режиссеров, был особенно привлекателен потому, что позво­ лял производить манипуляции с фрагментами неорганизованной реальности, из которой с его помощью извлекался смысл. Кино могло буквально пониматься как революционная машина произ­ водства смысла из самой реальности.

Но для этого реальность должна мыслиться как не имеющая определенного смысла. Такое понимание реальности исключало миметическое ее воспроизводство. Ведь, чтобы что-то имитиро­ вать, репрезентировать, это что-то должно иметь определенные очертания, форму, быть умопостигаемой тотальностью. Идея про­ изводства самой реальности как осмысленной целостности реши­ тельно отвергала репрезентацию.

Мне представляется, что только в контексте общереволюцион­ ного преобразования действительности можно понять и революци­ онную киноэстетику, которая никак не объяснима исключительно из самого кино и его НУЖД, и особенно из представлений о кино как репрезентативно-миметическом искусстве. Один из критиков «Со1 А. А. Богданов. Вопросы социализма. м., Политиздат, 1990, с.

104.

Глава 8.

Смысл приходит в мир ветского экрана» писал о только что вышедшей тогда «Стачке» Эйзенштейна:

Сегодня мы констатируем сделан поворотный этап в со­ ветской кинематографии;

подлинное значение его будет учтено, может быть, не сегодня, а несколько позже, когда мы убедимся в том, что эта новая форма есть в то же время и новое содержание, так как в нее легко и удобно умещается все своеобразие той ком­ мунистической установки всех явлений общественности и быта, которые никак не хотят и не могут уложиться в формы «старого доброго искусства»2.

Фильм Эйзенштейна понимается как форма, в которую «укла­ дываются» быт и коммунистическая установка сознания одновре­ менно, как форма, в которой быт «легко и удобно» совмешается с «установками» сознания.

Виднейший теоретик Лефа Осип Брик так описывал новую ситуацию в искусстве:

... приток нового материала наблюдался Bcerдa, а не только теперь, и сюжетные схемы всегда легко с этим материалом справлялись, а если и не справлялись, то откидывали как непригодный, и никто на это не сетовал, никто на это не негодовал. Между потребителем и реальным материалом стоял художник, и потребитель непосред­ ственного отношения к материалу не имел. Художник преподно­ сил ему готовые вещи, и потребитель ничего другого от него не требовал. Единственное требование заключалось в некотором об­ новлении сюжетных схем или повествовательного фона, но самая система изготовления художественных вещей неудовольствия не вызывала.

<... > В наши дни положение решительно изменилось. <... > Современный потребитель рассматривает художественное произведение не как ценность, а как способ, как метод передачи реального материала. Если прежде на первом плане стояло худо­ жественное произведение, а материал был для него только необ­ ходимым сырьем, то сейчас отношения радикально изменились.

На первом плане стоит материал, а художественное произведение есть только один из возможных способов его конкретизации и, как оказалось, способ далеко не совершенный).

2 ю. Рист. Новые пути (По поводу картины «Стачка»).

Советский эк­ ран, NQ 2(12), марта года.

3 Осип Брик. Фиксация факта.

Киноведческие записки, с.

319- (впервые опубликовано в журнале «Новый Леф», NQ 69, 2004, NQ 11-12, 1927) 2.

Хаос Речь идет о фундаментальном изменении функции искусства.

В старые времена между жизнью и зрителем или читателем стоял художник, имевший в запасе репертуар репрезентативных и нарра­ тивных схем, которые позволяли представлять жизнь в художе­ ственной форме. Эти схемы были первичны по отношению к ма­ териалу жизни. Сегодня же речь идет о самоорганизации материала жизни, который не укладывается в знакомые художественные фор­ мы. Жизнь теперь сама ишет смысл через искусство, а не искусст­ во транслирует эстетические ценности через организованный им жизненный материал. Более того, «всякий тенденциозный отбор материала», непременно сопровождающий его подчинение эстети­ ческим моделям, понимается Бриком как «искажение»:

Теперь именно это искажение, этот тенденциозный отбор, рассматривается как недостаток метода, как минус. Вот почему люди предпочитают иметь слабо связанные реальные факты во всей их реальности, чем иметь дело с хорошо слаженным постро­ ением, в которое эти факты втиснуты как в «прокрустово ложе»4.

Соответственно художник утрачивает функцию медиатора между искусством и жизнью. Жизнь самоорганизуется в смысло­ вые структуры, лишь используя художника для своих целей. Эйзен­ штейн пишет, что у Вертова «монтаж обнаруживал бессмыслен­ HocTь автора»5.

В широком смысле искусство становится смыслонесущим сло­ ем самой революции, которая и есть практика интенсивной сим­ волизации жизненного материала.

Мне представляется, что фильмы Вертова следует понимать как такого рода формы совмещения повседневности и смысла. В изве­ стном манифесте Вертова «Киноки. Переворот», опубликованном в <<Лефе» в 1923 году, о киноках говорится: «мы мастера зрения организаторы видимой жизни»6. Речь идет именно об организации жизни, а не о создании художественных произведений с эстетиче­ ским значением. Вертов в манифесте постоянно возвращается к одной и той же ситуации: кинок с его киноглазом погружается в хаос жизни и подвергает этот хаос упорядочивающей трансформа­ ции. Главной задачей киноков провозглашается «использование Осип Брик. Фиксаuия факта.

Киноведческие записки, N2 69, 2004, с.

320.

5 Эйзенштейн в архиве А. Р. Лурия.

Киноведческие записки, N2 8,1990, С.90.

6 Дзига Вертов. Из наследия. Статьи и выступления, т.

2.

М., Эйзенштейн­ пентр, 2008, с.

42.

Глава 8.

Смысл приходит в мир киноаппарата, как Кино- Глаза, более совершенного, чем глаз че­ ловеческий, ДJIЯ исследования хаоса зрительных явлений, наполня ющих пространство»7. Или: «В хаосе движений мимо бегущих, убе­ гающих, набегающих и сталкивающихся в жизнь входит просто глаз»8. В этом раннем документе Вертов видит расшифровываю­ щую, смыслообразующую способность глаза в его способности к «схематизацию> движения. Обычный человеческий глаз, по его мнению, является внешним неподвижным наблюдателем хаоса движений, которые как бы отчуждены от него. В качестве внешнего наблюдателя он не в состоянии постичь смысла изучаемой им си­ тyaции' всегда искажаемой самой позицией вовне. Киноглаз осво­ бождает себя от «неподвижности человеческоЙ»9. Он погружается в динамическую стихию, встраивается в нее, <<отталкиваясь И при­ тягиваясь движениями, нащупывает в хаосе зрительных событий путь для собственного движения или колебания и эксперименти­ рует, растягивая время, расчленяя движение или, наоборот, вбирая время в себя, проглатывая годы, этим схематизируя недоступные нормальному глазу ДJIительные процессы»10.

Погружение глаза внутрь мира напоминает погружение чело­ века внутрь здания, когда архитектурное сооружение непосред­ ственно воздействует на моторику его тела и оказывает прямое аффективное воздействие на сознание. Генрих Вёльфлин совер­ шенно в духе Спинозы писал в своей ставшей классической книге «Ренессанс и барокко»: «Мы всегда проецируем телесное состоя­ ние, соответствующее нашему;

весь внешний мир мы интерпрети­ руем в соответствии с экспрессивной системой, знакомой нам по нашим телам»ll. И добавлял:

«... очевидно, что архитектура это искусство телесных масс, которое вступает в отнощение с челове­ ком только как с телесным существом. Это выражение своего вре­ мени, в той мере в какой оно отражает телесную сущность челове­ ка и его особые привычки поведения и движения выражает <... > архитектура "Lebensgefubl" эпохи»12.

Погружаясь в динамику жизни, киноглаз должен позволить зрителю испытать на себе воздействие среды как телесной массы, непосредственно влияющей на положение тела, то есть он должен заменить репрезентативность внешнего образа на экспрессивность телесного переживания, которую до того давала только архитектура.

7 Дзига Вертов. Из наследия. Статьи и выступления, т.

центр, 2. М., Эйзенштейн38. 8 Там же, с. 4]. 9 Там же, с. 40. 10 Там же, с. 4]-42. 11 Heinrich W01ffiin. Renaissance and Baroque. London, Fontana, ]964, р. 77. 12 Ibid., р. 78. 2008, с.

2.

Хаос В результате складываются совершенно иные отношения меЖдУ мозгом и глазом (Вертов пишет о совместном действии «раскре­ пощенного и совершенствуемого аппарата и стратегического мозга человека»)!3. Мозг теперь не воспринимает картины, репрезента­ цию жизни, но получает импульсы от испытываемого им движения глаза внутри жизненного хаоса. По СуШеству, речь идет опереходе от репрезентативной модели искусства к экспрессивной. Попадая внутрь ситуации и подчиняя себя внутренней ее динамике, киноглаз занимает место «причины», истока происходящего. Он получает доступ к экспрессивному самопроявлению жизни. Восприятие пе­ рестает быть пассивным и исключительно зрительным, но стано­ вится по своей сути кuнестезuческuм. Мозг воспринимает динами­ ческие схемы движения, абстракцию динамических процессов.

«Видите ли вы схему движения людского потока, когда смотрите невооруженным глазом?

спрашивает Вертов.

Нет, не видите, потому что только кинематографическим глазом это можно ви­ деть»!4. Действительность, таким образом, схематизируется через кинестезически переживаемые диаграммы движения. Эти схемы движения не просто линии абстрагирования, но линии выявле­ ния принципиальных жизненных связей, это линии смысла!5.

В связи со сказанным следует напомнить о том, что в молодо­ сти Вертов учился в Петербургском психоневрологическом инсти­ туте, основанном Бехтеревым в году, а потому несомненно был знаком с рефлексологическим учением основателя института, которое проступает в его теоретизировании!6.

Бехтерев разработал учение о сочетательных рефлексах, в ко­ торых участвует прошлый опыт и которые объединяют ощущения, поступающие в мозг извне, с центробежными иннервациями, в том числе ответственными за движения человеческого тела. Он отказал­ ся от ранее доминировавшего представления о мозге как органе, в котором ощyruения локализовались в определенных воспринима­ ющих центрах (зрения, слуха и т.д.). По его представлениям, кора мозга состоит из «приводно-отводных областей», в которых цен Там же, с.

42. В КН.: Дзига Вертов. Из наследия. Статьи и 14 дзига Вертов. [Выступление после общественного просмотра «Челове­ ка с киноаппаратом,> в Киеве]. выстyrurения, т.

2, с.

149.

См. об аналогичных опытах организации смысла из динамики хаоса во французской культуре начала хх века в главе «Клинамен,> моей книги «Наблю­ датель. Очерки истории видения». М., Ad Marginem, 2000, с.

207-267.

Мы привыкли ассоциировать рефлексологию с работами Павлова, ко­ торые имели меньщее значение для культуры своего времени, чем исследова­ ния Бехтерева, который ушел в тень в связи с црисуждением Павлову Нобе­ левской премии.

Глава 8.

Смысл приходит в мир тробежные проводники, проводящие импульсы от мозга к перифе­ рии, соединяются с центростремительными проводниками, прово­ дящими импульсы от органов чувств к мозгу. Важную роль в таком взаимодействии центростремительного и центробежного играют представления. Бехтерев писал:

Что же касается представления, то, как известно, оно никог­ да не возникает путем притока импульсов с периферии, Т.е. от вос­ принимающего аппарата, а возникает только благодаря ассоциа­ ционной, или сочетательной деятельности коры, первичным толчком для которой всегда служит раздражитель, действующий на сторонний воспринимающий орган. Но, как сказано ранее, вос­ принимающие клетки связываются при посредстве ассоциативных клеток или непосредственно только с центробежными клетками других частей коры. Поэтому при возбуждении данной области коры через сочетательные связи в этот процесс вводится только отводная ее часть, сохраняющая след от бьmщего ранее возбужде­ ния. В результате получается представление, Т.е. переживание про­ щлого, лищенное тех качеств, которые получаются под влиянием возбуждения с периферии специфическими импульсами, но спо­ собное возбудить двигательный аппарат соответствующего воспри­ нимающего органа... ! Поэтому восприятие у Бехтерева всегда связано с воспомина­ нием и легко переходит в представление. Это, по существу, старая философская, лейбницевская апперцепция, примещивающая к не­ посредственному восприятию память предшествующего опьпа. Без такой примеси человек не может назвать видимый им предмет. Без связи центробежного и центростремительного и возникающих в результате сочетательных рефлексов мозг вообще не может рабо­ тать. Бехтеревская модель бьmа тесно связана со старой метафизи­ ческой традицией. Представление у него трансцендирует время и сочетает в себе настоящее с прошлым, то есть дает нам некий син­ тез действительности, синтез онтологического свойства. Напомню, что Хайдеггер видел прообраз Бытия в способности гомеровского провидца Кальхаса одновременно видеть прошлое, настоящее и будущее. Хайдеггер замечает по поводу этой способности ясновид­ ца: «Видение определяется не глазом, но вспышкой Бытия»18. Ап­ перцепция Бехтерева как будто относится именно к разряду таких ]7 В. М. Бехтерев. Будущее психиатрии. Введение в патологическую реф­ лексологию. М.

] СПб., Наука, 1997, с.

78.

М.

Martin Heidegger. The Anaximander Fragment. - In: Greek ТШnking. San Francisco, Harper, 1984, р. 36.

Heidegger. Early 2.

Хаос репрезентативно-метафизических феноменов. Но чистая репрезен­ тативность усложняется у него наличием внутренней динамики.

Поскольку Бехтерев мыслил мозг как орган, состоящий из «со­ четательных> областей, он рекомендовал говорить не отдельно о двигательных или воспринимающих областях, но о «зрительно­ двигательной, слухо-двигательной, обонятельно-двигательной, вкусо-двигательной, осязательно-двигательной, или активно-ося­ зательной, мышечно-статической, преддверно-статической, эмо­ тивно-соматической, или мимико-соматической, областях и об области активного сосредоточениЯ»l9. То, что любой психический процесс завершается у Бехтерева движением, конечно, не удиви­ тельно, ведь именно движение бьmо простейшим выражением реф­ лекторной активности. Но именно этот кинетический момент от­ деляет представление Бехтерева от того, которое у Хайдеггера осуществляется через вспышку Бытия. Вертов, в духе Бехтерева, мыслит в кинестезических терминах, когда восприятие определенной формы движения или его диаграм­ мы прямо переходит в определенную форму абстрагирования или абстрагирующего представления (отчасти так же мыслил динами­ ку линии и Эйзенштейн). Согласно такой модели, достаточно по­ грузить глаз в хаос жизни и динамизировать его соответственно с кинетическими доминантами этого хаоса, чтобы мозг оказался способен к новым представлениям.

Вертов пишет о киноках, что они «про водят действительность в человеческое сознание»20. Для этого кинок должен прежде всего попытаться упорядочить элементы жизненного хаоса. Упорядоче­ ние хаоса и есть обнаружение жизни «как она есть», то есть жизни в ее скрытой смысловой структуре. «Кинок-наблюдатель внима­ тельно следит за обстановкой и людьми, которые его окружают, и старается связать между собой отдельные разряженные явления по общим и характерным признакам»2l. И, в духе Бехтерева, Вертов поясняет: «Факты эти должны быть достаточно хорошо и понятно сорганизованы, чтобы входить в сознание рабочего зрителя без особого труда и, в свою очередь, вызывать в нем воспоминания (ассоциации) о других виденных им фактах или случаях, произо­ шедщих с ним самим»22. Речь здесь как раз и идет о преображении восприятия в воспоминание, то есть о генезисе представления.

19 В. М. Бехтерев. Будущее психиатрии. Введение в патологическую реф­ лексологию, с.

79. В КН.: Дзига Вертов. Из насле­ 20 Дзига Вертов. Ответ на пять вопросов.

дия. Статьи и выступления, т.

2, с.

61.

Там же, с.

21 Дзига Вертов. Кино-глаз.

76. Там же, с.

Дзига Вертов. «Кино-глаз'> и видимый мир.

64.

Глава 8.

Смысл приходит в -,иир Но переход от внешнего статического наблюдателя к динами­ ческому взгляду изнутри жизни, получающий обоснование у Бехте­ рева, имеет и иной смысл. Художник, от посредничества которого хочет избавиться Вертов, это именно внешний наблюдатель, субъект, роль которого сводится к фиксации движения жизни в ху­ дожественных формах, репрезентаций, имеющих, по существу, ста­ тический характер. Лет за десять до Вертова ту же проблему обсуж­ дал молодой Георг Лукач в своей первой книге «Душа И формы». Книга эта была критикой эстетизма. Роль эстета (им, в частности, служит у Лукача Кьеркегор) «полагать устойчивые пункты посре­ ди беспрестанно колеблющихся жизненных переходов и абсолют­ ные качественные различия кач пояснял:

- в диффузном хаосе нюансов»23. Лу­ «... жизнь для поэта есть лишь сырой материал. Лишь из нечувственных явлений, способны его спонтанно насилуюшие руки способны вылепить однознач­ ность из хаоса, символы придать формы=границы и значение тому, что тысячекратно раз­ ветвилось и распльшосЬ»24. Избавление от художника как инстан­ ции, превращающей бесформенный мир в формы, равнозначно уничтожению внешней позиции неподвижного наблюдателя. У Вертова форма, возникающая из самой жизни, не должна обрести эстетическую определенность, но призвана сохранить, как у Бехте­ рева, комплексный характер ассоциации и двунаправленности «со­ четательных рефлексов». Таков ответ Вертова на вызов эстетизма.

Поскольку устанавливаемый порядок связывается в сознании зрителя с аналогичными явлениями в прошлом, «под фиксацией жизни как она есть следует понимать фиксацию исторического процесса»25. Упорядочивание снятых на пленку «кусков» жизни следует принципу, который Вертов до конца не разъясняет, но упо­ минает неоднократно. Принцип этот получает свое выражение на последней стадии монтажа, которую режиссер называет «генераль­ ным монтажом»: «Соединение (сложение, вычитание, умножение, деление и вынесение за скобки) однородных кусков. Непрерывная перестановка кусков-кадров до тех пор, пока все куски не уложат­ ся в такой ритмический ряд, где все смысловые сцепления будут совпадать со зрительными 26. Как конечный результат всех этих смешений и смещений и сокращений, мы получаем как бы зри­ тельное уравнение, как бы зрительную формулу»27. Принцип совГеорг фон Лукач. Душа и формы. М., Logos-altera, 2006, с.

78.

24 Там же, с.

88. 64.

25 Дзига Вертов. «Кино-глаз» и видимый мир, с.

26 Нетрудно заметить, что работа кинематографиста тут мало чем отлича­ ется от мифологического бриколажа, описанного Леви-Строссом.

27 Дзига Вертов. [Что такое кино-глаз].

В КН.: Дзига Вертов. Из насле­ лия. Статьи и выступления, т.

2, с. ]6].

2.

Хаос падения смысловых сuеплений со зрительными сформулирован Вертовым в период работы над «Человеком с киноаппаратом» и яв­ ляется главным основанием для отказа от слова в этом фильме. Слово, как и художник, оказывается искажающим медиатором видимой реальности и смысла. Видимая реальность должна сов­ падать со смысловой помимо слова, через непосредственное нало­ жение смысловых динамических схем в памяти зрителя. Слово заставляло бы проuесс перестановок материала подняться на кон­ uептуальный уровень, то есть совершить скачок от эмпирики голых фактов и вещей к неким смысловым универсалиям. Но этого скач­ ка Вертов и не хочет осуществлять, тем более что предыдущие его эксперименты с патетическим словом в титрах бьши подвергнуты критике и оказались не очень убедительными. Зрительно-смысловые формулы, которых с помощью фильма ищет революuионная действительность, опираются на тематичес­ кие блоки. Известно, что организаuия работы у киноков строилась вокруг набора заранее планируемых тем. Выявление темы это первый этап организаuии бытового хаоса. При этом роль режиссера на первом этапе работы сводилась к формулировке тематического задания. Сам же режиссер на этапе съемок был призван не оказы­ вать влияния на кинока, чтобы не подвергнуть материал насилию со стороны своего замысла. Речь шла именно о том, чтобы позво­ лить жизни «самой» организоваться в текст. Во «Временной инст­ рyкuии кружкам "Киноглаза"» (1926) Вертов писал:

Работа киноаппаратов напоминает работу агентов ГПУ, кото­ рые не знают, что их ждет впереди, но у которых есть определен­ ное задание: из гущи жизненной путаницы выделить и выявить такой-то вопрос, такое-то дело.

а) Кинок-наблюдатель внимательно следит за обстановкой и людьми, которые его окружают, и старается связать между собой отдельные разрозненные явления по общим или характерным при­ знакам. Кинок -наблюдатель получает тему от руководителя кружка или сам выбирает тему и извещает об этом руководителя.

б) Руководитель кружка или киноразведчик раздает темы на­ блюдателям и вначале помогает каждому наблюдателю делать свод­ ку его наблюдений. Когда все сводки руководителем собраны, он, в свою очередь, группирует их, переставляет отдельные данные, до тех пор пока не добьется достаточно ясного построения темы 28 • Таким образом, «наблюдателю> фиксируют материал без учас­ тия руководителя (режиссера), который вмещивается в оформле28 Дзига Вертов. Кино-глаз.

Там же, с.

76-77.

Глава 8.

Смысл приходит в мир ние материала только на стадии тематического задания и в коние перестановок и комбинаций, то есть окончательного монтажа.

Фильмы строились именно как движение от хаоса к тематичес­ ки организованному порядку. Так, судя по сохранившимся руко­ писным наброскам к фrшьму «Кино-глаз», последний первоначаль­ но задумывался именно как фиксаuия жизни в соответствии с тематическим каталогом изображениЙ 29 • Один из набросков содер­ жит длинные списки изображений на какую-нибудь одну тему. Например: руки, ноги, глаза. Приведу пример:

1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9.

Слепой (ощупью по улице). Близорукая. Спящие. Мертвые глаза. Глаза кинока-наблюдателя.

Глаза монтажницы.

Глаза, вооруженные биноклем. Смотрят в подзорную трубу на бульваре. Смотрят в щелку сладкие глаза3D, и т.д. Всего в списке глаз длиннее в нем 41 позиuия. Тематический список рук 127 позиuиЙ. Набросок показывает, как первона­ чально мыслил Вертов строение своего фильма. После тематичес­ ких блоков возникают изображения киноков, подбираюших куски тематически (такие же изображения тематических подборок кино­ материала потом возникнут и в «Человеке С киноаппаратом»): Сви­ лова собирает блок из рук, Зотов из ног. Киноки собираются на совет. «Доклад Свиловой "руки"», «Доклад Зотова "ноги"». Далее Вертов записывает:

«11.

Кинок у запутавшегося в хаосе.

МБ.) Распоряжение Совета Троих: приостановить хаос.

жок в воду. Моменты остановок.

13.

Время 11. (так! 12. Пры­ остановилось. 14. Му­ сорный ящик. руки тряпичника. НеподвижностЬ»Зl. Иными словами, «сюжет фильма» это именно самооргани­ заuия жизни, во время которой хаос вместе с течением времени приостанавливается решением высшего органа киноков в составе Первоначально планировалось создание щести серий «Кино-глаза».

Когда же этот проект потерпел фиаско, Вертов смонтировал фильм из мате­ риалов, первоначально предназначавшихся для разных серий: «Я уже достаточ­ но владел организацией материала, чтобы выйти из положения непобежден­ ным», заявлял он в выступлении истории киноков.] Там же, с.

21 167). 1, февраля года (Дзига Вертов. [Из 30 Дзига Вертов. [Руки, ноги, глаза, темы].

В КН.: Дзига Вертов. Из на­ следия. Драматургические опыты, т.

31 Там же, с.

с.

85.

86.

2.

Хаос Вертова, Михаила Кауфмана и Ивана Белякова. Отсюда в «Кино­ глазе» известные эксперименты с обратным ходом времени и Т.д.

Вслед за этим следует: тему "глаза".

35.

Глаза.

«34. Кинок дзига Вертов составляет этюд на 36. Задача геометрическая»)2.

Сущесгвенно, что тематизация тут проведена через оппози­ цию/сопоставление кинетических органов (рук, ног) и органов чувств (глаза), взаимодействие которых призвано, согласно рефлек­ сологии Бехтерева, организовывать сенсорно-двигательные комп­ лексы, в которых «ощущения» переходят в «представления» через синтез сенсорного и моторного. Организация движения рук и ног осуществляется на основе организации позиции глаза, его вклю­ ченности в хаос мира. Глаз позволяет упорядочить хаос рук и ног, глаз встраивается в их движение, помогая запутавшемуся в хаосе киноку выйти в область смысла. Фрагментация тел, их разборка на руки, ноги и глаза это полное царство хаоса. Конечно, как это часто бывает у Вертова, проект этот плохо артикулирован, но об­ щий смысл его ясен: от хаоса через динамическую организацию зрения и связь с моторикой К фиксации жизни в формах смыс­ ла. Показательно, что и «Человек С киноаппаратом», при всем его отличии от «Киноглаза», следует, по существу, той же схеме. В пла­ не фильма Вертов пишет:

Скрещиваются улицы и трамваи. Здания и автобусы. Ноги и улыбки. руки и рты. Плечи и глаза.

Вращаются рули и колеса. Карусели и руки щарманщиков.

Руки швей и колесо выигрышной лотереи. Руки мотальщиц и туф­ ли велосипедистов. Поршни паровоза, маховые колеса и всевоз­ можные части машин.

<... > Водоворот прикосновений, ударов, объятий, игр, несчастных случаев, физкультуры, танцев, налогов, зрелищ, краж, исходящих и входящих бумаг на фоне всех видов кипучего человеческого труда.

Как разобраться обычному, не вооруженному глазу в этом зри­ тельном хаосе бегушей жизни?)) Кинок С его механическим киноглазом проникает в хаос жиз­ ни, и картина мира меняется, жизнь принимает формы того, «как она есть». Если сформулировать про исходящее языком онтологии, то можно сказать, что в видимости здесь проявляется бытие. «В процессе наблюдения и съемки, записывает Вертов, постепен­ но проявляется жизненный хаос. Все не случайно. Все закономер)2 Дзига Вертов. [Руки, ноги, глаза, темы].

В КН.: Дзига Вертов. Из на­ Там же, с.

следия. Драматургические опыты, т.

1, с.

87. 124.

Дзига Вертов. Человек с киноаппаратом.

Глава 8.

Смысл приходит в мир но и объяснимо»34. Сюжет тот же, что в «Кино-глазе»: жизнь обна­ руживает внутреннее единство и приобретает смысл. Тематическое единство каталогов претерпевает качественное изменение. Из него вырастает Означающее с большой буквы: «Каждый крестьянин с сеяЛКОЙ, каждый инженер с чертежом, каждый пионер, выступаю­ щий на собрании в клубе, все они делают одно и то же нужное великое дело»35. Тематическое единообразие, «соединение (сложе­ ние, вычитание, умножение, деление и вынесение за скобки) однородных кусков», о котором говорил Вертав, в неком пароксиз­ ме значения преобразуют неопределенность реального в символи­ ческое. Каждый элемент, каждый кусок теперь оказывается как бы эквивалентен другому и в принципе может быть заменен другим.

Большое Означающее начинает целиком пронизывать жизнь. Проблема Вертова заключается в том, что он не может внятно определить принцип, который бы позволил множеству «однород­ ных», тематически подобранных элементов образовать некое смыс­ ловое единство. Поскольку Вертов не хочет подчинять свои те­ матические каталоги субъективности, а стремится сделать их продуктом механического глаза, он не в состоянии определить той инстанции, которая способна осуществить смысловой синтез. Нет сомнения в том, что Вертов, сам того не сознавая, столкнулся со старой философской проблемоЙ. Кант писал о принципе синтеза разнородных элементов нашего опыта:

... Должно существовать нечто такое, что делает возможным само это воспроизведение явлений, т.е. служит априорным основанием необходимого синтетического единства их. Мы тотчас же согла­ симся с этим, если вспомним, что явления суть не вещи в себе, а лишь игра наших представлений, которые в конце концов сводятся к определениям внутреннего чувства. Если, далее, мы можем до­ казать, что даже наши чистейшие априорные созерцания достав­ ляют знание только тогда, когда содержат такую связь многообраз­ ного, которая делает возможным полный синтез воспроизведения, то отсюда следует, что и этот синтез воображения основывается до всякого опыта на априорных принципах и что мы должны допус­ тить сушествование чистого трансцендентального синтеза вообра­ жения, который лежит в основе самой возможности всякого опы­ та (так как опыт необходимо предполагает воспроизводимость явлениЙ)З6.

Дзига Вертов. Человек с киноаппаратом, с 125.

И. Кант. Собр. сочинений 35 Там же, с. 125.

Иммануил Кант. Критика чистого разума.

в восьми томах, т.

3.

М., Чоро, 1994, с.

627-628.

2.

Хаос ТрансцеIЩентальная способность воображения это качество субъекта, субъективности. До Канта Юм утверждал, что спо­ собность воображения находится в прямой связи со страстями и качественно меняется под их воздействием:

правило, сопровождают живое воображение»37, «... живые страсти, - писал как он.

Субъективность воображения имеет, таким образом, прямое отно­ шение к пафосу, без которого трудно понять сам процесс органи­ зации элементов в систему, внешне основанную на тематическом сходстве. для того чтобы отдельные элементыI вошли в некое отно­ шение, чтобы между ними была установлена связь, необходимо усилие субъективности, которая сама по себе возникает под воз­ действием аффектов. Уайтхед, вполне в духе Юма, говорил не о субъекте, но о suрщjесt'е, который складывается через аффектив­ ную экстатическую дестабилизацию: «Чувства нацелены на чув­ ствующего как на их конечную цель. Чувства являются тем, чем они являются, во имя того, чтобы их субъект мог быть тем, что он есть.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 12 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.