WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||

«ЯЗЫК СОЗНАНИЕ КОММУНИКАЦИЯ Выпуск 21 Москва 2002 ББК 81 Я410 Электронная версия сборника, изданного в 2002 году. В электронной версии исправлены замеченные опечатки. Расположение текста на ...»

-- [ Страница 4 ] --

это видение сокровенных глубин возвышает его творчество над мелочными, классово-ограниченными произведениями западноевропейской беллетристики. Именно этот фон, это безбрежное, беспокойное море человеческой жизни, трогательное и трагичное, порождает русскую широту кругозора и русский размах эмоционального проникновения и нравственных оценок, столь отличных от наших. Чехов считал, что злу в человеческой жизни можно противопоставить только «любовь и работу, науку и силу воли». Кстати, Эдуард Гарнетт был очень высокого мнения о качестве русской литературы вообще: «Если английские читатели хотят получить достаточно точное представление о Чехове, они не должны рассматривать его в отрыве от всей русской культуры. Чистота души присуща всей русской литературе. Эта чистота не менее, чем искренность ума, является духовной традицией великих русских писателей». Перейдем теперь к вопросу, который волновал не только английских критиков, но и отечественных, а именно, к вопросу о методе Чехова. И здесь хотелось бы начать с весьма точного определения, которое дает Джон Голсуорси (14). Остроумно высказавшись о методе Чехова, он отмечал, что тот, как магнит, привлекал молодых английских писателей: «Что касается Чехова, я бы сказал, что его рассказы на первый взгляд не имеют ни начала, ни конца, они — сплошная середка, вроде черепахи, когда она прячет хвост и голову. Для того, чтобы писать, как Чехов, мало считать его метод интересным и новым. Для молодых людей, которым очень хотелось выйти в люди, не затрачивая особых усилий, его метод был словно блуждающий огонек. Эти писатели, должно быть, думали, что достаточно в точности пересказать все, что случилось за один день, и у них получится такой же чудесный рассказ, как у Чехова. Увы!...Мне невольно приходит в голову, что если к тому же отбросить искусно и смело всякий намек на форму, на логическую последовательность, при этом утратится и то, что составляет самую суть человеческой жизни». В связи с новаторством Чехова имеет смысл привести и высказывание Джона Миддлтона Марри: «Когда западная литература бросалась из одного тупика в другой, Чехов ясно видел и понимал, какие избрать пути. Сегодня мы начинаем чувствовать, насколько Чехов близок нам, завтра, возможно поймем, как бесконечно он опередил нас.» Что касается «бесфабульности» произведений Чехова, то, справедливости ради, следует отметить, что в ранней чеховской прозе рассказы с совершенно определенной фабулой — типичное явление: например, «Шведская спичка», рассказ написан в лучших традициях детективного жанра, в «Хамелеоне» логика сюжетной ситуации подводит читателя к совершенно определенным выводам. Фактически фабульными являются и «Человек в футляре», «Дама с собачкой» и «Невеста». Такие же рассказы, как «Убийство» и «В овраге» имеют твердо очерченую фабулу. Говоря же о драматургии Чехова, вопрос о фабуле следует признать еще более спорным. «Чайка» имеет романтическую фабулу. Фабула менее очевидна в «Трех сестрах» и только в «Вишневом саде», как пишет литературный критик А. Б. Дерман: «В противоположность развязке всех предшествующих пьес ни одного внешне эффектного момента, ни одного романтического персонажа... продажа имения с аукциона, да и то происходящая не на сцене, а где-то», т.е. в этой пьесе действительно можно говорить о «бесфабульности». Тем не менее пьеса производит большое впечатление на английских литературных критиков. Фрэнк Суинторн (15) писал о его драматургическом методе следующее: «Его герои, чьи реплики производят на нас столь ошеломляющее впечатление, на самом деле просто думают вслух. Чехов в своих пьесах подводит нас к самым сокровенным тайнам душевных движений человека — ближе подойти к ним вряд ли возможно». Другими словами, «внутренняя речь» была выведена наружу. Но это еще не все, поскольку существует и «подтекст», который вдумчивый зритель должен сам вывести из показанного.

«Свою задачу он видел в том, чтобы перевести на язык убедительных образов свое сочувствие человеческой природе в ее многообразных проявлениях. Он ничего не проповедовал и не был сентиментален. Если бы мы могли хотя бы на мгновение увидеть настоящего Чехова, его сдержанность, его юмор, его умение изображать человеческую одержимость, не осуждая ее. Мы бы полюбили его пьесы и за то, что в них действительно есть». В этой связи интересно привести отзыв Д. Б. Пристли (16) о постановке «Вишневого сада»: «В особенности меня поразил его шедевр — «Вишневый сад». Для меня это было откровением. Меня очаровала новая тонкая техника, разнообразие настроений, естественное ритмичное течение действия, юмор и пафос, нежность и поэтичность....Чехов принес в театр свое великое предвидение, горячую надежду на человечество, и глубокое неиссякаемое чувство сострадания.» В начале 20 века социальная «новая драма» (Ибсен, Б. Шоу, Дж. Голсуорси и Чехов в их числе) не пользовалась успехом у буржуазного зрителя, ему больше импонировали развлекательные пьесы. Зададимся вопросом, почему же Чехов сознательно стремился к бесфабульности своих произведений и к какому направлению в литературе следует его отнести? Уильям Джерхарди отвечал на эти вопросы следующим образом: «Реализм Чехова есть естественное развитие реализма Гоголя, Тургенева, Достоевского и Толстого, но Чехов нашел для него новую и более подходящую форму....Реализм дочеховский был не более чем условность. Когда писатели стали вводить в литературу незначительные случайности, характерные для живой жизни, реалистическая литература стала больше походить на живую жизнь. Даже Флобер, даже Тургенев, даже сам Толстой придерживались старой традиционной формы — крепко сколоченной фабулы....Жизнь, в ее беспредельной многогранности кажется расплывчатой и лишенной формы, поэтому реалисты прошлого полагали, что в каждом конкретном случае можно изображать только одну какую-нибудь отдельную сторону жизни, а у Чехова возникла другая точка зрения — он стал изображать жизнь во всей ее совокупности». Арнольд Беннет (18) (во время своих высказываний о Чехове он был уже хорошо известным писателем в Англии) ставил Чехова в один ряд с Достоевским, Тургеневым, Гоголем и Толстым. «Сила воздействия его расказов в их бесхитростности. Конечно, на самом деле они не просто бесхитростны, а в высшей степени продуманы и отделаны. Искусство всегда остается условным, но оно создает все более утонченные формы и приближает условности искусства к жизни.

Рассказы Чехова знаменуют решительную победу в этой давней борьбе.Читая их, представляешь, как он, вероятно, говорил себе: «По мне жизнь хороша и так. Я ничего не стану в ней менять. Буду изображать ее такой, какая она есть.... Он, кажется, достиг предельного реализма». С тезисом «Я ничего не стану в ней менять» вряд ли согласился бы сам автор. «Кусок жизни» — это может быть и правда, но какой «кусок «и каким светом он освещен, и к каким выводам придет читатель — для автора далеко не безразлично. Отсюда и «продуманность и отделанность» рассказов Чехова — в этом Беннет абсолютно прав. Таким образом, его оценки противоречивы, а tertium non datur, к сожалению. Джон Миддлтон Марри писал: «Его произведения были новыми, в полном смысле этого слова. Именно это качество непостижимой простоты, с которой Чехов описывает жизнь, и мешает нам увидеть скрытую под этой простотой глубину понимания жизни». Приведем теперь мнение Герберта Эрнеста Бейтса (19): «Чехов излагает правду такой, какой вы ее сами видите и чувствуете, без всяких подделок и трюков, и поэтому правда его не стареет оттого, что меняются моды и вкусы. Она всегда остается правдой.» «Говорят, что в рассказах Чехова ничего не происходит. Это неверно. На самом деле у Чехова происходит очень многое: но не всегда событие имеет у него место в самом рассказе или во время действия его пьес, не всегда в настоящем. Часто оно только подразумевается: оно происходит за пределами его произведений, и, главное, оно не прекращается и после того, когда рассказ уже закончен. Поэтому Чехов возлагает на читателя очень большую ответственность (курсив наш). И, если читатель наделен достаточно тонкой чувствительностью, он справляется с возложенной на него задачей.» Мы совершенно сознательно подчеркиваем эту мысль Бейтса, поскольку она повторяется как у английских, так и у отечественных критиков. Реформаторство Чехова выражалось в «распределении им ролей между читателем и писателем: первому — создание текста, второму — подтекста» (А.Б. Дерман). Поэтому мы не можем согласиться с Вирджинией Вульф, заявлявшей, что, «между Чеховым и Бернардом Шоу существует огромное различие. Чехов не менее других отдает себе отчет в существовании зла и несправедливости в обществе, но при всем этом он не обладает темпераментом реформатора. А. Б. Дерман пишет о реформаторстве Чехова еще и следующим образом: «Одна черта всегда присуща писателям-реформаторам (Пушкин, Тургенев, Чехов). Это — очень рано обозначающаяся неудовлетворенность современной им литературой, а в частности — повышенная реакция на обветшалость господствующих в данный момент приемов творчества, вполне и рано осознанная необходимость их появления и освежения....Решительно никто и предположить не мог, как напряженно вникал Чехов во все детали творческого процесса, как всесторонне обдумывал все элементы, из которых складывается работа художника слова. Только после кончины писателя, когда начали появляться в печати его письма к собратьям по перу, — лишь тогда в его откликах по самым разнообразным поводам на вопросы литературного мастерства неожиданно приоткрылась завеса над реформаторской стороной творчества Чехова. Да и то именно лишь «приоткрылась»: страх, который внушала Чехову поза ментора, сплошь и рядом побуждал его маскировать шутливым тоном самую серьезную сущность своих высказываний». Сам Чехов в письме Суворину (XV, 51) о своем реформаторстве говорит следующее: «Когда я пишу, я вполне рассчитываю на читателя, полагая, что недостающие в рассказе субъективные элементы он подбавит сам». Ранее, в письме тому же Суворину (XIV, 208) Чехов говорил: «Требуя от художника сознательного отношения к работе, Вы правы, но Вы смешиваете два понятия: решение вопроса и правильная постановка вопроса. Только второе обязательно для художника. В «Анне Карениной» и в «Онегине» не решен ни один вопрос, но они Вас вполне удовлетворяют, потому только, что все вопросы поставлены в них правильно. Суд обязан ставить правильно вопросы, а решают пусть присяжные, каждый на свой вкус». Нам хотелось бы завершить свою статью выдержками из статьи Шона О'Кейси (20), помещенной в журнале «National Affairs» за 1954 год: «Великих людей среди нас немного. Но мы знаем их, наслаждаемся ими, радуемся тому, что они сливаются с нами воедино. Чехов неизменно находится в центре. Вот уж кто поистине родился в сорочке. Поэт, как и Уитмен, драматург как Шекспир, великий человек, как и все они, он совместил в себе всех. Но Чехов для меня еще больше. Он друг.... Немногое можно сказать о Чехове с уверенностью — он так велик, так многогранен, что к нему нельзя подходить с обычной меркой. Он освещает свой путь собственным светом, и мы можем лишь видеть его и слушать кроткий его голос, в котором звучит музыка милосердия и правды. Но при всей своей кротости и милосердии, он был так же стоек, как прекрасная русская береза, он обладал мужеством, да, великим мужеством, которое выдерживало нападение, сломить его было невозможно, и вокруг него в течении всей его жизни сиял свет надежды. И он был пророком. «Трофимов: Человечество идет вперед, совершенствуя свои силы. Все, что недосягаемо для него теперь, когда-нибудь станет близким, понятным, только вот надо работать, помогать всеми силами тем, кто ищет истину.» Литература 1. Anton Tchekhoff. The Black Monk and Other Stories, trans. from Russian by R. E. C. Long., Duckworth, 1903;

Anton Thcekhoff. The Kiss and Other Stories, trans. from the Russian by R. E. C. Long., Duckworth, 1908. 2. Mac Carthy D. The Three Sisters. «New Statesman», 1920, v. 14, № 361, p. 676-677;

Tchekhov and the Stage Society. «The New Statesman», 1921, v.18, № 451, p. 454-455;

Tchekhov. «The New Statesman», v. 26, № 671, 645-646. 3. Calderon G. Thchekhoff. Two Plays. The Seagull. The Cherry Orchard.. L., 1912;

The Russian Stage in «Quarterly Review», 1912, v. 217, № 432, p. 27. 4. А. П. Чехов. Избранные произведения. М., 1960. 5. Gerhardi W. Anton Chehov, a Critical study. N.-Y., 1923 6. Катаев В. Б. Сложность простоты: Рассказы и пьесы Чехова. В помощь преподавателям, старшеклассникам и абитуриентам. М., 1999. 7. Woolf V. The Common Reader, p. 192-193;

p. 222-225 («Modern Literature», «The Russian Point of View»). 8. Murry. J.M. The Humanity of Tchehov. «Athenaeum», 1920, v. 152, p. 299-301. 9. А.Б. Дерман. О мастерстве Чехова. М., 1959. С. 129. 10. W. Shaw В. Heartbreak House, Great Catherine and Playlets of the War, p. VII-IX;

«Литературная газета», 1956, № 88 от 26 июля. 11. Sommerset Maugham W. A Writer's Notebook, p. 144.;

Introduction to the Greatest Stories of all Times. Tellers of Tales. N. Y., 1947;

Points of View.Essays, L., 1958. 12. The Letters of Katherine Mansfield, L., 1928., p. 395-396. 13. Garnett E. Tchehov and his Art. «London Quaterly Review», 1921, v. 236, № 469, p. 257269. 14. Galsworthy J. Candelabra, Selected Essays and Addresses, p. 229-233 («Four Novelists in Profile»). 15. Smnnerton F. «The Cherry Orchad». «Nation», 1920, v. 27, № 16, p. 498-499. 16. Priestley J.B. «Литература и искусство», 1944, № 27, от 1 июля;

«The Art of the Dramatist». L.,1957. 17. BennettA. Books and Persons, p. 117-119 («Tchekhoff). 18. Bates. H. E The Modern Short Story. A Critical Survey, p. 72-89 («Thchehov and Maupassant»). 19. Sean O'Casey. On Tchekhov. «National Affairs», 1954, v. 11, p. 19-20.

Языковые средства формирования оценочности в современной публицистике © кандидат филологических наук Л. А. Нестерская, 2002 Широкий спектр языковых средств, предназначенных для выражения опенки в русском языке, связывает духовный опыт человека с ситуациями жизни, представляет его внутренний мир в значениях языковых единиц. Функции оценки в речевой деятельности многообразны и зависят от аспектов ее семантики. Это познавательная, дидактическая, эмотивная, воздействующая и другие функции. Существует языковой фонд оценочных средств, который представляет функциональностилевые оценочные дискурсы и формируется широким кругом разноуровневых средств русского языка: аффиксы со значением субъективной оценки, лексико-грамматический класс слов категории оценки, оценочное значение качественных прилагательных, пейоративная и мелиоративная лексика, оценочное значение семантических структур. Наконец, в выражении категории оценки существенна роль общею контекста высказывания и изложения в целом: в сущности, в определенном контексте любая языковая единица может выполнять оценочную функцию. Интересно в этой связи обратиться к языку современной прессы. Газета в настоящее время больше, чем когда-либо, ориентирована на читательское восприятие, причем, она идет за читателем, учитывая его социальный опыт и коммуникативные потребности. Качественно новый тип читателя требует от газеты новых форм воздействия на читательскую аудиторию. Соответственно меняется арсенал приемов, средств воздействия на читателя в самом газетном языке. В языке газеты соединяются две противоположные тенденции: стремление к стандартизации, свойственное строгим стилям, и стремление к экспрессивности, характерное для разговорной речи и языка художественной литературы. К максимуму информативности стремятся научный и деловой стили. К максимуму эмоциональности приближаются некоторые бытовые и поэтические тексты. Язык газеты не терпит ни той ни другой крайности: в первом случае не было бы эмоционально воздействующего эффекта (скучно, не интересно), во втором – необходимой фактографии (на одних чувствах). Только в газетном изложении эти две тенденции могут легко соединяться: статьям на серьезнейшие темы предшествует экспрессивный, «легкомысленный» заголовок (вообще современная пресса – это своеобразное соревнование заголовков):

«О чем промолчал глас народа»;

«В экологическом концлагере»;

«Второй эшелон номенклатуры». Вторая половина 80-х годов взорвалась неожиданным, небывалым речетворчеством. В сфере массовой коммуникации были сняты запреты на целые слои опальных лексиконов, освобожден громадный потенциал оттенков и значений слов. Изменения в языке газеты обусловлены появлением значительного количества функциональных неологизмов, т. е. известных ранее, но крайне редко употреблявшихся лексем: благочестие, притерпелость, русскостъ, милосердие, выживание...;

раскол, деспотизм, оппозиция, бонапартизм, фракция...;

левые, правые, прогрессисты, консерваторы, анархосиндикалисты, почвенники, западники, урбанисты, земельники...;

парламент, муниципалитет, префектура и т. д. Новые коммуникативные возможности реализуются за счет резко возросшей сочетаемости ключевых слов с разнообразными определениями. Так, на месте развитого социализма появилась целая россыпь словосочетаний с иными интерпретациями: социализм аппаратный, аграрный, брежневский, бюрократический, вульгарный, горбачевский, дореформенный, докапиталистический, застойный, за колючей проволокой, имперский, казарменный, командно-административный, крестьянский, нищий, утопический, чиновно-административный, чиновнобюрократический. Смена идеологических оценок многих слов активного словаря в языке газеты следует за социально-историческими сдвигами. Разрушаются идеологические стереотипы, происходит речевая переоценка реалий, изменяется и сама система оценочных средств газеты Традиционные, ранее эксплицитные, однозначные, навязываемые читателю оценки уже могут иметь не воздействующий а обратный эффект – эффект отторжения материала. Общая методологическая установка современной газеты – более осторожное, скрытое воздействие на читателя, стремление не навязывать свое мнение а призвать читателя к совместному размышлению над поставленными проблемами. Исчезает (или резко сокращается) употребление подчеркнуто оценочной (как позитивной так и негативной) лексики типа вехи, судьбоносный этап, форум, маяк, пульс эпохи, с одной стороны, и клеймить позором, преступная клика, крестоносцы, акулы бизнеса, гидра капитализма, с другой стороны. Смена идеологической парадигмы не отменила действия принципа социальной оценочности в языке прессы которые формирует важнейший разряд лексики газеты, – концептуальную лексику, политический словарь газеты В качестве концептуальных в языке современной прессы широко используются политические термины: правовое государство, гражданское согласие, демократические преобразования, курс реформ, оппозиция, лобби. Вошли в политический словарь и активно используются экономические термины: кредиты, инфляция, рынок, рыночные отношения, клиринг, маркетинг и др. Многие лексические единицы политического словаря, имевшие ранее отрицательную окраску, приобретают нейтральное звучание или даже меняют знак оценки: ВПК (военно-промышленный комплекс), бизнес, бизнесмен, биржа, биржевик, олигарх и др. В целом оценочность новой концептуальной лексики только формируется и носит более сдержанный характер. Например, трудно сказать, сформировалась ли новая оценочная окраска (ранее негативно-пренебрежительная) у слова элита. См.: Политическая элита, российская элита, правительственная элита, партийная элита, парламентская элита, бизнес-элита, элита шоу-бизнеса. Судя по контекстам, намечается нейтрализация негативной оценочности у этого слова. Современная газета в настоящее время больше, чем когда-либо, ориентирована на читательское восприятие, так как имеет дело с принципиально новым социально-культурным и идеологическим типом читателя. В связи с этим изменяется язык современной газеты: он становится более демократичным, более эмоциональным. Стремлением к оценочности, поисками экспрессии объясняется использование в языке газеты большого количества фразеологических единиц. Излюбленный прием журналистов – различные преобразования фразеологизмов. Можно выделить два типа создания фразеологического образа путем семантических преобразований: 1. В истоке образа – фразеологизм, и к нему приводится свободное сочетание: «Весной приятно поговорить о достижениях. В такие дни не личется кусать собратьев по перу и чернилам. Их хочется хвалить, прославлять, поднимать на щит и в таком виде носить по всему городу» (Ильф и Петров) сначала дается переносное, потом прямое значение фразеологизма. «Немало осталось в истории белых пятен, но белыми они кажутся только с первого взгляда. Чаще всего при ближайшем рассмотрении в них преобладает красный цвет – цвет человеческой крови». 2. Создание образа идет противоположным путем и первичным оказывается свободное словосочетание: «В случае победы Жириновского на выборах его торжественно введут в кремлевские палаты. Его личная палата будет № 6». Среди образных средств, формирующих экспрессивность, эмоциональность языка современной прессы, центральное место, безусловно, занимает политическая метафора. В газетных статьях о политике метафора может служить средством украшения текста и средством активизации внимания читателя. Благодаря своей фигуральности, небуквальности метафора может выполнять прагматическую функцию сглаживания наиболее острых политических высказываний, затрагивающих спорные политические проблемы, минимизирую ответственность журналиста за возможную буквальную интерпретацию его слов адресатом. Метафора – не только прием изображения, это способ мышления, способ восприятия мира. Метафора социальна. Именно метафора является отражением картины мира в общественном сознании, именно метафора показывает, какова она, эта картина. Милитаризация сознания нашего общества в доперестроечный период отражалась в особом наборе метафор в публицистике. Вот примеры, взятые из современной российской прессы: гвардия, фронт, вооруженность, перевооруженность, торпедировать, форсировать, маневрировать, обойма, смотр, разведка, атака и др. Интересно, что в настоящее время актуализовалось метафорическое поле, связанное с темой болезни общества. Истоки этих метафор в публицистике восходят к идее уподобления общества живому организму (метафора персонификации). Никогда раньше метафоры не создавали такого целостного семантического поля, включенного в сферу политики. Жизнь современного общества отражается в общественном сознании таким образом, что группа лексики из тематического «поля болезни» становится едва ли не самой частотной. Вот некоторые политические метафоры, входящие в тематическое поле болезни: болезнь общества, атрофия власти, паралич власти (экономики, агросистемы, информационный и т. д.), аллергия па контакты с прессой, бациллы феодальной морали, злокачественная опухоль национализма, оздоровление финансов. Самый распространенный тип политической метафоры в современной российской прессе – это в основном двучленные метафоры: корабль реформ, здание экономики, вирус большевизма. Все они в политическом контексте выражают оценку современной общественной ситуации. Характерно, что весь «арсенал» политических метафор используется прежде всего для изображения негативных сторон жизни общества: Вирус импичмента (КП, 31.03.96);

«Впереди маячит паралич экономики» (МН. 21.04.95), «Агония социализма затянулась» (МН, 29.09.93);

«Больная, издерганная страна нуждается не в токо-, а в психотерапии» (МН, 29.09.94), В современной прессе происходит активизация некоторых семантических моделей, выражающих оценку личности как общественного явления. Например, превращение некоторых собственных имен в нари цательные в форме множественного числа. Этот семантический процесс непосредственно связан с различием политических оценок событий и их участников. В современной прессе наблюдается заметная активизация этой модели для выражения оценки (в подавляющем большинстве случаев отрицательной) личности и группы лиц как общественного явления. См.: «А что касается нас, юмористов, то на наги век материалов, которые нам в изобилии «подбрасывают» всякие лигачевы, полозковы и Жириновские, хватит сполна» (АиФ, 1996, № 38). Без явной пейоративности, но с легкой иронией говорится об отечественных бизнесменах: «Наши будущие отечественные морганы, ротшильды и форды» (КП, 08.02.96). В прессе оппозиционной, естественно, обобщеннопейоративно употребляются совчаки, поповы, ельциаы, горбачевы. «Для этой дамы, смеющейся истории, все горбачевы, ельцииы, поповы, Яковлевы, лигачевы – всего лишь раскрашенные и не совсем удачно выполненные марионетки» (День, 1994, №1). В языке современных газет возрастает значимость имплицитной формы выражения оценочной информации, контекстуально-речевой оценки (см. заголовок «Танки вместо аргументов»). Актуальной становится косвенная оценка – «полуоткрытая», иносказательное выражение оценки. Активно используется подтекст. Сложилась система различных стилистических приемов создания оценки в газетных заголовках: прием парадокса («Выбор... по принуждению»), контраста («Подвалы и небеса ношен жизни»), использование вопросительно-риторических предложений («Расчеты на вчерашних счетах?»). Косвенное оценочное высказывание передает в большинстве случаев оценку более изощренную, едкую, ироничную, особо задевающую адресата, тем более что отсутствие в таких рода высказываниях оценочного предиката не дают тому, кого оценивают, выстроить линию защиты. Например, Максим Соколов в газете «Русский телеграф» от 28 02.98 в субботнем обозрении пишет о бывшем вице-премьере, министре МВД А. С. Куликове : «Доктор наук Куликов наиболее органично ощущает себя в различных ученых собраниях, беспрестанное участие в которых и составляет для него главную привлекательность вице-премьерского служения. На сей раз маститый ученый выступал на заседании Научного совета по проблемам социально-политической безопасности Российской академии наук, где выразил серьезное беспокойство нынешним состоянием российских умов, в которых укореняется идея, что собственность не священна». Феномен оценки заключается в разнообразных логических или эмоциональных реакциях человека на познаваемую действительность, возникающих при сравнении ее с идеализированной моделью мира. Эмоционально-оценочный взгляд во многом определяет облик языковой картины мира. В центре оценки стоит человек: как субъект оценивающий и как субъект оцениваемый. Оценке подвергается более всего то, что зависит от человека, его воли, разума и деятельности, в оценке человека мы очень свободны, эмоциональны, склонны к преувеличениям, в оценке же артефактов и особенно внешнего мира — более сдержанны и осторожны. Тематические ряды, определяемые оценочной деятельностью человека, тесно взаимодействуют. Так, связи в «механизмах жизни» отражаются на связях в «механизмах языка». Наиболее весомо и разнообразно представлена оценка в разговорной речи Это та сфера, где говорящий может в полной мере выражать свое мнение о предмете речи. Представляется, что в условиях разговорной речи эмоционально-оценочные коннотации наиболее частотны, разнообразны, ярки и сопровождают различные оценочные средства. В языке современной прессы группа оценочных слов отличается повышенной стилистической окрашенностью, причем лексические единицы сниженных стилей являются сигналами особой эмоциональной экспрессивности (дрянь, ошалеть, выкручиваться, вкалывать). Экспрессивная окрашенность свойственна словам с «парадоксальной» внутренней формой (пропесочить) и, наоборот, без внутренней формы, но с необычным звучанием (мымра, дундук). Ярчайшими средствами эмоциональной оценки являются сниженные слова и значения, рождающиеся в живой разговорной речи (балдеж, крутой, отлуп). Особую роль в развенчании официальной политической речи играл и играет жаргон и в частности та его разновидность, которую называют словом стеб. Приблизительно говоря, это специфический язык, на котором общалась интеллигентская и молодежная «тусовка» в 70-80-е годы. Стеб был противопоставлен тогда официальному языку, партийному «новоязу». «Стеб – род интеллектуального ерничесгва, состоящий в снижении символов, через демонстративное использование их в пародийном контексте». В прессе почти безраздельно господствует стеб... (М. Гурков, Б.Дубинин. «Знамя». 1994, №11). В основе снисходительноиронического тона публикаций некоторых молодежных газет лежит стеб. Пародирование, вышучивание официальной фразеологии, лозунгов, призывов, всем известных цитат, названий марксистско-ленинских статей и книг – одно из самых распространенных средств выразительности и оценки в современной публицистике. См. заголовки сегодняшних газет: «Броненосцы в потемках»;

«И нефть смывает все следы»;

«Кто возродил к жизни роковые яйца?»;

«Импровизация – сестра таланта»;

«Революционное сознание денежных масс». И, наконец, неузуальное словообразование, в основе которого лежит каламбур: «Шахрай больше не главный "наци" и не "вице"» (материал об отставке вице-премьера С. Шахрая);

«Грузия взбесилась» (заметка о том, что 7 тысяч жителей Грузии заражены вирусом бешенства) В лихом развязном стиле газеты пишут о политике, катастрофах, убийствах и пр. Возможны игры со словом – это реакция на стиль доперестроечных газет, на их серость и безликость. Формируется новый политический словарь газеты, не узко партийный, но широкого политического содержания. Сфера действия оценочности по сравнению с предшествующим периодом сужается. У журналистов подчас не сформировано собственное отношение к фактам, своя позиция. И тогда на помощь приходит спасительная ирония. Это тоже средство непрямой оценки. Таким образом, в языке современной российской прессы формируется языковой фонд оценочных средств, который представлен на разных языковых уровнях и делает язык газеты более выразительным.

Литература Апресян В. Ю., Апресян Ю. Д. Метафоры в семантическом представлении эмоций // ВЯ. 1993. № 3. Арутюнова Н. Д. Языковое значение. Оценка. Событие. Факт. М.,1986. Добровольский Д. О. Образная составляющая в семантике идиом // ВЯ. 1996. №1. Ортони Э. Роль сходства в уподоблении и метафоре // Теория метафоры / Под ред. Н. Д. Арутюновой. М, 1990.

ЛИНГВОДИДАКТИКА Место ритмической группы среди ритмико-интонационных средств в свете проблем обучению русскому языку как неродному © С. В. Киржанова, 2002 Ритм – наиболее воспринимаемое и наименее материально выраженное общеязыковое явление, которое «является мощным средством донесения содержания речи до сознания слушателя или читателя, помогает ему расчленить речь на смысловые компоненты для того, чтобы ускорить ее понимание» [Рыков 1986:5]. Исследователи в этой области предполагают, что существует определенная временная сетка, заданная физиологией человека, которая помогает выработать внутренний стандарт для темпа и ритма, независимый от внешних условий. Различные языки используют по-разному те временные пределы, которые определяются физиологическими факторами. Языки с акцентным ритмом (английский, русский) используют временную сетку, соизмеримой и периодической единицей которой является ритмическая группа (А. М Антипова), или фонетическая синтагма (О. Ф. Кривнова). Регулярная длина таких речевых отрезков обычно составляет 2-3 фонетических слова (7 ± 2 слога – «магическое» число Дж. Миллера). Носителями русского языка ритмическая группа (РГ) не осознается в качестве самостоятельного смыслового фрагмента, т. е. единицей текущего смыслового членения, поскольку она слабо оформлена просодически. Сходство ритмических групп основано лишь на одном показателе – дугообразном мелодическом контуре, форма которого варьируется в зависимости от характера мелодического контура синтагмы, в которую они входят. Паузы, отделяющие их друг от друга, часто называются мнимыми, т. к. физического перерыва в звучании нет, но есть изменение тонального контура, наблюдается некий «перелом в мелодике» [Зиндер 1979] или «прекращение падения тона и начало нового подъема». При этом ударные слоги и промежуточные безударные стремятся к одному тональному уровню, к монотону. Это способствует тесноте связи слов, формирующих РГ. Поэтому ударные слова, входящие в одну ритмическую группу образуют тесное смысловое единство. Кроме того, нередко в зависимости от индивидуальной смысловой интерпретации ритмиче ская группа приобретает качество самостоятельных смысловых фрагментов, соотносящихся с синтагмой или целым высказыванием. При обучении же русскому языку как неродному фонетические синтагмы являются важными структурно-смысловыми элементами текста. Для практики РКИ характерен формально-статический подход при обучении языковым навыкам и умениям, т. е. учащимся предлагаются высказывания с уже готовой лексико-синтаксической структурой, которой соответствует определенная ритмико-интонационная характеристика (ритмико-интонационное членение и общая просодическая огласовка) [Брызгунова 1969]. В то время как ритмико-интонационное членение речи относится к динамическим текстовым явлениям [Аванесов 1972]. В практике РКИ с этой проблемой мы сталкиваемся в первую очередь при обучении чтению и аудированию. Обучение выделению и озвучиванию данных речевых отрезков способствует формированию чувства ритма – ритма изучаемого языка. «В области речевого ритма в психолингвистических экспериментах ученым удалось выявить: конструктивную функцию ритмической структуры текста, которая проявляется в ощущении «целостности», возникающей при восприятии ритмической организации текста;

организующую функцию, обуславливающую прогностическую деятельность человека;

эстетическую функцию, которая заключается в инициировании простейших эстетических эмоций (эксперимент показывает, что ритмические отрезки звучат приятно для испытуемых)» [Колосницына 1993: 28-30]. ПРИЛОЖЕНИЕ Сосед меняет проводку. Сосед / меняет проводку. Эти карты / вы можете купить / в окрестностях Москвы. Эти карты вы можете купить / в окрестностях Москвы. Я прочила текст / и выучила / новые слова. Наступила весна. Запели птицы. И на душе / стало радостнее. Творчество любого поэта / возникает не на пустом месте. Оно всегда заключает в себе / момент традиции. Как используются / традиционные поэтические средства Н. А. Некрасовым? Творчество / любого поэта / возникает / не на пустом месте. Оно всегда / заключает в себе / момент традиции. Как используются / традиционные / поэтические средства / Н. А. Некрасовым? Как видно, ритмическим группам соответствуют либо одиночные знаменательные слова, либо сочетания слов, связанные каким-либо типом синтаксической связи. По своей смысловой нагрузки одни совпадают с целым высказыванием (Наступила весна), другие с завершенной синтагмой (Я прочитала текст) или незавершенной (эти карты вы можете купить), обусловленные АЧ;

третьи же не являются единицами текущего смыслового членения и их легкое просодическое выделение мотивировано общей эвфонической тенденцией к ритмизации (вы можете купить;

и выучил). Интонолог А М. Антипова видит функцию таких (внутрисинтагменных) пауз в выделении последующего слова или слов, а не цели разделения высказывания на смысловые части. Степень членимости на фонетические синтагмы варьируется индивидуально.

Литература Антипова А. М. Ритмическая система английской речи. М., 1984. Брызгунова Е. А. Звуки и интонация русской речи. М., 1969. Колосницына Г. В. Ритмическая основа интерактивного обучения русскому языку как иностранному: Дисс. … докт. пед. наук. М., 1993. Кривнова О. Ф. Смысловая значимость просодических швов в тексте // Проблемы фонетики III. М.,1999. Рыков В. В. Ритмическая организация прозаической речи: Дисс. … канд. филол. наук. М., 1986.

Новые орфографические ошибки © Е. Ю. Скороходова, 2002 В настоящее время много внимания уделяется разного рода речевым ошибкам. Подробно анализируются нарушения орфоэпических правил, поскольку мы ежедневно находим примеры подобных нарушений в теле– и радиопередачах (такой материал представлен в работе М. В. Горбаневского, Ю. Н. Караулова, В. М. Шаклеина «Не говори шершавым языком», М.: Галерия, 2000). Изучаются нарушения морфологических норм, поскольку они свидетельствуют об активных процессах в грамматической системе языка (Гловинская М. Я. Активные процессы в грамматике;

Ильина Н. Е. Рост аналитизма в морфологии // Сб. Русский язык конца ХХ столетия. М.: Языки русской культуры, 1996). Дефектные с точки зрения логики высказывания также представляют интерес и подробно описаны, поскольку дают представление о неких стабильных нарушениях при формулировке умозаключений (Кукушкина О. В. Основные типы речевых неудач в русских письменных текстах. М.: Диалог-МГУ, 1998). В настоящей статье предлагается разбор ошибок скрытых, которых мы не можем обнаружить ни в устной речи, ни на страницах журналов и газет. Речь пойдет об орфографических ошибках. Орфография как практический навык должна формироваться в средней школе. В. Я. Булохов в работе «Повышение орфографической грамотности учащихся» указывает, что с точки зрения размещения орфографических ошибок в слове «наиболее уязвимыми являются корни существительных, прилагательных, глаголов, числительных и деепричастий» (1, 54), связывая возникновение орфографических ошибок с недостаточным объемом оперативной памяти. Не претендуя на глобальные обобщения, я попробую выделить наиболее частотные и показательные орфографические ошибки, допускаемые в письменных работах абитуриентами и студентами высших учебных заведений (материал собирался в течение последних трех лет). Для этого удобно использовать классификацию Б. И. Осипова, предложенную в статье «Типология орфограмм в русском языке». Согласно этой классификации, орфография ставит пишущего перед выбором «1) буквы;

2) прописного или строчного написания;

3) однократного или удвоенного написания;

4) оставления на строке или переноса;

5) слитного, раздельного или дефисного написания со следующей буквой» (5, 8). К ошибкам первого типа нужно отнести, прежде всего, написание безударных гласных. Обычно в ситуации колебания происходит замена А на О, И на Е – потреот, обожюр, нотура, октуальный, семпотич ный, огония, кретековать, опсалютный, онализ, депломат, стобильный, а также мена И/Э в начале слова: этог, игоист, эдиллия, эрония, ипопея. Ошибки встречаются и там, где их можно было бы избежать, подобрав проверочное слово. Однако оказывается, что эта операция не под силу многим пишущим на русском языке – ошибочной выбор проверочного слова приводит к таким вариантам написания, как ценизм (цена?), тираризировать (тиран?), частолюбие/чистолюбие, координально (координация?), коллефицированный (количество?), аллигарх (аллигатор?), поднаготная (нагота), портатип (портативный?), экстримальный (экстрим?). Как видно из примеров, неправильный выбор проверочного слова приводит к замене не одной буквы, а нескольких, порождая своеобразную контаминацию. Такой же контаминацией следует, очевидно, считать написание светоприставление и светопредставление, мировоздание, собладать, скупидом, кровопотливый, самоанализм, врознь, сумадур. Второй тип ошибок – неправильный выбор прописной или строчной буквы – в настоящее время имеет довольно характерное проявление, ранее не встречавшееся: это написание с большой буквы всех имен в названии произведения – «Война и Мир», «Преступление и Наказание», «Мертвые Души» и пр. Такой тип ошибки можно рассматривать как влияние иноязычной графики. Третий тип ошибок – удвоенное написание буквы – имеет несколько проявлений. Это, во-первых, проявление «гиперкоррекции» (бюррократия, деффецит, харрактеристика, проффессия, триллогия, аффтор, аппатия, гумманность, колличество, расса). «Гиперкоррекция» выделяется как вид ошибки с 60-х годов ХХ в. – см., например, статью А. В. Суперанской «Написание заимствованных слов в современном русском языке» (сб. «Проблемы современного русского правописания». М.: Наука, 1964, с. 69-101). Именно «естественным проявлением гиперкорректных форм» (4, 80) автор обосновывал необходимость орфографической реформы – в частности, отмены удвоения согласных в заимствованных словах. Реформа не была проведена, и гиперкорректные формы продолжают существовать во всевозможном многообразии. Вовторых, представление об удвоении согласных на стыке морфем и неумение делить слово на морфемы порождает такие ошибки, как проссматривается, нассмерть, расскрывать, выссказывать, раззорять, расстерянность, выссмеивать, расскаяние, оссуждение, восспоминание. И в-третьих, неожиданное явление – довольно частое удвоение гласной О в корне или на стыке префикса и корня: персоонаж, воодружен, вооплощать, сооблазн, одноозначно. Интересно, что удваивается не ударный гласный (это было бы логичнее), а первый или второй предударный. Удвоение других гласных ни разу не встречалось, но можно считать также весьма частой ошибкой мену О/У – хаус, индивидуом, периуд, а также появление «лишних» гласных: смысол, отрасоль (отрасаль), идеинтичный, преиобретать, упрачинять, немеркнующий, будующий. Последний тип ошибки, скоре всего, связан с небрежностью в произношении, особенно распространенной сейчас в средствах устной массовой информации. Следует отметить, что в настоящее время проблеме правильного произношения как необходимой составляющей культуры речи уделяется пристальное внимание. Уже доказано, что неправильное произношение резко снижает эффективность речи, мешает восприятию содержания и подрывает авторитет говорящего (см., например, Панов М. В. Современный русский язык. Фонетика. Раздел «Орфоэпия». М.: Высшая школа, 1979, с. 195). Поэтому красивая, правильная речь отвечает требованиям не только эстетики, но и прагматики. С другой стороны, количество орфоэпических и акцентологических ошибок в прежде авторитетных средствах массовой информации настолько велико, что носителю языка невозможно больше ориентироваться на них, отсюда потребность в дополнительной, точной информации, в комментариях специалиста. В настоящее время во многих периодических изданиях самого разного толка можно найти материалы, посвященные проблемам правильного произношения и расстановки ударения, что говорит о важности и актуальности подобной информации. Однако мы видим, что небрежность, нечеткость в произношении дает также и всплеск грубых орфографических ошибок. По моему мнению, проявления некоего слогового сингармонизма: кумунизм, пулучать, гусударство, по которуму, вырысший, являются также следствием нечеткого произношения, а не описками. Четвертый тип ошибок (перенос) также весьма разнообразен. Многие авторы сочинений и диктантов без малейших колебаний оставят или перенесут на другую строку одну букву, разобьют переносом аббревиатуру или осуществят перенос таких слов, для которых это вообще невозможно (вскрик, взять). Авторы таких ошибок пребывают в убеждении, что правил переноса вообще не существует – это выясняется при личной беседе. «У нас же свободный перенос!» – таков обычный ответ. Ослабление жестких правил переноса, связанное с компьютерной версткой, не упростило дело, а привело к еще большему разнобою. Но правила переноса есть, их можно найти в справочнике (например, Розенталь Д. Э., Джанджакова Е. В., Кабанова Н. П. Справочник по правописанию, произношению, литературному редактированию. М.: ЧеРо, 1998, с. 80). Пятый тип ошибок – слитное/раздельное/дефисное написание – также пополнился в последние годы рядом новых вариантов. Дефисное написание наречий по-русски, по-старому провоцирует множество ошибок «по аналогии», причем не только среди наречий: по-зеленеет, потихоньку, по-возможности, по-поводу, по-сравнению, по-жизни, поэтому, по-любви, по-русскому языку, по-роду своей деятельности. Растет количество ошибок, говорящих об отсутствии простейших навыков – умении делить поток речи на отдельные слова. Достаточно типичные ошибки (слитное/раздельное написание сложных предлогов в течение, в продолжение, ввиду) сочетаются с новыми – воснавном, в селенная, в нештатные ситуации, насамом деле, о бовсем, внадежде, вотдельности, всостоянии. В данной статье не были упомянуты ни пунктуационные ошибки, также во многом связанные с интонационной небрежностью, ни грамматико-орфографические ошибки, ни стилистические, хотя материал собран и, очевидно, изучение такого рода нарушений может быть очень интересным. Сошлюсь на мнение А. А. Леонтьева: «Ошибка является одним из важнейших орудий исследования нормального, правильного функционирования речевого механизма: она – это как бы сигнал «разошедшегося шва» и может помочь раскрыть номенклатуру и иерархию таких швов, то есть внутреннее строение языковой способности» (3, 42). Причин массового распространения такого рода нарушений может быть очень много. В. Г. Костомаров так говорит об орфографических ошибках: «При новых правилах игры, диктуемых психологией перестраиваемоей, реформируемой жизни, когда новое принимается безоговорочно, а старое отметается категорически – только потому, что оно старое, теряют свою безапелляционную обязательность даже орфографические и пунктуационные предпочтения. Можно было бы игнорировать подобные явления, несмотря на их массовость. Однако за ними со всей несомненностью просматриваются серьезные тенденции, в основе которых извечные сомнения в оптимальности правил правописания и расстановки знаков препинания, непреходящее желание их упростить. И если в более спокойные времена эти чувства сдерживаются стремлением держаться за традицию, культивировать преемственность, то в наши дни они порой становятся необузданными». (2, 279).

Литература 1. Булохов В. Я. Повышение орфографической грамотности учащихся. Красноярск, 1993. 2. Костомаров В. Г. Языковой вкус эпохи. СПб, «Златоуст», 1999. 3. Леонтьев А. А. Психология грамматики. М., МГУ, 1968. 4. Проблемы современного русского правописания. М., «Наука», 1964. 5. Фонетические и орфографические исследования. Сборник. Ижевск, 1988.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.