WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«ЯЗЫК СОЗНАНИЕ КОММУНИКАЦИЯ Выпуск 21 Москва 2002 ББК 81 Я410 Электронная версия сборника, изданного в 2002 году. В электронной версии исправлены замеченные опечатки. Расположение текста на ...»

-- [ Страница 3 ] --

«Речемыслительная деятельность формируется лишь после полной сформированности звукопроизношения...» [Бурлакова 1997: 43]. По этому же поводу хочется привести слова В. Набокова о «каторжной работе по изучению русского языка» как «языка великой литературы» – по сравнению с изучением языка, настроенного на функциональность: «Сначала выучите азбуку губных, заднеязычных, зубных, буквы, которые жужжат, гудят как шмель и муха-цеце. После какой-нибудь гласной станете отплевываться. В первый раз просклоняв личное местоимение, вы ощутите одеревенелость в голове. Но я не вижу другого подхода к Гоголю (да, впрочем, и к любому другому русскому писателю)» [цит. по: Позднякова 2001: 77]. Здесь существенно противопоставление утилитарного, функционального языка – и оттого холодноватого и неблизкого, и языка не столько для пользы, сколько для души – и оттого интимного и родного. При превалировании второго, эмоционального отношения к изучаемому (в нашем случае – к изучаемому родному) языку появляется возможность увидеть мир изнутри этого языка – и это будет русская языковая картина мира3, связанная с русской ментальностью. В данной статье намечены лишь некоторые возможные приемы упрочения позиций родного языка в сознании двуязычного ребенка. В целом же стимуляции русского языкового сознания детей, воспринимающих родной язык как язык другого государства, чрезвычайно затруднена – и с психологической точки зрения, и методически: ведь это в первую очередь проблема семьи. Поэтому необходимы программы не просто доступные, но и привлекательные для родителей и детей, живущих в условиях диаспоры, и способные освободить их от прагматического гипноза ассимиляции. Здесь стоит упомянуть, что само понятие «родной язык» не получило в лингвистической литературе удовлетворительного и единообразного определения – его содержание как мен3 Языковая картина мира — "зафиксированная в языке и специфическая для данного языкового коллектива схема восприятия действительности";

"достаточно детализованная классификационная схема действительности, представленная в сознании носителей языка" [Яковлева 1994: 9;

308]. тальной, социо-, этно- и психолингвистической категории как бы само собой подразумевается. Однако я обращаюсь к одному из таких промежуточных определений: «Язык, входящий в сферу оценочного противопоставления "свой – чужой", и есть родной язык» – [Григорян 2001: 168] и пока не уверена, что без целенаправленных и координированных усилий со стороны психологов, лингвистов, методистов и родителей эмоциональные преференции ребенка вне языковой метрополии будут сдвинуты именно в сторону родительского языка, иначе говоря, что именно родной язык будет оценен как «свой».

Литература Григорян Э. А. Методологическая характеристика неисконной русской речи // Русский язык в межнациональном общении. Проблемы исследования и функционирования. М., 2001. С. 155-236. Познякова Т. Ю. Лингвистические характеристики русского языка в межнациональном общении // Русский язык в межнациональном общении. Проблемы исследования и функционирования. М., 2001. С. 73-154. Протасова Е. Русский язык и дети. О поддержке и развитии у детей русского языка в условиях многоязычия. Хельсинки, 1996. Шахнарович А. М. Языковая личность и языковая способность // Язык – система. Язык – текст. Язык – способность. М., 1995. С. 213-223. Якобсон Р. О. К языковедческой проблематике сознания и бессознательности // Язык и бессознательное. М., 1996. С. 13-26. Яковлева Е. С. Фрагменты русской языковой картины мира (модели пространства, времени и восприятия). М., 1994.

О текстовых функциях полипредикативных предложений, выражающих отношения быстрого следования © Н. В. Ермишкина, 2002 Среди полипредикативных предложений, части которых связаны временными отношениями, выделяется группа конструкций, передающих эти отношения с указанием на близкое, непосредственное следование событий и минимальность интервала между ними. Способы выражения значения быстрого следования многообразны. К ним относятся подчинительные союзы (как только, чуть, лишь;

чуть только …как;

лишь …как и др.), союзные соединения1 (только…и, лишь…и и др.), фразеологизированные конструкции (не успел…как, не прошло…как и др.). Это значение выражается также в сложносочиненных и бессоюзных предложениях (особенно при наличии неглагольных предикатов): Легким, беззвучным движением взвивается лев в воздухе. Один прыжок – и он уже на спине у буйвола (Куприн);

Вот апперкот – я на полу (Высоцкий). Во многих работах обращалось внимание на специфику некоторых типов конструкций, выражающих быстрое следование. Прежде всего, это относится к сложным предложениям с двойными союзами (едва… как, только … как и др.) и грамматикализованными лексическими элементами (не успел…как, стоит…как, не прошло…как). Обсуждались вопросы об их системном месте в классификации сложных предложений, поскольку формальный признак (наличие союза в обеих частях сложного предложения) и грамматическая взаимозависимость между частями не позволяют отнести их ни к сложносочиненным, ни к сложноподчиненным предложениям2. Это дало основания И. П. Чиркиной, В. В. Бабайцевой3 и другим относить их к переходному, гибридному типу, к зоне синкретизма. Большинство исследователей отмечают грамматическую взаимозависимость между частями данных предложений, в связи с чем они квалифицируются как «жесткие» (в них каждый компонент имеет «признак 1 Кручинина И. Н. Структура и функции сочинительной связи в русском языке. М., 1988, с. 26. 2 Чиркина И. П. Переходные конструкции в синтаксисе // Вопросы синтаксиса русского языка. Калуга. 1971, с. 45-46. 3 Бабайцева В. В. Явления переходности в грамматике русского языка. М., 2000, с. 511. вхождения в целое»4) и «несвободные»5 конструкции. По словам Л. Ю. Максимова, несвободные конструкции данного типа включают кроме минимума структурных элементов «еще несколько более частных взаимосвязанных элементов структуры, которые обусловливают более сложную, а часто и не выводимую прямо из данной структуры семантику»6, характеризуются более строгим соотношением видо-временных форм сказуемых, а также «гораздо экспрессивнее предложений, построенных по свободным моделям». Эта особенность обусловлена спецификой выражаемого ими значения. Как отмечает Н. И. Формановская, в них «трудно решить, какая часть грамматически независима, а какая ей подчинена, но именно эта взаимная подчиненность частей, их спаянность, неразрывное единство особенно хорошо выражают быструю смену одного действия другим»7. Подчеркивание быстроты следования событий свидетельствует о наличии в данных предложениях дополнительных субъективных смыслов, связанных с определенными намерениями и ожиданиями субъекта, на что обращалось внимание в работах М. И. Черемисиной и Т. М. Колосовой, С. А. Шуваловой8. Так, применительно к предложениям с союзами быстрого следования М. И. Черемисина и Т. М. Колосова отмечают, что в них на объективные (временные) отношения накладываются субъективные оценки, тесно связанные с определенной системой ожиданий, основанной на опыте: «В каждом случае интервал соотносится с некоторым ожиданием для ситуаций данного типа, а абсолютные значения сроков оказываются самыми разными от секунд до десятилетий": Не успел он получить диплом, как уже оказался старшим научным сотрудником9. Эти наблюдения позволяют поставить новые вопросы, например, о том, кто является субъектом данной оценки, с чьей точки зрения интервал оценивается как небольшой и соответственно как положительный или как отрицательный? Представляется, что новое знание о конструкциях со значением быстрого следования может быть получено посред4 Прияткина А. Ф. Особенности функционирования союзов (К типологии союзных конструкций) // Функциональный анализ значимых единиц русского языка. Новокузнецк. 1992, с. 75. 5 Крючков С. Е., Максимов Л. Ю. Современный русский язык. Синтаксис сложного предложения. М., 1969;

Крылова О. А., Максимов Л. Ю., Ширяев Е. Н. Современный русский язык. Теоретический курс. Синтаксис и пунктуация. М., 1997. 6 Крылова О. А., Максимов Л. Ю., Ширяев Е. Н. Современный русский язык. Теоретический курс. Синтаксис и пунктуация. М., 1997, с. 185. 7 Формановская Н. И. Стилистика сложного предложения. М., 1978, с. 105. 8 Шувалова С. А. Смысловые отношения в сложном предложении и способы их выражения. М., 1990. 9 Черемисина М. И., Колосова Т. А. Очерки по теории сложного предложения. Новосибирск, 1987, с. 67-68. ством изучения их функционирования в структуре текста, выявления их композиционно-текстовых функций с учетом типологии коммуникативных регистров речи и понятия точки зрения10. С точкой зрения текстового субъекта тесно связан характер представления интервала между ситуациями, названными в частях сложного предложения. Во многих случаях указание на быстрое следование действий обусловлено стремлением говорящего передать реальную быструю смену действий, которую он наблюдает в своем хронотопе (репродуктивный регистр): Как только кончился обед, Ася встала и, надевая шляпу, спросила Гагина: можно ли ей пойти к фрау Луизе? (Тургенев). Вместе с тем конструкции быстрого следования могут сообщать о событиях, лишенных конкретно наблюдаемой быстроты. Нередко события, упоминаемые в предложении, предполагают существование промежуточных действий или состояний, однако они остаются неназванными в силу того, что не осознаются субъектом или оказываются незначимыми для него: Никогда не бывало, чтоб не спала по ночам, обычно едва положит голову на подушку – как кричат уже утренние петухи, пора вставать (Тендряков) (не вербализованы звенья, указывающие на время сна субъекта). Обычно это характерно для фрагментов информативного регистра, в которых сообщается о действиях, происходящих в различных хронотопах и лишенных конкретной наблюдаемости. В информативном регистре перцептивная ось времени Т3 отсутствует (в нем представлено таксисное время Т2), поэтому во фрагментах информативного регистра обычно сообщается о масштабных, комплексных событиях, разделенными большими (не охватываемыми одним периодом восприятия) временными интервалами11. Используя конструкции быстрого следования в информативном регистре, говорящий акцентирует свое внимание не столько на быстрым темпе событий, сколько на выражении причинно-следственных связей, оценок, интерпретаций: Чтобы мне князем или графом сделаться, нужно весь свет покорить, Шипку взять, в министрах побывать, а какая-нибудь … Варенька или Катенька, молоко на губах не обсохло, покрутит перед графом шлейфом, пощурит глазки – вот и ваше сиятельство… (Чехов). Здесь действия лишены реальной быстроты, однако говорящий намеренно пропускает промежуточные этапы для того, чтобы показать неза 10 Золотова Г. А., Онипенко Н. К., Сидорова М. Ю. Коммуникативная грамматика русского языка. М., 1998. 11 Как отмечает М. Ю. Сидорова, информативный регистр отличается от репродуктивного более крупным «шагом» повествования (Сидорова М. Ю. Грамматика художественного текста. М., 2000, с. 178). служенную легкость достижения результата и тем самым выразить свое осуждение данного положения дел. Таким образом, можно разграничить случаи реальной быстроты следующих друг за другом действий и особой, экспрессивно-оценочной быстроты, отражающей точку зрения субъекта речи и нередко реализующейся во фрагментах информативного регистра. О наличии оценочного смысла также свидетельствует частое употребление лексических единиц в переносном значении в конструкциях быстрого следования. Смена ситуаций представляется в явно преувеличенном, несоответствующем действительности, гиперболизированном виде, что может быть, в частности, связано с неодобрением субъектом речи действий диктумного субъекта. Примером этого является внутренний монолог (несобственно-прямая речь) Ленского из «Евгения Онегина» Пушкина, произносимый возмущенным героем, осуждающим поступок Ольги: Да Ольга слово уж дала Онегину. О боже, боже! Что слышит он? Она могла... Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, Кокетка, ветреный ребенок! Уж хитрость ведает она, Уж изменять научена! (Пушкин). Существуют также лексико-грамматические средства, подчеркивающие отсутствие интервала с точки зрения говорящего. Это обороты, типа: не успел опомниться… как, не успел оглянуться… как: Последний курс, преддипломная практика… Оглянуться не успели, пролетело пять лет (В. Владимиров);

Наконец он (Чичиков) пронюхал его домашнюю, семейственную жизнь, узнал, что у него была зрелая дочь... С этой-то стороны придумал он навести приступ. … И в канцелярии не успели оглянуться, как устроилось дело так, что Чичиков переехал к нему в дом, сделался нужным и необходимым человеком, закупал и муку и сахар, с дочерью обращался, как с невестой, повытчика звал папенькой (Гоголь). Конструкции не успел оглянуться в сочетании с модусными перфективными предикатами типа очутиться, оказаться во второй части передают неосознанность субъектом течения времени в процессе его перемещения, фиксируют лишь момент осознания субъектом изменения своего местоположения: Сколько Иван не прибавлял шагу, расстояние между преследуемыми и им ничуть не сокращалось. И не успел поэт опомниться, как после тихой Спиридоновки очутился у Никитских ворот, где положение его ухудшилось (Булгаков). В рассмотренных примерах интервал между событиями оказывает ся незначимым для субъекта речи. Им могут быть противопоставлены предложения, в которых временной интервал осознается субъектом и называется в первой части посредством использования темпоральных лексем (минута – и, мгновение – и и других): И мысли в голове волнуются в отваге, И рифмы легкие навстречу им бегут, И пальцы просятся к перу, перо к бумаге, Минута – и стихи свободно потекут (Пушкин). Значимость временного интервала особенно характерна для текстовых фрагментов, представляющих будущие ситуации. Здесь интервал отражает напряженное ожидание субъектом наступления какого-либо важного для него события. В зависимости от желательности / нежелательности данного события этот промежуток времени оказывается также наполнен различными эмоциями говорящего или субъекта действия. В процитированном выше отрывке из стихотворения А. С. Пушкина именной предикат минута экспрессивно окрашен, он передает напряжение творческого процесса, в котором находится поэт. В других случаях интервал наполняется опасением, страхом: Санки летят, как пуля. Рассекаемый воздух бьет в лицо, ревет, свистит в ушах, рвет, больно щиплет от злости, хочет сорвать с плеч голову. … Вот-вот еще мгновение, и кажется, – мы погибнем! (Чехов). Здесь реализуется принцип, о котором писал В. В. Виноградов: одни и те же синтаксические формы способны иметь «субъектно-экспрессивное» значение, изображать внутреннее состояние героев, а также служить средством «объективно-повествовательного воспроизведения какого-нибудь события»12. Ярко выраженный экспрессивный характер носят сложные предложения, вторая часть которых передает не реальную, а воображаемую ситуацию. Они служат особым образным средством для передачи впечатления субъекта, воспринимающего какую-либо реальную ситуацию и стремящегося более ярко и наглядно ее представить: … Костя успел заметить: в противоположной арке возник молодой человек. Он бежал, и не просто бежал – мчался с такой скоростью, будто собирался взлететь. Еще секунда – ноги перестанут толкать землю и он взлетит, как реактивный снаряд (Токарева). Двум рассмотренным случаям (с незначимым и значимым для субъекта интервалом) могут быть противопоставлены конструкции, в первой части которых указывается на условный интервал между событиями. Эти конструкции носят ретроспективный характер: во второй части предложения субъект отмечает какое-либо неожиданное изменение ситуации (обычно предикат в перфективной функции). В первой же 12 Виноградов В. В. Стиль «Пиковой дамы» // В. В. Виноградов. Избранные труды. О языке художественной прозы. М., 1980, с. 222-223. части используются условные и экспрессивные обозначения интервала (или действий, происходящих в этот короткий промежуток времени) типа щелчок, раз и др., с помощью которых говорящий подчеркивает неожиданность и быстроту наступления ситуации, названной во второй части: –… она сидит за столом, но ее нет. … Жизнь ушла, и это ни с чем не перепутать. Только что – одно, и вдруг – другое… Только что ребенок – щелчок – и женщина. Только что живая – щелчок – и мертвая (Токарева);

Уголовное дело шьется в пять минут. Раз – и ты уже на стройках коммунизма… (Довлатов);

– Борис Акунин – человек инициативный… он не будучи поначалу профессиональным писателем, выпустил уже двенадцать книг. Раз – и сделал! (Т. Толстая). Рассмотрение типов текстовых фрагментов, содержащих различные способы передачи быстроты действий, показывает, что подчеркивание непосредственного следования событий характерно для представления напряженных ситуаций, полных внутреннего драматизма. Конструкции быстрого следования не только указывают на временной контакт между действиями, но и вносят эмоционально-экспрессивный смысл, связанный с передачей эмоционального переживания, напряжения, которое испытывают участники ситуации и/или наблюдатель. Автор, сообщая о действиях диктумных субъектов и соединяя их союзами быстрого следования, дает возможность читателю догадаться о внутреннем состоянии героя, о его отношении к чему-либо. Обычно части таких предложений оказываются связанными, помимо временных, еще и причинноследственными отношениями, которые эксплицитно не выражены в предложении, но могут быть восстановлены читателем из более широкого контекста. Такова, например, ситуация во фрагменте из «Героя нашего времени», переданном от лица внешнего наблюдателя Максима Максимыча и раскрывающем отношение Бэлы к Печорину: … Я виноват перед тобой и должен наказать себя;

прощай, я еду – куда? … Авось недолго буду гоняться за пулей или ударом шашки;

тогда вспомни обо мне и прости меня». – Он отвернулся и протянул ей руку на прощание. … Печорин сделал несколько шагов к двери;

он дрожал… Только едва он коснулся двери, как она вскочила, зарыдала и бросилась ему на шею. Поверите ли? Я, стоя за дверью, также заплакал (Лермонтов). Во фрагменте из рассказа Чехова «Дама с собачкой» душевное состояние героини, глубина ее чувств передается посредством указания на быстроту ее действий: Проводив дочь в гимназию, Гуров отправился в "Славянский базар". Он снял шубу внизу, поднялся наверх и тихо постучал в дверь. Анна Сергеевна… поджидала его со вчерашнего вечера;

она была бледна, глядела на него и не улыбалась, и едва он вошел, как она уже припала к его груди (Чехов). Эмоциональное отношение текстового субъекта к изображаемой ситуации может передаваться посредством использования в конструкциях быстрого следования слов и выражений не в прямом, а в переносном, метафорическом значении. Вот как, например, представляет герой «Театрального романа» свое внутреннее состояние (отчаяние, чувство безысходности, разочарование) после того, как он прочитал свою пьесу директору театра: … когда уже стало темнеть, я осипшим голосом произнес: "Конец". И вскоре ужас и отчаяние охватили меня, и показалось мне, что я построил домик и лишь только в него переехал, как рухнула крыша (Булгаков). Наличие в семантике союзов быстрого следования потенциального экспрессивного элемента подтверждается возможностью употребления в предложениях с ними безглагольных акциональных конструкций типа Татьяна в лес;

Она – в слезы, в обморок. Как отмечает Г. А. Золотова, они представляют собой неизосемические, экспрессивно-фазисные модификации основной модели, передающие динамичное действие, движение субъекта или изменение его состояния13. Примеры употребления безглагольных акциональных предложений в предложениях с союзами быстрого следования: … за Антипом следила внимательно… Знала: только она за порог, Антип снимает балалайку и играет – не работает (Шукшин);

Лишь няня к волосам, дитя подымет вой (Крылов);

Друзья мои, вам жаль поэта: / Во цвете радостных надежд, / Их не свершив еще для света, / Чуть из младенческих одежд, / Увял! (Пушкин). Безглагольные конструкции в сочетании с союзами быстрого следования, употребляясь в составе главного предложения, способны также выступать в роли императива, выражая яркое экспрессивное побуждение к действию, в совершении которого заинтересован говорящий (волюнтивный регистр): Вот что, Иван Арнольдович, вы все же следите внимательно: как только подходящая смерть, тотчас со стола – в питательную жидкость и ко мне! (Булгаков). В придаточных с союзами быстрого следования возможно употребление и других неизосемических и экспрессивных средств сообщения о действии – девербативов, глагольных междометий: Он еще не знал хорошо, что сделает, но знал, что уже не владеет собою и – чуть изд). Золотова Г. А. Коммуникативные аспекты русского синтаксиса. М., 2001 (2-е толчок – мигом дойдет теперь до последнего предела какой-нибудь мерзости (Достоевский);

Архангел нам скажет: "В раю будет туго". / Но только ворота – щелк, / Мы Бога попросим: "Впишите нас с другом / В какой-нибудь ангельский полк" (Высоцкий). Примечательно, что другие временные союзы, способные указывать на следование событий, обычно не сочетаются с безглагольными акциональными предикатами и глагольными междометиями. Это касается как союзов недифференцированного значения (когда), так и дифференцированного союза после того как: * Когда няня к волосам, дитя подымет вой;

* Когда толчок – он дойдет до предела. Экспрессивный характер союза чуть проявляется в особой модели сложного предложения, в которой представлено сочетание чуть что: Купцы – не бояре: тем податься некуда, вотчину в кармане не унесешь. Купец, как улитка: чуть что – рожки спрятал и упятился с капиталом… (А. Толстой). Эта конструкция, свойственная разговорной речи, сообщает о быстро следующих узуальных событиях, связанных условно-следственными отношениями. За ситуацией, обозначенной посредством местоимения что, закреплена, как правило, отрицательная экспрессивная оценка – оно подразумевает событие, неожиданное или неблагоприятное для субъекта речи или субъекта действия: – Ты только не реви… Моду взяли: чуть что, так реветь сразу. Не можешь, – значит, не можешь. Чего плакать-то? (Шукшин). Специфика конструкций быстрого следования обнаруживается также в типичных композиционно-текстовых функциях их частей. Для характеристики функций предикатов мы используем термины аористив, перфектив, имперфектив, введенные в «Коммуникативной грамматике» для обозначения текстовых функций, выделенных В. В. Виноградовым14. Значение быстрого следования предполагает ограниченность каждого из событий, и эта особенность определяет композиционнотекстовые функции частей сложных предложений. Данные конструкции предназначены к использованию в повествовательных подрегистрах, сообщающих о последовательной смене ситуаций. Соответственно определяется и функционально-синтаксическая парадигма их предикатов, способных в зависимости от семантики и таксисных отношений с окружением выступать в аористивной и перфективной функциях. Аористивная функция состоит в передаче цепи последовательных действий, как правило, целенаправленных, обращенных в перспективу, предполагающих дальнейшее развитие: А я повернул кобылку – и к лесу (Зощенко);

Григорий Александрович взвизгнул не хуже любого чеченца;

ружье из 14 Виноградов В. В. Стиль «Пиковой дамы» // Избранные труды. О языке художественной прозы. М., 1980. чехла – и туда;

я за ним (Лермонтов);

Доведя Оленьку до калитки, он простился и пошел далее… по-видимому, она …произвела на него впечатление, потому что немного погодя к ней пришла пить кофе одна пожилая дама, мало ей знакомая, которая как только села за стол, то немедля заговорила о Пустовалове, о том, что он хороший, солидный человек…(Чехов). Перфективная функция «включает в сюжетное время состояние (лица, предмета, пространства), являющееся результатом предшествующего действия либо предельного состояния, перешедшего в новое качество»15: …малейшее движение, неосторожный жест рукой – и вы окажетесь в воде (Тендряков). В зависимости от семантики предикатов предложения быстрого следования допускают разновидности сочетаний этих двух основных функций. Например: аористив – аористив: Митька вскочил и – бегом по камням… (Шукшин);

перфектив – перфектив: Но нет! я останусь тем же неоконченным существом, каким был до сих пор... Первое препятствие – и я весь рассыпался (Тургенев);

аористив – перфектив: Залезешь в шалаш – и умер. Насилу добудются потом (Шукшин). Наиболее характерным является сочетание аористива в первой части с перфективом во второй: Один кивок – и он забудет ненаписанные картины, забудет самого себя (Тендряков). Соотношение функций «аористив – перфектив» характерно для представления ситуаций, первая из которых содержит целенаправленное действие субъекта, а вторая – неожиданный для субъекта результат первого действия. Во второй части обычно сообщается о внезапном и значимом для субъекта (часто неизбежном) переломе в развитии событий, причем мгновенность наступления новой ситуации часто подчеркивается употреблением в перфективной функции форм настоящего времени: О славный час! о славный вид! / Еще напор – и враг бежит (Пушкин), а также безглагольных предикатов: Звонок Щелокову – и все в обмороке (Аксенов);

Еще так недавно они все сидели вокруг дубового стола, празднуя пятую годовщину окончания школы, хорошо так пели и с густым звоном чокались, человек тридцать, пожалуй, и все счастливые, трезвые, весь год прекрасно работавшие, а теперь, как только стали расходиться по домам, так сразу – тошнота, и темнота, и безнадежно валкая панель (Набоков). В последнем примере обнаруживается контраст между ситуацией в предшествующем контексте, оцениваемой 15 Золотова Г. А., Онипенко Н. К., Сидорова М. Ю. Коммуникативная грамматика русского языка. М., 1998, с. 27. положительно, и новой ситуацией – мгновенным и неожиданным переходом субъектов в состояние, оцениваемое отрицательно. Предикат первой части в аористивной функции (как только стали расходиться по домам) сообщает о начале сознательного, целенаправленного действия субъектов, тогда как безглагольные перфективы во второй части передают наступление нового состояния, не зависящего от их воли. Впечатление мгновенности и неожиданности перехода поддерживается контрастом семантическим (действие – состояние), функциональным (аористив – перфектив), а также противопоставлением способов выражения предикатов (глагол в придаточном и существительные в главном предложении). Аористивные и перфективные функции предикатов сохраняются и в конструкциях, передающих узуальные, повторяющиеся действия, однако на их первоначальную функцию накладывается также значение итеративности, свойственное всему сложному предложению: Имея в кармане доллар или любую так называемую свободную валюту…, вы можете ехать в любую страну, вы при деньгах. Наши же деньги, как только вы пересечете границу, превращаются в простые бумажки, в мусор. Разве это не унизительно? Что это, тоже одно из благ? (Солоухин). Существует зависимость между семантикой языковых средств, с одной стороны, и их функцией и местом в сложном предложении, с другой. Рассмотрим эти закономерности на примере сложносочиненных и бессоюзных предложений. Во-первых, можно выделить слова, семантика которых предопределяет их текстовую функцию и фиксированность / нефиксированность позиции в составе сложного предложения со значением быстрого следования. 1.Аористивная функция закреплена за следующими группами предикатов, которые могут находиться как в составе первой, так и второй части сложного предложения: – глаголы со значением быстрых, активных действий, имеющих границу: Петрунька, как птица, взлетел на плетень – и на ту сторону (Шукшин);

– пропозитивные имена, обозначающие краткие или мгновенные действия (шаг, прыжок, толчок и др.): Еще один огромный взмах – / И спят ресницы (Цветаева);

Звонок, свисток – перрон поплыл мимо окна (Грин);

Один фальшивый звук в речи – и вся ее гармония для нас исчезла (Тургенев).

– директивные синтаксемы (субстантивные, местоименные, наречные)16: Петрунька туда – бык за ним. Петрунька сюда – бык за ним (Шукшин);

Бабка в сторону – и собака за ней (Зощенко). 2.Перфективная функция выражается предикатами следующих типов: а) глаголами со значением изменения состояния, которые могут входить в состав первой или второй части: …ребенок родился, – ну вот издержки, сынок заболел – издержки, умер – издержки (Достоевский);

Малейшая задержка – и мысль, блеснув, исчезнет (Паустовский);

б) неглагольными предикатами, выступающими во второй части сложного предложения: – существительными со значением перехода в новое состояние или конечного звена в цепи событий (слово конец и его экспрессивные разговорные синонимы каюк, крышка и другие): … они с ходу влетят в сани – и конец (Шукшин);

Заснешь – каюк (Булгаков);

– краткими прилагательными в функции предиката: Мужчина взглянет, повернется чуть-чуть в профиль – и готов. Доволен. Ни о чем не мечтает, ни о чем не жалеет (Тэффи);

– наречиями со значением изменения состояния, положения: Свернул – бочка набок (Шукшин);

… бык поднатужится – хомут пополам (Шукшин);

– краткими страдательными причастиями: Еще одно последнее мгновенье – / И брошен наземь мой железный бог (Высоцкий);

– фразеологизмы со значением результата изменения: Ро-та, пли! – и дело в шляпе… (Куприн);

Доктор увидит ваши деньги – и все лечение насмарку (Тэффи). Перечисленные языковые средства характеризуются общими семантическими признаками: а) выражением краткости действий субъекта или мгновенности перехода от одной ситуации к другой;

б) указанием на границу ситуации. Их использование в тексте способствует ускорению темпа повествования. Во-вторых, в предложениях со значением быстрого следования в качестве предикатов могут использоваться также те глагольные и безглагольные предикаты, семантика которых связана с длительностью и лишена указания на границы ситуаций (это определяет их типичное 16 Описывая разновидности безглагольных предикатов, мы используем теорию синтаксем, предложенную Г. А. Золотовой. Под синтаксемой Г. А. Золотова понимает «минимальную… семантико-синтаксическую единицу русского языка, выступающую одновременно как носитель элементарного смысла и как конструктивный компонент более сложных синтаксических построений, характеризуемая, следовательно, определенным набором синтаксических функций» (Золотова Г. А. Синтаксический словарь. 2-е изд. М., 2001, с.4). функционирование в описательных подрегистрах). В конструкциях быстрого следования их исходная семантика модифицируется, благодаря чему они приобретают значение ограниченности. Глаголы, обозначающие длительные процессы, также способны выступать в конструкциях быстрого следования. Границы этих процессов эксплицитно маркируются посредством способов глагольного действия, благодаря которым глагол приобретает способность выступать в аористивной или перфективной функции (бежать – побежать)17: … секунда! – и он сейчас побежит, и все поле побежит за ним, публика, флаги, облака, жизнь! (Олеша). Динамическое прочтение и соответственно перфективную функцию приобретают статичные предикаты (стоять, сидеть, лежать и др.), подразумевающие предшествующее мгновенное изменение: Гаврила рванулся раз, два, – другая рука Челкаша змеей обвилась вокруг него… Треск разрываемой рубахи – и Гаврила лежал на песке, безумно вытаращив глаза (Горький). В конструкциях быстрого следования «снимается» свойственная некоторым видо-временным формам глагола функциональная немаркированность по признакам динамики / статики, процессуальности / результативности (формы НСВ прошедшего и настоящего времени). Так, в языковой системе формы настоящего времени обладают большим функциональным потенциалом (могут выступать в имперфективной, аористивной и/или перфективной функциях). Однако в конструкциях быстрого следования они получают однозначное динамическое прочтение, в связи с чем их функциональная парадигма сужается (аористив и/или перфектив). Например, перфектив во второй части: – Ах так! Меня отвергают! – с фальшивым отчаянием возопил молодой человек... и внезапно извлек из внутреннего кармана маленький… револьвер. … Одно ваше слово, и я живу! (Акунин);

Еще минута-две, и мои слушательницы крепко спят (Шукшин). Безглагольные предикаты, обозначающие длительные ситуации и обычно функционирующие в описательных подрегистрах, также изменяют свою семантику. Причем это, как правило, связано с фиксированной позицией в составе определенной части сложного предложения. Во второй части именные предикаты, обычно выражающие статические признаки субъекта, приобретают динамический характер (перфективная функция)18, имплицитно выражая переход субъекта в новое состояние (при отсутствии фазисных модификаторов):

17 Золотова Г. А. Перфект и перфектив: лексика, грамматика, фукнция // Научные доклады филологического факультета МГУ. Вып. 3. М., 1998, с. 28-29. 18 В «Коммуникативной грамматике» аналогичное явление было ранее отмечено на материале простого полипропозитивного предложения с именными локативными синтак – субстантивные синтаксемы: – Хотите, я тоже стану блондинкой? Два часа – и блондинка (Токарева) (т. е. и я стану блондинкой);

Все равно что после обеда выпить одну только рюмку ликеру: и полезно и приятно, а выпить десять – и во рту прегадкое ощущение… (Куприн);

одно движение большим пальцем, и окунек уже без внутренностей… (Тендряков);

– адъективные синтаксемы: …в проливе под Керчью ставим крепость – и все море наше… (А. Толстой);

Обругал – и душа спокойна (Тендряков);

– локативные синтаксемы: Вот апперкот – я на полу (Высоцкий);

– отрицательные модификации бытийных, локативных, посессивных и других моделей: Одна бомба – и города нет (Тендряков);

После получасовой борьбы я наконец бросил хлеб. Не сводя с меня пустых, не пускающих в себя глаз, она [собака] боком приблизилась к куску. Прыжок – и… ни куска, ни собаки (Тендряков). Особую быстроту и динамизм придает конструкциям быстрого следования использование конкретно-предметных существительных в роли предикатов. Предметные существительные при этом модифицируют свою семантику, приобретая событийное, предикативное прочтение и способность выступать в соответствующих композиционнотекстовых функциях. Например, обозначая мгновенное действие в первой части, они выступают в аористивной функции: И теперь надо чиркнуть спичку. Одна спичка – и обрушится беда. Одна спичка – и смерть Розе, Рябине… (Тендряков). Конкретно-предметные существительные могут символизировать изменение состояния субъекта и выполнять перфективную функцию: Перепостился – гроб (Цветаева). Сочетание безглагольных событийных предикатов (или безглагольного и глагольного предикатов) в аористивной и перфективной функции можно рассматривать как особый тактический прием, позволяющий передать быстроту действий с точки зрения субъектанаблюдателя, который будто бы не заметил момента совершения первого действия, а зафиксировал только конечный результат. Неназванность промежуточной фазы создает эффект «затемнения»19, что придает повесемами «в + Вин.п.», «на +Вин.п.», «к + Дат.п.». В условиях репродуктивно- или информативно-повествовательного регистра (на фоне директивных синтаксем) локативные синтаксемы получают динамическое прочтение: Около городского моста медведь остановился, учительница вошла в город (Соколов-Микитов), т.е. около моста = дойдя до моста. (см. Золотова Г. А., Онипенко Н. К., Сидорова М. Ю. Коммуникативная грамматика русского языка. М., 1998, с. 259). 19 Термин «затемнение» используется А. К. Жолковским и Ю. К. Щегловым для обозначения особого приема выразительности, который состоит в том, что «на кульминационном участке развития сцена закрывается от персонажей и читателя некоей завесой, ствованию еще большую динамичность. Этот эффект особенно ощутим в случаях, когда в первой части используется опосредованный способ сообщения о действии. Например, само действие не называется, а указываются лишь сопровождающие его слуховые признаки. Создается впечатление, будто наблюдатель не увидел момента совершения действия, а зрительно зафиксировал только его конечный результат: Слышу легкий театральный шорох И девическое "ах" – И бессмертных роз огромный ворох У Киприды на руках (Мандельштам);

Кейс был здесь же, рядом, на полу. Скрипнула дверь, …кто-то вошел. Фандорин не обернулся – зачем? Мягкие, почти бесшумные шаги. … Легкий шорох – и кейс вдруг исчез из поля Николасова углового зрения. Тут уж он обернулся – и увидел нечто невероятное (Акунин). Проанализированный материал позволяет обобщить некоторые закономерности, свойственные конструкциям быстрого следования, и сделать выводы. 1. Сложные предложения со значением быстрого следования, относимые в грамматиках к разным формальным типам, обнаруживают существенное сходство своих семантических и функциональных характеристик. Изучение их функционирования в тексте выявляет не только предназначенность для выражения быстрой смены событий, но и связь с субъективными (эмоциональными, оценочными) смыслами, с отражением точки зрения наблюдателя. Это проявляется в использовании экспрессивных возможностей разных языковых средств: – лексики (слова в переносном значении;

экспрессивные средства разговорного характера);

– морфологии (неизосемические конструкции, включающие безглагольные предикаты разных типов);

– синтаксиса (фразеологизированные конструкции не успел…как;

не прошло…и и др.). 2. Термины «быстрое следование» и «минимальность интервала» нуждаются в уточнении, поскольку в тексте возможно как представление реальной, наблюдаемой быстроты смены событий, так и выражение экспрессивно-оценочной быстроты, передающей точку зрения какоголибо текстового субъекта.

после устранения которой результат предстает в готовом и статичном виде» (Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Работы по поэтике выразительности. М., 1996, с. 115). 3. Отношение быстрого следования событий обусловливает использование сложных предложений данного типа во фрагментах повествовательных подрегитров. В связи с этим отмечается закрепленность предикатов их частей за выполнением аористивной и перфективной функций.

Литература 1. Бабайцева В. В. Явления переходности в грамматике русского языка. М., 2000. 2. Виноградов В. В. Стиль «Пиковой дамы» // Избранные труды. О языке художественной прозы. М., 1980. 3. Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Работы по поэтике выразительности. М., 1996. 4. Золотова Г. А. Перфект и перфектив: лексика, грамматика, функция // Научные доклады филологического факультета МГУ. Вып. 3. М., 1998. 5. Золотова Г. А. Коммуникативные аспекты русского синтаксиса. М., 2001 (2-е изд). 6. Золотова Г. А. Синтаксический словарь. 2 изд. М., 2001. 7. Золотова Г. А.., Онипенко Н. К.., Сидорова М. Ю. Коммуникативная грамматика русского языка. М., 1998. 8. Кручинина И. Н. Структура и функции сочинительной связи в русском языке. М., 1988. 9. Крылова О. А., Максимов Л. Ю., Ширяев Е. Н. Современный русский язык. Теоретический курс. Синтаксис и пунктуация. М., 1997. 10. Крючков С. Е., Максимов Л. Ю. Современный русский язык. Синтаксис сложного предложения. М., 1969. 11. Прияткина А. Ф. Особенности функционирования союзов (К типологии союзных конструкций) // Функциональный анализ значимых единиц русского языка. Новокузнецк, 1992. 12. Русская грамматика. М., АН СССР, 1980. 13. Сидорова М. Ю. Грамматика художественного текста. М., 2000. 14. Формановская Н. И. Стилистика сложного предложения. М., 1978. 15. Черемисина М. И., Колосова Т. А. Очерки по теории сложного предложения. Новосибирск, 1987. 16. Шувалова С. А. Смысловые отношения в сложном предложении и способы их выражения. М., 1990. 17. Чиркина И. П. Переходные конструкции в синтаксисе // Вопросы синтаксиса русского языка. Калуга. 1971.

Роль заголовков и подзаголовков в англо-американской прессе © доктор филологических наук Е. Н. Малюга, 2002 Данная статья посвящена изучению роли заголовков и подзаголовков в британской и американской экономической прессе и их связи в газетных статьях с вопросительными предложениями. Поскольку нас интересует и вопрос вариативности, так как в статье используется материал, основанный на двух основных вариантах английского языка, то сначала хотелось бы выяснить являются ли англичане большими эстетами по сравнению с американцами в своих экономических газетах. Этот вопрос затрагивает сферу этнической психологии. И ответ на него дать не так просто, хотя, в общем, у каждого из нас имеется представление о британской сдержанности, об американской уверенности в себе, но это лишь общие представления и по отношению к материалу, рассматриваемому в данной статье, вопрос об эстетической функции приобретает более конкретное содержание. Итак, британская газета «Financial Times» широко использует новейшие компьютерные технологии. Это, в частности, выражается в том, что они используют такой мощный фактор, как красочные иллюстрации, в то время как американская газета «The Wall Street Journal Europe» использует черно-белую печать. Но этим дело не ограничивается и как видим мы из нашего исследования английские авторы статей склонны к многоаспектным заголовкам в своих статьях. Как правило, это сочетание заголовка и подзаголовка, которое поражает воображение читателя своей парадоксальностью и необычностью, но несет ярко выраженную апеллятивную функцию. Например, «Would I rather be Henry VIII ?» или «Do you want to be a fish?». Следующие же за заголовками подзаголовки выполняют чисто информативную функцию и в предельно лаконичной форме передают содержание статьи. К примеру после заголовка «Would I rather be Henry VIII?» следует подзаголовок «It's a stupid question — almost as silly as the way we measure inflation and economic growth». Это, безусловно, отличает заголовки английских статей от американских, которые выполняют информативную функцию. Например, «The American century: Is it going or coming?», «New President?» Безусловно, такие заголовки определяют характер статей. Например:

New President? Mr. Eisner now says, «it's possible» he will again bring in a No. 2 executive. The company president slot hasn't been filled since Michael Ovitz left Disney in 1996 after a brief, one-year tenure. Disney has so considered creating an «office of the president» giving several executives a greater role in corporate decision-making. Mr. Eisner says no decision on either matter appears imminent. ………………………………………………………………………… The result is a sense of heightened competition in Disney's senior executive ranks. Mr. Eisner notes there was some disruption when the themepark reorganization, for example, gave Mr. Pressler oversight of several operations, including Walt Disney Imagineering, that formerly reported directly to the chief executive. But he adds that the moves, and some attrition, have swept out a number of «drifting-along kind of executives who are at the midlife-crisis level.» He has instead elevated a fiercer breed of executive who «remains in the (game of) musical chairs and finds a seat. That's the person that I think is important to the company.» (From The WSJE. August, 1999) Вопрос «New President?», приводится в качестве заголовка подраздела данной статьи. Однако на него дается уклончивый ответ самого Айснера («it's possible») и затем проводится подробный анализ работы председателя компании, выдержанный в весьма хвалебных тонах, позволяющий надеяться на правильный выбор нужного человека если таковой понадобится. Любопытным признаком данной статьи является прием лаконичной статьи (да еще с портретом самого Айснера), помещаемой в центр более пространной статьи: Англичане склонны также к игре слов (типа to beat or not to beat, two beers or not two beers), проявлению эрудиции, рассчитанной на читателя. И в этом смысле мы можем утверждать, что в использовании языка англичане более эстетичны в экономических газетах, чем американцы. Говоря о связи заголовков, подзаголовков и вопросительных предложений в британской и американской прессе, можно утверждать, что заголовки, подзаголовки и вопросы в отдельно взятой статье объединены одним смысловым целым. Вопросительные предложения, находящиеся в проминантных позициях (начало, середина и конец абзаца) могли бы выступать в роли подзаголовков, а иногда и заголовков. Например, в статье из газеты «Financial Times» мы, прежде всего, видим расхождение позиций Евросоюза и Америки, которое будет ниже иллюстрироваться еще неоднократно — не все, что хорошо для Америки, хорошо для Евросоюза. Следует отметить и то, что автор задает чистый (эксплицитный) вопрос и дает совершенно конкретную рекомендацию (хотя и в несколько уклончивой форме), причем от своего лица, не ссылаясь на какие-либо авторитеты (можно предположить, что и редакция разделяет его мнение, поскольку он является экспертом в данной области).

The challenge for the ECB Central bankers do not like surprises. European policymakers had been looking forward to a comfortable launch of the euro next January. When 11 countries including Italy signed up for the single currency in May, the talk was of a European boom, not a global recession. ………………………………………………………………………… Nevertheless, the change in world conditions has prompted US central bankers to contemplate easing monetary policy. Should their counterparts in Europe do the same? The answer is: not yet. European central bankers are unlikely to cut rates in anticipation of imported deflation or to offset falling equity markets. (From «F.T.» Wednesday, September, 1998). Любопытно, что сравнительно небольшой размер статьи влечет за собой отсутствие подзаголовка. Сам заголовок абсолютно недвусмысленен и единственным экспрессивным словом в этом кратком заголовке является само слово «challenge». Если мы посмотрим на другие статьи в этой же газете, то мы обнаружим аналогичную ситуацию: содержание такого рода заголовков абсолютно прозрачно, например: Analysts see sharp falls in metal supplies;

Equities take a beating but fight back from lows;

SWX (the Swiss exchange) to open office in London;

VW (Volkswagen) dismisses speculation over trucks takeover;

Murdoch steps down at Star TV и т.д. Kouchner pleads for cash for Kosovo Bernard Kouchner, the United Nations «governor» of Kosovo, yesterday made an emotional appeal for more money, police and diplomatic help to restore public services, law and order in the beleaguered province. ………………………………………………………………………… Dr Kouchner also excoriated the international community for sending him only 1,800 police when he had asked for 6,000. Referring to the murder rate in Kosovo, he told ministers of Nato and its Euro-Atlantic Partnership Council (EAPC): «Don't talk to me about law and order until you send me more police. I can't do this with my bare hands». ………………………………………………………………………… He said: «How can you expect people with missing sons, daughter, fathers, mothers to put aside thoughts of revenge until this mystery is cleared up?» (From «F.T.», December, 1999) He прочитав статьи, по заголовку трудно определить, кто такой Кушнер, у кого и для каких целей он просит денег для Косово. Но, подзаголовок, который на этот раз стоит впереди заголовка, совершенно однозначно определяет ситуацию. С этой точки зрения у статьи оказывается, фактически, два заголовка и становится непонятным — нужен ли вообще второй (гораздо менее определенный) заголовок. Но если переставить местами подзаголовок и заголовок, то получится обычное соотношение не очень понятного и тем самым привлекающего внимание читателя (иногда парадоксального) заголовка и поясняющего, конкретизирующего его подзаголовка. Что касается вопроса, то это типичная импликация — возмущение, звучащее довольно патетически, т.е. ответа на этот вопрос собственно и не требуется. Таким образом, это уже высказанное ранее требование (в более эмоциональной форме) в форме вопроса. Хотя назвать этот вопрос неинформативным тоже нельзя, информации здесь более чем достаточно. Говорить об отсутствии элемента вопросительности здесь тоже нельзя: совесть-то у вас есть? Таким образом, здесь есть и экспликация для плохо информированных и импликация — побуждение. В следующем примере под общим заголовком даны три статьи, из которых мы анализируем только одну «Societe Generate» именно потому, что только в ней встречаются вопрос, заголовки и подзаголовки. THE LEX COLUMN Common knowledge Selective disclosure of information is clearly a bad thing: it distorts prices and undermines investors’ confidence in the markets. The tricky part is tackling it without making the cure worse than the disease. Unfortunately, the US Securities and Exchange Commission's new «fair disclosure» rules might do just that. Having tried and failed to prosecute analysts and investors under the country's vague and inadequate insider trading laws, the SEC intends to shift the burden of providing full disclosure squarely on to companies. Under the proposals, when a public company wants to reveal material information it will have to file with the SEC, issue a press release or host a publicly accessible conference call. ………………………………………………………………………… Приводимая ниже статья взята нами из специального раздела полосы под заглавием Common knowledge, которому предшествует очень характерное словосочетание (набранное более мелким шрифтом, но от этого не менее значительным — THE LEX COLUMN). Societe Generale Societe Generale's decision to buy nearly 4 per cent of Credit Lyonnais complicates further the already tangled shareholder structure of the recentlyprivatised French bank. But does it make a juicy bidding war more likely? Investors certainly seem to think so. Hence yesterday's near 10 per cent increase in CL's share price. One hope is that SG might challenge Credit Agricole for CL's hand when the latter's takeover protection starts to lift in 2001. Another is that the move will encourage other rival suitors, such as Banque Nationale de Paris, to enter the fray. (From «F. Т.», December, 1999) На первый взгляд, это чисто эксплицитно выраженный информативный вопрос, если судить по следующему на него ответу (настораживает лишь слово «juicy»). Но оно содержит совершенно определенную импликацию — иронию, которая полностью разъясняется в конце статьи. Это одна из центральных новостей (после статьи «UK equities») и именно по этой причине мы значительно сократили первоначальный текст. Нам хотелось бы обратить внимание на три момента: 1) статья имеет только заголовок (в общем подразделе Common knowledge), поскольку читатели (хотя бы руководствуясь экономическим контекстом) прекрасно осведомлены, о чем пойдет речь. Это, так сказать, сообщение на злобу дня и никаких специальных апеллятивных приемов не требуется. Подчеркнем, что на 100 статей данного номера газеты примерно 80 даны без подзаголовков (если, конечно, нет указаний на страну, о которой пойдет речь;

но это нельзя считать подзаголовком, тем более, что такого рода ориентировка предшествует заголовку);

2) коментаторы упорно употребляют «But» перед вопросами (и как будет видно далее), казалось бы, без всякой необходимости, это уже превратилось в своего рода журналистский штамп. Складывается впечатление, что это просто попытка обратить внимание на себя, на то, что у них есть собственное мнение;

но нельзя отрицать, что это и своего рода дополнительный намек на отрицательный ответ;

3) собственное мнение (и/или редакции) излагается независимо от каких-либо подпорок в виде цитат, ссылок на авторитеты или их авторитетные заявления. Мы специально привели название раздела для того, чтобы стала понятной его направленность: правильно ориентировать простых людей в том море экономической информации и рекламы, которая обрушивается на них каждый день огромным потоком. В этом смысле Common knowledge является лишь пожеланием, целью авторов, а вовсе не реальностью, как можно было бы предположить на первый взгляд. В каком-то смысле, сопоставляя название раздела и начало статьи, мы начинаем понимать, почему названию раздела предшествуют слова THE LEX COLUMN. Авторы, возможно, предпринимают безнадежную, но благородную попытку поставить рекламу на уровень закона с большой буквы. Они хотят сообщать о реальном положении тех или иных компаний. Следующая статья явно проблемного характера. Основной ее вопрос действительно не так легко разрешим и этим обусловлено не только значительное количество вопросов в начале статьи и далее (пожалуй, самое большое по сравнению с другими статьями), но и их усложненная структура. Global e-commerce law comes under the spotlight The threshhold question is: whose laws apply? When an American woman slips and falls in a hotel in Italy, can she sue in New Jersey, just because the hotel advertises globally on the internet? When a Christmas tree catches fire in an American home and causes a fatality, can the store where the tree was purchased sue the Hong Kong manufacturer in a US court, just because the Hong Kong company has a presence in cyberspace? In both two cases, the US courts said «no». But the question of jurisdiction remains unresolved, both internationally and within the US, according to Mr Westermeier. «What consumer laws, contract law, privacy laws and other laws apply to e-commerce transactions? Where does a transaction take place? How will conflicts in law be determined?» he asks. ………………………………………………………………………… What about linking, the fundamental comparative advantage of the internet? How can companies protect themselves against liability for what appears on the linked site? And is it legal for companies to «deep link» to an interior page of the web site, bypassing advertising on the home page? The anonymity of the web presents a nightmare for companies. How can US companies avoid contravening export laws by selling to Libyans? But the thorniest issue of all is probably privacy: how can consumers be protected against e-instructions, in a world of «online profiling», where companies gather information about them without their knowledge? The problem has global dimensions: the US and EU are at loggerheads over an EU privacy directive that could exclude valuable European consumer data from the US, forcing companies to keep separate databases. In the end, it comes back to the same question: how can business be borderless when the law is not? No one yet has the answers. (From «F.T.», December, 1999).

По объему статью можно отнести к статьям средней величины: она занимает почти половину газетной полосы. Заголовок тоже занимает промежуточное положение между совершенно парадоксальными, непонятными и загадочными, с одной стороны, и заголовками, понимание которых не вызывает никаких трудностей. Поэтому появление подзаголовка как бы напрашивается само собой: «International business is clashing with local and national law in the borderless new world». Смысл содержания статьи теперь становится гораздо понятнее: в случае возникшего спора будет не так-то просто решить тот или иной конкретный вопрос. Коммерция, как известно, всегда имела глобальный характер. Этот тезис не нуждается в доказательствах. Что же касается закона, то он преимущественно ограничен национальными рамками. Отсюда возникает противоречие: законами какой именно нации или международной организации будут пользоваться лица, предъявляющие тот или иной иск и решающие его? В статье приводится несколько совершенно конкретных примеров возможных споров, в связи с чем, и появляется целый ряд вопросов. Мы уже сказали, что основная проблема статьи: это законы какой страны будут применяться в данном случае. Поэтому когда в статье задается вопрос: «The threshhold question is: whose laws apply?», то нет никакого сомнения в том, что основной эксплицитный вопрос должен звучать торжественно. Просодический характер двух остальных вопросов резко меняется: он становится более разговорным, причем пунктуация (в газете сведенная к минимуму) не дает нам надежной основы для правильного просодического оформления этих вопросов. Так, например, совершенно ясно, что основной подъем в расширенном интервале должен реализоваться на слове «Jersey». Что же касается завершающей части этого предложения, то она произносится со скобочной просодией. Нельзя не заметить, что и содержание и манера произнесения дают основания для того, чтобы заподозрить комментатора в ироническом отношении автора к обсуждаемому предмету, что, по-видимому, вызвано совершенно однозначным решением американского суда. Автор явно не согласен с такой постановкой вопроса, которая вызывает негативные чувства не только в мире вообще, но и в самой Америке. Следовательно, присутствует импликация негативного плана. Вопросы юрисдикции в этой области продолжают оставаться несовершенными и поэтому автор обращается к американскому адвокату м-ру Вестермайеру, который согласен с тем, что здесь возникает множество проблем, которые адвокат тоже формулирует в виде специальных эксплицитных вопросов, суммируя их в вопросе: «How will conflicts in law be determined?» Если до сих пор вопросительные формы, использовавшиеся комментатором, были скорее примерами возможных ситуаций, а сам он уже знал ответы на эти вопросы, то вопросы, которые задает адвокат, действительно являются запросом об определенной информации, это эксплицитные вопросы, хотя и не лишенные определенной доли недоумения, сомнения. По-видимому, здесь следовало бы, учитывая прагматическую ситуацию говорить о существовании переходной стадии от эксплицитных (или чистых) вопросов (поскольку вопросы предельно близки к упомянутой категории) к имплицитным. Проанализируем материал американской газеты «The Wall Street Journal Europe»c точки зрения употребления заголовков, подзаголовков и их связи с вопросительными предложениями. Хотя в следующем заголовке и остается какая-то недоговоренность, представленная часть вполне понятна, т. е. можно считать, что тенденция давать понятные заголовки в американской газете выявляется в достаточной мере. A Guide to the Better Sort of People (by P. Levy) «Among the 100, 000 of living people named in this edition there are plenty of non-Britons and nonresidents. The baronets Croft of Croft Castle have been Australians for several generations;

the American bone Lord Menuhin died too late to be excised from this volume (and by the way, is he the only peer to have had a Hebrew motto on his coat on arms?» (From The WSJE, August, 1999) Вопрос сформулирован таким образом, что информативная или экспликативная функция сочетается с импликативной (ирония), и это тоже типично для данной газеты. Один вопрос мы приводим из раздела «Letters to the Editor» (включение этого раздела в наш анализ исказило бы основное сопоставление комментаторских статей) только в силу его исключительности. Would You Fly The 'Killer' Skies? How often would one expect to hear an airline CEO publicly describe an aircraft as a «killer airplane? («Crowds in the Sky», front page, Aug.2) That kind of thoughtless comment, along with a description of the lack of comfort in the new Boeing 737, shows how corporate financial management can run roughshod over customer service, and simultaneuously ignore the sensitiveness of customers. (From The WSJE, August, 1999). История с падениями Боингов наделала столько шума во всем мире, что автор статьи, естественно, использует «убийственную» иронию в заголовке (что является своего рода редкостью в американских газетах) и всячески пытается обелить реально сложившуюся ситуацию, твердо отстаивая американские позиции в аэронавтике. Заголовок не является повтором заголовка редакционной статьи, и использование такого заголовка следует отнести на счет писавшего письмо. Другими словами, он ни в коей мере не характерен для газеты вообще. Что же касается первого вопросительного предложения абзаца, то это чисто риторический вопрос, не требующий никакого ответа — ответ дает сам автор (“thoughtless comment”), но интонация этого вопроса выражает крайнее возмущение автора (падение на слове «often» с увеличенным интервалом, что в целом приводит к расширению диапазона всего предложения). U.S. Supports Montenegro's Democracy Your July 29 editorial «Who Will Lead the Balkans?» was marked by an extraordinary misunderstanding of U.S. government policy toward Motenegro. (From The WSJE, August, 1999) Формально вопрос следует отнести к началу (или середине) абзаца, на самом же деле это всего лишь заголовок, на который ссылается корреспондент, в принципе, осуждающий двойные стандарты американского правительства. Поскольку далее никаких вопросов не встречается, мы ограничиваемся только первым абзацем, хотя корреспондент, занимающий государственный пост заместителя секретаря комитета по общественным проблемам, счел необходимым довольно пространно высказаться о поведении американского правительства Черногории и Югославии. Приведем еще один пример из газеты «The Wall Street Journal Europe». Internet Regulation? Vincent Cerf has a deserved reputation for work on key developments that led to the Internet («Don't Give AT&T a New Monopoly,» editorial page, July 30). Unfortunately, Mr. Cerf now seems to believe that the Internet can be improved by regulating it. ………………………………………………………………………… If America's government officials begin regulating high-speed Internet access, they would simply be penalizing those who saw high speed's potential first. They also would slow the only existing hope for competition in local telephone markets. How in the world would either of those benefit consumers? (From The WSJE, August, 1999) В этой статье корреспондент также выражает свое неудовольствие по поводу переделки телефонной сети и, если заголовок еще можно прочесть с нейтральной интонацией, то заключительная фраза письма по своим интонационным параметрам весьма схожа с тем, что мы имели в предшествующем письме. Вопрос, таким образом, тоже следует считать чисто риторическим: автор уверен, что планы перестройки не приведут ни к чему хорошему, то есть, пользующиеся телефонной связью не будут иметь никаких преимуществ, оказавшись в руках новой монополии. Мы считаем возможным ограничиться приведенными тремя письмами, поскольку общая тенденция определилась уже с достаточной ясностью. По вполне понятным причинам в рассмотренном разделе вопросы появляются гораздо чаще, чем в других разделах, причем самого разнообразного характера, и судить по этим вопросам о стиле газеты было бы крайне рискованно. Собственно говоря, сам раздел мог бы быть назван по сути «Questions to the Editor» («Editor», с одной стороны, и крайне разношерстная публика, с другой). В «Financial Times» появляется время от времени аналогичная полоса, которая в равной степени нерепрезентативна в указанном отношении и которую мы игнорировали при подведении итогов сопоставления двух газет. Как мы видим, вопросы часто выступают в роли заголовков, поэтому мы не могли не обратить внимание на тот разительный контраст между британской и американской газетами, который заключается в обычном соотношении заголовка и подзаголовка в Financial Times, когда заголовок призван выполнить контактоустанавливающую функцию между автором и читателем (своим странным, парадоксальным, загадочным содержанием), а подзаголовок дает краткую, но четкую информацию о содержании статьи;

заголовки же в «THE WALL STREET JOURNAL EUROPE» по своему содержанию практически идентичны британским подзаголовкам, они всего лишь информативны и, как правило, подзаголовки отсутствуют. Что же касается вопросительных предложений, используемых в проминантных позициях в газетных статьях, то они зачастую могут выступать и в роли самостоятельных заголовков и подзаголовков, что дает возможность авторам статей привлекать внимание читателей.

К вопросу о переводе терминов гуманитарных наук © кандидат филологических наук А. Г. Анисимова, 2002 Терминологии гуманитарных наук обнаруживают меньшую строгость и упорядоченность терминологических систем, а также зависимость от соответствующих идеологических концепций. В западной науке предлагаются несколько методов перевода терминов, которым присущи специфические коннотации соответствующего иностранного языка: использование функционального эквивалента, свойственного культурным и языковым традициям страны (cultural/functional equivalent);

буквальный перевод каждого слова (translating word by word);

заимствование оригинального термина языка-источника (transcribing (i.e. borrowing the SL term));

создание неологизма (neologising). Российскими учеными выделяются следующие способы перевода терминов: беспереводное заимствование, калькирование, трансформационный перевод, описательный перевод/интерпретация. В настоящей статье будут рассмотрены калькирование, трансформационный перевод и описательный перевод. Метод калькирования обычно применяется при переводе сложных терминов или терминов-словосочетаний, когда обе (или более) части переводятся последовательно как, например, shadow cabinet — теневой кабинет;

brain drain — утечка мозгов;

backbencher — заднескамеечник и т.п. Из приведенных примеров становится ясно, что применение этого метода возможно лишь тогда, когда внутренняя форма английского термина отчетливо ясна. Однако именно в терминосистемах гуманитарных наук, внутренняя форма может быть обманчивой. Так, например, термин troubleshouter (по аналогии с trouble-maker) может быть ошибочно понят и переведен как «истребитель беспорядков» — тем более, что его нетерминологическое значение в общелитературном языке таковым и является: trouble-shouter — a person employed to discover and remove couses of trouble in machines, organizations, etc. [Longman Dictionary of Contemporary English. Third Edition. — Longman, 1995;

p. 1441] Однако в журналистике данный термин имеет значение «разъездной корреспондент». Или, к примеру, искусствоведческий термин breakfast piece, внутренняя форма которого кажется предельно ясной. Дефиниция этого термина такова: «Breakfast piece — a still life showing various items of food and drink, usually piled up in some disorder. The term is often reserved for Dutch 17th century paintings of this type, espe cially those of the Haarlem school» [Mayer Ralph. A Dictionary of Art and Techniques. — NY: Crowell, 1980, p.38]. Необходимо отметить, что большинство терминов гуманитарных наук были заимствованы из общелитературного языка, причем их значение сузилось по сравнению с семантическим объемом слов общелитературного языка, а дефиниции уточнились и детализировались. Однако существует ряд терминов (к ним принадлежат и термины, рассмотренные выше), которые также были заимствованы из общелитературного языка, но с течением времени полностью переосмыслялись, приобрели совершенно новое значение, став «полноправными терминами, которые входят в «картину мира» профессионалов той или иной области знания. Также вызывает затруднение поиск форм перевода префиксов multi и pluri, которые обычно не транслитерируются переводчиками, а переводятся соответственно много- или разно-. К сожалению, выбор варианта зачастую зависит от переводчика, от его предпочтений, т.к. в разных словарях предлагаются разные варианты перевода (единого закрепленного эквивалента не существует). Так, например: multifarious — разнообразный, многогранный;

multiformity — многообразие, разнообразие, полиморфизм;

multilayer — мультислой;

multivalence — многовалентность, поливалентность;

pluripresence — вездесущность;

pluripotent — плюрипотентный. Таким образом, значения префиксов multi и pluri хоть и схожи, но не одинаковы, как, впрочем, и соответствующие им приставки много- и разно-, которые имеют в русском языке сходный, но не одинаковый смысл. Как уже отмечалось выше, даже при наличии «прозрачной» внутренней формы перевод терминологических словосочетаний может представлять известные трудности «вследствие тенденции английского языка к предельной краткости, подчас в ущерб ясности смысла» [Рецкер Я. И. О закономерных соответствиях при переводе на родной язык // Теория и методика учебного перевода. М., 1974. С. 100]. Так, например: «bomb-sitter — участник сидячей демонстрации/забастовки, направленной против атомной гонки вооружений» или «one-man company — компания, контрольный пакет акций которой принадлежит одному лицу». Исходя из лексико-грамматических особенностей английского и русского языков, представляется возможным выявить определенные закономерности перевода терминологических словосочетаний. Общеизвестно, что для английского языка характерно атрибутивное употребление имен существительных, а в русском языке соотношение «признак предмет» передается с использованием других грамматических структур, а именно: 1. прилагательное/причастие + существительное. Экономическая терминология: goverment assets — государственные авуары;

merchant bank — торговый банк;

block policy — постоянный/генеральный полис;

capacity plan — грузовой план;

inventment company — инвестиционный банк. (Большой англо-русский, русско-английский словарь по бизнесу. Издание второе. М., 1994). 2. существительное (именительный падеж) + существительное (родительный падеж). Юридическая терминология: loyalty check — проверка благонадежности;

alarm system — система сигнализации;

audio detecter — датчик обнаружения звука;

response path — маршрут движения (оперативной группы);

liaison officer — офицер взаимодействия;

mob dispersion — разгон толпы. (Англо-русский юридический словарь. М., 1994). 3. Существительное + предложный оборот. Политическая терминология: job bias — дискриминация в области труда;

poll tax — налог на избирателя;

strike ballot — голосование по вопросу объявления забастовки;

bomb trailer — платформа для транспортировки взрывных устройств;

bug detector- датчик для обнаружения подслушивающих устройств. (Англо-русский политический словарь. М., 2000). Подобно методу беспереводного заимствования (транскрипции и транслитерации) калькирование также не всегда раскрывает для читателя значение переводимого слова или словосочетания. Причина этого в том, что сложные и составные слова и устойчивые словосочетания, при переводе которых калькирование используется чаще всего, нередко имеют значение, не равное сумме значений их компонентов;

значение всего лексического образования в целом может остаться нераскрытым.

Так, неподготовленному читателю слова «заднескамеечник» и «теневой кабинет» вряд ли скажут что-нибудь без развернутых пояснений. Трансформационным перевод считается в том случае, когда имеет место изменение смысловой структуры английского слова или его внутренней формы: Commonwealth Nation — страны содружества;

mail cover check — перлюстрация. Последний пример иллюстрирует применение понятия «трансформационный перевод» в более широком смысле: русский и английский термины создавались (заимствовались и т.д.) независимо друг от друга и, следовательно, имеют исторически различную структуру и форму, а не из-за применения трансформационного перевода. Сюда же следует отнести перевод, в основном политических, терминов с помощью подбора «аналога». Подыскивается ближайшее по значению монолексемное соответствие для термина иностранного языка, не имеющего в русском языке точных соответствий, а также для перевода английской безэквивалентной лексики в русском языке: горсовет — Municipal Council;

райсовет — Regional Council;

know how — секреты производства. Данный метод перевода особенно характерен для экономической терминологии, так как закрепившийся в русском языке термин имеет не менее устоявшийся в английском языке аналог: agreement currency — международный клиринг;

dead line — предельный срок;

deferred charges — расходы будущих лет;

paper exchanges — девизы. Описательный/интерпретирующий метод перевода представляет собой раскрытие значения термина при помощи развернутого определения/описания: vindictive — (эк.) денежное возмещение в виде наказания ответчика;

landslide — (полит.) победа на выборах с большим перевесом голосов;

lame duck — (полит.) человек, дорабатывающий последние дни на избранной должности;

организация или правительство, срок полномочий которых скоро истекает;

страна, утратившая свое былое влияние;

банкрот;

провалившийся на выборах кандидат;

член конгресса, не избранный на новый срок, но еще имеющий право работать в конгрессе до конца сессии. Нетрудно заметить, что описательный перевод, хотя он и раскрывает значение исходной безэквивалентной лексики, имеет тот серьезный недостаток, что он обычно оказывается весьма громоздким и неэкономным. Часто переводчики прибегают к сочетанию двух приемов транс крипции/калькирования и описательного перевода, давая последний в сноске.

Литература 1. Борисенко И. И. Русско-английский юридический словарь. М: Руссо, 2000. 2. Федоров Б. Г. Новый англо-русский банковский и экономический словарь. СПб.: Лимбус пресс, 2000 3. Capela John J. Dictionary of International Business Terms. N.Y.: Barren's, 1996. 4. A Dictionary of Law. Oxford University Press, Oxford, N.Y. 1997. 5. Dictionary of Arts and Crafts. London, ЛИНГВОПОЭТИКА Несколько слов о соотношении синтаксического облика художественного произведения и характере его стиля © кандидат филологических наук Н.В. Митева, 2002 Непрерывно возрастающий в наше время интерес к синтаксису художественных произведений имеет свое особое и вполне закономерное основание. Дело в том, что ключ к пониманию специфики слога писателя прежде всего в синтаксисе, ибо это категория преимущественно структурно-синтаксическая. Как известно, все художественные компоненты произведения, начиная от строения сюжета и кончая отбором лексики, находятся на службе у ведущей идеи, у художественного замысла произведения. Однако, отмечая, что лексика, строй предложения и т.д. участвуют в создании выразительной ткани произведения, мы отнюдь не считаем, что они участвуют в ее создании одинаково и всегда в равной степени. Более того: уже заранее можно сказать, что формирование языка и слога писателя осуществляется обычно в русле тех языковостилистических традиций данного национального языка, которые сложились во время появления его произведений. Итак, отбор конструкций, их организация, расположение и объединение в сложные целые — словом, вся словесная композиция данного произведения находится в прямой зависимости от своеобразия индивидуального синтаксиса каждого писателя, что, в свою очередь, подчиняется общим стилистическим и литературным нормам данного национального языка. В силу этого складываются языково-стилистические традиции, отличающиеся известной устойчивостью и продолжительностью существования, в практику творческой деятельности писателей входит преемственность в отношении подбора и приемов употребления синтаксических конструкций, как и других речевых средств Избранный автором жанр литературы, описываемая эпоха, идейное содержание, образная система, а также события, типы и ситуации — все это предполагает известную общность подбора и применения средств языка. Вопрос о соотношении между синтаксическим обликом художественной прозы и характером ее стиля чрезвычайно важен. Без обращения к этому вопросу нельзя установить конкретно языковое — а, следовательно, стилистическое — своеобразие отдельных писателей и целых литературных направлений. Структура предложения внутри художест венной прозы небезразлична к мироотношению, к общей жизненной установке, также как и к эстетическим задачам писателя. Предложение отражает существенные черты того восприятия действительности, которое находит свое выражение в данном произведении. Как справедливо указывает в своих «Главах из чешской поэтики» проф. Я. Мукаржовский, «предложение есть не только синтаксическая форма и мелодическая формула, но это также, и это самое главное, есть способ мышления, способ выражения отношения к действительности». Структура отдельного предложения и целого комплекса выражает, следовательно, способ охвата и, более того, в широком смысле слова интерпретации писателем окружающего мира. В особенности здесь большое значение имеет облик персонажей и характер социальной действительности, изображенной в художественной прозе. Характер восприятия мира персонажами нередко находит свое косвенное отражение в авторской и несобственной прямой речи. Синтаксис при этом реагирует на различные тональности и различную степень конкретности и абстрактности мировосприятия и даже просто описания явлений весьма тонко и не менее разнообразно, чем лексика. При учете всей сложности описываемых явлений, и в особенности поочередно каких-либо отдельных его сторон, появляется предложение, построенное иногда в форме сентенции или какого-либо обобщения. При этом иногда наблюдаются изменения в самом характере синтаксических построений — предложения в значительной мере становятся паратактическими, логические связи отходят на второй план. А в некоторых случаях стремление к концентрации, выражению сути в малом отрезке текста, даже, казалось бы, самые интересные подробности оказываются опущенными. В выборе тех или иных форм организации предложения писатель может руководствоваться самыми различными мотивами — характером изображаемого объекта, эмоциональноритмическими заданиями, существующей традицией, жанровыми закономерностями и т.д. Реалистические принципы стиля проявляются у английских писателей в их стремлении обогатить свой язык живыми разговорными интонациями как в речи персонажей, так и в авторской речи. Одним из приемов, передающих эти интонации, является использование комментирующих предложений как типичной синтаксической структуры разговорной речи. Из богатого арсенала структурно-семантических типов присоединительных конструкций каждый автор берет те, которые наиболее соответствуют его изобразительной системе. Кроме того, являясь средством художественно-изобразительной экспрессии, комментирующие предложения выполняют по замыслу автора стилистические задания. Эмоциональная насыщенность художественной прозы, иногда выражающаяся в склонности к эллипсам, также тяготеет к необозримым периодам, к цепочкам бесконечных присоединений. В последних значительную роль играют нарастание, эмоционально окрашенные перечисления и др. Стилистический прием всегда является реализацией потенциальных возможностей общенародного языка. Возможности стилистического употребления фактов языка практически безграничны, но стилистическим приемом следует считать те из них, которые на основе единства своих функций предстают в обобщенном и типизированном виде. Возникает вопрос о соотношении общего и индивидуального в стилистическом приеме. Подвергаясь специальной литературной обработке, стилистический прием с точки зрения его конкретной реализации носит сугубо индивидуальный характер. Индивидуальность стилистического приема, неповторимость его речевого использования послужили, очевидно, основанием для того, чтобы рассматривать стилистический прием как отклонение от нормы языка, Приняв эту точку зрения, следовало бы признать также, что язык художественной литературы, в недрах которой зарождаются стилистические приемы, противопоставлен общенародному языку. В то время как язык художественного произведения не только не противопоставлен общенародному языку, но основывается на нем и вне его не может существовать. Стилистический прием, как известно, выделяется и тем самым противопоставляется выразительному средству сознательной литературной обработкой языкового факта. Понимание стилистического приема одновременно и как творение своеобразной творческой индивидуальности и как закономерного явления системы языка трудно, но необходимо. Использование приемов синтаксической связи, типичных для живой разговорной речи (пропуск отдельных частей высказывания) в языке художественной литературы, условно рассматривается как отклонение от норм письменной речи. Такое отклонение должно быть обусловлено смысловым заданием высказывания. Эти отклонения видоизменяют характер отношения между частями высказывания, не нарушая грамматического значения синтаксических связей. Таким образом, индивидуальное в стилистическом приеме нельзя рассматривать как отклонение от общего, закономерного в языке. Это скорей всего своеобразное преломление индивидуальных особенностей стилистического приема сквозь категорию общего. Индивидуальное в использовании стилистического приема может проявляться в различной реализации конкретного содержания в модификациях моделей стилистического приема. Именно поэтому возможно выделение структурных и семантических типов того или иного стилистического приема, построение его модели. Каждый стилистический прием может рассматри ваться на 2-х уровнях: на уровне структуры языка и на уровне отдельного сообщения. На структурном уровне стилистический прием рассматривается как тип сообщения, в котором анализируются лишь обобщенные, типизированные качества стилистического приема. Выявление закономерностей в структурной и семантической организации стилистического приема, т.е. построение его модели, по нашему мнению, входит в задачу лингвистической стилистики. На уровне индивидуального сообщения на основе выявленных обобщенных типизированных качеств изучаются индивидуальные, неповторимые свойства стилистического приема, т.е. анализу подвергается конкретное применение стилистического приема, что входит в задачу стилистики литературоведческой. В заключение можно сказать, что стилистический прием, являясь средством выразительности высказывания, бытует, главным образом, в стиле художественной речи. Однако было бы ошибочным считать, что этим ограничивается сфера применения стилистического приема.

Литература 1. Гальперин И.Р. Очерки по стилистике английского языка. М. 1971. 2. Mukaovsk J. Kapitoly z esk poetiky. II. Praha. 1948.

К вопросу об элементе живописи в прозе М.Ю. Лермонтова (на примере романа «Вадим») © кандидат филологических наук Г. В. Москвин, 2002 К 1832-33 годам, когда Лермонтов, как предполагается, начал работать над «Вадимом» [Андроников: 96-97;

Лермонтов: 636], романтическая «теория живописного» получила художественное воплощение в западноевропейской литературе, главным образом во французской. «Pittoresque» в художественной манере В. Гюго, А. де Виньи и других авторов выразило «стремление к конкретным образам, протест против сухого аллегоризма описаний 18-го века, а с другой стороны и протест против фотографичности» [Родзевич: 26]. С точки зрения Ш. О. СенБева («Poesie, vie et pensees de L. Delorme», 1829), «не “описания” природы, а ее картины должны занимать писателя» [Родзевич: 26-27]. Манера «pittoresque» в «Вадиме» проявляется уже в первом абзаце: «лиловые облака, протягиваясь по западу, едва пропускали красные лучи», «длинные, черные мантии с шорохом обметали пыль», «трепещущий огонь свечей казался тусклым и красным». В вариантах автографа заметно намерение придать образам еще большую осязаемость: вместо «лиловые облака» было «лиловые тучи», вместо «красные лучи» – «красные полосы», черный цвет был дополнительно акцентирован словосочетанием «черные клобуки» [Лермонтов: 477]. На протяжении всего текста обнаруживается авторская установка писать «картинами»: «У ворот монастырских была другая картина», «…эту картину можно бы назвать рисованной программой», «…одна такая рука могла бы быть целою картиной!», «Имея эту картину пред глазами, вы без труда могли бы разобрать каждую часть ее», «…картина была ужасная, отвратительная…» и т.п. Заслуживает особого внимания то обстоятельство, что слово «картина» появляется в тексте, как правило, не в связи с пейзажными описаниями, оно чаще всего сопровождает портрет и массовые сцены. Отмеченное наблюдение наводит на мысль, что картинность изображения призвана выделить в тексте наиболее содержательные в идейном отношении сюжетные эпизоды. В согласии с повествовательным стилем времени лермонтовское повествование в «Вадиме» изобилует обращениями к читателю. Может возникнуть впечатление, что Лермонтов не полагается на самодостаточность своих описаний – он побуждает читателя к активности, т.е. стремится заставить его воображать, видеть написанное. Однако это не вполне так, поскольку в большинстве случаев обращения к читателю не связаны с созданием картины: если они помогают организовать повест вование, то их роль становится «технической». Например: «Я попрошу своего или своих любезных читателей перенестись воображением в ту малую лесную деревушку…» (здесь обращение призвано привлечь внимание читателя к смене места действия) или «Вы можете вообразить, что он не спал…» (внимание читателя концентрируется на внутреннем состоянии героя). Только в двух случаях призывы к читателю предваряют портретные характеристики. Примечательно, что оба описываемых персонажа являются, пожалуй, единственными безусловно отрицательными героями в романе, более того, они представляют собой верхнюю и нижнюю границы спектра ненависти Вадима. Первый из них Борис Петрович Палицын – средоточие мести героя: Представьте себе мужчину лет 50, высокого, еще здорового, но с седыми волосами и потухшим взором, одетого в синее полукафтанье с аннеским крестом в петлице;

ноги его, запрятанные в огромные сапоги, производили неприятный звук, ступая на пыльные камни;

он шел с важностью размахивая руками и наморщивал высокий лоб всякий раз, как докучливые нищие обступали его. Во втором случае – «отвратительное зрелище представилось его <Вадима> глазами» – дается портрет нищенки. После довольно подробного описания ее омерзительных черт автор замечает, что они «еще ничего не значили в сравнении с глазами нищенки», и фокусирует на них внимание читателя. …вообразите два серые кружка, прыгающие в узких щелях, обведенных красными каймами;

ни ресниц, ни бровей!.. и при всем этом взгляд, тяготеющий на поверхности души;

производящий во всех чувствах болезненное сжимание!.. Вадим не был суевер, но волосы у него встали дыбом. Он в один миг прочел в ее чертах целую повесть разврата и преступлений… Такая выделенность (с помощью обращений к читателю) Палицына и нищенки может и не быть преднамеренной, но она симптоматична. Палицын находится на высшей социальной ступени в системе персонажей романа, нищенка представлена как низший социальный и человеческий тип. Вероятно, Лермонтову нужно, чтобы эти два персонажа были увидены и поняты читателем такими, какими он их видит сам, чтобы через портрет и поведение было передано его чувство. Отсюда и призыв: посмотрите на них и вы поймете, в каком мире осуществляется страдание Вадима. Оба образа связывает сюжетная и идейная нить: нищенка появляется сразу после того, как он, по сути, отдал распоряжение о казни семейства Палицына, зазвав в его имение казака Белобородку с людьми, и тут же сомнение и горькое прозрение посетили героя: … а теперь?.. имея в виду одну цель – смерть трех человек, из коих только один виновен, теперь он со всем своим гением должен потонуть в пучине неизвестности … ужели он родился только для их казни!.. разобрав эти мысли, он так мал сделался в собственных глазах, что готов был бы в один миг уничтожить плоды многих лет;

и презрение к самому себе, горькое презрение обвилось как змея вокруг его сердца и вокруг вселенной, потому что для Вадима все заключалось в его сердце! Омерзение, вызванное видом нищенки, останавливает порыв Вадима отказаться от планов мести: он совершает нечаянное убийство, «с досады» толкнув нищенку в грудь, и эта нелепая смерть, причиной которой он стал, увлекает его на оставленный было путь мщения. Следует прокомментировать идейную мотивировку действий героя (как его поступка с нищенкой, так и дальнейших): Вадим близок к тому, чтобы отказаться от мести, уничтожив «плоды многих лет», но вид и поведение нищенки обнаруживают для него греховную мерзость этого мира – так, читая «в ее чертах целую повесть разврата и преступлений», он «не встретил ничего похожего на раскаянье». Автор пишет, что Вадим «отгадал правду: есть существа, которые на высшей степени несчастья так умеют обрубить, обточить свою бедственную душу, что она теряет все способности кроме первой и последней: жить!» Неудивительно, что, отгадав такую правду, герой не щадит жизни. С этого эпизода потребность в преодолении противоречия между сердцем и душой человека определяет развитие основной нравственно-философской темы незаконченного романа, в рамках которой должен был, вероятно, изменяться преступный и страдающий герой. Поэтому и было необходимо Лермонтову наглядно живописать персонажей ненавистного Вадиму мира, создавая тем самым возможность для читателя разделить чувство героя. Интересно, что сам автор, вольно или невольно, в пассаже, предшествующем встрече с нищенкой, указывает на дихотомический принцип изобразительной манеры своего повествования: Теряясь в таких мыслях, он сбился с дороги и (был ли то случай) неприметно подъехал к тому самому монастырю, где в первый раз, прикрытый нищенским рубищем, пламенный обожатель собственной страсти, он предложил свои услуги Борису Петровичу… о, тот вечер неизгладимо остался в его памяти, со всеми своими красками земными и небесными, как пестрый мотылек, утонувший в янтаре. Для изображения земного и небесного автор использует разные краски: для мира страстей сердца человеческого они должны быть ощутимыми, наглядными, «тяжелыми», для изображения душевных проявлений – «краски воздушные, солнечные» [Анненский: 247]. Сравнение памятного вечера с «пестрым мотыльком, утонувшем в янтаре», с первого впечатления удивляющее, является попыткой создать образ, с одной стороны емкий, т.е. вбирающий в себя события, описания, чувства и мысли героя в тот вечер, с другой же – единичный и конкретный, предъявленный читателю как живописная миниатюра, сотворенная природой. Этот образ должен запечатлеть тот вечер во времени, красках и передать мысль о плене души Вадима. Следующей особенностью изобразительной манеры Лермонтова в «Вадиме» является стремление «остановить движение времени» для портретных характеристик или акцентировки положения героев в той или иной сцене. Так, например, портрету, рассказу о мыслях и владевшей Вадимом страсти предпосылается фраза: «В толпе нищих был один – он не вмешивался в разговор их и неподвижно <курсив мой – Г.М.> смотрел на расписанные святые врата». Можно привести другой яркий пример остановленного тока времени: «Между тем горбатый нищий молча приблизился и устремил яркие черные глаза на великодушного господина;

этот взор был остановившаяся молния» <курсив мой – Г.М.>. В последнем примере заметна и установка на сценичность повествовательной манеры в «Вадиме», вполне понятная, если учесть взаимопроникающие жанрово-стилевые потоки в творчестве Лермонтова. Показательны для становления поэтики прозы Лермонтова способы пейзажных описаний в «Вадиме», и в этом отношении наиболее интересным является первое из них: описание вида, открывающегося из дома Палицына. При внимательном чтении возникает впечатление, что автор не столько описывает непосредственно наблюдаемую местность, а заполняет пространство на пустом холсте, подобно живописцу, – другими словами, здесь совмещаются изобразительные принципы двух видов искусства, живописи и литературы. Описание начинается с точки, где как бы установлен воображаемый мольберт: «Дом Бориса Петровича стоял на берегу Суры, на высокой горе». Взгляд художника не переносится сразу на Суру, а пространство между ними заполняется следующей фразой: «…на высокой горе, кончающейся к реке обрывом глинистого цвета». Далее природная основа картины «заселяется» человеком с неизменными атрибутами его жизни: «… кругом двора и вдоль по берегу построены избы, дымные, черные, наклоненные, вытягивающиеся в две линии по краям дороги, как нищие, кланяющиеся прохожим». Заслуживают внимания не только емкость и насыщенность описания, но и последовательность создания живописных образов. Так, помимо пространственной протяженности («кругом двора и вдоль по берегу»), можно заметить и дополнительный эффект, акцентирующий социальный контраст (двор, окружающий дом на высокой горе, и «избы, черные, дымные, наклоненные»). Тут же, словно под кистью художника, возникает образ дороги: «…избы <…>, вытягивающиеся в две линии по краям дороги». Конкретная изобразительная деталь («избы, дымные, черные, наклоненные») получает собственно литературное распространение: «как нищие, кланяющиеся прохожим», придающее особую материальную выразительность этому фрагменту картины и настроение скорбной жизни. Продолжение пейзажа выполнено в той же манере, т.е. оставшееся на «холсте» пространство заполняется последовательно вдаль и в стороны по всему видимому спектру с учетом живописной перспективы: «…по ту сторону реки видны в отдалении березовые рощи и еще далее лесистые холмы с чернеющимися елями, налево низкий берег, усыпанный кустарником, тянется гладкою покатостью – и далеко, далеко синеют холмы как волны». Примечательно, что картина не имеет завершения в зрительном восприятии: синеющие «холмы-волны» распространяются в глубину ее художественного мира. Следует отметить и то, что по завершении описания повествователь возвращается к дому, т.е. к месту, откуда оно разворачивается, и тогда выясняется, кто был постоянным созерцателем этой картины: «Вокруг старинного дома обходит деревянная резной работы голодарейка, служащая вместо балкона;

здесь, сидя за работой, Ольга часто забывала свое шитье и наблюдала синие странствующие воды и барки с белыми парусами и разноцветными флюгерями». Таким образом, «со-творцами» пейзажа являются автор и героиня, живописец и созерцатель. Приведенный пейзаж содержит элементы, свидетельствующие об установке автора на «панорамность» описания: «кругом», «вдоль», «по ту сторону», «в отдалении», «еще далее», «налево», «далеко, далеко». Стремление к объемному изображению связано, как представляется, с потребностью синтезировать живописные и литературные приемы, т.е. видимую конкретность живописного вида компенсировать «вездесущностью» литературного описания. Подтверждением отмеченной установки служит сочинение Лермонтова «Панорама Москвы», написанное в Школе гвардейских подпрапорщиков и датированное 1834 г., в котором автор ставит цель «окинуть одним взглядом всю нашу древнюю столицу с конца в конец». Структура вида Москвы в сочинении охватывает все стороны света, в ней учитываются и глубина вида, и объемность. Вот основные вводные пространственные ориентиры описания: «На север перед вами, в самом отдалении на краю синего небосклона», «Ближе к центру города…», «Еще ближе, на широкой площади…», «На восток картина еще богаче и разнообразнее», «Вправо от Василия Блаженного…», «К югу, под горой...», «На западе, за длинной башней…». Совершив круг, описание возвращается в Кремль, к месту, откуда оно началось. Давно замечено, что «Панорама Москвы» по замыслу и конструктивным идеям сближается с главой «Париж с птичьего полета» из романа В. Гюго «Собор Парижской богоматери» [Лермонтов: 673]. Влияние отмеченной главы на «Панораму Москвы» едва ли можно оспорить, мы же считаем необходимым отметить и возможные источники влияния в отечественной журналистике и литературе. К примеру, в «Московском телеграфе» за 1830 г. была помещена статья «Панорама Москвы», что могло быть отмечено в творческом сознании Лермонтова и сказаться на идее его сочинения. Что же касается литературных источников, то следует указать на уже наметившуюся традицию «панорамности» описаний в художественной прозе. Приведем пример из «Бедной Лизы» Н. М. Карамзина: Но всего приятнее для меня то место, на котором возвышаются мрачные, готические башни Си…нова монастыря. Стоя на сей горе, видишь на правой стороне почти всю Москву, сию ужасную громаду домов и церквей, которая представляется глазам в образе величественного амфитеатра: великолепная картина, особливо когда светит на нее солнце, когда вечерние лучи его пылают на бесчисленных златых куполах, на бесчисленных крестах, к небу возносящихся! Внизу расстилаются тучные, густо-зеленые цветущие луга, а за ними, по желтым пескам, течет светлая река, волнуемая легкими веслами рыбачьих лодок или шумящая под рулем грузных стругов, которые плывут от плодоноснейших стран Российской империи и наделяют алчную Москву хлебом. На другой стороне реки видна дубовая роща, подле которой пасутся многочисленные стада;

там молодые пастухи, сидя под тению дерев, поют простые, унылые песни и сокращают тем летние дни, столь для них единообразные. Подалее, в густой зелени древних вязов, блистает златоглавый Данилов монастырь;

еще далее, почти на краю горизонта, синеются Воробьевы горы. На левой же стороне видны обширные, хлебом покрытые поля, лесочки, три или четыре деревеньки и вдали село Коломенское с высоким дворцом своим [Карамзин]. Близость описаний у Карамзина и Лермонтова очевидна, что может свидетельствовать и о прямом влиянии первого, и об опосредованном, т.е. через формирующуюся традицию в русской литературе. Обратим внимание, что в тексте «Бедной Лизы» «синеются Воробьевы горы», в «Вадиме» же «синеют холмы как волны». Примеров того, как синеет морской горизонт, в литературе не счесть, поскольку это естественная деталь в пейзажных описаниях. У Карамзина Воробьевы горы растворяются в синем небе, что тоже имеет естественные основания. Здесь открывается весьма продуктивная тема в литературе, связанная со сложным комплексом психологических состояний героев, религиозных переживаний и философских идей, – сочетание земных возвышенностей, высоты, неба, синевы и вдохновленного Богом духа человеческого. Вспомним экспозицию в «Княжне Мери»: «На запад пятиглавый Бешту синеет…» Сравнение «синеют холмы как волны» вовсе не обяза тельно восходит непосредственно к Карамзину – холмы в лермонтовском пейзаже виднеются на горизонте, где сливаются земля и небо, и здесь степень естественности возникновения образа выше, чем у Карамзина. Между тем настойчивость, наблюдаемая в уподоблении холмов волнам, симптоматична (можно же было написать, что холмы синеют на горизонте). В этой связи уместно вспомнить стихотворение «На холмах Грузии» А. С. Пушкина, в котором холмы, ток Арагвы «волны» посылаемого к любимой чувства («Печаль моя полна тобою, / Тобой, одной тобой…») слиты в идее осуществляющегося общего бытия. Особый интерес для рассматриваемого в статье вопроса представляют те портреты (одиночные и групповые), зарисовки массовых сцен, ценность которых состоит, прежде всего, в том, что они призваны, как проясняется из развертывающегося замысла автора, выразить основные структурные идеи романа. Каждый из упомянутых художественных фрагментов так или иначе связан с живописью как видом искусства. Любопытно, что обложка тетради, в которой была обнаружена рукопись «Вадима», вся заполнена рисунками лиц, фигур, силуэтов, сценок. Прямого отношения этих рисунков к сюжету романа установить нельзя, но нет сомнения, что по ним можно судить о той творческой атмосфере, в которой создавалось произведение. Калейдоскопичность этого своеобразного полотна наводит на мысль о синхронном существовании в его сознании идей и впечатлений в потоке окружающей и чувствуемой художником жизни. Можно предположить, что сюжет и мысль «Вадима» имеют одним из источников как эти, так и другие, соотносимые с творческим процессом создания романа, зарисовки. «Излюбленным приемом, к которому обращается Лермонтов для создания живописного фона герою и действию, является использование эффектов освещения, в особенности же резкой рембрандтовкой светотени <…> “рембрандтовкое” освещение, полное мрака, тайны, неуловимого, загадочного брожения…» – так пишет исследователь об изобразительной манере в «Вадиме» [Михайлова: 125-126]. Признавая справедливость этого наблюдения, сделаем несколько дополнительных замечаний. Во-первых, «рембрандтовские светотени и освещение» распространяются не на все описательные фрагменты произведения, а преимущественно на отмеченные нами выше. Во-вторых, их подбор указывает на известную системность в манифестации основных идей романа, которые «фиксируются» благодаря использованию средств живописи. В третьих, надо отметить жанровое разнообразие этих зарисовок, а потому и более широкий спектр стилевых приемов, чем рембрандтовская манера письма. Анализ отмеченных зарисовок позволяет уточнить идейную структуру незавершенного романа и перспективу ее развития. Обычно образ Вадима полагается в один уровень с другими персонажами. Например, одной из традиционных интерпретаций образов Вадима и Ольги в их идейном соотношении является указание на парадигму «демонское – ангельское». Такой подход правомерен, он отражает романтическую традицию в литературе, в значительной мере проявившуюся в «Вадиме», а также и известную инерцию в литературоведении. Последнее замечание связано с необходимостью усматривать, помимо очевидной стилевой зависимости «Вадима», видеть и новаторство, пусть начинающего, прозаика. Взгляд «по горизонтали» (Вадим – Ольга, Вадим – Палицын, Вадим – Юрий, Вадим – нищие, Вадим – пугачевцы, Вадим – прихожане, Вадим – крестьяне и пр.), когда главный герой рассматривается в ряду остальных действующих лиц, имеет глубокие художественные основания, если концепция художественного мира в произведении представлена в отношении «автор и создаваемая им действительность». В «Вадиме» структура художественного мира иная: «автор – герой – протагонист – действительность». Речь идет здесь не столько об иерархии художественных пластов романа, сколько об особой роли протагониста. На образе Вадима лежит двойная нагрузка: с одной стороны, он действует, как и все, в романе, с другой – в этом образе типологизируется авторское мироотношение – процесс, в котором поиск нового героя совмещен с личностным и творческим формированием самого Лермонтова. Вот почему «все отдельные “составляющие” образа были традиционными, даже банальными, а сам образ как целое – беспрецедентным, ни на что не похожим» [Маркович: 138]. Сказанное выше можно аргументировать тем, что в живописных зарисовках, нюансирующих идейную структуру романа, Вадим оказывается не в фокусе изображения, а созерцателем «картин». В их число входят упоминания об изображении дьявола и лика Спасителя, сопровождаемые комментариями, отмечающими этап и характер миропонимания героя, смена его состояний. Так, в начале романа «нищий стоял сложа руки и рассматривал дьявола, изображенного поблекшими красками на св. вратах, и внутренно сожалел об нем…». В церкви, непосредственно перед началом бунта, Вадим оказывается наблюдателем следующей картины: Направо, между царскими и боковыми дверьми, был нерукотворный образ Спасителя, удивительной величины;

позолоченный оклад, искусно выделанный, сиял как жар, и множество свечей, расставленных на висящем паникадиле, кидали красноватые лучи на возвышающиеся части мелкой резьбы, или на круглые складки одежды;

перед самым образом стояла железная кружка, – это была милость у ног Спасителя, – и над ней внизу образа было написано крупными, выпуклыми буквами: приидите ко мне вси труждающиеся и аз успокою вы!

Между приведенным и другим эпизодом, в котором взгляд Вадима вторично обращается на образ Спасителя, располагаются две сцены: богатая женщина отталкивает крестьянку с грудным младенцем перед образом и Вадим видит Ольгу, чьи глаза «были устремлены на лик Спасителя». Эти сцены определяют смену в состоянии Вадима: С горькой, горькой улыбкой Вадим вторично прочел под образом Спасителя известный стих: приидите ко мне вси труждающиеся и аз успокою вы! Что делать! – он верил в Бога – но также и в дьявола! Ангельское и человеческое, вариации этой темы получают выражение в созерцаниях Вадимом Ольги. Вначале образ девушки предстает как ассоциированный с ангелом: Это был ангел, изгнанный из рая за то, что слишком сожалел о человечестве. – Сальная свеча, горящая на столе, озаряла ее невинный открытый лоб и одну щеку, на которой, пристально вглядываясь, можно было бы различить мелкий золотой пушок;

остальная часть лица ее была покрыта густой тенью;

и только когда она поднимала большие глаза свои, то иногда две искры света отделялись в темноте;

это лицо было одно из тех, какие мы видим во сне редко, а наяву почти никогда. – Ее грудь тихо колебалась, порой она нагибала голову, всматриваясь в свою работу, и длинные космы волос вырывались из-за ушей и падали на глаза;

тогда выходила на свет белая рука с продолговатыми пальцами;

одна такая рука могла бы быть целою картиной! После рассказа Вадима о трагической судьбе их отца, доведенного до нищеты и смерти в тяжбе с Палицыным, ангельская чистота образа Ольги смущается мотивами бунта и мщения, что проявляется в ее изображении: …перед иконой Богоматери упала Ольга на колени, спина и плечи ее отделяемы были бледнеющим светом зари от темных стен;

а красноватый блеск дрожащей лампады озарял ее лицо, вдохновенное, прекрасное, слишком прекрасное для чувств, которые бунтовали в груди ее;

Вадим не сводил глаз с этого неземного существа, как будто был счастлив. В церкви Ольга молит о спасении, это молитва девушки, в которой земная любовь заслонила «великую душу» (в сцене, когда Вадим рассказывает Ольге историю их отца, автор обмолвился, что «великие души понимают друг друга»), поэтому ее молитва – просьба о земном: Не заметив брата, Ольга тихо стала перед образом, бледна и прекрасна;

она была одета в черную бархатную шубейку, как в тот роковой вечер, когда Вадим ей открыл свою тайну;

большие глаза ее были устремлены на лик Спасителя, это была ее единственная молитва, и если б Бог был человек, то подобные глаза никогда не молились бы напрасно.

И, наконец, последнее изображение Ольги, уже «погибшей и грешной», после чего тема «ангельское – земное» в этом образе не развивается: Неподвижно сидела Ольга, на лице ее была печать безмолвного отчаяния, и глаза изливали какой-то однообразный, холодный луч, и сжатые губки казались растянуты постоянной улыбкой, но в этой улыбке дышал упрек провидению <…> Вадим стоял перед ней, как Мефистофель перед погибшею Маргаритой, с язвительным выражением очей, как раскаяние перед душою грешника…» К рассматриваемому типу изображений можно отнести и следующее: …у стены едва можно было различить бледное лицо старого схимника, лицо, которое вы приняли бы за восковое, если б голова порою не наклонялась и не шевелились губы;

черная мантия и клобук увеличивали его бледность, и руки, сложенные на груди крестом, подобились тем двум костям, которые обыкновенно рисуются под адамовой головой. В приведенном пассаже получает развитие идея о нераздельности в человеке греха и потребности очищения, высказанная еще на первых страницах романа («…одинокий монастырь, неподвижный памятник слабости некоторых людей, которые не понимали, что где скрывается добродетель, там может скрываться и преступление»). Образ схимника предваряет описания толпы в церкви (в особенности «между столбами и против царских дверей»), буйной толпы народа перед монастырскими вратами и нищих в их иступленной радости и бесновании. Поближе, между столбами и против царских дверей пестрела толпа. Перед Вадимом было волнующееся море голов, и он с возвышения свободно мог рассматривать каждую;

тут мелькали уродливые лица, как странные китайские тени, которые поражали слиянием скотского с человеческим, уродливые черты, которых отвратительность определить невозможно было, но при взгляде на них рождались горькие мысли;

тут являлись старые головы, исчерченные морщинами, красные, хранящие столько смешанных следов страстей унизительных и благородных, что сообразить их было бы трудней, чем исчислить… <…> Между тем перед вратами монастырскими собиралась буйная толпа народа;

кое-где показывались казацкие шапки, блистали копья и ружья;

часто от общего ропота отделялись грозные речи, дышащие мятежом и убийством, – часто раздавались отрывистые песни и пьяный хохот, которые не предвещали ничего доброго, потому что веселость толпы в такую минуту – поцелуй Июды! <…> картина была ужасная, отвратительная… но взор хладнокровного наблюдателя мог бы ею насытиться вполне;

тут он понял бы, что такое народ… Последовательность этих сцен показывает, как распространяются в мир высвобожденные пороки и преступления человеческие. Обратим внимание, что с каждым следующим описанием автор стремится к большей наглядности, «картинности» сцен, к большей акцентировке отношения «созерцающий – картина» (в первой сцене «он с возвышения свободно мог рассматривать…», во второй сцене появляется «взор хладнокровного наблюдателя», в третьей – «неизвестный живописец», вынесший «на первый план картины» беснующихся нищих). Изображение нищих становится как кульминацией развития темы «божественное и сатанинское в человеке», так и переломным моментом в сюжете, после чего личный конфликт уступает свою доминирующую роль конфликту общественному. «Расколотость» двух мощнейших сюжетоорганизующих ситуаций вызвала, как следствие, невозможность завершения романа. Применение приемов живописи в «Вадиме» отражает процесс формирования стиля Лермонтова как прозаика. Это многофакторное художественное явление, включающее в себя и естественное для молодого писателя стремление к максимальной выразительности и зрительности в описательных контекстах, и влияния романтизма, и современных веяний в литературе. Несовершенство личной творческой манеры письма часто предполагает компенсацию за счет «заемных» средств, вместе с тем можно говорить и о потребности Лермонтова в раскрытии возможностей слова как средства пластичного изображения мира. Однако в любом случае приемы живописи на раннем этапе прозы Лермонтова – не самоцель и не эстетический эксперимент. В применении этих приемов обнаруживается системность и функциональная значимость – жанровая, сюжетно-композиционная и идейная.

Литература 1. Андроников И.Л. Исторические источники «Вадима». //Лермонтов. Исследования и находки. М., 1964. 2. Анненский Ин. Об эстетическом отношении Лермонтова к природе. Вторая книга отражений. М., 1979. 3. Карамзин. Н.М. Избранные сочинения. Т.1. М.-Л.,1964. 4. Лермонтов М.Ю. Собрание сочинений в 6 т. Т.6 М.-Л., 1957. 5. Маркович В.М. О значении незавершенности в прозе Лермонтова. // Пушкин и Лермонтов в истории русской литературы. СПб. 1997. 6. Михайлова Е.Н. Проза Лермонтова. М., 1957.

Английские современники А. П. Чехова о его творчестве © доктор филологических наук М. В. Давыдов, В. М. Давыдов, 2002 Англия познакомилась с творчеством А. П. Чехова гораздо позже, чем другие страны Европы. Если во Франции и Германии он уже был хорошо известен широкому кругу читателей, то в Англии знакомство с Чеховым по сути началось с изданием рассказов Чехова на английском языке Р. Е. К. Лонгом (1). В 1903 году был напечатан первый сборник рассказов, а в 1908 — второй. Оба сборника были тепло приняты английскими читателями, которым уже были известны произведения Толстого, Тургенева и Достоевского. В 1912 году англичане познакомились и с драматургией Чехова, которая произвела на них не менее благоприятное впечатление. Разумеется не все зрители реагировали положительно на постановки Чехова, некоторым они казались просто непонятными, бессюжетными, но образованная публика воспринимала их с большим интересом. Достаточно сказать, что спектакль «Вишневый сад», в котором роль Трофимова исполнял известный английский актер Джон Гилгуд, выдержал более ста пятидесяти представлений подряд. В настоящей статье нашей целью является сопоставление точек зрения английских писателей-драматургов — современников Чехова — о разных аспектах его творчества, причем, мы естественно, опираемся и на отечественную литературную критику. При оценке различных точек зрения англичан по тем или иным вопросам творчества Чехова необходимо учесть, что в английской литературе требование глубокого познания человека и поиска новых форм в 20-е годы вылилось в появление антиреалистического течения «неопсихологизма». Среди писателей и критиков входивших в группу «Блумсберри» (Вирджиния Вульф, Дезмонд Маккарти, У. Джехарди и др.) произведениям Чехова уделялось достаточно много места, поскольку они считали, что он разделяет их взгляды. Остановимся прежде всего на вопросе о тематике рассказов А. П. Чехова. Дезмонд Маккарти (2) писал: «Чехов идет по стопам Тургенева: его излюбленная тема — разочарование... «Но ведь и наша жизнь, если присмотреться к ней пристальнее, — это жизнь мухи, попавшей в ловушку... Это тема, которая не может устареть» (эмфаза наша — М. Д., В.Д). И вместе с тем Д. Маккарти пишет: «Чехов создает произведения искусства, которые волнуют нас и возвышают, как если бы это была прекрасная музыка. Мы выходим из театра после «Трех сестер» не с чувством уныния но с надеждой для человечества.

...Бывали драматурги, у которых репертуар был шире, а приемы выразительней, чем у Чехова, но никто еще не подходил к оценке человеческого характера с таким тонким чувством справедливости» (эмфаза наша). Уже в этой оценке мы замечаем определенное противоречие: «разочарование» — «надежда». Да и вряд ли, если Чехов обладал «тонким чувством справедливости» (а он им действительно обладал) именно «разочарование» (хотя это повторяют и некоторые другие английские писатели) было главной темой Чехова. Правда, Джордж Колдерон (3) считал, что Чехов — «пессимист по натуре» и именно это является источником его иронии. «Разочарование — вот его основная тема», утверждает Дж. Колдерон. «Поведение действующих лиц, их переживания рассчитаны вовсе не на то, чтобы мы вместе с ними огорчались или радовались. Их судьбы возбуждают в нас смех и жалость тем преувеличенным значением, которое они сами приписывают тому, что с ними происходит». Другими словами, А. П. Чехов стоит не только над своими персонажами, но над людьми вообще. Более того, Колдерон заостряет пессимизм Чехова, утверждая, что «если у Чехова нет злодеев, то у него нет и героев. Он не побуждает вас встать на ту или другую сторону. Все его персонажи, даже тогда, когда они находятся в разных лагерях, выступают против общего врага — Жизни». Таким образом, получается, что Чехов не просто пессимист, а ненавистник Жизни и людей. Но был ли А. П. Чехов пессимистом от природы? Биографические данные не дают никаких оснований для подобных утверждений. Так, например, в предисловии к «Избранным произведениям А. П. Чехова» (4) С. П. Злобин пишет: «Для чуткого, вдумчивого, живого и наблюдательного мальчика каким рос Антон Павлович, детство и юность были богатой копилкой жизненного опыта...» (стр. 6) и далее — «общительный, остроумный и веселый, жизнерадостный Антон Павлович быстро обогатился в Москве знакомствами среди студентов, художников, молодых литераторов (эмфаза наша)», и высказываний такого рода можно привести сколько угодно. Разумеется, вопрос о пессимизме не мог не интересовать А. П. Чехова, но только как литератора, описывающего соответствующее состояние. Но даже здесь необходима определенная оговорка. В письме А. С. Суворину (30 мая 1888) Чехов говорит: «Вы пишете, что ни разговор о пессимизме, ни повесть Кисочки нимало не подвигают и не решают вопроса о пессимизме. Мне кажется, что не беллетристы должны решать такие вопросы, как Бог, пессимизм и т.п. Дело беллетриста изобразить только, кто, как и при каких обстоятельствах говорили или думали о боге или пессимизме. Художник должен быть не судьею своих персонажей и того, о чем говорят они, а только беспристрастным свидетелем.» Но вернемся к английским современникам Чехова. В уже упомянутой нами выше статье Джордж Колдерон писал: «Подобно Достоевскому Чехов ни к кому и ни к чему не питал ненависти. Повстречавшись с фарисеями, он не воскликнул бы: «Горе вам!» — а написал бы рассказы, чтобы объяснить их жизненную позицию». Другими словами, он посочувствовал бы и фарисеям, которых так не любил Иисус Христос. Так все таки не над людьми, а за людей. Такая точка зрения была распространена среди большинства английских писателей. У члена той же группы «Блумсберри» Уильяма Джерхарди (5) несколько оригинальная точка зрения на этот счет: «Чехов не был ни пессимистом, ни оптимистом....Представьте себе, что один и тот же человек и революционер и схимник, и что оба одновременно кричат: «Вперед!» и тогда вы поймете, почему Чехов остается на месте. Представьте также, что в сознании человека полемизируют два ловких адвоката, полностью опровергая один другого, — и тогда вы поймете, отчего Чехов никогда не спешил вынести приговор себе подобным. Чехов писал и святых и грешников одной и той же сочувственной кистью. Инстинктивно он ставил себя на место каждого человека, которого изображал. Понимая все движущие ими причины, Чехов за всякой неправдой видит скрытую в ней правду, — и неправда перестает быть неправдой». Довольно парадоксальное заявление. Да, Чехов глубоко понимал диалектику наблюдаемой им жизни, однако, констатируя наличие неправды и зла он вовсе не мирился с ними, а боролся с ними своими средствами — смехом. Обратимся для подтверждения этой мысли к книге В. Б. Катаева «Сложность простоты. Рассказы и пьесы Чехова» (6) и процитируем всего лишь несколько строк: некоторые «критики писали, что Чехов убивал человеческие надежды. Действительно, рассказ «Ионыч» может показаться насмешкой над многими светлыми упованиями». И далее: «Смысл расказанной нам истории, таким образом, может быть понят на соединении двух начал. Мать-природа действительно нехорошо шутит над человеком, который часто бывает обманут жизнью, временем, и иногда трудно понять, в чем при этом он сам виноват. Но настолько отвратительно то, во что может превратиться человек, которому дано все, чтобы жить нормальной, полезной жизнью, что вывод может быть только один, бороться с превращение в Ионыча должен каждый, даже если надежды на успех в этой борьбе почти нет» (курсив и эмфаза наши).

Одна из виднейших представительниц неопсихологизма в Англии, Вирджиния Вульф (7), высказывалась по поводу пессимизма Чехова следующим образом: «Человеческое сознание в высшей степени интересует его, он самый тонкий, самый проницательный исследователь человеческих взаимоотношений...Душа больна, душа излечена, душа неизлечена. Вот что самое важное в его рассказах». Говоря о проблеме неопсихологизма вообще, критикуя английских реалистов — Голсуорси, Шоу и Беннета за социальный характер их творчества, В. Вульф противопоставляла им русских писателей, в творчестве которых внутренний мир человека якобы раскрыт как нечто самодовлеющее: «Интерес писателей нового направления сосредоточен на темных сторонах психологии и в результате появляется необходимость в новой форме. Только писатель нового направления и, вероятно, только русский писатель мог заинтересоваться ситуацией, из которой он извлек рассказ, названный им «Гусев»....У нас не уверенности даже в том, можно ли назвать рассказом этот: расплывчатый незавершенный отрывок, — ведь нас всегда учили, что неотъемлемыми признаками рассказа является краткость и завершенность». Любопытно, что Д. Маккарти, также принадлежавший к «Блумсберри», высказывает совершенно противоположную точку зрения: «В героях этой пьесы (Три сестры) нет ничего собственно русского — я их прекрасно знаю, хотя никогда не бывал в России. Пьеса Чехова захватывает вас потому, что в моментальных снимках обыденной жизни, которые нам показал Чехов, мы с горечью узнаем то, что сами ежедневно наблюдаем в жизни». Приведем теперь высказывание Джона Миддлтона Марри (8), который, как и Д. Маккарти, отдает должное главному качеству характера А. П. Чехова — справедливости. Его оценка является, пожалуй, наиболее правильной. Он уже не пишет о теме разочарования, а выражает свою мысль по другому: «Чехов весь полон разочарованиями, которые мы считаем исключительной особенностью нашего поколения;

и все, что характерно для нашей эпохи повышенной чувствительности, отразилось в нем. Он подвергался злобным нападкам за свое равнодушие к политике, а вместе с тем сделал больше добра ближнему, отдал больше здоровья и сил, чем все благонамеренные проповедники либерализма и социальных реформ.... С раннего детства и до самой смерти он был единственной поддержкой своей семьи. Если приложить к нему мерку христианской морали, Чехов был святым. Его самопожертвование было безграничным.» Итак, подведем итог обсуждению англичан, современников Чехова, вопроса о теме. Из приведенной цитаты В. Б. Катаева уже собствен но ясно, что согласиться с определением общей темы Чехова как разочарование мы не можем. Любопытно, что и сам Чехов протестовал, когда критики указывали на отсутствие темы в том или ином его рассказе. Когда брат Александр пишет ему о таких отзывах как: «Похвалы — самые ожесточенные. Хвалят тебя за то, что в рассказе нет темы, а тем не менее он производит сильное впечатление», то в ответ на эти восторги Чехов дает следующую отповедь: «Рассказ «Счастье» мне самому симпатичен именно своей темой, которой вы, болваны, не находите (курсив наш)» (А. П. Чехов. Сочинения, т. XIII, стр. 344). И действительно тема очевидна в этом рассказе, и хотя она лежит не на поверхности, а в глубине, но для вдумчивого читателя, на которого и рассчитывал Чехов, она абсолютно ясна (и здесь мы просто процитируем известного литературного критика — А. Б. Дермана (9): «Тема стремления людей к счастью, к достойной жизни человека». Другими словами, это совершенно нечто противоположное тому, что усматривали критики из группы «Блумсберри». До сих пор мы обсуждали вопрос об общей теме произведений Чехова и о том, как она виделась английским критикам, но, естественно, если говорить о более конкретных темах, то их у Чехова можно найти сколь угодно много. Если же говорить не обо всем творчестве Чехова, а о его драматургии, то нельзя не привести мнение, высказанное Бернардом Шоу (10). Б. Шоу был самого высокого мнения о Чехове и даже написал пьесу «Дом, где разбиваются сердца» по мотивам «Вишневого сада». «В плеяде великих европейских драматургов,» — писал Бернард Шоу, «Чехов сияет как звезда первой величины, даже рядом с Толстым и Тургеневым. У же в пору творческой зрелости я был восхищен его драматическим решением темы никчемности культурных бездельников, не занимающихся созидательным трудом». Шоу был просто яростно настроен против того, что люди, обладавшие высокой культурой «отказывались от тяжелой поденщины политиков», хотя и признает, что им «вряд ли позволили бы вмешаться в дела политиков». Характеризуя демократию своего времени, он с горечью писал: «Говорят, что каждый народ имеет то правительство, которого он заслуживает. Правильнее было бы сказать, что каждое правительство имеет свой круг избирателей, которого оно заслуживает, так как ораторы с передней скамьи могут по желанию наставлять или развращать невежественных избирателей, как им захочется.Таким образом, наша Демократия вращается в порочном кругу взаимных вознесений и низвержений».

Пассивность интеллигенции, против чего выступал Чехов, была темой, к которой Шоу не мог оставаться равнодушным и он был первым английским писателем, который указал на социальное звучание Чеховской драматургии. От вопроса о тематике произведений Чехова перейдем к вопросу о том материале, который он использовал. Здесь мы имеем самые разные точки зрения, диапазон которых очень широк. Любопытна, например, точка зрения Сомерсета Моэма (И). В разное время он высказывал различные мнения об используемом Чеховым материале, признавая его тем не менее удивительным писателем, то есть в таланте Чехова он ни на минуту не сомневался: «У Чехова нет разнообразия характеров — он беспрестанно описывает одни и те же типы. Ему редко удавалось напасть на эпизод, который был бы сам по себе интересен, да он и не стремился к этому. И, тем не менее, лучшие его рассказы остаются в памяти дольше, чем многие из тех, в которых есть захватывающая фабула и ярко индивидуальные характеры. Почему? (Действительно, почему? — М.Д.,В.Д.) Затрудняюсь сказать. Когда читаешь Чехова, то кажется, что это вовсе и не рассказы. Они совершенно просты;

и можно подумать, что их способен был бы написать любой, если бы не тот факт, что такие рассказы никому, кроме него, не удавались». Однако с утверждением об однообразии характеров, выведенных Чеховым, плохо согласуются такие полные восхищения строки Моэма, как: «К рассказам Чехова невозможно применить избитое выражение — кусочек жизни;

кусочек жизни — это что-то отсеченное, а перед нами как бы увиденная сквозь сетку сценка, и хотя мы видим только часть, мы знаем, что действие будет продолжаться.» «Английские читатели находили в его рассказах нечто новое, необыкновенное, часто ужасающее и подавляющее, но изображенное правдиво, и это было выразительно, чарующе и далее романтично». И действительно, если, как говорит Моэм, «действие будет продолжаться», то тезис об однообразности характеров становится очень шатким. Конечно же, высказывания английских современников о чеховских персонажах, их типичности или нетипичности, во многом зависили от того, в какой степени тот или иной английский писатель был знаком с произведениями Чехова в тот или иной период своей жизни. В этом смысле Кэтрин Мэнсфилд (12) была абсолютно права, когда говорила: «В целом Чехова понимают очень плохо. Его постоянно рассматривают под каким-нибудь одним углом зрения, а он из тех, к кому нельзя подходить только с одной стороны. Нужно охватить его со всех сторон — увидеть и почувствовать его целиком». Мнение Кэтрин Мэнсфилд не прямо, но косвенно подтверждает тот факт, что английские критики Чехова были знакомы с его творчест вом далеко не в полной мере. Утверждение об ограниченности круга освещаемых Чеховым персонажей плохо согласуется с тем, что мы знаем о жизни Чехова. Так, например, в упомянутой выше статье С. П. Злобина мы читаем: «Лица, характеры, житейские случаи и бытовые мелочи, отдельные фразы и психологические черточки людей, человеческие взаимоотношения — все это отлагалось, как геологические пласты, в сознании Чехова, чтобы после послужить богатейшей рудой для выплавки из нее замечательных художественных образов.» Даже если ограничиться драматургическим материалом, то в нижеприводимой цитате Дезмонда Маккарти косвенно признается, что Чехов выводил на сцену самых различных персонажей: «Оригинальность его заключается в том, что он не только вывел на сцену живых людей — это делали многие со сремен Аристофана и до Сент Джона Ханкина — он вынес на сцену то, что во всех других пьесах происходит между действиями, а уж это до него не делал никто». Оценка материала (охвата самого широкого круга персонажей) заслуживает гораздо большего доверия, когда мы обращаемся к тем английским литературным критикам, которые углубленно занимались Чеховым и, в частности, его переводами на английский язык. Вот что пишет например Эдуард Гарнетт (13), жена которого специально занималась переводами Чехова на английский язык: «Нарисованные им картины почти всегда овеяны дыханием безбрежного людского океана, крестьянских масс;

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.