WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 |
-- [ Страница 1 ] --

А. А. Яковлев ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ГРУПП ИНТЕРЕСОВ И ИХ ВЛИЯНИЕ НА ЭКОНОМИЧЕСКИЕ РЕФОРМЫ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ Препринт WP4/2004/01 Серия WP4 Социология рынков Москва ГУ ВШЭ 2004 УДК 316.334.2 ББК 60.56

Я 47 Я 47 Яковлев А.А. Взаимодействие групп интересов и их влияние на экономические ре формы в современной России. Препринт WP4/2004/01 — М.: ГУ ВШЭ, 2004. — 60 с.

ВВЕДЕНИЕ* Логика данной статьи основывается на тезисе о том, что ключевыми для сегодняшней экономи ческой политики в России являются ответы на вопрос, КТО может поддержать реформы и способен обеспечить устойчивый экономический рост, а также КАК, с помощью каких механизмов можно консолидировать и мотивировать эти социальные группы. На основе критического анализа широко го спектра предшествующих исследований показано, что экономические и социально политические деформации, накопленные в советский период, в значительной мере предопределили характер трансформации элит и выбор траектории реформ в 1990 е гг. Кризис 1998 г. оказал отрезвляющее влияние на элиту и на определенное время создал предпосылки для развития и экономического рос та. Однако воспроизводство неконкурентных структур, типичных для сочетания “несовершенный рынок — слабое государство” и гасящих стимулы к инновациям, будет и впредь тормозить социаль но экономическое развитие. При этом наблюдаемая в последнее время тенденция к все большей централизации в экономической и политической жизни, скорее всего, будет способствовать не эко номическому росту, а укреплению и укоренению подобных неконкурентных структур. Тем не менее, в силу различий в уровне эффективности и в доступе к ресурсам как на стороне биз неса, так и на стороне государства есть игроки, обладающие потенциалом инноваций и при опреде ленных условиях способные эффективно использовать этот потенциал для развития. Задействовать этот потенциал и консолидировать интересы соответствующих игроков можно с помощью нестан дартного набора инструментов и механизмов, поддерживающих инновации в неконкурентной эко номической и политической среде. Такой подход, однако, требует смены акцентов в экономической политике, отказа от устоявшихся стереотипов и готовности к институциональным инновациям.

УДК 316.334.2 ББК 60. Yakovlev A. The history and the intuition: romantic heritage. Working paper WP4/2004/01 — Moscow: State University — Higher School of Economics, 2004. — 60 p. (in Russian).

Заканчивается первый срок пребывания у власти президента России В.В. Пу тина. Мало у кого есть сомнения в том, что он будет переизбран на второй срок. Вместе с тем предстоящие выборы — это хороший повод для подведе ния промежуточных итогов экономического развития за прошедшее четы рехлетие. С 1999 года в стране однозначно произошли существенные позитивные сдвиги, особенно заметные на фоне кризисных 1990 х гг. Значительный рост ВВП и стабильный профицит бюджета, погашение задолженности по соци альным обязательствам и рост реальных доходов населения, регулярные вы платы по внешнему долгу — все это признаки относительной устойчивости экономической ситуации, характерные для последних лет. Однако, по при знанию многих экспертов, эти успехи скорее могут рассматриваться как ре зультат девальвации 1998 г. и очень благоприятной для России нефтяной конъюнктуры, нежели как следствие осмысленных и целенаправленных усилий правительства. При этом в течение последних лет сохранялось и да же усиливалось доминирование сырьевых отраслей в ВВП и, особенно, в структуре экспорта с неизбежной высокой зависимостью экономики от цен на нефть на мировом рынке. В итоге уже в конце 2001 г. постепенное ос лабление эффекта девальвации, а также временное резкое падение цен на нефть привели к существенному замедлению темпов экономического роста1. На эти негативные тенденции стало накладываться общее ощущение “про буксовывания” институциональных реформ и надвигающейся стагнации2.

* Данная статья написана в рамках исследовательского проекта, поддержанного фондом Алексан дра фон Гумбольдта в рамках Программы стипендий федерального канцлера ФРГ в 2002—2003 го ду. Автор признателен Центру исследований Восточной Европы (Бремен) за содействие в реали зации данного проекта. Многие идеи данной статьи были сформулированы в плодотворных дис куссиях с Е. Кузнецовым, которому автор выражает свою признательность. Автор благодарен за замечания и комментарии к предшествующим версиям данной статьи, высказанные Я. Паппэ, Х. Пляйнесом, О. Шкаратаном, В. Гимпельсоном и Х. Шредером, а также участниками научного семинара Центра исследований Восточной Европы (Бремен) и участниками международной на учной конференции ГУ ВШЭ “Модернизация экономики России: социальный контекст”. 1 По данным Госкомстата РФ в первом полугодии 2003 г. темпы роста промышленного произ водства вновь возросли до 6,8% (по сравнению с первым полугодием 2002 г.). Это, однако, не снимает обсуждаемые проблемы, а лишь отодвигает их на некоторое время, так как ста бильные источники экономического роста по прежнему отсутствуют. 2 Отражением этого можно считать ухудшение ожиданий населения в отношении перспектив экономического развития — более подробно см. изменение “индекса социальных настрое ний” ВЦИОМ и динамику его отдельных компонентов с весны 2002 г.

Препринты ГУ ВШЭ размещаются на сайте: http://www.hse.ru/science/preprint/ © Яковлевев А.А., 2004 © Оформление. ГУ ВШЭ, В этих условиях предпринятая со стороны правительства весной 2002 г. попытка заложить упавшие темпы роста ВВП в среднесрочный прогноз экономического развития вызвала публичную критику со сторо ны президентской администрации и лично В.В. Путина, а также породи ла новую волну дискуссий среди экспертов экономистов о перспективах развития российской экономики3. Сам по себе факт подобных дискус сий, свидетельствующих о достаточно трезвой оценке происходящего в экспертном сообществе, можно считать позитивным сдвигом — нака нуне девальвации и дефолта 1998 года ничего подобного не было и в по мине. Своеобразной реакцией на эти дискуссии стали выдвинутые в по слании президента Федеральному собранию в мае 2003 г. тезисы о необ ходимости удвоения ВВП в течение 10 лет и о ставке на проведение ад министративной реформы, а также ориентация на “диверсификацию экономики”, декларированная в новой среднесрочной программе пра вительства. Вместе с тем, на наш взгляд, проблемой как для экспертных дискуссий конца 2002 — начала 2003 г., так и для новых правительственных докумен тов является концентрация внимания на обсуждении старых вопросов о том, какие именно реформы нужны России. Между тем, по нашему мне нию, эта тема уже исчерпала себя — практически все возможные рецепты уже сформулированы4. Опыт правления В.В. Путина убедительно свиде тельствует о том, что нужны ответы не только на вопрос, что делать, но также на вопросы, кто может поддержать и будет проводить в жизнь предлагаемые реформы, а также как они могут быть реализованы. Первый из этих вопросов является центральным для нас в данной работе. Статья включает в себя два раздела. Первый раздел посвящен анали зу основных результатов предшествующих исследований — с выделени ем вопросов, оставшихся без ответа, и тенденций, не получивших, на наш взгляд, должного объяснения. Во втором разделе обсуждается эволюция интересов влиятельных социальных групп в пореформенный период, показано позитивное влияние кризиса 1998 года на мотивацию экономических агентов и дается объяснение последующей утраты сти мулов к развитию у ключевых игроков. На этой основе в заключении вы делены те группы, которые в сегодняшних условиях могут поддержать 3 См. доклад Экспертного института “Бремя государства”, доклад Е.Т. Гайдара на заседании Уче ного Совета ИЭПП в феврале 2003 г., доклад ГУ ВШЭ “Россия: формирование институтов новой экономики” и т. д. 4 Так, весьма характерны фразы из заключительной части программной статьи Е.Г. Ясина “Бремя государства и экономическая политика (либеральная альтернатива)“ в журнале “Вопросы эконо мики”, №11 за 2002 год: “Большая часть предлагаемых мер не нова. Они выдвигались на разных этапах рыночной трансформации, но по тем или иным причинам остались нереализованными”.

политику реформ, направленных на внедрение институтов и механизмов конкуренции в экономической и политической сфере, а также сформу лированы некоторые подходы к тому, как можно позитивно воздейство вать на их мотивацию.

1. КОМУ НУЖНЫ РЕФОРМЫ: МЕТОДЫ АНАЛИЗА И ТЕКУЩЕЕ СОСТОЯНИЕ ИССЛЕДОВАНИЙ Необходимо отметить, что данная тема не является новой как для рос сийских, так и для зарубежных исследователей. Анализ социальной базы реформ — это междисциплинарная проблема, в решение которой одно временно вовлечены экономисты, политологи и социологи. В исследованиях социальной базы реформ нам представляются важными два достаточно крупных направления. В рамках первого ана лизируются действия и влияние на политику тех социальных групп, ко торые реально выигрывают или проигрывают в результате реформ. Причем здесь есть место как для политэкономических теоретических построений, так и для вполне эмпирических социологических исследо ваний. Второе направление в большей степени обсуждает вопросы о том, кто на практике управляет процессом преобразований, как ме няется состав высших социальных слоев в процессе перехода к рынку. Подобные исследования элит, как правило, ведутся на стыке политоло гии и социологии. В следующих двух параграфах мы по возможности кратко охаракте ризуем основные результаты по каждому из этих направлений в 1990 е гг., затем в заключительном параграфе данного раздела обсудим тенденции последних лет, выделенные в российской и зарубежной литературе.

1.1. Выигравшие и проигравшие Задача определения выигравших и проигравших в процессе реформ стави лась во многих социологических исследованиях5. Соответствующие оцен ки при этом строились как на анализе ответов респондентов на прямо по ставленный вопрос об их проигрышах и выигрышах, так и на рассмотре нии комплекса ответов на косвенные вопросы, характеризующие измене См. проекты ВЦИОМ, РНИСиПН и других исследовательских центров.

ния в уровне жизни респондентов, в их отношении к политике и т. д. В ря де случаев можно говорить даже о достаточно длинных временных рядах, посвященных данной теме. Однако при всей значимости эмпирических данных, на наш взгляд, для понимания происходящих процессов более важными являются те модели, на которых в разные периоды строились объяснения социальных взаимодействий в переходной экономике и кото рые подчас существенно влияли на политику реформ. Одной из наиболее распространенных в политологической литературе долгое время являлась модель так называемой J кривой6. Согласно этой модели (см. рис. 1), выигрыш от реформ, выраженный в низкой инфля ции, большей эффективности и конкурентоспособности предприятий и т. д., оказывается отложенным во времени и рассредоточенным в прост ранстве. От обеспечения макроэкономический стабильности и большей эффективности экономики выигрывают все члены общества — поэтому сложно выделить тех, кто в наибольшей степени был бы заинтересован в результатах реформ. При этом сам позитивный эффект реформ стано вится ощутим только после преодоления трансформационного спада. На против, проигрыш оказывается сконцентрирован на определенных соци альных группах (работники бывших государственных предприятий, чи новники из старого партийного и хозяйственного аппарата, пенсионеры, безработные) и совпадает по времени с самими реформами.

Потребление Переходный период Время Рис. 1. Характеристики J кривой Модель J кривой основана на предположении, что в условиях демо кратии социальные группы, проигрывающие от предстоящих реформ, мо гут воспрепятствовать их проведению и способствовать отстранению от власти правительства реформаторов. Поэтому считалось, что радикальные реформы на практике могут быть проведены лишь “автономным” прави тельством, не зависящим от своих избирателей в краткосрочном периоде и опирающимся на поддержку международных финансовых организаций. При этом в силу неизбежной ограниченности подобной “автономии” во времени ключевые реформы должны быть реализованы в максимально короткие сроки — чтобы обеспечить необратимость процесса при возмож ной последующей смене правительства. Эта концепция в значительной мере легла в основу политики “шоковой терапии”, проводившейся во многих странах с переходной экономикой в начале 1990х гг. Однако, фактическое развитие существенно отличалось от предсказа ний данной модели. Как было показано в известной статье Джоэла Хелма на7, экономические реформы наиболее успешно продвигались в тех стра нах, где правительства сильнее зависели от избирателей. Напротив, для стран с “автономными” правительствами были характерны либо отсут ствие реальных реформ, либо непоследовательные, “частичные” реформы. При этом именно в случае “частичных” реформ наблюдались высокие из держки преобразований (выраженные в ускоренном падении ВВП, сниже нии уровня жизни и социальном расслоении) — при отсутствии ожидав шихся позитивных результатов, способных стимулировать экономическую активность. Экономики ряда стран как бы застывали в состоянии “частич ных”, незавершенных реформ, и даже в странах, где реформы не проводи лись вообще, ситуация оказывалась относительно лучше. Данный феномен Джоэл Хелман попытался объяснить с помощью мо дели “частичных реформ”. Согласно предложенной им логике, реформы в краткосрочном периоде могут обеспечивать не только проигрыши, но и выигрыши для определенных социальных групп. Несовпадение во вре мени эффектов от реализации различных реформ на начальной стадии их проведения и особенно непоследовательность в их проведении может уси ливать структурные деформации, характерные для плановой экономики. В результате для ряда социальных групп (таких, как менеджеры старых гос предприятий, а также руководители новых коммерческих банков, торговых компаний и т. д.) возникает возможность проведения эффективных арбит ражных операций между регулируемым и рыночным секторами экономики. Чем выше уровень диспропорций (тесно связанный с непоследова тельностью и отсутствием комплексности в проведении реформ), тем См. Williamson (1994), Nelson (1990) и другие работы.

См. Hellman (1998).

Потребление Wp Wc Уровень потребления до начала переходного периода Lc Lp Время Wp — кривая “победителей” в условиях частичных реформ Wc — кривая “победителей” в условиях комплексных, всеоб щих реформ Lc — кривая “проигравших” в условиях комплексных, всеоб щих реформ Lp — кривая “проигравших” в условиях частичных реформ Рис. 2. Выигрыши "победителей" и потери "проигравших" в условиях частичных и комплексных, всеобщих реформ большую прибыль могут извлечь влиятельные социальные группы от по добных арбитражных операций. Соответственно, тем большими ресурса ми они будут располагать для того, чтобы в дальнейшем препятствовать завершению реформ, сохраняя источники своей ренты. В результате мы можем наблюдать эффект “ловушки” частичных реформ8. Схематически сказанное изображено на рис. 2. Основной вывод Дж. Хелмана сводится к тому, что проблемой яв ляется не столько обособление правительства реформаторов от влияния “проигрывающих” социальных групп, сколько ограничение воздействия на него со стороны влиятельных “выигравших” групп, стремящихся к со хранению источников получаемой ими ренты. В качестве одного из глав ных средств решения этой проблемы Дж. Хелман называет развитие поли тической демократии, обеспечивающей учет мнения “проигравших” и сдерживающей давление “выигравших” социальных групп.

8 В российской литературе проблема “институциональных ловушек” весьма подробно рассмо трена в работе Полтерович (1998).

Логическим продолжением данной статьи Хелмана стал доклад о фе номене приватизации или “захвата” государства (state capture), представ ленный на конференции Всемирного банка по экономике развития в ап реле 2000 г. 9 Под термином state capture авторами доклада понимается воз можность для фирм влиять на формирование базовых правил игры, выра женных в законах, указах, постановлениях, посредством неформальных платежей чиновникам или политикам. В докладе на основе обследования 3000 предприятий в 20 странах с переходной экономикой, проведенного в 1999 г., были показаны масштабы “захвата государства”, негативное вли яние данного феномена на экономическое развитие, а также его тесная связь с “частичными” реформами. В целом Дж. Хелман в своих работах весьма наглядно показывает за висимость реформаторов от окружающей экономической и политической среды и тем самым убедительно критикует концепцию “автономного пра вительства”, которая выступала важной предпосылкой реализации поли тики, основанной на принципах “вашингтонского консенсуса”. Можно отметить, что весьма подробный критический анализ этой концепции на российских данных был проведен С. Афонцевым10. Один из выводов его работы: необходимость выбора наиболее экономически эффективного из числа политически приемлемых вариантов проведения реформ — в отли чие от ориентации на “экономически идеальный” курс преобразований. Этого реализма, на наш взгляд, недостает Дж. Хелману при формули ровании политических рекомендаций. Так, развитие демократии предла гается им как одно из главных средств преодоления зависимости от влия тельных групп, выигрывающих от проведения “частичных” реформ. При всех различиях с моделью J кривой, из аргументации Дж. Хелмана также вытекает целесообразность ускоренного и комплексного проведе ния реформ — так как в этом случае меньшим оказывается масштаб стар товых диспропорций и они быстрее могут быть устранены. За кадром, од нако, остается вопрос о том, почему одни страны выбирают более ком плексную и последовательную программу реформ, а другие изначально реализуют лишь частичные реформы (давление “выигравших” социаль ных групп может объяснить увязание в ловушке частичных реформ, но не попадание в нее). Кроме того, не ясно, кто и почему будет поддерживать развитие политической демократии и добиваться согласованности в про ведении реформ в условиях уже состоявшейся приватизации государства. Еще одна модель, объясняющая различия в результатах, которые бы ли достигнуты в разных странах с переходной экономикой, была предло См. Hellman, Jones & Kaufman, 2000, а также Hellman, Jones, Kaufman & Schankerman, 2000. См. Афонцев, 2000а.

жена Тимоти Фраем11. Отличие этой модели заключается в том, что в ка честве зависимой переменной в ней рассматривается не ход и интенсив ность реформ, а изменения ВВП, представляющие собой конечный ре зультат реформаторской активности. Ключевой вывод Т. Фрая — на экономическое развитие существен ное влияние оказывает степень поляризации политической элиты. Под поляризацией при этом понимается острое противостояние анти коммунистов и экс коммунистов12, которое не позволяет каждой из фракций в момент нахождения ее у власти в полной мере переложить из держки трансформации на своих противников и тем самым полноценно реализовать свою версию реформ на практике. Это само по себе оказыва ет негативное воздействие на экономическую среду. Одновременно поля ризация порождает систематические ожидания смены правительства и политического курса, включая вероятный пересмотр новым правитель ством решений, принятых его политическими оппонентами и предшест венниками в отношении распределения прав собственности. Тем самым поляризация подрывает доверие к проводимой политике и возникающим институтам, а также резко ограничивает горизонт бизнес проектов с при емлемыми рисками. Данный подход в целом дополняет модель Хелмана, предлагая поли тическую поляризацию в качестве одной из причин попадания конкрет ной страны в плохое равновесие “частичных реформ”. Кроме того, эта мо дель объясняет особенности политического бизнес цикла в переходных экономиках, когда в отличие от большинства демократических стран тем пы экономического роста перед выборами здесь снижаются13. Вместе с тем, модель Т. Фрая оставляет открытым вопрос о том, почему полити ческая поляризация имеет место в одних странах, но не наблюдается в других, а также вопрос о путях преодоления такой поляризации.

1.2. Трансформация элит Повышенное внимание (особенно в первой половине 1990 х гг.) к пробле ме, обозначенной в названии данного параграфа, было обусловлено тем обстоятельством, что именно элиты выступают строителем новых инсти тутов. Анализу структуры и состава элит был посвящен целый ряд эмпи рических проектов, результаты которых были представлены на конферен циях в Праге, Варшаве, Кембридже в 1993—1996 гг. В рамках достаточно широкого спектра исследований, проведенных в тот период, можно выделить два подхода к анализу эволюции элит в странах с переходной экономикой. Первый из них рассматривает про цессы трансформации элит в терминах их “воспроизводства” или “цирку ляции”14. При этом под “воспроизводством” понимается тесная взаимо связь и преемственность между старой коммунистической элитой и но вым “правящим классом”. Напротив, модель “циркуляции” элит предпо лагает существенные социальные сдвиги и появление на вершине соци альной иерархии новых людей с новыми базовыми ценностями15. Согласно результатам широкого сравнительного исследования нацио нальных элит, проведенного в 1990—1994 гг. в шести странах и охватывав шего в каждой из стран около 7 тысяч респондентов16, в России наблюда лась существенная преемственность элит — 51% представителей элитных групп 1993 г. уже занимали номенклатурные позиции в конце 1980 х гг. Напротив, в Польше и Венгрии доля представителей номенклатуры была ниже — соответственно, 41% и 33%. При более детальном рассмотрении политической элиты доля старых номенклатурных кадров в ее составе в Венгрии и Польше оказывается еще ниже — 25% и 15% — при сохране нии отмеченных выше пропорций для России. Наконец, почти 80% пред ставителей новой российской элиты в 1988 г. были членами правящей коммунистической партии — в то время как в Венгрии этот показатель был ниже 30%, а в Польше чуть выше 20%17.

14 См., например, Szelenyi & Szelenyi, 1995. В этой работе указанные модели противопоставля См. Frye, 2002а. Степень поляризации измеряется Т. Фраем по доле экс коммунистических партий в парла менте в период нахождения у власти антикоммунистического правительства и наоборот. 13 По мнению Т. Фрая, это обусловлено возрастанием политических рисков, что негативно от ражается на деловой активности.

ются как два различных подхода, однако, на наш взгляд, они трактуют процесс трансформа ции элиты как изменение ее структуры в рамках одного и того же измерения. Поэтому мы объ единили работы этого типа в одну группу. 15 Эмпирические исследования показывают, что циркуляция или воспроизводство элит прак тически нигде не реализовались в чистом виде. Скорее эти модели можно рассматривать как условные полюса, к которым тяготеют реальные процессы трансформации элиты в конкрет ных странах Восточной Европы и бывшего СССР. 16 Опросы проводились в Болгарии, Венгрии, Польше, России, Словакии и Чехии. Результа ты этого проекта, касающиеся Венгрии, Польши и России, частично были представлены в 1995 г. в специальном выпуске журнала “Theory and Society”. Более подробно см. Szelenyi & Szelenyi, 1995;

Hanley, Yershova & Anderson, 1995;

Fodor, Wnuk Lipinsky & Yershova, 1995. 17 См. Fodor, Wnuk Lipinsky & Yershova, 1995.

Все это давало основание для выводов о реализации в России модели воспроизводства элит и о тенденции к циркуляции элит в Польше и Вен грии. При этом воспроизводство элит рассматривалось как один из факто ров торможения реформ в России и других государствах СНГ. Второй методический подход, представленный работой Higley, Pakul ski & Weselowsky (1998), предлагает более сложную аналитическую модель. Особенность подхода этих авторов заключается в том, что они рассматри вают трансформацию элит в двух плоскостях — в зависимости от степени сплоченности (unity) и степени дифференциации (differentiation) элиты. Под сплоченностью элиты понимается наличие единых ценностей, разделяемых большинством представителей элиты данной страны. При этом сплоченность может основываться на некой идеологической, ре лигиозной или национальной доктрине либо на принятии представителя ми элиты единых согласованных правил игры, в рамках которых возможно ненасильственное разрешение конфликтов между различными элитными группами. Под дифференциацией понимается степень независимости (ав тономности) элиты от других, более массовых социальных групп, а также степень неоднородности самой элиты, наличие в ее составе элитных под групп, предлагающих обществу различные ценностные ориентиры и кон курирующих между собой в процессе выработки политических решений. В зависимости от сочетания этих двух признаков в конкретных стра нах могут возникать разные типы элит, классификация которых представ лена в табл. 1. В понимании Джона Хигли и его коллег, идеократическая элита в це лом характерна для коммунистических, фашистских и националистичес ких режимов. Вместе с тем она никогда не является полностью монолит ной и разнообразные акции оппозиционных интеллектуальных, религи озных и политических групп подтачивают ее единство. Тем не менее, вплоть до 1980 х гг. “идеократическая” конфигурация элиты безусловно преобладала в СССР и странах Восточной Европы. Ослабление идеологического и политического давления со стороны Москвы после прихода к власти М. Горбачева открыло возможности для мобилизации националистической и либерально демократической оппо зиции, что стало одной из причин крушения коммунистических режимов в Восточной Европе и последующего распада СССР. Тогда же начался пе реход от идеократической элиты к другим типам элит. При этом в зависимости от предыстории и степени реформированнос ти самого коммунистического режима траектория этой эволюции была раз личной. По мнению Дж. Хигли и его соавторов, в Венгрии, Польше и Чехии существовали предпосылки для формирования “консенсусной” элиты — на основе широкого признания демократических ценностей и стремления Таблица 1. Конфигурации национальных элит и связанные с ними политические режимы Сплоченность элиты Сильная "Консенсусная" элита (стабильная демократия) "Идеократическая" элита (тоталитарный режим) Слабая "Фрагментированная" элита (нестабильная демократия) "Разорванная" элита (авторитарный режим) Широкая Дифференциация элиты Узкая Источник: Данная таблица воспроизведена из работы Higley, Pakulski & Weselowsky, 1998, стр. 5.

вернуться в Европу18. Движение к фрагментированной элите (с выделением внутриэлитных групп без восприятия ими объединяющих новых ценнос тей) было характерно для Словакии и Болгарии. Феномен “разорванной” элиты — отсутствие объединяющих ценностей при слабой внутренней диф ференциации элиты и ее зависимости от других социальных групп — реали зовался в Румынии и на Украине. Наконец, применительно к России, по мнению Дж. Хигли и его коллег, можно говорить о сложной комбинации “разорванной” и “фрагментированной” элиты с некоторыми слабыми предпосылками для формирования “консенсусной” элиты. В целом подобный многомерный подход многим исследователям пред ставляется весьма интересным19, однако его достаточно трудно верифициро вать на количественных данных. Поэтому анализ результатов эмпирических исследований в основном велся в рамках первого подхода, трактующего трансформацию элит в терминах их “воспроизводства” или “циркуляции”. Российская ситуация в рамках данного подхода наиболее подробно была рассмотрена в работах О. Крыштановской20. Ее точка зрения сводится к тому, что в России произошел размен власти на собственность, что позволило ста рой советской элите — которая в данном случае отождествляется с номенкла турой — в значительной мере сохранить свои позиции (см. рис. 3). В процессе воспроизводства элиты при переходе к рынку, по мнению О. Крыштановской, большую роль сыграл феномен “комсомольской эконо 18 В Венгрии и Польше эти ценности разделяли также реформистки настроенные представите ли бывшей правящей партии, что позволило им в ходе парламентских выборов 1993—1994 гг. вновь вернуться к власти. 19 См., например, Frane & Tomi (2002), С. 438—439. 20 См. Крыштановская (1996), Kryshtanovskaya & White (1996), Kryshtanovskaya (1999), Крыш тановская (2002а) и др.

мики” конца 1980х гг., включавшей в себя несколько сотен центров научно технического творчества молодежи (НТТМ), молодежных жилищных коопе ративов (МЖК) и т. д. Именно через “комсомольскую экономику” происхо дило перераспределение средств государственных предприятий в пользу тех частных лиц, которые затем заметно увеличили полученный капитал в экс портно импортных и финансовых операциях и в дальнейшем благодаря ак тивному участию в приватизации образовали костяк бизнес элиты. Проблему весьма явных возрастных различий между современной рос сийской бизнес элитой и советской номенклатурой О. Крыштановская сни мает, вводя понятие “класса уполномоченных”: “…Номенклатура обменива ла власть на собственность, не обязательно лично включаясь в коммерческие авантюры. Для ведения рискованных дел подбирались молодые “уполномо ченные”, которые и оперировали деньгами государства… Здесь нашли себя люди другого поколения — активные комсомольские функционеры, низшее чиновничество среднего звена.” (Крыштановская, 2002а, С. 6). Взращенная номенклатурой торговая и финансовая бизнес элита от нюдь не сразу получила контроль над крупными предприятиями в реальном секторе экономики. По оценкам О. Крыштановской, лишь к 1996 г. бизнес элита стала контролировать около половины крупного бизнеса и именно к этому периоду относится формирование российской олигархии.

Политическая элита Номенклатура Бизнес элита В целом в работах О. Крыштановской подчеркивается преемствен ность между старой советской и новой российской элитой, а также пере плетение и тесное взаимодействие в пореформенный период между биз нес элитой и политической элитой. Тезис о преимущественном воспроизводстве элиты в России в 1990 е гг., активно поддерживаемый О. Крыштановской, разделяется многими други ми авторами (см. Ершова, 1994;

Shevtsova, 1995;

Schrder, 1999 и др.). Вместе с тем, часть исследователей спорят с этой позицией. Так, согласно данным Д. Лэйна и К. Росса21, применительно к россий ской политической элите скорее можно говорить о ее происхождении из со ветской интеллигенции, нежели о ее номенклатурном прошлом. Утверждая это, Лэйн и Росс основываются на весьма подробном анализе биографий 470 представителей высшей политической элиты России по состоянию на январь 1995 г.22 Приводимые ими данные свидетельствуют о том, что доля представителей партийного аппарата, занимавших значимые статусные по зиции в советское время, была достаточно заметной (52%) только в рамках региональной элиты. Среди представителей российской правительствен ной элиты в 1995 г. многие — 60% — имели опыт работы в советских мини стерствах и ведомствах, но, как правило, в должностях не выше начальни ков управлений. И, наконец, в рамках парламентской элиты опыта работы в партийном либо в правительственном аппарате имели лишь, соответст венно, 19% и 22%. Следует отметить, что эти группы частично пересекают ся между собой и примерно 2/3 представителей парламентской элиты никак не были связаны с органами власти и управления в советское время. Основываясь на приведенных данных, Д. Лэйн и К. Росс утверждают, что уже в начале 1990 х гг. имело место значительное обновление россий 23% 59% 77% 41% Рис. 3. Происхождение российской политической и бизнес элиты (по результатам исследования "Трансформация бизнес элиты России", выполненного сектором изучения элиты Института социологии РАН в 2001 г.). Заимствовано из работы Крыштановская (2002а), с. 38.

См. Lane & Ross (1998). Д. Лэйн и К. Росс выделяли три элитные подгруппы — парламентская, правительственная и региональная элита. К парламентской элите были отнесены высшие руководители Государ ственной Думы и Совета Федерации, а также руководители комитетов обеих палат и их замес тители. К правительственной элите были отнесены федеральные министры и их заместители. К региональной элите были отнесены главы администраций субъектов Федерации, председа тели законодательных собраний, а также представители президента РФ в соответствующих ре гионах. В качестве критического комментария можно отметить отсутствие в выборке высших чиновников из президентской администрации, которая играет важную роль в политическом процессе. Кроме того, охват региональной и правительственной элит был явно неполным. В первом случае в выборке Д. Лэйна и К. Росса присутствует 195 человек — вместо, по крайней мере, 267 (из расчета 3 представителей на каждый из 89 субъектов РФ). Во втором случае вы борка еще менее репрезентативна, так как в крупных федеральных министерствах (Минэко номики, Минфин, Минобразования, МВД, Минобороны и т. д.) насчитывается от 10 и более заместителей министров. Кроме того, существовал и существует весьма большой аппарат прави тельства, начальники департаментов которого соответствуют по уровню и по влиянию первым заместителям федерального министра. В выборке же Д. Лэйна и К. Росса всю правительствен ную элиту представляют лишь 108 человек.

ской политической элиты и едва ли корректно говорить о ее “воспроиз водстве” из элиты советского периода. Расхождение полученных ими ре зультатов с результатами других исследований эти авторы объясняют тем, что понятия “элиты” и “номенклатуры” для СССР были отнюдь не тож дественны. Занятие низших номенклатурных должностей не давало суще ственных рычагов влияния и не означало принадлежности к элите. При этом уже в 1970—1980 е гг. сама номенклатура не являлась единым и сплоченным “политическим классом”. Советскую систему на поздних стадиях ее развития скорее можно рассматривать как сеть бюрократичес ких элит, каждая из которых обладала относительной автономией и пре следовала собственные интересы23. При этом наряду с номенклатурно бюрократическими элитами суще ствовала такая социальная группа, как интеллигенция. Интеллигенция мог ла частично пересекаться с номенклатурой (когда деятели науки и культуры входили в состав партийных комитетов разных уровней, а назначения ди ректоров академических институтов согласовывались в аппарате ЦК КПСС). Тем не менее в целом интеллигенция отличалась более высоким уровнем образования, большей свободой взглядов и в известной степени конкурировала с номенклатурными элитами — хотя и не представляла со бой контр элиту. В этой связи Д. Лэйн и К. Росс обозначают интеллиген цию как “восходящий” (ascendant) класс, близкий к категории “професси оналов” в западных демократиях, и утверждают, что представители именно этой социальной группы пришли к власти в ключевых секторах российской политической системы в результате преобразований начала 1990х годов. Таким образом, Д. Лэйн и К. Росс оспаривают тезис о “воспроизвод стве” российской политической элиты. Вместе с тем, они отмечают ее су щественную неоднородность и, в частности, качественные различия меж ду парламентской и правительственной элитой, с одной стороны, и реги ональной элитой, с другой стороны. Эти различия выражаются не только в большем числе бывших партийных функционеров на региональном уровне, но и, например, в качестве образования. Так, среди “регионалов” преобладают выпускники местных сельско хозяйственных и политехни ческих институтов, а также партшкол. Напротив, представители парла ментской и управленческой элиты, по крайней мере, одно из образований получили в московских и ленинградских ВУЗах. В целом, по мнению Д. Лэйна и К. Росса, можно говорить о космопо литичности и большей рыночной ориентированности федеральной эли ты — в противовес более традиционным для советского периода параме трам и ценностным установкам региональных элит. При этом одновре менно федеральная элита оказывается существенно более разнородной и раздробленной.

1.3. Тенденции посткризисного развития Кризис 1998 г. показал внутреннюю неустойчивость системы отношений, сложившихся при Б. Ельцине, — с характерным для нее наличием многих центров принятия решений и острой конкуренцией финансовых и полити ческих группировок за ресурсы и рычаги влияния. В этих условиях с учетом слабого физического состояния Б. Ельцина и предстоявших в 2000 г. оче редных президентских выборов одной из насущных задач для российской правящей элиты было обеспечение преемственности власти. Эта задача была реализована уже к началу 2000 г., когда за четыре ме сяца новый премьер министр, а затем и. о. президента В.В. Путин из че ловека, едва известного специалистам, был превращен в политического деятеля с поддержкой 40% избирателей. Одновременно благодаря успеху на парламентских выборах партии “Единство” и Союза правых сил впер вые за весь пореформенный период был сформирован парламент, в целом подконтрольный президентской администрации и правительству. Явление народу нового президента, практически не имевшего своего лица, но получившего феноменальную массовую поддержку, а также со здание и внедрение в парламент новой “партии власти” без какой либо программы рассматривалось политологами как наглядная демонстрация незрелости гражданского общества и широких возможностей манипули рования общественным сознанием в современной России24. Вместе с тем, появление популярного президента и преодоление хро нической конфронтации с парламентом создало предпосылки для сущест венного изменения взаимоотношений между различными группами в рамках российской элиты. В этой связи в качестве ключевых тенденций посткризисного периода можно выделить: А. Перераспределение сил между федеральным центром и регионами Одной из характерных черт 1990 х гг. были сильные “центробежные” тенденции, унаследованные от периода распада СССР и выражавшиеся в относительном экономическом и политическом обособлении регионов.

См. Lane & Ross (1994), С. 20. Схожие взгляды на советскую систему развиваются также в рамках концепции “административного рынка” — см. Кордонский (2000).

См. Schrder (2003) и др. работы.

Объективными предпосылками этого были неспособность федерального центра обеспечивать сбор налогов, выполнять собственные финансовые обязательства и пресекать эмиссионную активность региональных влас тей25. Фрагментация экономического пространства усиливалась за счет интенсивного разрушения старых хозяйственных связей и резкого роста транспортных тарифов. В политическом отношении позиции федерального центра были суще ственно ослаблены результатами парламентских выборов 1993 г. 26 В даль нейшем вес и влияние губернаторов возрастали по мере падения популяр ности президента и федерального правительства. В результате поддержка Б.Н. Ельцина на президентских выборах 1996 г. со стороны глав местных администраций фактически была обеспечена в обмен на предоставление им сверхширокой самостоятельности. После кризиса 1998 года и особенно после прихода к власти В.В. Пу тина началось своего рода обратное движение. А. Зудин (2003) в целом характеризует эту тенденцию как переход от “полицентрической” к “мо ноцентрической” модели политического режима. Новым президентом, опиравшимся в отличие от своего предшественника на массовую под держку избирателей, была декларирована политика “укрепления властной вертикали”. Ее результатами стали заметное ограничение свободы губер наторов, выразившееся в изменении в пользу федерального центра про порций распределения налоговых поступлений, а также создание феде ральных округов во главе с полномочными представителями президента и реформа Совета Федерации27. Из нормативных актов субъектов Федера ции под давлением прокуратуры РФ стали изыматься положения, проти воречащие федеральному законодательству. Начался пересмотр условий и постепенный отказ от двухсторонних “сепаратных” договоров между центральным правительством и субъектами Федерации. Попытки губернаторов противостоять этой тенденции к централиза ции (в том числе через блок “Отечество — Вся Россия”) не имели особого успеха. В целом, суммируя экспертные оценки итогов 2000—2002 гг., мож но говорить о внешнем укреплении позиций федерального центра во вза имоотношениях с региональными властями. 28 Б. Относительное уменьшение прямого влияния бизнеса на политику Начиная с середины 1990 х гг. в литературе традиционно большое внимание уделялось процессам формирования бизнес элиты и анализу ее влияния на выработку политических решений29. Это внимание обусловле но той ролью, которую крупный бизнес сыграл в переизбрании Б. Ельци на на второй президентский срок в 1996 г., а также последующими дейст виями российских олигархов на политической арене. В посткризисный период, однако, роль крупного бизнеса в политике и общественной жиз ни существенно изменилась. Одной из объективных причин этих сдвигов стало ослабление позиций большинства банковских олигархических групп в результате девальвации и дефолта в августе 1998 г. Часть из них вообще исчезли со сцены (“Инком банк”, “СБС Агро”), другие смогли восстановить свои позиции в бизнесе благодаря наличию промышленных активов и их выводу на аффилирован ные структуры, но это произошло с заметным временным лагом. Одновременно экономический рост, начавшийся вследствие резкой де вальвации рубля, и последовавшее за ним расширение налоговой базы бюд жета создали дополнительные предпосылки для дистанцирования власти от бизнеса. При этом предпринятые Б. Березовским и В. Гусинским попытки давления на власть через подконтрольные им СМИ с целью возвращения к прежней модели взаимоотношений были достаточно жестко подавлены. Таким образом, если в середине 1990 х гг. при Б.Н. Ельцине крупный бизнес до известных пределов мог диктовать власти свои условия, то при В.В. Путине, декларировавшем принцип “равноудаленности” олигархов, бизнес в целом, как пишет О. Крыштановская, был поставлен перед выбо ром: либо поддержка власти, либо уход со сцены30. Тем не менее, крупный бизнес сохранил определенные рычаги влияния на политические реше ния — прежде всего, благодаря присутствию людей из бизнеса в государст венном аппарате и в законодательных органах власти31. Эти рычаги, одна 28 На наш взгляд, вопрос заключается в том, насколько федеральный центр в состоянии реаль 25 Подобную “феодализацию” экономических и политических взаимоотношений между цен тром и регионами Дэвид Вудраф рассматривал в качестве одной из ключевых причин появле ния и распространения “денежных суррогатов” (см. Woodruff, 1999). 26 Подробный обзор исследований, посвященных российским выборам начала — середины 1990 х гг. см. в работе Гельман (2000). 27 Если до 2000 года в состав Совета Федерации входили сами губернаторы и главы региональ ных законодательных собраний (что давало региональным политикам возможность лично влиять на политические решения на федеральном уровне), то по новой схеме в Совете Феде рации вместо первых лиц субъекта Федерации заседают представитель губернатора и предста витель законодательного собрания.

но контролировать деятельность губернаторов, заявивших о своей лояльности нынешнему президенту. 29 См. Крыштановская (1996), Schrder (1999), Паппэ (2000), Pleines (2003a) и др. 30 См. Крыштановская (2002а), С. 58. 31 В качестве примеров здесь можно привести ряд регионов, где власть непосредственно кон тролируется представителями крупного бизнеса (Р. Абрамович в Чукотском автономном окру ге, А. Хлопонин в Красноярском крае и т. д.), администрацию президента, где работает целый ряд представителей группы “Альфа”, а также Государственную Думу и обновленный Совет Федерации, в состав которых вошло много предпринимателей.

ко, теперь используются не столько для прямого лоббирования интересов отдельных компаний, сколько для влияния на формирование общих пра вил игры. Этим же целям продвижения коллективных интересов бизнеса служат сформированные в 2000—2001 гг. при активной поддержке власти крупные предпринимательские объединения — “обновленный” РСПП, возглавляемый ведущими олигархами, “Деловая Россия”, Торгово промы шленная палата под руководством Е. Примакова и т. д. В. Сдвиги внутри федеральной элиты Изменения во взаимоотношениях между центром и регионами, а так же между бизнесом и властью привели к определенным сдвигам в составе российской элиты. Как показано в работе Х. Шредера на основе анализа рейтингов наиболее влиятельных политиков, регулярно публикуемых “Независимой газетой”32, в послекризисный период в целом расширилось Таблица 2. Изменения характеристик элиты в первые два года правления Ельцина и Путина, % Характеристики элиты* Средний возраст (годы) Женщины Выходцы из сельской местности Лица с высшим образованием Лица, имеющие ученую степень Лица с военным образованием Лица с экономическим и юридическим образованием Лица с образованием в элитных ВУЗах** Земляки главы государства Ставленники бизнеса Военные Ельцинская элита (1993 г.) 51,3 2,9 23,1 99,0 52,5 6,7 24,5 35,4 13,2 1,6 11,2 Путинская элита (2002 г.) 51,5 1,7 31,0 100,0 20,9 26,6 25,7 23,4 21,3 11,3 25, Источник: Таблица воспроизведена из работы Крыштановская (2002б), С. 161 и основана на данных исследований российской элиты, проведенных сектором изучения элиты Института социологии РАН с 1989 г. (*) К элите отнесены члены Совета безопасности РФ, депутаты обеих палат Федерального собрания РФ, члены правительства РФ, главы субъектов Федерации. (**) К категории элитных ВУЗов отнесены МГУ, МГИМО, Институт иностранных языков, ВПШ, ВКШ, АНХ при СМ СССР, АОН при ЦК КПСС, МФИ, Академия внешней торговли, Дипломатическая академия.

число и возросли позиции в рейтинге представителей президентской ад министрации и федерального правительства, наблюдалось уменьшение влияния представителей регионов, парламента и политических партий, а бизнес после некоторых колебаний в целом смог сохранить и с 2001 г. да же упрочить свои позиции. По мнению А. Зудина в результате политики В.В. Путина на феде ральном уровне заметно ослабло влияние региональных лидеров, “оли гархов” и московской элиты. Также существенно менее значимой стала роль СМИ и судейского корпуса, которые в середине 1990 х гг. выступа ли в качестве своего рода посредников в конфликтах между другими элитными группами. К категории же выигравших А. Зудин относит лишь “силовиков” и “питерцев”, которые в 1990 е гг. занимали периферийные позиции33. О. Крыштановская также подчеркивает усиление роли спецслужб и армии и выдвижение в рамках новых кадровых назначений В.В. Путина людей, с которыми он был связан в период работы в Петербурге. По ее данным (см. табл. 2) каждый четвертый представитель путинской элиты является выходцем из военной среды. При этом особенно высокая доля представителей армии, ФСБ, МВД и других силовых структур характерна для аппаратов полномочных представителей президента в федеральных округах. Так, среди главных федеральных инспекторов “люди в погонах” в 2000—2002 годах составляли 35%. 34 Среди прочих структурных сдвигов можно отметить заметное снижение удельного веса обладателей ученых степеней, выпускников элитных московских ВУЗов, а также повышение доли “ставленников бизнеса”. По мнению О. Крыштановской, ставка В. Путина на “силовиков” обусловлена тем, что в период правления Б. Ельцина произошло резкое ослабление властных институтов, политическая система утратила ста бильность, были нарушены традиционные связи между социальными субъектами, их роли стали неопределенными. Меньше других при этом пострадали бюрократическая и военная иерархии. Однако бюрократия отличалась высокой степенью коррумпированности, и В. Путину проще было начать укрепление власти с восстановления сети силовых структур, которые послужили бы опорой его личной власти и основой усиления контрольных и репрессивных функций государства35. Наблюдаемые из менения О. Крыштановская в целом характеризует как становление ре жима “либеральной милитократии”, который демонстрирует тенденцию 33 См. Schrder (2003), С. 189—190.

См. Зудин (2003), С. 71—73. См. Крыштановская (2002б), С. 163. 35 См. Крыштановская (2002б), С. 174.

к восстановлению иерархических структур и институтов, свойственных для советского периода. Опираясь на анализ взаимодействия между бизнесом и властью в но вых условиях, ряд авторов36 также говорит о тенденции к формированию государственно корпоративного капитализма. В его рамках модель “приватизации власти” в интересах бизнеса, характерная для 1990 х гг., сменяется режимом регулярных формальных и неформальных согласо ваний интересов между государственными структурами и крупнейшими корпорациями, объединенными в различные союзы и ассоциации. При чем некоторые исследователи, прогнозировавшие подобную тенденцию уже несколько лет назад, рассматривают ее скорее как позитивную и, в любом случае, как более адекватную для российского “институцио нального ландшафта” в сравнении с либеральными экспериментами 1990 х гг. 37 Вместе с тем, по мнению других экспертов38, несмотря на существен ное укрепление позиций государственных акторов (прежде всего, на феде ральном уровне) складывающаяся конструкция отличается известной шаткостью. Федеральная власть реально опирается на силовую элиту, на бизнес и на поддержку населения — одновременно сталкиваясь с все большим противодействием бюрократического аппарата как в центре, так и в регионах. При этом сохранение поддержки со стороны “силовиков” требует расширения финансирования армии, МВД, ФСБ. Интересы же крупного бизнеса остаются весьма неоднородными39, а его отдельные представители периодически начинают проявлять собственные политиче ские амбиции (чаще всего в последние месяцы в этом контексте упомина ется М. Ходорковский). В этих условиях ключевым ресурсом, обеспечивающим контроль над ситуацией, для В. Путина остается широкая поддержка избирателей. Эта мысль весьма четко сформулирована в одной из последних работ А. Зу дина: “Исходной составляющей нового политического режима стал нео бычно высокий рейтинг Путина, появившийся в начале второй чеченской войны осенью 1999 г. С этого времени возникает устойчивая связь меж ду Кремлем и обществом… Если в основе [ельцинской] полицентричес кой системы был союз Кремля с элитами, то фундаментом [путинского] моноцентризма стал негласный “социальный контракт” с обществом в об ход элит”40. Однако с учетом сохраняющихся нерешенных социальных проблем и постепенно возрастающего в народных массах скепсиса в отношении конкретных шагов и реформ, инициированных В.В. Путиным, широкая поддержка избирателей может быть обеспечена лишь при условии неу клонного повышения уровня жизни. А, следовательно, как отмечает Х. Шредер, ключевой предпосылкой успеха политики В.В. Путина яв ляется постоянное улучшение экономического положения страны41. Именно поэтому президент и его администрация столь болезненно реа гировали на замедление темпов роста в конце 2001 г. и взвешенно осто рожный среднесрочный прогноз правительства, обнародованный вес ной 2002 г. И именно с этим связана задача удвоения ВВП в десятилет ний срок, декларированная В.В. Путиным в мае 2003 г. Однако, как мы уже отмечали во введении, по прежнему остается неясным, как, на ос нове каких механизмов эта задача может быть реализована, и какие вли ятельные социальные группы могут на практике способствовать этому.

2. СОЦИАЛЬНАЯ БАЗА РЕФОРМ В РОССИИ: ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ИНТЕРЕСОВ И ИХ ЭВОЛЮЦИЯ В предыдущем разделе мы постарались показать основные подходы к ана лизу социальной базы реформ в ранее проведенных исследованиях. По итогам этого обзора, на наш взгляд, можно выделить ряд вопросов, ос тавшихся пока без ответа. Применительно к рассмотренным моделям социальных взаимодейст вий в переходной экономике не вполне ясными оказываются причины выхода конкретной страны (или группы стран) на определенную траекто рию реализации реформ, а также пути выхода из ловушек “частичных ре форм” и “политической поляризации”. Здесь, на наш взгляд, большое значение имеют стартовые различия в социальной и институциональной структуре разных стран с переходной экономикой, и в первом параграфе данного раздела мы более подробно на них остановимся. При этом мы не ставим своей целью еще подтвердить справедливость идеи path depend ence. Такой анализ представляется нам важным потому, что указанные См. Зудин (2001), Перегудов (2003) и др. См., например, Лэйн (2000). 38 См. Schrder (2003). 39 Весьма показательны в этом отношении дискуссии по вопросу о присоединении России к ВТО, о банковской реформе, о валютном регулировании и т. д.

40 См. Зудин (2003), с. 70. Schrder (2003), с. 175.

различия до сих пор оказывают свое влияние на поведение участников со циальных взаимодействий и их необходимо учитывать при рассмотрении эволюции интересов основных групп игроков на экономической и поли тической сцене. Применительно к анализу эволюции элит мы попытаемся дать свое объяснение тем структурным сдвигам, которые имели место в начале 1990х г. и которые по разному интерпретируются экспертами. Однако во прос о преемственности или обновлении элит сегодня, на наш взгляд, уже не является столь принципиальным. Более важен вопрос о механизмах взаимодействия бизнеса и власти (и, соответственно, политической и де ловой элит), поскольку с учетом слабости политической демократии и гражданских организаций в России именно государство и крупный биз нес оказываются ключевыми игроками, определяющими перспективы развития экономики и общества. В этом контексте, по нашему мнению, недостатком более ранних ра бот является своего рода абсолютизация доминирующих тенденций или стратегий поведения, а также отсутствие разграничения интересов внутри влиятельных социальных групп42. Мы исходим здесь из того, что в каждый данный момент времени наряду с доминирующей возможны иные страте гии, которые могут стать основой для альтернативных вариантов разви тия. Такие стратегии всегда связаны с определенными интересами. При этом в бизнесе, как правило, существует прямое соответствие между стра тегиями и интересами, лежащими в их основе. Напротив, на стороне госу дарства эта связь не является однозначной, поскольку возможны сущест венные различия между индивидуальными интересами отдельных чинов ников или политиков, их корпоративными (групповыми) интересами и интересами государства или общества в целом. Учет подобных различий в интересах как на стороне бизнеса, так и на стороне государства, на наш взгляд, позволит ответить на наиболее суще ственный вопрос о том, какие социальные группы способны поддержать реформы или политику экономического роста в условиях сложившегося “плохого равновесия” — в виде “приватизации государства” и “политиче ской поляризации”. Именно этот вопрос будет в центре нашего внимания в данном разделе.

2.1. Стартовые межстрановые различия в социальной и институциональной структуре По нашему мнению, стартовые различия в социальной структуре общест ва в значительной мере предопределили те разные результаты социально экономического развития, которые сегодня демонстрируют страны Вос точной Европы, Прибалтика и Китай, с одной стороны, и Россия с госу дарствами СНГ, с другой стороны. В этой связи интерес представляют так же сравнения с послевоенной Германией, которая, как и Россия в начале 1990 х, прошла через радикальную смену режима и столкнулась с серьез ным кризисом идеологии. Однако при этом уже к концу 1950 х гг. в Запад ной Германии наблюдался мощный экономический подъем — о котором пока не приходится говорить в России. В целом, на наш взгляд, в отличие от стран Восточной Европы и При балтики в России и других республиках бывшего СССР в конце 1980 х не было социальной базы для политики, направленной на формирование конку рентной рыночной экономики и конкурентной (то есть демократической) по литической системы. Данный тезис внешне не согласуется с той широкой общественной поддержкой, которой пользовались демократические и рыночные рефор мы М. Горбачева и Б. Ельцина в конце 1980 х — начале 1990 х гг. Однако здесь необходимо различать политические декларации и объективные интересы тех влиятельных социальных групп, которые стояли за рефор маторами. В этой связи у России было два серьезных отличия от Восточ ной Европы. Во первых, у нас не было исторического опыта жизни в рыночной экономике и в демократических условиях. Соответственно, у абсолютно го большинства граждан не было понимания того, что рынок и демокра тия — это не только свобода, но и ответственность, причем, прежде всего, для власть имущих. Во вторых, у нас качественно другой была социально политическая структура общества. В странах Восточной Европы значимая часть социаль ной элиты, интеллигенции, жившей в стране, не была интегрирована с правящим режимом. Эти люди работали на предприятиях и в исследова тельских институтах, преподавали в университетах, но они не были члена ми коммунистической партии и не присутствовали в партийно хозяйст венном аппарате. По существу, эти люди были носителями альтернативной идеологии, которая подспудно сохранялась в обществе и которая находила свое выражение в венгерских событиях 1956 года, в “пражской весне” 1968 г., в действиях польского независимого профсоюза “Солидарность” и т. д. В силу этого к моменту слома коммунистического режима в конце 42 Так, например, в весьма интересной работе Pleines (2003b), на наш взгляд, неоправданно отождествляются интересы государства и консолидированных “государственных акторов”, а также игнорируются возможные весьма существенные различия в интересах самих “государ ственных акторов”.

1980 х была возможность персональной замены людей во власти, т. е. во власть могли прийти новые люди с иными ценностными установками. При этом для стран Восточной Европы и Прибалтики, безусловно, очень большое значение имела идея европейской интеграции.”Рынок” и “демокра тия” рассматривались здесь как символы Европы, к которой хотели принад лежать эти страны. И поэтому подобные общеевропейские ценности высту пали в качестве своеобразного внешнего якоря, обеспечивающего согласова ние многообразных противоборствующих частных интересов. Это очень важное обстоятельство — поскольку вне единых ценностей и вне определенной идеологии общество утрачивает ориентиры, не может сформулировать для себя перспективы развития. Наглядным подтвержде нием сказанному, на наш взгляд, является тяжелый опыт пореформенного десятилетия в России, когда глубокий кризис старой идеологии не сопро вождался появлением новых ценностей и идеалов, разделяемых обществом. Основная причина этого, по нашему мнению, заключается в отсутст вии в СССР реальной внутренней оппозиции и в узости круга носителей альтернативной идеологии. Последовательная — в течение 70 лет — поли тика пресечения всяческого инакомыслия в СССР привела к тому, что по тенциальная оппозиция либо была физически уничтожена в период ре прессий, либо выдавливалась из страны в эмиграцию, либо интегрирова лась с властью. Переход от сталинского тоталитарного режима к автори тарной модели 1950—80 х гг. выражался, в том числе, в сокращении мас штабов прямых репрессий. Тем не менее правящая партийно государст венная элита “закрывала глаза” на проявления инакомыслия в среде науч ной и творческой интеллигенции лишь в той мере, в какой они не воспри нимались как оппозиция режиму и носили публичный характер. В резуль тате не связанными с режимом фактически оставались лишь немногочис ленные диссиденты, выступавшие с радикальной критикой системы, но, как правило, не способные предложить какую либо конструктивную про грамму преобразований. Как раз здесь, на наш взгляд, стоит вернуться к дискуссии о роли ин теллигенции в преемственности и обновлении элит, описанной в парагра фе 1.2. По нашему мнению, применительно к политическим и экономиче ским преобразованиям конца 1980 х — начала 1990 х гг. можно говорить о взаимодействии четырех условных групп интересов в российской элите. Это старшее и младшее поколения в рамках номенклатуры, а также стар шее, более идеалистическое и младшее, более прагматическое и циничное поколения интеллигенции. Социальный статус номенклатуры как реаль ного “правящего класса”, безусловно, был выше, однако верхние слои со ветской интеллигенции в той или иной форме всегда взаимодействовали с номенклатурой и в этом смысле были приближены к власти.

В первые годы перестройки борьба за власть шла внутри номенклатуры, причем ее младшее поколение активно использовало демократические и рыночные лозунги для того, чтобы “подвинуть” старших товарищей. Ин теллигенция в целом в этот период поддерживала младшее поколение но менклатуры, подпитывая его новыми идеями. Однако если старшее поколе ние интеллигенции при этом скорее ориентировалось на реформирование существующей системы и построение “социализма с человеческим лицом”, то младшее поколение — во многом представленное комсомольскими акти вистами43 — в существенно большей степени стремилось к извлечению ча стных выгод из сложившейся ситуации и из личной близости к власти. Именно на этой базе, на наш взгляд, возникла “комсомольская эконо мика”, которой столь большое значение придает О. Крыштановская. Од нако, поддерживая подобные предпринимательские инициативы, высо копоставленные сотрудники партийного и хозяйственного аппарата от нюдь не считали, что тем самым они отдают власть или формируют для се бя запасные аэродромы. Они полагали, что командные рычаги останутся в их руках — как это было в период НЭПа.”Комсомольская” же экономи ка нужна была им как вариант “откупа” по отношению к более молодым коллегам, так как в советской системе отсутствовал нормальный механизм смены поколений номенклатуры. Другой вопрос, что представители выс шей номенклатурной элиты, занятые внутрикорпоративной борьбой и просто не обладавшие достаточными знаниями, не представляли себе реальных последствий тех действий и мер, которые были санкционирова ны ими с подачи “комсомольцев предпринимателей”. К 1989—1990 г. управление страной в основном перешло в руки млад шего поколения номенклатуры. Одновременно во власть частично при шли идеалистичные представители старшего поколения интеллигенции. С этого периода, на наш взгляд, между младшим поколением номенклату ры и приближенными к власти верхними слоями младшего поколения ин теллигенции начинается своего рода соревнование за контроль над совет ским наследством.

43 Здесь следует особо подчеркнуть, что к 1980 м гг. комсомол был массовой организацией, че рез которую в обязательном порядке проходили все социально активные представители моло дежи — если они не находились в прямой и явной оппозиции к режиму. Сказанное в полной мере относится к молодой творческой и научно технической интеллигенции, для которой ус пешная деятельность в комсомоле отнюдь не обязательно была сопряжена с будущей номен клатурной карьерой в партийном или государственном аппарате. Данная тенденция могла быть связана с общим расширением влияния аппарата ВЛКСМ в рамках советской админис тративной иерархии — поскольку ранее многие инициативы молодой научной и творческой интеллигенции санкционировались партийными органами, минуя комитеты ВЛКСМ. Так, по словам Я. Паппэ, Экономико математическая школа на экономическом факультете МГУ в 1970 е гг. курировалась непосредственно одним из членов парткома факультета.

Именно к этому периоду относится избирательное акционирование крупных предприятий, разрешение так называемой аренды с выкупом для средних и небольших предприятий, а также трансформация отраслевых министерств и ведомств в концерны и ассоциации — что действительно отражало стремление номенклатуры сохранить за собой реальную власть, получив контроль над собственностью. Однако лишь в редких случаях эти АО, концерны и ассоциации превратились в реально функционирующие крупные бизнес структуры — просто в силу того, что представители совет ской номенклатуры (включая ее младшее поколение) в основной своей массе не умели вести бизнес44. В этом отношении характерна судьба боль шинства “красных директоров”, которые на начальном этапе приватиза ции, как правило, смогли сохранить контроль над своими предприятия ми, однако затем потеряли его — поскольку не смогли управлять этими предприятиями в новых, рыночных условиях45. Таким образом, младшее поколение номенклатуры скорее ориентиро валось на постепенную, “ползучую” трансформацию старой системы. На против, более образованное и более энергичное молодое поколение ин теллигенции для достижения своих целей сделало ставку на радикальный слом существующего режима. При этом, опираясь на близость к россий ским властям, эта элитная группа смогла использовать новые возможнос ти в интересах развития своего бизнеса, а в дальнейшем — для закрепле ния своих политических позиций. И если августовский путч 1991 г. можно рассматривать как последнюю попытку сопротивления со стороны стар шего поколения номенклатуры, то с расстрелом Белого дома и роспуском Верховного совета РСФСР осенью 1993 г. советская номенклатура как влиятельная социальная группа, на наш взгляд, фактически была отстра нена от политической власти на федеральном уровне. Этого, однако, не произошло в большинстве регионов, поскольку верхушка интеллиген ции традиционно была сконцентрирована в Москве и других крупных го родах. И в регионах во многих случаях власть до сих пор остается в руках представителей старой партийно хозяйственной элиты. Однако существенно то, что как в центре, так и в регионах новые лю ди, пришедшие во власть в начале 1990 х гг. под лозунгами демократичес ких и рыночных реформ, на практике руководствовались собственными, 44 Некоторым исключением здесь могут быть предприятия, прошедшие через аренду с выкупом. Во многих случаях они оказались более устойчивы и жизнеспособны. Возможно, их относительная успешность была связана с тем, что по этому пути в конце 1980 х гг. обычно шли хорошо оснащен ные предприятия, возглавлявшиеся энергичными и рыночно ориентированными директорами. 45 Это, кстати, не повлияло на российскую модель корпоративного управления — она была и оста ется инсайдерской, но при этом в большинстве случаев контроль перешел в руки новых частных вла дельцев, которые могут взаимодействовать со старыми менеджерами как с младшими партнерами.

сугубо частными интересами. И резкое ослабление государства в этот пе риод времени было отнюдь не случайным. Оно позволяло новой правящей элите устранить старые механизмы централизованного контроля, которые раньше еще как то сдерживали свободу действий старой советской номен клатуры, и одновременно институционально (в рамках приватизации) уп рочить свои позиции. При всех различиях во взглядах на политику реформ в данном вопросе позиции младшего поколения советской интеллигенции и младшего поколения советской номенклатуры вполне совпадали — обе группы были заинтересованы в скорейшем получении контроля над тем имуществом, которым управлял старый советский бюрократический аппа рат. И государство не должно было помешать им в этом46. Таким образом, в отличие от стран Восточной Европы и Прибалтики47 интеллигенция в России не представляла собой контр элиты, которая могла бы прийти на смену партийно хозяйственной номенклатуре и при внести с собой новые ценности и идеалы48. В отличие же от Китая в Рос сии в период радикальных политических и экономических преобразова ний уже отсутствовала дееспособная старая элита. В Китае к моменту начала экономических реформ в конце 1970 х гг. коммунистический строй существовал меньше 30 лет. И там не было та кого кризиса идеологии, такой внутренней коррозии государства и такой деморализации элиты, которые наблюдались в СССР уже в конце 70 х — начале 80 х гг. и которые, на наш взгляд, стали одной из причин стреми тельного распада советской системы. При этом, несмотря на усиливающу юся коррупцию и возрастающую степень социальной дифференциации в обществе, китайская партийно государственная элита по прежнему остается достаточно консолидированной и в значительной мере ориен тируется на реализацию национальных интересов49. Этому также может Данные тезисы находят весьма наглядно подтверждение в рамках дискуссий о спросе на право. Так, Катарина Пистор отмечает, что в момент передела собственности на право не бу дет спроса, так как оно накладывает на участников “большой схватки” нежелательные для них ограничения (см. Pistor, 1999). И если эти игроки могут препятствовать формированию пра вового поля, они будут делать это. 47 Прибалтийские республики в целом, по видимому, представляют собой особый случай. Со странами Восточной Европы их объединяет опыт жизни в условиях демократии, более крат кий срок пребывания в социалистической системе, а также высокий уровень национального самосознания и восприятие советского режима как оккупационного. Вместе с тем, примени тельно к Прибалтике вряд ли можно говорить о наличии явной контр элиты. Скорее, по заме чанию Я. Паппэ, старая элита здесь вовремя успела пересесть на “национального коня”. 48 Ряд исследователей (см., например, Frane & Tomi (2002)) именно факт наличия активной контр элиты, опирающейся на иные общественные ценности, считают ключевым условием успешных реформ в ряде стран Восточной Европы. 49 Одним из косвенных подтверждений этого является “плановая” смена высшего руководст ва Китая в ноябре 2002 г. на XVI съезде КПК при продолжении прежнего политического способствовать иное культурное наследие, своеобразная культурная са модостаточность Китая. В отличие от России, которая в течение несколь ких столетий стремилась догнать развитые страны, Китай рассматривал Европу и США, скорее, как “другой мир” — с другими ценностями и иде алами, непереносимыми на китайскую почву. При этом ощущение собст венного культурного превосходства позволяло Китаю спокойно заимст вовать у других наций любые технические достижения и организацион но управленческие новшества50. В целом, на наш взгляд, параллели с Китаем были бы возможны, если бы рыночная трансформация началась в СССР в период Н.С. Хрущева — когда государство было существенно более прочным, а верхние слои эли ты еще были способны руководствоваться не только частными, но и обще ственными интересами. Однако даже тогда в СССР вероятность выбора нынешней траектории “китайских” реформ, по нашему мнению, была не значительной. Как отмечает А. Федоровский, в КНР к концу 1970 х гг. в результате внутриполитических потрясений и дезорганизации экономической жиз ни, вызванных “культурной революцией”, административно государст венные институты в равной степени оказались неспособными эффек тивно выполнять традиционные командно распределительные функции и противодействовать реформам. При этом часть лидеров КПК во главе с Дэн Сяопином еще была представлена революционерами первого по коления, которые имели большой политический опыт и были способны гибко реагировать на происходящие события, отказываясь при необхо димости от идеологических догм51. Напротив, СССР вышел из второй мировой войны с окрепшим бюрократическим аппаратом, превратив шимся в самодовлеющую силу. При этом репрессии конца 1930 х и по следовавший за ними “негативный отбор” кадров привели к тому, что в высшем советском руководстве в 1950 е гг. доминировали малообразо ванные догматики. Последнее сопоставление, которое, на наш взгляд, заслуживает вни мания, касается послевоенной Германии. Так же, как в современной Рос сии, там шла речь о глубокой трансформации режима с радикальным из менением политических институтов. Страна была в глубоком экономиче ском кризисе. Одновременно в первые послевоенные годы там наблюдал ся не менее глубокий кризис идеологии52. Несмотря на дискредитацию старой элиты, долгое время в госаппарате доминировали чиновники, ра ботавшие при нацистах. И, тем не менее, уже к концу 1950 х Германия смогла выйти из кризиса, а 1960 е стали десятилетием немецкого “эконо мического чуда”. Что послужило основой для этого и что отличало Россию 1990 х от послевоенной Германии? Данные вопросы, равно как и более общая тема осмысления истории в послевоенной Германии, на наш взгляд, заслуживают весьма подробного обсуждения, которое в русскоязычной литературе только начинается53. Тем не менее, не вдаваясь в подробную дискуссию, наряду с традиционными рассуждениями о роли оккупационной администрации в восстановлении демократических институтов и значимости американской экономической помощи, ниже мы хотели бы выделить ряд иных параметров, по которым ситуация в послевоенной Германии и в пореформенной России существен но различалась54: Ф а к т о р в р е м е н и и х а р а к т е р р е ж и м а. Нацистский режим в Германии просуществовал всего 12 лет и ему предшествовал период демократического развития. Соответственно, большинство граждан имело опыт жизни в условиях демократии, при этом значительная их часть голосовала в 1933 году против Гитлера. Кроме того, в Германии речь шла о переходе от тоталитарного к демократическому режиму. И “негатив” тоталитарного режима в этом случае был существенно бо лее явным. Напротив, в СССР уже в 1950—1960 е гг. на смену тотали тарной системе пришел автократический режим, который причинял существенно меньшие страдания людям. Поэтому в 1990е годы в Рос сии контраст был не столь резким и преимущества демократической системы — особенно на фоне падения уровня жизни — для многих ря довых граждан были не очевидны. Политические преобразования и экономический кризис. Нацистский режим не смог серьезно трансформировать экономичес кие отношения. При этом война привела народное хозяйство Герма курса. Более подробно о тенденциях социально экономического развития Китая см. Гельбрас, Кузнецова (2003). 50 На эти особенности Китая при обсуждении первого краткого варианта данной статьи ука зал Я. Паппэ. 51 См. Федоровский (2003), С. 77.

Этот кризис был обусловлен тем, что в конце 1930 х большая часть населения Германии поддерживала Гитлера. И, как отмечал проф. Удо Венгст (Udo Wengst) на семинаре в Институ те современной истории в Мюнхене 19 марта 2003 г., вплоть до середины 1950 х гг. по данным социологических опросов до 2/3 взрослых респондентов в качестве самого благополучного пе риода в своей жизни называли 1936—1939 гг. 53 См. Штольтинг (2000), Марголина (2002), Нольте, Полян (2003). 54 Автор признателен профессорам Хорсту Мёллеру (Horst Moller) и Удо Венгсту (Udo Wengst) за ряд интересных суждений, высказанных в ходе уже упоминавшегося семинара в Институте современной истории в Мюнхене 19 марта 2003 г.

нии к банкротству, и политические преобразования начались на фоне глубочайшего экономического кризиса, уже достигшего своей ниж ней точки. Последовавший за этим в известном смысле неизбежный экономический рост стимулировал доверие к возрождаемым демокра тическим институтам. В странах же Восточной Европы и, особенно, в СССР, где экономические диспропорции были гораздо глубже, вне дрение демократических институтов началось вместе с вхождением в экономический кризис. И это отнюдь не способствовало доверию к новым институтам. И н с т и т у ц и о н а л ь н а я с р е д а. В Германии речь не шла о ради кальном преобразовании всех институтов. Демократические институ ты были разрушены, но они сохранялись в памяти большей части на селения. Остальные же институты (прежде всего — правовые) сущест вовали. В период нацизма они функционировали на основе нацист ских законов, и была проблема наполнения их иным содержанием, но сами институты не нужно было воссоздавать и выстраивать. То же самое касается рыночных институтов — государство в период нацизма оказывало на них заметное воздействие, но они существовали и не бы ли разрушены. Последнее различие существенно также в контексте дискуссий о при чинах “политической поляризации” и попадания конкретной страны в ловушку “частичных реформ”. Наряду с отсутствием правовых и рыноч ных институтов российская экономика в сравнении с экономиками дру гих социалистических стран отличалась наибольшей степенью структур ных диспропорций55. Их индикаторами могут служить доля военно промы шленного комплекса, а также масштабы расхождения между внутренними и мировыми ценами на сырьевые ресурсы, инвестиционные и потреби тельские товары. Последний параметр существенно зависел от степени за крытости экономики и от продолжительности функционирования плано вой системы в конкретной стране — поскольку ценовые диспропорции накапливались, воспроизводились и нарастали с течением времени. Столь масштабные структурные деформации в сочетании с глубоким институциональным вакуумом создавали в России гораздо большие, чем в других странах, возможности для арбитража между рыночным и неры ночным (регулируемым) сектором экономики и продуцировали больший 55 Механизмы воспроизводства и накопления структурных диспропорций в экономике СССР еще в начале 1980 х гг. были детально проанализированы в работах Ю.В. Яременко (см. Яре менко (1997), Т. 1, Г. I—III). Логика возникновения таких диспропорций также была показана в работах Я. Корнаи (1990). Влияние структурных деформаций, унаследованных от советско го периода, на экономические реформы в России обсуждается в работе Яковлев (2001).

объем потенциальной ренты. Тем самым ставки в игре за раздел “социали стического наследства” в России оказывались многократно выше и поэто му выше были стимулы к нарушению правил и норм56. По нашему мне нию, это послужило основой для сдвига в сторону “частичных реформ”, позволяющих извлекать ренту, и стало предпосылкой “политической по ляризации” — поскольку результаты распределения собственности и ре сурсов в условиях отсутствия правил или их массового нарушения воспри нимались как несправедливые57. Возвращаясь к анализу развития послевоенной Германии, можно от метить, что прямые аналогии с современной Россией вряд ли корректны. Тем не менее, из немецкого опыта можно извлечь определенные уроки. По замечанию Х. Шредера, в общественно политическом развитии ФРГ большую роль сыграло восприятие США в качестве образца — при нали чии “образа врага” в лице СССР и ГДР. В современной России подобный идеологический “якорь” отсутствует, и это может затруднять ход реформ. Кроме того, интерес представляют исследования трансформации элит в послевоенной Германии. Как показано в работах ряда немецких авто ров58, в первые послевоенные годы очистка политической элиты от людей, связанных с нацистами, и возвращение в политику идейных противников нацизма сочетались с высокой степенью преемственности в бюрократиче ской и деловой элите. Реальное же обновление этих элитных групп — вме сте с существенным изменением настроений в обществе и началом пере осмысления истории — произошло лишь в 1960 е г. В этом контексте также весьма интересным оказывается сравнитель ный анализ изменений в составе элиты Германии в период после 1945 г. и после 1989 г., проведенный Урсулой Хоффман Ланге59. Ее данные позво ляют предположить, что неприятие происходящих изменений многими гражданами бывшей ГДР — несмотря на многомиллиардные инвестиции и программы социальной помощи — помимо прочего вызвано радикаль ной утратой своих позиций элитными группами из Восточной Германии. Так, даже в самих восточных землях, не говоря уже о федеральном уровне, 56 Именно поэтому, например, широта и острота корпоративных конфликтов определяются не только степенью жесткости системы правоприменения, но и масштабом потенциальных выиг рышей, связанных с нарушением прав акционеров. Данный тезис весьма подробно аргументи рован в статье Woodruff (2003) на основе сравнительного анализа данных по России и Польше. 57 Характерно, что до сих пор по данным различных социологических опросов порядка 2/3 ре спондентов обычно поддерживают предложения о пересмотре итогов приватизации. 58 Вопросы социально политической трансформации и реинтеграции нацистской элиты в по слевоенной Германии весьма подробно рассматриваются в работах Норберта Фрая и его кол лег (см. Frei (1999), Frei (2002)). 59 Hoffmann Lange (1998).

в большинстве сфер общественной и экономической жизни в 1990 е гг. стали доминировать выходцы из западногерманских земель. Подводя итоги межстрановых сопоставлений, можно выделить два фактора, которые, по нашему мнению, имели ключевое значение для ус пеха экономических и политических преобразований: 1. С о х р а н е н и е р а б о т а ю щ и х и н с т и т у т о в. В этой связи очень точными нам представляются выводы, сделанные в книге известного поль ского экономиста, вице премьера и министра финансов Польши в 1994— 1997 гг. Гжегожа Колодко (Grzegorz Kolodko)60. Проведенный им подробный анализ развития бывших социалистических стран в 1980—1990 е гг. пока зал, что глубина “переходного” кризиса и их дальнейшее экономическое развитие предопределялись сохранением дееспособных институтов в одних странах и катастрофической несостоятельностью государства в других. Оче видно, что такие работающие институты в значительной мере должны бы ли наследоваться от предшествующего режима. И, на наш взгляд, не столь важно, какими были характер и содержание этих институтов (см. пример с Китаем). Существенно то, в какой мере они поддерживали процессы трансформации, обеспечивая текущую деятельность экономических аген тов и выполнение государством своих повседневных функций. Печальная особенность России заключалась в радикальном разруше нии старых институтов уже в 1991—1992 гг. — при том, что система новых институтов фактически стала выстраиваться и начала функционировать лишь к концу 1990х гг. Как мы пытались показать выше, элитные группы в целом были заинтересованы в подобном институциональном вакууме, так как в отсутствие правил им проще было провести раздел бывшей госу дарственной собственности. 2. Н а л и ч и е с и л ь н о й э л и т ы, к о т о р а я б ы л а б ы с п о с о б н а предложить обществу объединяющие ценности и которая с а м а п р и д е р ж и в а л а с ь б ы э т и х ц е н н о с т е й. Как мы уже отмеча ли выше, по мнению ряда авторов, успех экономических и политических преобразований в странах Восточной Европы был связан с наличием контр элит. Пример Китая показывает, что реформы возможны и при до минировании старой элиты. Более существенно, на наш взгляд, наличие у элиты ценностей, объединяющих ее с остальными слоями общества. Эрозия ценностей в рамках правящей советской элиты в период “застоя” при отсутствии сколько либо значимых контр элит привела к тому, что к началу 1990 х в России не было влиятельных социальных групп, готовых 60 Kolodko наряду с собственными частными интересами учитывать и реализовывать интересы общества61. Таким образом, на наш взгляд, тот путь, который Россия проделала в 1990 е гг., в значительной мере был неизбежным — в 1990—1991 гг. у нас не было достаточных предпосылок для выбора иной траектории реформ. Однако сейчас ситуация изменилась. Во первых, в экономической и по литической жизни активное участие стал принимать крупный частный бизнес, в принципе отсутствовавший в 1980 е гг. 62 Во вторых, после при хода к власти В.В. Путина произошло заметное укрепление институтов, заложенных в середине 1990 х гг. Соответственно, важно понять: Какую роль играют новые элитные группы? Как меняются их интересы? И в ка кой мере новая институциональная среда будет способствовать или пре пятствовать дальнейшим процессам трансформации? Мы попытаемся дать ответ на эти вопросы в следующих параграфах данного раздела.

2.2. Эволюция бизнес стратегий и влияние кризиса 1998 года Глубокий скепсис в отношении советской номенклатуры был характерен уже для периода перестройки63. Вместе с тем ожидания в отношении ры ночных агентов в тот период были в основном оптимистичными. Предпо лагалось, что в отличие от номенклатуры возникающий “новый бизнес” станет активным сторонником реформ и носителем новой “рыночной” идеологии. В этом связи характерно, что в 1990 е гг. во многих исследова ниях Всемирного банка большое внимание уделялось различиям в поведе нии государственных, приватизированных и вновь созданных частных предприятий. Данные ожидания не оправдались. В уже упоминавшихся работах Джоэла Хелмана и его коллег64 было убедительно показано, что именно “выигравшие” социальные группы, представленные в том числе новым 61 Стоит отметить, что в последнее время анализу влияния системы ценностей на экономиче ское развитие стали уделять внимание не только исследователи социологи, уже давно занима ющиеся этой проблематикой (см. работы Н.И. Лапина, О.И. Шкаратана и др.), но и экономи сты, вовлеченные в выработку экономической политики (см., например, Ясин (2003)). 62 Представители директорского корпуса в советский период также были весьма влиятельной группой (см. Заславская, 1988;

Lane & Ross, 1994 и др.). Однако, хозяйственные руководите ли объективно занимали подчиненное положение по отношению к высшей партийной но менклатуре. 63 См. Заславская (1988), Мигранян (1988) и другие работы, опубликованные в известном сборнике “Иного не дано” под редакцией Ю.Н. Афанасьева. 64 Hellman (1998), Helman et al (2000).

(2000).

банковским и торговым бизнесом, оказываются объективно заинтересо ваны в “частичных реформах”. Незавершенность реформ позволяла им сохранять источники ренты — несмотря на ущерб, наносимый остальной экономике и обществу. При этом поиск ренты выступает как преобладаю щая бизнес стратегия и для приватизированных, и для вновь созданных частных предприятий. Вместе с тем, наш собственный опыт, а также исследования В. Радае ва65 свидетельствуют о наличии в 1990 е гг. двух альтернативных стратегий развития бизнеса. Первая сводилась к максимальному дистанцированию от государства, когда бизнес сам решал свои проблемы и сам должен был выживать в борьбе с конкурентами. Вторая же стратегия предполагала тес ную интеграцию с государством — в лице его конкретных представителей в госаппарате или в структурах законодательной власти, которые лучше всяких криминальных “крыш” выступали “защитой и опорой” для соот ветствующего бизнеса в конкурентной борьбе. В краткосрочном периоде вторая стратегия была более успешной, по скольку в сравнении с масштабами бюджетных потоков, “поворачивае мых” в нужную сторону соответствующими чиновниками или политика ми, размер их персонального вознаграждения оказывался весьма и весьма скромным. В результате инвестиции в “контракт отношения” с властью оказывались многократно эффективнее инвестиций в реальный бизнес. При этом в целом превалирование в бизнес среде второй, оппортунисти ческой стратегии объективно являлось результатом слабости государства и деградации его институтов. Очевидно, что подобная “рыночная” экономика не могла быть конку рентоспособной. Причиной тому были явные и неявные ограничения со стороны государства на появление новых экономических агентов, весьма высокие непроизводительные издержки поддержания “контракт отноше ний” между бизнесом и властью, а также сохранение в экономике менее эффективных предприятий, основывающих свою рыночную стратегию на таких “контракт отношениях”. Однако при всех потерях для общества и колоссальном расхищении ресурсов страны данная модель была весьма прибыльна как для конкретных лиц, так и в целом для высших социаль ных групп, которые во многом сформировались еще в советский период. В итоге уже ко второй половине 1990 х гг. в российском обществе воз никло своеобразное “плохое равновесие” — когда при явной неэффек тивности существующей системы отсутствовали экономические и поли тические агенты, заинтересованные в ее изменении. Устойчивость этого “плохого равновесия” послужила даже основанием для печальной гипо тезы о “стационарно переходном” состоянии современной российской экономики66. Вместе с тем экономическая система, которая в ее формальной части поглощала больше ресурсов, чем производила стоимости, и функциони ровала за счет чистых заимствований67, не могла существовать очень дол го. Рано или поздно она должна была придти к финалу, который наступил в августе 1998 г. При этом можно было ожидать, что подобный системный кризис приведет к существенным изменениям в элите и к появлению но вых влиятельных игроков. На практике этого не произошло — несмотря на определенные по движки в составе российской элиты ее нынешние высшие представители уже были во власти в момент и накануне кризиса. По существу можно го ворить лишь о “выпадении” некоторых фигур Ельцинского периода и выдвижении на первый план ряда действующих лиц прежнего второго эшелона68. Таким образом, сложно можно говорить о появлении новых людей — вместе с тем, на наш взгляд, можно говорить о появлении новых интересов. Изменение интересов на стороне бизнеса было связано с окончанием массовой приватизации и началом постприватизационного передела собст венности (в этих целях особенно активно использовался закон о банкротст ве 1998 г.). Данная тенденция непосредственно не была связана с кризисом и лишь совпала с ним по времени. Однако стимулы к новому переделу соб ственности заметно усилились благодаря эффекту девальвации, которая по высила эффективность отечественных предприятий и увеличила ценность их активов. В результате бизнес стал осознавать, что он обладает собствен ностью (а не только контролем над текущими финансовыми потоками) — и при слишком близорукой политике, ориентированной лишь на вывод ликвидных активов, может быстро потерять и то, и другое. Следствием это го стало заметное удлинение горизонта бизнес интересов. Одновременно кризис стал толчком к самоорганизации бизнеса в це лях воздействия на окружающую его среду. Все больше представителей предпринимательского сообщества стали сознавать, что даже вполне ус пешный и независимый от государства бизнес может рухнуть, если не нач См. Yakovlev (1993), Радаев (1998).

Более подробно см. Капелюшников (2001). См. Gaddy & Ickes (1998), Яковлев (1999), Ericson & Ickes (2000). 68 Здесь следует отметить С.М. Игнатьева, М.М. Касьянова, А.А. Кудрина, И.С. Иванова, которые уже за несколько лет до кризиса занимали должности заместителей и первых заме стителей федеральных министров. Также можно упомянуть В.В. Путина, который в июле 1998 г. стал директором ФСБ в ранге федерального министра, и Г.О. Грефа, который в 1997 г. был вице губернатором Петербурга и возглавлял Комитет по управлению государственным имуществом.

нет меняться система отношений в обществе. Весьма показательным в этом отношении является факт создания “Клуба 2015” в конце 1998 г. и актив ность этого объединения в 1999—2000 гг. в рамках проекта “Сценарии для России”69. На стороне государства изменение интересов было связано с пере оценкой ситуации политической элитой и новой бюрократией, которые выиграли от реформ 1990 х гг. Эти группы стали осознавать необходи мость консолидации власти и укрепления государства с заменой анархии и хаоса предшествующего десятилетия на некий “порядок” — поскольку следующий кризис, подобный августу 1998 г., действительно мог быть чреват сменой политической элиты. Такое укрепление государства тре бовало упорядочения бюджетного процесса, изменения взаимоотноше ний между федеральным центром и регионами и опять таки предполага ло наличие более “длинного” взгляда на экономическое и социальное развитие. В целом кризис 1998 г. имел эффект “холодного душа” для российской элиты. Этот кризис в большей степени ударил не по высшим слоям, а по “среднему классу” в крупных городах70. Тем не менее, кризис стал точкой, начиная с которой элита осознала для себя возможность потерять собст венность или статус (с иллюстрацией на некоторых конкретных карьерах в политике и в бизнесе). Этот более длинный горизонт интересов в сочета нии с осознанием системных рисков стали своего рода базой для разработ ки новой программы реформ (которая вылилась в известную “программу Грефа”), а также для поиска новых ценностей и вариантов “социального контракта”, о котором не шла речь фактически с начала 1990 х гг. Вместе с тем, наряду с изменением и удлинением горизонта интересов как на стороне бизнеса, так и на стороне государства, на наш взгляд, имели место определенные подвижки в составе элиты. Кризис не привел к ее ради кальному обновлению — однако, как мы уже говорили, он позволил выдви нуться вперед ряду игроков, которые до того занимали менее значимые пози ции. В 1999—2000 гг. место бывших “олигархов” в ряде случаев заняли компа нии “второго эшелона”, которые, не будучи допущенными к бюджетным 69 Более подробно см. сайт Клуба www. club2015. ru. От других общественных объединений, которые в этот период заметно активизировали свою деятельность — таких, как Совет по внешней и оборон ной политике, Клуб 2015 отличался тем, что в его состав в основном входили предприниматели и ме неджеры, непосредственно не вовлеченные в политику. В отличие от деловых ассоциаций Клуб 2015 также не лоббировал в явной форме интересы тех или иных отраслей или бизнес групп. 70 Здесь, правда, необходимо подчеркнуть, что само понятие среднего класса применительно к рос сийским реалиям нуждается в уточнении. Этой теме посвящен целый ряд работ (см. исследования БЭА, фонда Карнеги, группы Комкон совместно с журналом “Эксперт”). Поэтому, не вдаваясь в по дробную дискуссию, отметим, что, по замечанию Я. Паппэ, кризис 1998 г. позволил вернуться в “средний класс” — по крайней мере, в его нижние страты — части традиционных групп советской интеллигенции.

“кормушкам”, были вынуждены в большей степени вкладываться в развитие своего бизнеса, в реструктуризацию активов, в освоение новых рынков. Именно такой бизнес оказался более конкурентоспособным в момент кризи са и в 1999—2000 гг. получил значимые импульсы для развития. Аналогичные тенденции в какой то мере наблюдались и в госаппарате. После кризиса по служебной лестнице продвинулся целый ряд молодых чи новников среднего уровня. Во многих случаях они обладали более высокой квалификацией, чем их предшественники, однако не имели перспектив бы строго продвижения в рамках старой системы — поскольку она строилась не на оценке и признании личных заслуг, а скорее на тесных неформальных взаимоотношениях между госаппаратом и бизнесом. Не будучи связаны этой старой системой отношений, которая накладывала весьма жесткие обязательства на ее участников, такие чиновники скорее были готовы ори ентироваться на собственный долгосрочный интерес к служебной карьере. Но тем самым они также в большей степени были готовы не только на сло вах, но и на деле реализовывать общественные интересы. При этом, обладая реальными конкурентными преимуществами, такие чиновники в момент кризиса и сразу после него в целом были заинтересованы в более прозрач ных и конкурентных “правилах игры” внутри самого госаппарата — так как это могло способствовать их дальнейшему карьерному росту. В результате к концу 1999 — началу 2000 г. в одной временной точке сошлись сразу несколько тенденций. “Расчистка поля” для более эффек тивных игроков в бизнесе наряду с эффектом девальвации послужили предпосылкой для послекризисного экономического роста. К моменту парламентских и президентских выборов этот экономический рост уже привел к реальному повышению доходов населения — прежде всего, в ре гионах. Одновременно удлинение горизонта интересов как в бизнесе, так и в госаппарате стало выражаться в большей готовности к “игре по прави лам” — вместо “игр с правилами”, типичных для 1990 х гг. На все это на ложилось появление нового молодого президента, который не только стал озвучивать “державную” риторику, совпавшую с настроениями избирате лей, но и впервые за десять лет инициировал разработку долгосрочной программы социально экономического развития страны71. Сочетание этих тенденций впервые после 1991 г. породило всплеск пози тивных ожиданий в обществе. В частности, в период с сентября 1999 г. по май 2000 г. “индекс социальных настроений” (ИСН), рассчитываемый ВЦИОМ, вырос почти в полтора раза и впервые превысил уровень в 100 пунктов. Вме До того, все правительственные программы — начиная с программы “500 дней” — имели горизонт не более, чем 1,5—2 года. Это само по себе увеличивало инвестиционные риски, так как реализация крупных бизнес проектов требует существенно больше времени, а политиче ская неопределенность за пределами этих 1,5—2 лет резко возрастала.

сте с тем после достаточно длительной стабильности72 с мая 2002 г. началось медленное, но устойчивое снижение ИСН. Эта тенденция, на наш взгляд, от ражает общее ощущение нового “торможения” социально экономического развития, которое проявляется отнюдь не только в замедлении темпов роста экономики. В следующем параграфе мы постараемся разобраться в причинах этих “застойных” тенденций.

2.3. Новое торможение и его причины Помимо снижения уровня жизни, скачка инфляции, девальвации и де фолта кризис 1998 г. означал дискредитацию в общественном сознании тех неолиберальных ценностей и подходов, которые внешне определяли политику 1990 х — в той мере, в какой она была последовательна. Неоли беральная доктрина в 1990 е гг. в России в известном смысле выступала в качестве официальной идеологии в сфере экономической политики. Провал этой политики привел к идеологическому кризису в рамках правя щей элиты и потребовал от нее поиска новых подходов. Эта ситуация уже осенью 1998 — весной 1999 г. породила со стороны власти спрос на новые идеи — при общем ощущении их дефицита в экс пертно аналитическом сообществе. В этот период одной из ключевых площадок, где шел процесс выработки и обсуждения таких идей, был близкий к Е.М. Примакову Совет по внешней и оборонной политике (СВОП). Площадка СВОП впервые стала местом публичных экспертных дискуссий между представителями очень разных элитных групп — от К. Бендукизде и И. Хакамады до С.Ю. Глазьева. Однако сам характер дис куссий оставался неформальным. Несмотря на присутствие Е.М. Прима кова на нескольких заседаниях СВОП, власть не принимала непосредст венного участия в диалоге. С приходом к власти В.В. Путина в этом направлении наметилось дальнейшее продвижение. Для разработки декларированной В.В. Пути ным долгосрочной программы социально экономического развития в конце 1999 г. был создан Центр стратегических разработок. С самого на чала его возглавил Г.О. Греф, ставший в мае 2000 г. министром экономиче ского развития и торговли. К участию в деятельности ЦСР были офици ально приглашены представители ведущих научных и аналитических цен тров. На основе представленных ими докладов в феврале марте 2000 г.

72 Единственный значимый провал ИСН на этом временном отрезке наблюдался в конце ле та — начале осени 2000 г. (гибель атомной подводной лодки “Курск” и пожар на телебашне в Останкино).

в ЦСР прошла серия публичных семинаров, посвященных широкому спе ктру тем — от модернизации экономики до реформы власти и формирова ния нового социального контракта. В данной работе нет места для анализа содержания этих дискуссий (хотя, наверное, он представлял бы интерес с точки зрения исследования общественной мысли в современной России). Тем не менее, мы хотели бы отметить здесь сам факт инициированного властью публичного эксперт ного обсуждения стратегических проблем развития страны с попыткой ре ально выслушать альтернативные точки зрения. Характерно, что в этом обсуждении также достаточно активное участие принимали представите ли бизнес сообщества (в частности, в лице членов Клуба 2015). На наш взгляд, этот диалог мог стать отправной точкой для формиро вания “консенсуса во имя реформ”, который сложился в ряде стран Вос точной Европы в начале 1990 х гг. и который, по мнению многих экспер тов, стал там ключевым фактором успешной трансформации73. Для этого, однако, процесс должен был перейти с экспертного уровня на политичес кий уровень — чего не произошло. Причина остановки процесса, по нашему мнению, заключалась в тех технократических представлениях об управлении обществом и экономи кой, которые доминировали и по прежнему доминируют в России в поли тической и чиновной среде. В соответствии с этими представлениями власть выслушала потенциальных участников процесса и после этого сама приняла решение о том, куда нужно двигаться и что нужно делать. Однако для проведения в жизнь принятых решений объективно было необходимо усиление позиций государства и, прежде всего, федерального центра. Именно на это было направлено инициированное В.В. Путиным в 2000 г. укрепление “властной вертикали”, выразившееся в заметном ог раничении полномочий губернаторов, реформе Совета Федерации, со здании федеральных округов во главе с представителями президента и т. д. Итогом этих мер действительно стало укрепление позиций феде ральных властей. Однако, на наш взгляд, в еще большей степени укре пился и консолидировался бюрократический аппарат, что в значительной мере сводит на “нет” позитивные результаты этой политики. Для поясне ния этой точки зрения необходимо некоторое отступление, касающееся соотношения общественных, государственных и корпоративных (или групповых) интересов. Как показал еще М. Олсон в своей “Логике коллективных действий”, общественные интересы не существуют сами по себе и не имеют опреде ленного носителя. Они реализуются через политическую конкуренцию, ко Более подробно см. Афонцев (2000б).

торая представляет собой столкновение различных групповых или корпо ративных интересов на политическом рынке. Однако, на наш взгляд, здесь следует проводить существенные различия в зависимости от нали чия и степени развития демократии. В частности можно говорить о разви той и неустойчивой демократии, а также о недемократических режимах. Развитая демократия выступает механизмом поддержания постоян ной публичной политической конкуренции. Она обеспечивает обществу инструменты контроля за действиями правительства, а также предполага ет возможность и предоставляет легальные процедуры смены власти — ес ли действия правительства не соответствуют интересам общества. При этом через систематическое публичное выявление общественных ин тересов развитая демократия может поддерживать относительный баланс групповых и корпоративных интересов. Напротив, в условиях слабой, нестабильной демократии политичес кая конкуренция выступает как преимущественно непубличная, внутрен няя борьба элитных групп за захват власти. Это заведомо предполагает возможность последующего использования власти для подавления поли тических противников. Наконец, в отсутствие демократии (что исторически было характер но для России) политическая конкуренция, на наш взгляд, приобретает характер постоянного столкновения между государственными интереса ми и интересами отдельных элитных групп. Такое столкновение предо пределяется “огосударствлением” общества, иной, существенно более высокой ролью государства во всех социальных и экономических про цессах. Государство при этом заявляет себя в качестве выразителя инте ресов общества74, а все иные интересы оказываются подчинены интере сам государства. Носителем подобных государственных интересов выступают высшие представители власти. Однако для практической реализации сформулиро ванных ею государственных интересов власть нуждается в определенном социальном слое, выступающем в качестве ее опоры. Как показано в ра ботах Ю. Пивоварова и А. Фурсова75, в разные периоды российской исто рии такую роль выполняли опричнина, служилое дворянство, чиновниче ство середины и конца XIX в., а также советская номенклатура. Общим для них было то, что представители этих социальных групп состояли на службе у государства и потому обобщенно их можно обозначить как “слу 74 Очевидно, что даже в идеальном случае “просвещенного и справедливого монарха” такая конструкция означает абсолютизацию лишь одной точки зрения, а именно — тех представле ний об общественных интересах, которые характерны для людей, находящихся в данный мо мент на вершине властной иерархии. 75 См. Пивоваров, Фурсов (1999) и др.

жилый класс”76. Однако каждый раз такой слой, разрастаясь и обретая влияние, начинал реализовывать собственные корпоративные интересы, не совпадающие с интересами власти и потому подрывающие ее основу. В результате политическая конкуренция в российских условиях по рождала своеобразное “маятниковое” движение между двумя крайностя ми. В одной из них имела место консолидация государства и концентра ция усилий власти на реализации “государственных интересов” — при по давлении интересов иных социальных групп. В другой крайней точке, на против, абсолютно доминировали групповые или корпоративные интере сы “служилого класса” — в ущерб интересам государства. В период движения от одного полюса к другому может складываться относительный баланс интересов власти и “служилого класса”, способст вующий, в том числе, частичной реализации общественных интересов, которые игнорируются в крайних точках. Однако проблема заключается в том, что такие “промежуточные” состояния нестабильны. Сама логика системы все время толкает ее к одному из полюсов, и после очередного на растания неэффективности система снова приходит к глубокому кризису. Крушение СССР в 1991 г. является ярким примером одного из таких кризисов, первопричина которого заключалась в превращении советской номенклатуры в самодовлеющую силу и в трансформации государства в совокупность ведомственных интересов, взаимодействовавших друг с другом по принципам “административного торга”77. В 1990 е гг. эта структура в целом была воспроизведена — с приданием ей рыночных внешних форм, а также с поправкой на резко возросшую самостоятель ность региональных элит и появление бизнес элиты. В этом контексте политику В.В. Путина можно воспринимать как об ратное движение “маятника”78. Однако особенность современной стадии развития российского общества заключается в том, что мы находимся в состоянии перехода от недемократического режима к неустойчивой де мократии. Кроме того, мы живем в заведомо более открытом обществе. И в этих условиях возможности прямого контроля государства за действи ями своего “служилого класса” оказываются весьма ограниченными. Именно поэтому технократический выбор в пользу “укрепления властной вертикали” без создания предпосылок для развития демокра тических институтов пока в основном способствовал консолидации кор поративных интересов “служилого класса” (реально представленного 76 Термин “служилый класс” (service class) был предложен К. Реннером и в дальнейшем развит в работе Дж. Голдторп (Goldthorpe, 1995). 77 Кордонский (2000). См. также http://www. libertarium. ru/libertarium/l_knig_knig. 78 В частности, Ю. Зудин (2003) пишет о “моноцентризме” правления Путина в сравнении с “полицентризмом” ельцинского режима.

в современных условиях федеральной бюрократией) и усилению его по зиций в противостоянии с региональными властями и крупным бизне сом. При этом групповые или корпоративные интересы “служилого класса” все в большей степени могут ассоциироваться с интересами фе деральных ведомств, деятельность которых реально остается не подкон трольной обществу. Политика консолидации государства помогла ведомствам, как корпо рациям чиновников, гораздо лучше осознать собственные интересы и воз можности, которые на практике существенно превосходят возможности от дельного представителя бюрократического аппарата. Для иллюстрации ска занного можно использовать табл. 3, характеризующую эволюцию страте гий взаимодействия ведомства с бизнесом в зависимости от степени его консолидации и подконтрольности обществу. В отличие от ситуации 1990 х гг. в настоящее время большинство рос сийских ведомств находятся в квадрате А2. При этом, на наш взгляд, наблю дается постепенный переход от игры в интересах отдельных бизнесов к под чинению этих бизнесов внутренним бюрократическим интересам ведомств. Это происходит постольку, поскольку консолидированное ведомство, спо собное существенно влиять на правила игры на конкретном рынке, оказы вается сильнее любого, даже крупного игрока на этом рынке. В известном смысле можно говорить о том, что модель “приватизации государства” со стороны бизнеса (state capture) сменяется ничуть не более эффективной мо делью неформального “подчинения бизнеса” государству79. При этом также можно говорить об использовании расширившихся возможностей государства для прямого захвата бизнеса отдельными чи новниками. Эта стратегия, однако, может сталкиваться с корпоративны ми интересами ведомств. Последние скорее стремятся к обеспечению об щего контроля над рынками, отнесенными к сфере их компетенции, что создает возможности извлечения ренты для всех представителей ведомст ва в соответствии с их рангом в служебной иерархии. Косвенным подтверждением возросшей активности ведомств и отхода от модели “приватизации государства” могут быть данные арбитражной статистики Высшего арбитражного суда, согласно которым двукратный рост числа исков, поданных к рассмотрению в период с 1997 по 2001 г., в основном был обеспечен за счет бурного увеличения административных исков80. Гипотеза state capture для посткризисного периода в России также 79 Крайними примерами такого рода политики может служить использование налоговой за долженности частных компаний в потенциально привлекательных отраслях для прямого пре образования их в унитарные государственные предприятия (см. Крыштановская, 2002а). 80 Более подробно см. Карев (2003).

Таблица 3. Модели взаимодействия между ведомством и бизнесом Не консолидировано 1 Консолидировано 2 1) Ведомство играет на оп ределенных игроков Обществом реально не контролируется А Отдельные чиновники играют в интересах от дельных участников рын ка (ситуация середины 1990 х в России). либо 2) Ведомство играет "на се бя", подчиняя себе игроков на рынке (в целом харак терно для ситуации послед них 3—4 лет) Публичная политическая конкуренция ограничивает негативные экстерналии стандартных бюрократичес ких устремлений ведомств и тем самым направляет ак тивность ведомств на реали зацию интересов общества Подконтрольно обществу В — не подтверждается эмпирическими данными, приведенными в одной из последних работ Т. Фрая81. Результаты его исследования, основанного на опросе 500 менеджеров предприятий в шести регионах РФ в конце 2000 г., скорее говорят о системе взаимных “обменов” между государством и близ кими к нему бизнес структурами. Очевидно, что “группы давления”, лоббирующие те или иные бизнес интересы, безусловно, могут воздействовать и на конкретное ведомство. Од нако эффективность этого воздействия будет существенно зависеть от степе ни консолидации ведомства. Чем выше степень такой консолидации — тем больших издержек требует проведение через ведомства “нужного” решения. И, соответственно, тем выше вероятность ориентации ведомства на реализа цию своих внутренних бюрократических интересов — с перекладыванием соответствующих издержек на бизнес и общество. Подобное укрепление бюрократического аппарата, подавляющее де ловую активность, неизбежно должно было породить ответную реакцию бизнеса. Она заключалась в углублении горизонтальной концентрации и вертикальной интеграции с построением гигантских многоотраслевых холдингов конгломератов, способных по своему влиянию на экономику “уравновешивать” отдельные консолидированные ведомства, конкурирую Frye (2002b).

щие друг с другом за полномочия и ресурсы. Особенностью такой экономики становится сужение пространства для конкуренции на внутреннем рынке — что проявляется, в том числе, в стагнации малого и среднего бизнеса. Однако, помимо этого на стороне бизнеса были свои факторы, препят ствовавшие дальнейшему развитию. Как мы уже говорили, на наш взгляд, экономическая динамика в 1999—2000 гг. в значительной мере была обес печена за счет успешного продвижения на рынке более эффективных игро ков прежнего “второго эшелона”. Однако при этом структура экономики в целом не стала более конкурентной. Не появились новые институты и механизмы, поддерживающие конкуренцию и стимулирующие иннова ции. Более того, давление конкуренции в некоторых секторах могло даже ослабнуть благодаря эффекту девальвации, ограничившему доступ на рос сийский рынок для импортных товаров. В результате, закрепившись в “первом эшелоне”, новые игроки уже сами оказались заинтересованы в том, чтобы сохранить существующие и создать дополнительные неры ночные барьеры, защищающие их от потенциальных конкурентов. Для этого могут использоваться все те же “игры с правилами” — с тем от личием, что сейчас соответствующие решения принимаются на более вы соком уровне и требуют больших ресурсов. Подводя некоторые итоги, можно констатировать, что, несмотря на произошедшее удлинение горизонта интересов, диалог между ключевыми участниками процесса не состоялся, у крупного бизнеса и государства от сутствует общее согласованное представление о перспективах социально экономического развития страны. При этом государство в целом не дове ряет бизнесу и старается доминировать, навязывая бизнесу свою политику. Однако на практике это выливается в то, что реформаторы в правительст ве, еще не встроившиеся в систему извлечения “статусной ренты”, все больше тонут в потоке инициированных ими преобразований. При этом госаппарат адаптируется к новым условиям и постепенно превращает эти преобразования в “реформы ради реформ”, создающие новые источники для ренты. Бизнес же, видя это и также не доверяя государству, одновре менно не имеет достаточных конкурентных стимулов для развития. В результате все влиятельные игроки предпочитают занимать выжида тельную позицию82, не рискуя инвестировать в долгосрочные политичес кие и бизнес проекты. Благоприятная для России конъюнктура на нефтя ном рынке лишь усугубляет эту тенденцию. В итоге вялотекущее развитие идет по сценарию с красноречивым названием “Сказка о потерянном вре мени”, который еще в 1999 г. был выделен Клубом 2015 в числе трех наи 82 В докладе Е. Кузнецова (2002) эта ситуация охарактеризована как “ловушка ожидания” (waiting trap).

более вероятных сценариев развития России в ближайшем десятилетии83. Однако, согласно этому сценарию по прошествии десяти лет такого вяло текущего развития Россия снова окажется на пороге глубокого социаль но экономического кризиса. Этот пессимистический прогноз в целом со гласуется с мнением Е. Кузнецова, долгое время специализировавшегося во Всемирном банке на странах Латинской Америки, о том, что Россия последних лет напоминает Аргентину образца 1995—1996 г.

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ: ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ИТОГИ ИЛИ К ОТВЕТУ НА ВОПРОС “КТО” В сравнении с другими бывшими социалистическими странами особен ность СССР и России заключалась в наиболее долгом существовании пла новой экономики и однопартийной политической системы. Это привело к глубоким деформациям институциональной среды — поскольку в течение 70 лет конкуренция последовательно устранялась из всех сфер экономичес кой и общественной жизни. В экономике это происходило в рамках реали зации модели “единой фабрики” и борьбы с “параллелизмом и дублирова нием”. В общественной жизни борьба с инакомыслием приводила к тому, что потенциальная оппозиция либо уничтожалась физически, либо выдав ливалась в эмиграцию, либо покупалась режимом и интегрировалась с ним. Следствием такой политики, отражающей логику системы, были про грессирующая утрата стимулов к развитию и угасание инноваций. Жизнь за счет ренты постепенно становилась доминирующей стратегией поведе ния. Конечный итог выражался в падении эффективности и стагнации. Именно эти факторы обусловили поражение СССР и его союзников в гло бальной конкуренции с капитализмом. Однако распад СССР и внедрение рыночных механизмов не измени ли сложившуюся ситуацию. Придание рыночных форм экономике, кото рая в течение десятилетий функционировала по принципу “единой фаб рики”, лишь породило острые монопольные эффекты. В политической сфере отсутствие реальной контр элиты привело к тому, что крушение режима смогли успешно использовать для собственного продвижения представители младшего поколения старых элитных групп — партийно хозяйственной номенклатуры и приближенных к власти высших слоев интеллигенции.

Более подробно о проекте “Сценарии для России” см. www. club2015. ru.

Укоренившаяся в этих группах система стимулов и мотиваций обеспе чивала воспроизводство новых неконкурентных структур в экономике и в политике и порождала у представителей элиты стремление к еще более масштабному извлечению ренты. Этому способствовало устранение кон трольно репрессивных механизмов, ограничивавших подобные стратегии поведения в рамках административно командной системы, а также от крывшиеся в процессе реформ возможности арбитража между рыночным и регулируемым секторами экономики. Возможность систематического извлечения ренты в рамках таких ар битражных операций давала представителям элиты стимулы к тому, чтобы зафиксировать и продлить данную ситуацию — что порождало феномен политики “частичных реформ”, описанный Дж. Хелманом. При этом воз можности подобного арбитража в России и других государствах СНГ бы ли существенно шире, чем в других странах с переходной экономикой, по скольку здесь большим был масштаб накопленных ранее структурных диспропорций. Тем самым выше были потенциальные выигрыши и более мощными становились стимулы к удержанию экономики и общества в ло вушке “частичных реформ”. Однако в результате новая система в сравнении со старой оказалась еще более неэффективной. Так же, как и раньше, общество в значитель ной мере жило за счет ренты, но теперь чрезвычайно непропорциональ ным стало ее распределение. Основной объем ренты стал концентриро ваться в руках очень ограниченного круга лиц — при стагнации или сни жении жизненного уровня основной массы населения. Эта резко возрос шая несправедливость в распределении доходов, на наш взгляд, может объяснять возникновение “политической поляризации”, о значимости которой пишет Т. Фрай. Возросшая неэффективность системы и отсутствие у влиятельных иг роков (как на стороне бизнеса, так и на стороне власти) интереса к выхо ду из сложившегося “плохого равновесия” делали неизбежным кризис, подобный тому, который имел место в августе 1998 г. Этот кризис, на первый взгляд, не привел к радикальным сдвигам в де ловой и политической элите. Однако, на наш взгляд, он оказал существен ное влияние на мотивацию действующих агентов — особенно в 1999—2000 гг. Принципиальное отличие от начала 1990 х заключалось в том, что пред ставители сформировавшейся бизнес элиты уже обладали значимой соб ственностью, и им было, что терять. Для представителей ельцинской поли тической элиты кризис, приведший к власти левоцентристское правитель ство Е. Примакова, также обозначил потенциальную возможность утраты их социального статуса — в случае, если кризис повторится в более острой форме.

В результате как на стороне бизнеса, так и на стороне представителей государства наблюдалась тенденция к удлинению горизонта интересов, а также связанная с этим большая готовность “играть по правилам” — в от личие от систематических “игр с правилами”, характерных для 1990 х гг. Одновременно эффект девальвации стимулировал экономический рост, который в 1999—2000 гг. впервые за долгое время привел к ощутимому по вышению уровня жизни населения — особенно в российских регионах. Совпавшее с этими тенденциями появление на политической сцене ново го молодого президента, начавшего свою деятельность с разработки дол госрочной программы социально экономического развития, породило весной 2000 г. всплеск позитивных ожиданий в обществе. Сейчас, по прошествии трех лет, несмотря на продолжающийся (хотя и более низкими темпами) экономический рост и сохраняющуюся соци альную стабильность, можно констатировать, что эти ожидания в значи тельной мере не оправдались. Складывается ощущение, что в России по степенно восстанавливается — хотя и в более “рыночных” и “демократи ческих” формах — та иерархическая система, которая была характерна для советского времени и которая гасила импульсы к изменениям и к разви тию, исходящие не из центра или не согласующиеся с его установками. Объяснение этого, на наш взгляд, заключается в том, что в результате кризисов 1991 и 1998 гг. на сцене появились отдельные новые игроки, но сре да в целом не претерпела существенных изменений. Она была и остается не конкурентной — как в экономике, так и в политике. Кризисы, расчищая по ле, способствовали выдвижению в первый эшелон новых, более активных и энергичных игроков. Однако, укрепившись в новом качестве, они теряли стимулы к развитию и к инновациям84. Благодаря сохранению неконкурент ной экономической и политической среды эти игроки, заняв доминирующие позиции, могут извлекать ренту из своего “статуса” или доли на рынке, могут перекрывать доступ к ресурсам для потенциальных конкурентов, а также мо гут блокировать реформы, нарушающие сложившееся равновесие. Здесь необходимо подчеркнуть, что стремление к получению ренты в целом естественно для рыночных агентов. Рента обычно связывается с понятием монополии. Однако, на наш взгляд, следует также различать инновационную и политическую ренту. В условиях конкурентного рынка среда заставляет рыночных агентов искать способы снижения издержек или поиска новых рыночных ниш — 84 Здесь следует отметить, что мы говорим об общей тенденции, которая по разному может проявляться на разных рынках. Наиболее заметной она оказывается в сырьевых отраслях. На против, продвинувшиеся в посткризисный период компании из пищевой промышленности или машиностроения сталкиваются с фактором конкуренции со стороны иностранных произ водителей, и это вынуждает их к поиску инноваций.

и тем самым подталкивает их к инновациям. До тех пор, пока эти нововве дения не будут переняты другими участниками рынка, их инициаторы мо гут рассчитывать на получение инновационной ренты. При этом речь идет не только о технологических, но и об организационно управленческих инновациях. Исследования свидетельствуют о том, что такие инновации тесно связаны с накоплением специфических знаний и возможны в лю бых секторах и на разных стадиях в глобальных цепочках добавления сто имости (global value chains)85. Напротив, “политическая рента”, на наш взгляд, возникает в тех слу чаях, когда отдельный участник рынка, через взаимодействие с властью и посредством влияния на систему регулирования, может искусственно ограничить доступ на рынок для новых игроков, может получать ресурсы, не соответствующие его уровню эффективности. Очевидно, что доминирование подобных стратегий на микроуровне приводит к общему падению эффективности на макроуровне и тем самым предопределяет неизбежность очередного кризиса. И хотя такой новый кризис может открыть новые возможности для продвижения более эф фективных игроков, с высокой вероятностью в конечном счете система вновь вернется в состояние “плохого равновесия” — если с появлением на сцене новых игроков не будет меняться структура отношений, если не бу дут появляться институты и механизмы, поддерживающие конкуренцию и стимулирующие инновации. Понимание значимости конкуренции для экономического и социаль ного развития не является новым. Вопрос в том, откуда возникнет конку ренция. Для российских реформаторов и их западных советников в начале 1990 х гг. был характерен расчет на то, что конкуренция будет привнесена вместе с внедрением рыночных механизмов и демократических институ тов. Эти ожидания не оправдались. Вязкое сочетание несовершенного рынка и слабого, коррумпированного государства гасило исходящие свер ху импульсы преобразований, реформы начинали захлебываться, а потом сами реформаторы встраивались в сложившуюся систему отношений ли бо исчезали с политической сцены. Стоит отметить, что все это также не ново. Многие страны третьего мира пребывают в состоянии подобного “плохого равновесия” на протяжении десятилетий. Выход из этой ловушки слабого рынка и неэффективного государства, на наш взгляд, — не в революционных преобразованиях в рамках широко масштабных реформ, а в постепенном внедрении и встраивании в сущест вующую систему механизмов и институтов, которые стимулировали бы инновации в сохраняющейся неконкурентной среде. При этом распрост ранение инноваций и вовлечение в инновационную активность все новых экономических агентов постепенно позволили бы сформировать группы интересов, реально поддерживающие развитие конкуренции. В качестве одного из примеров таких механизмов стимулирования инноваций можно назвать Фонд Чили, который был создан в середине 1970 х при паритетном финансировании правительства Чили и корпора ции ITT и с деятельностью которого в 1980—90 е гг. был связан стреми тельный рост чилийского экспорта — искусственно разводимых лососе вых, томатной пасты, столового винограда и других товаров86. Другие примеры — ассоциации производителей, возникшие по инициативе биз неса в депрессивных регионах Южной Италии и Северо Восточной Бра зилии и сумевшие при поддержке местных властей обеспечить сущест венное повышение качества продукции, рост производства и расширение экспорта87. В традиционной терминологии можно сказать, что речь идет о меха низмах и инструментах промышленной или структурной политики. Одна ко они не укладываются в стандартные схемы, поскольку они предполага ют тесное взаимодействие между государством и бизнесом и подчас не имеют жестких формальных рамок. На наш взгляд, более корректно гово рить об институциональных инновациях, создающих при дефиците рыноч ной конкуренции условия для появления и распространения технологиче ских и организационно управленческих инноваций. Что может стать т о ч к о й о п о р ы для запуска процесса внедрения подобных институтов и механизмов? В бизнесе, в политике и в госаппарате всегда есть “второй эшелон”. Его игроки могут быть эффективнее лидеров, но в неконкурентной среде им труднее продвинуться. По мере упрочения, цементирования системы они будут испытывать все большие трудности в развитии, будут наталки ваться на все большие препятствия и барьеры. Такие компании на рынке и такие игроки на стороне государства (не только в госаппарате, но и в по литической сфере) могут поддержать усилия по созданию новых институ тов. Но они вряд ли могут инициировать этот процесс — так как они не об ладают для этого достаточным влиянием. Проблема заключается в том, что в рамках сложившегося баланса сил игрокам “первого эшелона” институты и механизмы конкуренции не нужны. Они уже занимают доминирующие позиции, и рациональная стратегия их поведения сводится к использованию текущих возможностей См., например, Kaplinsky (2000).

Более подробно см. Кузнецов (2002). См. Locke (2001).

Pages:     || 2 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.