WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«ЯЗЫК СОЗНАНИЕ КОММУНИКАЦИЯ Выпуск 21 Москва 2002 ББК 81 Я410 Электронная версия сборника, изданного в 2002 году. В электронной версии исправлены замеченные опечатки. Расположение текста на ...»

-- [ Страница 2 ] --

Много бы взял, да не надобно (Даль 1993). В обыденном языковом сознании смерть мыслится как активный субъект, чем объясняется обилие глагольных словосочетаний в пословицах, где смерть является агенсом действия (см. с. 150): Смерть пришла, лютует, не глядит ни на что (Смерть ни на что не глядит);

Смерть сослепу лютует, не знает (недосугов), сыщет (дорогу), найдет (причину), не ходит (по безлюдью), сгложет, живёт (плотью), не тужит (о саване), откусит (голову), поравняет (всех), турнет (турнула, потурила) (со двора), свила (гнездо), подняла хвост, пошла (на погост), отберет, сторожит, не разбирает (досугов) (Даль 1993). Смерть соотносится не только с человеком (СМЕРТЬ – Человек, СМЕРТЬ – Сторож, СМЕРТЬ – Женщина). Она также метафорически ассоциируется с живым существом – Птицей или Животным. Соответственно употребляет ся метафора: В нем смерть уже гнездо свила;

Подняла хвост – да пошла на погост (Даль 1993). Смерть должна быть узнаваемой, у нее есть своё лицо (ср. выражение перед лицом смерти): Придет пора – турнет курносая со двора. В одних пословицах она зрячая, а в других – слепая. И хотя смерть приобретает конкретный образ, с ней не поговоришь: Перед смертью не согрубишь (или не слукавишь);

Смерть не свой брат – разговаривать не станешь;

Перед судьей, да перед смертью замолчишь (Даль 1993). В генитивных конструкциях со словом СМЕРТЬ (в том числе с предлогом ОТ) смерть выступает как 'преследовательница человека': Бегать смерти – не убегать (т. е. не уйти);

Грунью (рысью) от смерти не уйдешь;

От смерти не посторонишься;

От смерти и под камнем не укроешься;

От всякой смерти не побережешься (Даль 1993). В пословицах От смерти ни крестом, ни пестом;

От смерти не отмолишься, ни открестишься имплицитно выражен смысл 'смерть хуже дьявола', смерть также страшнее и сильнее болезни: От всего вылечишься, кроме смерти (Даль 1993). Смерть предстает как 'властная сила, хитрить и бороться с которой бесполезно' (Пришла смерть по бабу – не указывай на деда;

От смерти ни откупишься;

Опасью хорониться – смерти не оборониться), потому что Смерть дорогу найдет;

Смерть причину сыщет;

Не ты смерти ищешь, она сторожит (Даль 1993). Жизнь есть приготовление к смерти. Каждый должен встретить свою смерть не просто как некую абстракцию, а как свою, личную, к которой он готовится всю свою жизнь. Но встреча со смертью – это ещё жизнь. Это отражено в пословицах, смысл которых – 'помни о смерти': Жить надейся, а умирать готовься;

Житейское (Мирское) твори, а к смерти гребись;

Житейское делай, а смерть помни;

Смерть недосугов не знает;

Смерть на носу, а будь на кресу (т. е. готов) (арханг.) (Даль 1993). Однако смерть может предстать как 'благо', если жизнь – вечное страдание. Истинная ценность – достижение освобождения, растворение в бесконечности. Такая позиция свойственна восточным культурам – индийской, китайской, японской, корейской. Бесспорно, это совершенно не означает, что абсолютно каждый китаец или кореец не боится смерти. Речь идёт о том, что в культуре доминирует взгляд на смерть, который даёт возможность вопрос о смерти и бессмертии считать исчерпанным, разрешенным. Известно, что на Востоке не существует вопроса о цели и смысле жизни, никогда не было тех тоскливых исканий и стремлений, какие существуют в русской культуре и на Западе. В восточной культуре упор делается на момент смерти и посмертное существование человека, делается акцент на приятие смерти. Это приятие во многом определяется знанием закона непрерывности жизни. В русском языке немного пословиц с центральным положением слова СМЕРТЬ в семантическом поле, дающих пример "положительно го" отношения к смерти. Приведем примеры пословиц с общим значением 'плохая жизнь', где СМЕРТЬ – Благо: Лучше смерть, нежели зол живот;

И рад бы смерти, да где ее взять? (Даль 1993). Идея вечной жизни после смерти отражается в пословицах: Злому – смерть, а доброму – воскресение;

Родится человек на смерть, а умрет на живот (Даль 1993). В этих пословицах эксплицитно осуществляется противопоставление земной кратковременной жизни и вечной небесной. Вечная ЖИЗНЬ возможна через воскрешение, о чем человек должен заботиться во время земной жизни. В русском языке есть пословицы, в которых обнаруживается связь между качеством земной жизни и жизни загробной. В связи с этим существенны пословицы которые отражают идею добра как цели земной жизни: Жизнь дана на добрые дела;

Смерть злым, а добрым вечная память;

Каково житье, таково и на том свете вытье;

Каково житье, такова и смерть;

Меньше жить – меньше грешить;

Умрешь, так меньше врешь (Даль 1993). Лишь одна пословица отражает мысль, что лучше быть во грехе, но жить: Во грехах, да на ногах;

Грешны, грешны, а щи лакаем (Даль 1993). По христианскому канону тот, кто живёт перед лицом смерти, думает о смерти, меньше согрешает. В этом осуществляется идея приятия смерти как данности: Кто чаще смерть поминает, тот меньше согрешает (Даль 1993). В сознании русской языковой личности закреплено представление, что смерть всегда рядом. В нижеприведенных пословицах в словосочетаниях со словом СМЕРТЬ проявляются обстоятельственные значения (локальные). Где только смерть не бывает: И за воротом, и за плечами, и за порогом, и на носу. Мера измерения смерти сам человек. В таких словосочетаниях проявляется локализация смерти как абсолютно вещной реальности, что было бы типичнее для жизни: Поколе живёшь, все жив;

А как помер, так и не стало;

И то будет, что нас не будет;

Ум за морем, а смерть за воротом;

Смерть не за горами, а за плечами;

Думка за горами, а смерть за плечами;

Смерть за порогом;

Бойся, не бойся, а смерть у порога;

Смерть на носу;

Смерть на пядень;

Рубаха к телу близка, а смерть ближе;

От жизни до смерти – шажок (Даль 1993). Аксиологическое отражение в пословицах смерти связано прежде всего с христианским мировоззрением, в частности с представлением о грехе, творимом в земной жизни: Грех – Смерть по грехам страшна;

Не бойся смерти, бойся грехов;

Не грешит, кто гниет;

Не смех, когда придет смерть;

Больше жить – больше грешить (Даль 1993). Пословицы передают также состояния, которые хуже смерти: Старость не радость, а и смерть не корысть. Истома пуще смерти (Даль 1993). Процесс жизни мыслится как 'сложные социальные взаимоотношения', а смерть –как 'справедливость': Жизнь изжить – и других бить и биту быть;

Не на живот, а на смерть (бьют, обижают и пр.);

Одна смерть правдива (не разбирает богатого);

Смерть голову откусит – всех поравняет;

У смерти на глазах все равны;

Смерть всех поравняет;

Одна смерть правдива (не разбирает богатого);

Поживешь на веку – поклонишься и быку (кореляку) (Даль 1993). В сознании русского человека смерть мыслится как 'сон', что отражается в пословицах о Смерти – покое. Слово ПОКОЙ связано с глаголом ПОЧИТЬ (по ТС Ожегову 1. успокоится, 2. умереть): Мёртвым покой, а живым живое (а живому забота);

Пора костям на место (на покой);

Покой мыслится как мир души, как успокоение: Усопшему мир, а лекарю пир (Даль 1993). Пространство жизни не отделяется жестко от пространства смерти. Неслучайно и жизнь и смерть называют СВЕТ. Разница в том, что жизнь – белый свет, а существование после смерти возможно на том свете. Свободная душа бывает и на том и на белом свете. Итак, БЕЛЫЙ свет и ТОТ свет – это элементы семантических полей 'ЖИЗНЬ' и 'СМЕРТЬ', это перифразы, в основе которых лежит имплицитная антитеза. Эту антитезу можно считать имплицитной, так как указательное местоимение ТОТ и прилагательное БЕЛЫЙ не находятся в отношениях антонимичности. Смерть, однако, и не может быть обозначена как 'чёрный свет', то есть 'тьма', поскольку она мыслится как 'простор' и 'освобождение'. Между тем эпитет БЕЛЫЙ имеет отношение и к слову ЖИЗНЬ, и к слову СМЕРТЬ. К слову СМЕРТЬ оно имеет отношение опосредованное. Смерть связана с идеей белизны исключительно через сочетания белый саван, белый платок. Получается так, что белый свет и идея белизны смерти соприкасаются. Фразеологические единицы подтверждают идею, что смерть – белая, например, выражением бледный как смерть, означающим белизну лица. Из данного выражения мы знаем, какого цвета смерть: она белая. И свет – белый, и смерть – белая. Лишь в одной пословице, звучащей саркастично, смерть окрашивается в иной цвет: Одного рака смерть красит (Жигулев 1965). В слове БЛЕДНЫЙ присутствует сема 'белый', однако существенно ещё наличие смысла 'отсутствие красок, свидетельствующих об отсутствии жизни'. Важно различие в коннотативных значениях: словосочетание белый свет придает контексту положительную окраску, в то время, как выражение бледный как смерть отрицательную. Само слово СВЕТ в значении 'жизнь' в русских пословицах выступает с положительной коннотацией. Слово СВЕТ в значении 'жизнь' мил, свет белый, свет не докучает, на свете бывают (на свете быть);

со светом расстаются, на свете живут, со светом пропьются, на свете есть чудеса;

слову СВЕТ в значении 'мир мёртвых' соответствует указательное местоимение – ТОТ (ТОТ СВЕТ = мир усопших, БЕЛЫЙ СВЕТ = мир живущих: СВЕТ = 'ЛЮДИ' в разном статусе 'живые' и 'мёртвые'). Следует также отметить, что положительная коннотация словосочетания БЕЛЫЙ СВЕТ связана также с христианским представлением, что все божественное – светлое, а дьявольские силы – темные. Свет мил, да расстаться с ним;

Поживи на свете, погляди чудес;

И недолго на свете побыть, да не дадут и веку изжить;

Как жил на свете – видели, как помирать станешь – увидим;

Свет (Жизнь) не надокучит;

Помрешь, так прощай белый свет – и наша деревня (Даль 1993). Если жизнь (белый свет) может быть обозначена субстантивом СВЕТ без прилагательного (свет = жизнь), смерть – только через указательное местоимение плюс субстантив. Так, во фразеологизмах отправиться на тот свет / оставить белый свет свет соотносится с понятием "здесь / там": БЕЛЫЙ СВЕТ – жизнь, ТОТ СВЕТ – вечная жизнь, лучшая, чем земная – уйти в лучший мир, – в котором возможно вечное блаженство: отойти к вечному блаженству. Но в обоих случаях имя СВЕТ обозначает 'пространство', где существуют жизнь до смерти (белый свет) и жизнь после смерти (тот свет). В русском языковом сознании жизнь мыслится как Дорога, Путь на тот свет: На тот свет отовсюду дорога;

Кабы до нас люди не мерли, и мы бы на тот свет дороги не нашли (Даль 1993). В нем сформировано представление о свете как о пространстве, где трудно потерять ориентир. Слово ДОРОГА создает образное представление о выходе человека на открытый ему для самостоятельного движения путь, указанный всетаки предыдущими поколениями. Жизнь на том свете продолжается иногда по законам земной, то есть существование после смерти мыслится в реалиях повседневной жизни: За него уже на том свете провиант получают (солдатская);

На том свете – в лазарете (кадетск.) (Даль 1993). Иногда ТОТ СВЕТ мыслится как небо, то есть приобретает зрительное, реальное представление. Путь на небо долог, на небо 'лезут по лесенке': Душа умершего шесть недель на земле живет (почему по истечении этого времени, пекут лесенки, чтобы душе лезть на небо) (Даль 1993). При этом в землю тоже надо пройти определенный путь: На небо крыл нет, а в землю путь близок (Даль 1993). Метонимически связаны со смертью реалии похоронного обряда — ГРОБ, МОГИЛА, ПОГОСТ, САВАН и под. Имена этих реалий представлены в следующих паремиях: Несут гостя до погоста;

Всякому мертвецу земля – гроб;

Мертвый не без гроба, а живому нет могилы;

Мертвый не без гроба, живой не без кельи;

Живой без сапог обойдется, а мертвый без гроба не обойдется;

Живой не без места, мертвый не без могилы;

Рубаха на теле — смерть в плоти;

Смерть о саване не тужит;

Смерть саваном не ублажишь (Даль 1993). Смерть и похороны мыслятся как 'прокладывание пути, который лежит через мост': Люди мрут, нам дорогу трут;

Передний заднему — мост на погост. Идея необходимости подготовки к смерти объединяет многие пословицы, наиболее ярко проявившись в таких, как Думай о смерти, а гроб всякому готовь: Избу крой, песни пой, а шесть досок паси! Бойся, не бойся, а гроб теши! Дом строй, а домовину ладь! (Даль 1993). Русские пословицы обыгрывают реалии похоронного обряда. Смысл 'готовиться к смерти' проявляется в пословицах, в которых говорится о том, что надо готовить гроб. Эксплицитно это проявляется в пословице Думай о смерти, а гроб всякому готов (Иначе говоря, живи, а думай о смерти) (Даль 1993). В этой пословице ещё раз отражается предопределенность смерти – от человека, от его размышлений о смерти ничего не зависит, смерть ему уготована. Поэтому человек должен заботиться о месте для своего тела при жизни: Избу крой, песни пой, а шесть досок паси! Бойся, не бойся, а гроб теши! Дом строй, а домовину ладь! Несут корыто, другим покрыто (гроб). Красный гроб – не для покойника хорош (Очевидно, здесь КРАСНЫЙ в значении 'красивый') (Даль 1993). В языке закреплено метонимическое значение 'могила' слова ГРОБ: сойти в гроб, загнать в гроб. Оно обнаруживается и в пословице Из-за гроба нет голоса (нет вести). Здесь слово ГРОБ употребляется как обозначение границы между жизнью и смертью (ср.: фразеологизм между жизнью и смертью, то же во фразеологизме до гробовой доски). Такое представление о границе позволяет через необходимый в христианской традиции атрибут похоронного обряда представлять и жизнь: по гроб жизни. Для обозначения гроба в пословице также существуют метафорические значения: гроб мыслится как коляска или салазки. Это метафорическое значение выражено эксплицитно в определении гроб – коляска и имплицитно в словосочетании лечь на салазки: Жизнь – сказка, смерть – развязка, гроб – коляска, покойна, не тряска, садись да катись;

Закрыть глазки, да лечь на салазки (Даль 1993). Кроме того, в словах КОЛЯСКА и САЛАЗКИ существенна сема 'путь', 'дорога'. Если жизнь – это путь, который надо преодолеть для того, чтобы встретиться со смертью, то гроб (КОЛЯСКА и САЛАЗКИ) – это средство передвижения в вечную жизнь. Смысл ГРОБ–Дом, закрепленный в народном сознании, воплощается в слове ДОМОВИЩЕ, в котором прозрачна внутренняя форма слова: Дома нет, а домовище (гроб) будет;

И бездомник не без домобища (Даль 1993). Как дом и связанные с домом-бытом реалии предстает в русском сознании и могила. Могила мыслится как дом для тела. Этот смысл актуализируется в пословице Узка дверь в могилу, а вон и той нет (Даль 1993). Иначе говоря, дверь в могилу, то есть на тот свет, в "дом" есть, а обратно двери нет. Сема 'дом' в слове МОГИЛА присутствует благодаря метонимическому переосмыслению слова ДВЕРЬ (вход). Подобный дом может быть небогатым (ЗЕМЛЯНОЧКОЙ) и умерший может обозначать его перифрастически: Хозяин новой земляночки. Смысл МОГИЛА – Уют актуализируется в пословице: В могилке, что в перинке: не просторно, да уделено (Даль 1993). Во всех пословицах, в которых присутствует концепт СМЕРТЬ, через слова, обозначающие реалии похоронного обряда, вводится коннотация отчуждения смерти, некоторой насмешки над ней. Такие пословицы обладают иронической экспрессией. Самоирония – важная черта русского самосознания. Страх перед смертью, ожидание смерти, готовность к смерти, её приятие выражаются не только эксплицитно в приведенных выше пословицах, но и имплицитно. Это пословицы, в которых отражается представление народа о предвестниках смерти: Три свечи на столе – к покойнику: У кого крошки изо рта валятся, тот скоро умрет (Даль 1993). Как видим, представление о предвестниках смерти основано на опыте народа. Единство человека с природой отражается в пословицах, в которых представление о предвестниках смерти формируется из наблюдений над явлениями, происходящими в природе: Дятел избу долбит – к смерти семейного;

Шелкова трава заплетает след – знать, моего милого в живых нет (Даль 1993). Концепт СМЕРТЬ в русских пословицах связан с концептом СУДЬБА. Судьба решает, что время смерти пришло. СМЕРТЬ – Орудие в руках судьбы. Именно от того, как человек проживает свою жизнь, зависит его судьба. Судьба так же неизбежна, как и смерть: Судьба придёт, нож сведёт, а руки свяжет;

Бойся, не бойся, без року смерти не будет;

Рок головы ищет (Даль 1993). Итак, в паремиях (в основном это пословицы) за именем СМЕРТЬ закреплено представление о ней как об активной, злой, но иногда справедливой силе. Паремии отражают приятие смерти как данности и даже некоторую насмешку над ней. Пословичное семантическое поле 'СМЕРТЬ' представлено большим разнообразием образных средств, используемых для обозначения этого умопостигаемого явления: олицетворение, метафора, метонимия. Языковое сознание стремится обозначить сущность смерти перифрастически.

Литература 1. 2. 3. 4. Гарин-Михайловский Н. Г. По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову / / Собрание сочинений. М., 1958. Т. 5. Даль В. И. Пословицы русского народа (в 3 томах). М., 1993. Жигулев А. М. Русские народные пословицы и поговорки. М., 1965. Ожегов С. И. Словарь русского языка / Под ред. Н. Ю. Шведовой. М., 1992.

Искусство убедительной аргументации: ценности и оценки (От семантики слова к семантике дискурса) © кандидат филологических наук Т. С. Зевахина, кандидат филологических наук Е. Е. Олейникова, 2002 I. Корпус текстов Владимира Лусканова Средства массовой информации (СМИ) точнее было бы называть средствами массового воздействия (СМВ). Коммуникативные явления этого плана исследуются ныне широким фронтом при активном участии лингвистов, да и нелингвисты зачастую пользуются лингвистическими методами. Общее представление о широте и глубине проводимых исследований говорят хотя бы приведенные нами в списке литературы свежие публикации [Баранов 1990;

Белов 1999;

Зимбардо, Ляппе 2001;

Имплицитность 1999;

Почепцов 1998;

2000а;

2000б;

Рекламный 2000;

Язык 2001]. Среди СМВ немаловажную роль играет такой жанр, как телевизионный комментарий к новостям. Материалом проводимого нами многоэтапного исследования являются тексты, написанные или произнесенные с экрана телевизора В.И. Лускановым с 1995 по 2001 год (в дальнейшем Корпус-ВЛ). Автор – признанный авторитет в телевизионной «тусовке», лауреат ТЭФИ и т.д. Мы исходим из гипотезы – что основа данного успеха – в текстах (а не в мастерстве телеоператора и монтажера). Эта работа, попытка ответить на вопрос – «Как же это у него получается?». В течение описываемого времени автор работал в различных телекомпаниях (РТР и НТВ), делал телесюжеты, писал для Интеренетизданий. К сожалению, оказались недоступны более ранние, газетные, публикации данного автора. Тексты, относящиеся к РТР-периоду, представлены полностью. Также в полном объеме имеются тексты с сайта НТВ. Эфирные тексты НТВ – выборка, сделанная автором перед уходом из компании. Всего (по данным видеоархива) с 1992 по июнь 2000 вышло 662 видеосюжета – на кассету поместились 31 (менее 5%). Группа эта разнородна. Есть репортажи с мест событий, сюжеты, выходившие под рубрикой «ТЕМА ДНЯ» и «ОСОБОЕ МНЕНИЕ». Будем считать это репрезентативной выборкой. То, что доступных для анализа текстов оказалось – 100 – случайность (Корпус содержит 12087 разных слов. Как мы говорим ниже, с помощью прикладной компьютерной системы мы сводим все слова к гиперлексемам, которые представлены в словаре квазиосновами, и таких квазиоснов насчитывается 4100). Тексты с сайтов взяты без изменений. Эфирные тексты расшифрованы. Синхроны оформлены как прямая речь. Материалы, повторяющиеся в разных выпусках, берутся один раз, но если эфирный материал выкладывался на сайт, то в корпусе текстов он присутствует два раза. Хронологически и в зависимости от субстанции воспроизведения выделятся четыре группы текстов: НТВ-ЭФИР, НТВ-САЙТ, РТРЭФИР, РТР-САЙТ. Особенности текстов, соотнесенных с видеорядом, подробно описаны в литературе. Сюжеты В.И. Лусканова не являются новостями в узком смысле, однако специфику телевизионных текстов сохраняют (не выраженная в явном виде в тексте информация передается через видеоряд, речь третьих лиц (синхроны) используется для передачи наиболее значимой или спорной информации и т.п.). Тексты на сайтах – аналог письменной газетной речи. Однако отсутствие не только цензуры любого вида, но и редакторской правки делает их гораздо более «лично авторскими», чем любой текст в традиционных СМИ. Это характерно в большей мере для раннего этапа развития Интернета, к которому относятся анализируемые тексты. Для исследуемых текстов не удалось выявить существенных отличий между эфирными и интернет-текстами. Интеренет-тексты несколько длиннее эфирных, однако тексты, написанные на РТР, гораздо короче текстов НТВ. Средняя длина текстов – 420 слов ( около двух с половиной минут в эфире – стандартное время сюжета в информационных программах.) Самый короткий текст – 86 слов (НТВ-САЙТ 10.03.2000- Смерть Артема Боровика).Самый длинный текст – 1194 слова (НТВ-ЭФИР 06.10.1996 – Конец войны в Чечне (8 синхронов!)) Некоторые формальные отличия Интернет-текстов от эфирных аналогов:

- Использование большего количества цифр, чем это было бы допустимо в эфирном варианте: Российские военные в Чечне запутались. Профессия такая. Или недолет или перелет. Математика неточности не допускает. 4 февраля 2000 года начальник Генерального штаба Вооруженных сил РФ генерал-полковник Валерий Манилов сообщил, что с 1 октября в Чечне погибло 882 человека из Министерства обороны и 241 человек из МВД. Итого: 1123. Раненых, по утверждению Манилова, среди военных было 2327, среди сотрудников МВД 854. Итого: 3181. (НТВ-САЙТ 12.02.2000) - использование традиционного цитирования вместо телевизионных синхронов: Министр юстиции Юрий Чайка готов поклясться на завете Старом, завете Новом и даже на Коране, что ему об обмене Бабицкого ничего не известно: "Я узнал об этом из СМИ". Интерфакс 7.2.2000. (НТВ-САЙТ 8.2.2000) Некоторые дополнительные количественные данные: длина Корпуса-ВЛ 42 355 словоупотреблений;

повествовательных предложений – 3400;

вопросительных – 198;

восклицательных – 24;

всего 3622;

средняя длина предложения – 11, 7 словоупотреблений;

количество запятых 3 877. II. Компьютерная система извлечения тезаурусных знаний из текста: ценности и оценки Описываемый здесь подход к прагматико-семантическому анализу текста СМВ является развитием более ранних моделей, предложенных нами для других проблемных областей – для автоматизированной системы управления (директивные тексты), для информационнопоисковой системы (научно-технические тексты) и для экспертной системы (научно-прогностические тексты) [Зевахина 1977;

1978;

1995;

Еленевская, Зевахина, Пожариский 1981;

Бестужев, Зайцева, Зевахина, 1986]. Для многих приложений лингвистической семантики ключевое значение имеет проблема ВЫЯВЛЕНИЯ ЗНАНИЙ И УБЕЖДЕНИЙ, которыми оперируют коммуниканты в процессе общения. Интенсивно разрабатываются такие аспекты этой проблемы, как выбор источников знаний, методы получения знаний из этих источников, классификация типов знаний, оценка их релевантности и достоверности, методы единообразного представления знаний, способы интеграции и обобщения знаний, пути пополнения и коррекции базы знаний. К числу наиболее сложных и перспективных задач относится задача ИЗВЛЕЧЕНИЯ ЗНАНИЙ ИЗ ТЕКСТА, рассматриваемая как одна из важнейших функций лингвистического процессора, или автоматизированной системы обработки текста (АСОТ) [Городецкий 1983]. Применительно к текстам СМВ реализация такой функции позволяет, с одной стороны, моделировать процесс понимания (смыслового восприятия) текстов слушателями и читателями, а с другой стороны, моделировать процесс вербализации коммуникативного замысла журналистом. Среди многообразных знаний, содержащихся в тексте, важный когнитивный пласт составляют знания, образующие ТЕЗАУРУС ТЕКСТА. Это система текстовых понятий, организованная с учетом (а) релевантных для данной предметной области семантических классов, (б) авторской картины мира и (в) специфики той фактической информации, которую несет именно данный текст. В современном понимании термин “тезаурус” обозначает многоаспектную систему семантических полей лексических (или других языковых) единиц. В излагаемом здесь исследовании моделируются ценностный и оценочный аспекты тезауруса. КОМПЬЮТЕРНАЯ РЕАЛИЗАЦИЯ извлечения тезаурусных знаний из текста первоначально осуществлялась нами в ходе разработки лингвистического обеспечения экспертной системы на основе принципов, предложенных Б.Ю. Городецким и Г.С. Осиповым. Конкретнолингвистическая концепция нашей модели сочетает в себе идеи контент-анализа дискурса, тезаурусной систематизации понятий, компонентного анализа лексических значений, аксиологической семантики, прикладного словообразовательного анализа и лексикостатистики. Созданная типовая компьютерная система включает четыре МОДУЛЯ: (1) ведение опорных словарей;

(2) прикладной морфологический анализ словоформ текста (первая версия разработана И.А. Муравьевой);

(3) терминологический анализ текста (разработан Б.Ю. Городецким и О.М. Сазоновой);

(4) собственно извлечение тезаурусных знаний из текста. Программирование осуществлялось Е.В. Комаровой. Модуль 4 работает в нескольких РЕЖИМАХ, каждый из которых строит для предложенного документа определенный тезаурусный образ. Режимы отличаются друг от друга аспектами и глубиной анализа тезаурусных знаний. Но все они опираются на прикладное тезаурусное моделирование базовой лексики. Основную роль в работе модуля 4 играет Базовый Семантический Словарь (БАСС) – развиваемый словарь важнейших лексических единиц, существенных для данной предметной области. Каждая словарная статья описывает гиперлексему, то есть класс лексем, которые имеют общую квазиоснову и отождествляются в рамках данной понятийной системы. В отдельных зонах словарной статьи описаны аспекты тезаурусной характеристики гиперлексемы. Нами создается вариант БАСС для области телевизионного дискурса (жанр политического комментария). Этот БАСС (наряду с другими, вспомогательными словарями) используется программной системой в ходе автоматического анализа того или иного текста, подаваемого на вход системы. Результатом анализа является Тезаурусный образ текста (ТОТ) в ценностном и оценочном аспектах. Тезаурусный модуль может рассматриваться как своего рода интерфейс между когнитивным миром авторских текстов и масовым сознанием слушателей (читателей). При анализе текстов В. Лусканова системный БАСС использует, во-первых, 12 имплицитных обобщенных ценностных категорий, вовторых, открытое множество эксплицитных ценностных категорий, в-третьих, пометы об отрицательной или положительной оценке (примеры даны ниже). Пометы первого вида могут быть приписаны в словаре самым разным в сигнификативном и денотативном отношении лексемам, но имплицитно содержащим в себе одну или более обобщенных ценностных категорий (ср. широкий подход к имплицитности в коллективной монографии [Имплицитность 1999]). Эти пометы даются прописными буквами и соединяются (в случае необходимости знаком “&”. Пометы второго вида приписаны (ровно по одной) тем гиперлексемам, которые прямо называют ту или иную (иногда очень конкретную) ценностную категорию. Эти пометы даны прописными буквами в квадратных скобках. Пометы третьего вида приписываются тем лексемам, которые в сигнификативном или экспрессивном слое своего значения содержат весьма интенсивную (понятийную или эмоциональную) оценку – либо отрицательного, либо положительного характера. Эти пометы даны в БАСС строчными буквами в угловых скобках. Первые два вида помет, или семантических компонентов, используются для построения ценностного ТОТ. Он содержит определенным образом упорядоченные ценностные категории с их статистическим весом. Третий вид помет служит для построения оценочного ТОТ. В нем приводятся конкретные лексемы, снабженные числовым показателем абсолютной частоты. Сущность работы основной программы заключается в идентификации в тексте базовых квазиоснов, в подсчете их частоты и в выписывании информации из БАСС. (При этом программа прикладного морфологического анализа опознает и отбрасывает служебные слова и имена собственные – на анном этапе исследования мы их не подвергаем тезаурусной обработке.) Кроме того, в нашей системе есть, программа выделения устойчивых именных словосочетаний, которая дает по каждому тексту дополнительный источник сведений о возможной развернутой номинации ценностей и оценок. Ниже приводятся образцы обработки двух документов из нашего Корпуса текстов. Сами исходные тексты приведены в Приложении. Оба они звучали в телевизионном эфире. Текст ВЛ1 звучал 22.08.2000 и был посвящен подводной лодке “Курск”, а текст ВЛ51 передывался 11.02.1996 и отражал тему предвыборной президентской кампании. Компьютерный анализ документа ВЛ1 Приведем фрагмент Рабочего алфавитно-частотного ценностнооценочного словаря квазиоснов для документа ВЛ51:

бед 1 ЖИЗНЬ & СТАБИЛЬНОСТЬ <отр. оц. ситуации> бог 1 СТАБИЛЬНОСТЬ & ЗАБОТА [БОГ] бюдж 1 БОГАТСТВО вер 1 ЗНАНИЕ [ВЕРА] видн 1 ЗНАНИЕ & СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & СИЛА вин 1 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ <отр. оц. человека> гибел 2 ЖИЗНЬ <отр. оц. ситуации> глубоководн 1 ЖИЗНЬ & СИЛА дет 3 ЖИЗНЬ & ЗАБОТА [ДЕТИ] давно 1 ЗНАНИЕ договори 1 СТАБИЛЬНОСТЬ доллар 2 БОГАТСТВО дом 1 БОГАТСТВО & РОДИНА & ЗАБОТА [ДОМ] жертвенн 1 ЗАБОТА & ЖИЗНЬ [ЖЕРТВЕННОСТЬ] <полож. оц. человека> защи 2 ЗАБОТА & ЖИЗНЬ & СИЛА <полож. оц. человека> зна 1 ЗНАНИЕ [ЗНАНИЕ] идеал 2 ЗНАНИЕ <полож. оц. ситуации, человека> истор 1 ЗНАНИЕ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ капит 2 БОГАТСТВО каск 1 ТРУД книг 1 ЗНАНИЕ командир 1 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & ВЛАСТЬ команду 1 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & ВЛАСТЬ коммунист 1 ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ легендарн 1 ЗНАНИЕ & СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & СИЛА <полож. оц. человека> мертв 1 ЖИЗНЬ <отр. оц. ситуации> мест 1 метр 3 могил 1 ЖИЗНЬ <отр. оц. ситуации> несравн 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & НОВИЗНА & ЗНАНИЕ <полож. оц. человека> офицер 2 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & ВЛАСТЬ ошиб 1 ЗНАНИЕ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ <отр. оц. человека> памятник 1 ЖИЗНЬ & ЗНАНИЕ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ подводн 2 ЖИЗНЬ & СИЛА получи 1 ребен 1 ЖИЗНЬ & ЗАБОТА [ДЕТИ] рекорд 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & НОВИЗНА & СИЛА & ЗНАНИЕ реш 2 ЗНАНИЕ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ род 1 ЖИЗНЬ россий 2 РОДИНА [РОССИЯ] россиян 1 РОДИНА [РОССИЯ] рус 2 РОДИНА [РУССКИЕ] самостоятельн 1 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & СИЛА [САМОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ] сегодня 3 ЗНАНИЕ & НОВИЗНА сейчас 1 ЗНАНИЕ & НОВИЗНА сил 1 СИЛА [СИЛА] спас 3 ЖИЗНЬ & ЗАБОТА & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ <полож. оц. человека> страх 2 ЖИЗНЬ <отр. оц. ситуации> стран 3 РОДИНА & ЗНАНИЕ сын 1 ЖИЗНЬ & ЗАБОТА текст 1 ЗНАНИЕ телевизор 1 ЗНАНИЕ & НОВИЗНА ужас 1 ЖИЗНЬ & ЗНАНИЕ <отр. оц. ситуации> уход 3 ЖИЗНЬ флот 2 РОДИНА & СИЛА хоте 1 ЗАБОТА & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ частн 1 БОГАТСТВО чест 1 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ [ЧЕСТЬ] <полож. оц. человека> шанс 1 ЖИЗНЬ & СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ шахтер 1 ЖИЗНЬ & ТРУД экипаж 1 ЖИЗНЬ & ТРУД ядерн 1 ЖИЗНЬ Статистические данные о соотношении словаря и текста в документе ВЛ1 Число знаменательных квазиоснов – 168. Число квазиоснов, несущих имплицитную (скрытую) ценностную нагрузку, – 153 (91 %). Как говорилось выше, эта нагрузка сводится к обобщенным ценностным категориям. Из них число квазиоснов, выражающих, кроме того, и некоторое эксплицитное (прямое) ценностное значение, – 17 (10,1 % от общего числа знаменательных квазиоснов;

11 % от числа ценностно нагруженных квазиоснов). Как мы говорили, в этом случае ценностная категория носит более конкретный характер. Число квазиоснов, не имеющих ценностной нагрузки, – 15 (8,9 % от общего числа знаменательных квазиоснов). Длина текста (число словоупотреблений) – 420. Суммарная абсолютная частота знаменательной лексики в данном тексте – 206 (ее суммарная относительная частота по отношению к общей длине текста – 0, 490, т.е. 49 %). Суммарная абсолютная частота ценностно нагруженной лексики (несущей имплицитную ценностную нагрузку) – 188 (ее суммарная относительная частота на множестве словоупотреблений знаменательных слов текста 0, 913, т.е. 91,3 %). Из них частотность 1 имеют 128 квазиоснов, частотность 2 – 17 квазиоснов, частотность 3 – 6 квазиоснов, частотность 4 – 2 квазиосновы. Суммарная абсолютная частота прямых однословных номинаций конкретного ценностного значения – 23 (суммарная относительная частота на множестве словоупотреблений знаменательных слов текста – 0, 112, т.е. 11,2 % ). Суммарная абсолютная частота знаменательной лексики, не имеющей ценностной нагрузки – 18 (суммарная относительная частота – 0, 087, т.е. 8, 7 %).

Ценностный тезаурусный образ документа ВЛ1 (1) Имплицитные ценностные категории NN п/п 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 имплицитные ценностные категории ЖИЗНЬ ЗНАНИЕ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗАБОТА СИЛА СТАБИЛЬНОСТЬ РОДИНА ВЛАСТЬ НОВИЗНА БОГАТСТВО СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ ТРУД абс. част. 66 53 33 22 19 19 16 14 14 12 7 6 отн. част. к знам. л. 0, 320 0, 257 0, 160 0, 107 0, 092 0, 092 0, 078 0, 068 0, 068 0, 058 0, 034 0, 029 отн. част. к ценн. л. 0, 351 0, 282 0, 176 0, 117 0, 101 0, 101 0, 085 0, 074 0, 074 0, 064 0, 037 0, (2) Эксплицитные ценностные категории: ДЕТИ (4), РОССИЯ (3), РУССКИЕ (2), БОГ, ВЕРА, ДОМ, ЖЕРТВЕННОСТЬ, ЖИЗНЬ, ЗНАНИЕ, ЛЮДИ, ОТВЕТСТВЕННОСТЬ, ПОДВИГ, ПОРЯДОК, РАБОТА, САМОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ, СИЛА, ЧЕСТЬ Оценочный тезаурусный образ документа ВЛ1 Отрицательная оценка человека или ситуации реализована следующими гиперлексемами: гибель (2), переживания (2), разбитый (2), бастовать, беда, вина, гибель, мертвый, могила, ошибка, перекрывать, стучать, тяжелый, ужас. Положительная оценка человека или ситуации реализована с помощью гиперлексем: спасать (3), защита (2), идеальность (2), жертвенность, легендарность, несравненный, переносить, подвиг, честь. Компьютерный анализ документа ВЛ51 Приведем фрагмент Рабочего алфавитно-частотного ценностнооценочного словаря квазиоснов для документа ВЛ51:

администр 2 ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ банкр 1 БОГАТСТВО & СТАБИЛЬНОСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ <отр. оц. ситуации, человека> бед 1 СТАБИЛЬНОСТЬ & ЖИЗНЬ <отр. оц. ситуации> воздушно-десантн 1 СИЛА & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & РОДИНА & СТАБИЛЬНОСТЬ войн 1 ЖИЗНЬ & СТАБИЛЬНОСТЬ & СИЛА & РОДИНА <отр. оц. ситуации> войск 3 СИЛА & РОДИНА & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ встреч 1 СТАБИЛЬНОСТЬ & ЗАБОТА & ЗНАНИЕ выбор 3 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ выдвиж 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ выплат 1 БОГАТСТВО & ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & ЗАБОТА губернатор 2 ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ демократ 2 СТАБИЛЬНОСТЬ & РОДИНА & ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ [ДЕМОКРАТИЯ] зарплат 2 БОГАТСТВО & ЗАБОТА & ВЛАСТЬ застави 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & СИЛА заяви 1 ЗНАНИЕ & НОВИЗНА & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ звуча 1 ЗНАНИЕ зна 1 ЗНАНИЕ [ЗНАНИЕ] ид 1 избер 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ компьютер 3 ЗНАНИЕ кредит 2 БОГАТСТВО & ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ леж 1 лезт 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & СИЛА & СТАБИЛЬНОСТЬ <отр. оц. человека> мн 2 ЗНАНИЕ напомн 1 ЗНАНИЕ народ 1 РОДИНА & ТРУД & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ [НАРОД] насел 1 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & ЗАБОТА опас 1 СТАБИЛЬНОСТЬ & ЖИЗНЬ <отр. оц. ситуации> парт 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & ВЛАСТЬ патов 1 СТАБИЛЬНОСТЬ & ЗНАНИЕ <отр. оц. ситуации> соображ 1 ЗНАНИЕ сосредоточ 1 ЗНАНИЕ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ счасть 1 ЖИЗНЬ & СТАБИЛЬНОСТЬ & ЗАБОТА [СЧАСТЬЕ] <полож. оц. человека, ситуации> такти 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ удачн 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ [УДАЧА] <полож. оц. ситуации> уникальн 1 ЗНАНИЕ & СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ <полож. оц.. человека, ситуации> уст 1 ЗНАНИЕ устаре 1 ЗНАНИЕ <отр. оц. ситуации, человека> устрани 1 СТАБИЛЬНОСТЬ & СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ член 4 ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ шаг 2 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & ЗНАНИЕ шанс 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & ЗНАНИЕ шахмат 1 СОСТЯАТЕЛЬНОСТЬ & ЗНАНИЕ штаб 1 ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & ЗНАНИЕ штурм 1 ЖИЗНЬ & СИЛА & СТАБИЛЬНОСТЬ эффектн 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & НОВИЗНА <полож. оц. человека> Статистические данные о соотношении словаря и текста в документе ВЛ1 Число знаменательных квазиоснов – 203. Число квазиоснов, несущих имплицитную (скрытую) ценностную нагрузку, – 187 (92,1%). Из них число квазиоснов, выражающих эксплицитное (прямое) ценностное значение, – 15 (7% от общего числа знаменательных квазиоснов;

8% от числа ценностно нагруженных квазиоснов). Число квазиоснов, не имеющих ценностной нагрузки, – 16 (7,9% от общего числа знаменательных квазиоснов). Общая длина документа _(число словоупотреблений) – 543. Суммарная абсолютная частота знаменательной лексики в данном тексте – 287 (суммарная относительная частота – 0,529, т.е. 52,9%). Суммарная абсолютная частота ценностно нагруженной лексики (несущей имплицитную ценностную нагрузку) – 270 (ее суммарная относительная частота на множестве словоупотреблений знаменательных слов текста – 0,941, т.е. 94,1%). Из них частотность 1 имеют 157 квазиоснов;

частотность 2 – 30 квазиоснов;

частотность 3 – 9 квазиоснов;

частотность 4 – 3 квазиосновы;

частотность 5 – 2 квазиосновы;

частотность 6 – 1 квазиоснова;

частотность 15 – 1 квазиоснова. Суммарная частотность прямых однословных номинаций ценностного значения – 16 (суммарная относительная частота на множестве словоупотреблений знаменательных слов текста – 0,056, т.е. 5,6% ). Суммарная частотность знаменательной лексики, не имеющей ценностной нагрузки – 17 (суммарная относительная частота – 0,060, т.е. 6%). Ценностный тезаурусный образ документа ВЛ51 (1) Имплицитные ценностные категории N N 1 2 3 4 5 6 Имплицитные ценностные категории ЗНАНИЕ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ ВЛАСТЬ РОДИНА СТАБИЛЬНОСТЬ Абс. частота 128 84 68 59 40 40 Отн. частота к знам. л. 0,446 0,293 0,237 0,206 0,139 0,139 Отн. частота к ценн. л. 0,474 0,311 0,252 0,219 0,148 0, 7 8 9 10 11 НОВИЗНА БОГАТСТВО СИЛА ЗАБОТА ЖИЗНЬ ТРУД 32 28 26 12 11 0,111 0,098 0,091 0,042 0,038 0, 0,119 0,104 0,096 0,044 0,041 0, (2) Эксплицитные ценностные категории: БЕЗОПАСНОСТЬ (2), КОМПРОМИСС (2), ЛИЧНОСТЬ (2), ДЕМОКРАТИЯ (2), ДОЛГ, ДОМ, ЗНАНИЕ, ИНИЦИАТИВА, НАРОД, ПРАВДА, РАБОТА, РОССИЯ, СОВЕСТЬ, СЧАСТЬЕ, УДАЧА. Оценочный тезаурусный образ документа ВЛ51 Отрицательная оценка человека или ситуации реализована следующими гиперлексемами: пинки (2), провал (2), проигрыш (2), банкротство, беда, война, дудаевцы, патовая, популист, пустота, резня, устарелость. Положительная оценка человека или ситуации реализована с помощью гиперлексем: компромисс (2), инициативность, положительный, помощь, понравиться, правда, сила, совесть, счастье, удача, уникальность. II. Интерпретация результатов автоматического тезаурусного анализа текста Ограниченный объем настоящей статьи не позволяет дать развернутую интерпретацию результатов автоматического ценностнооценочного тезаурусного анализа предложенных двух текстов. Но постараемся наметить ряд направлений такой интерпретации. Сопоставление ценностных профилей двух текстов позволяет моделировать как общие установки данного автора, так и различия в коммуникативно-когнитивном заряде этих документов. Так, в первую половину списка обобщенных имплицитных категорий и в том и в другом профиле попали три следующих ценности: ЗНАНИЕ, ОТВЕТСТВЕННОСТЬ, СТАБИЛЬНОСТЬ. Может быть, один из секретов Лусканова состоит в том, что он делает акцент именно на этих, конструктивных ценностях, привлекая к ним внимание с помощью разнообразных лексических средств (не только прямых, но и косвенных, не только положительных, но и отрицательных)? В этой связи полезно обратить внимание и на категорию НОВИЗНА, которая в семантике обоих текстов занимает среднее (и далеко не последнее место). И это помогает нам увидеть особую черту В. Лусканова как говорящего – его динамизм, наступательность, призыв к энергичному поиску решений. Дифференцирующие признаки в первой шестерке выглядят так: тексте ВЛ1 (о трагедии подлодки) внимание привлекается прежде всего к таким категориям, как ЖИЗНЬ, ЗАБОТА, СИЛА, а в тексте о предвыборной кампании – к категориям СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ, ВЛАСТЬ, РОДИНА. Как видим, уже парадигматический анализ лексических средств общения позволяет приоткрыть завесу тайны убедительной аргументации – это выделение стержневых ценностных факторов, это использование разнообразной лексики, группируемой вокруг ценностей, от которых зависит сама ЖИЗНЬ человека и СТАБИЛЬНОСТЬ мира. Интересное направление открывается при изучении составных ценностей, т.е. сочетаний нескольких категорий, скрытых в глубинах лексических пластов текста. Так, в рабочем ценностном словаре текста ВЛ1 частыми составными ценностями являются ЖИЗНЬ & ЗАБОТА, ЖИЗНЬ & СТАБИЛЬНОСТЬ, ЖИЗНЬ & СИЛА, а в тексте ВЛ51 – ЗНАНИЕ & СТАБИЛЬНОСТЬ, ЗНАНИЕ & СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ, ЗНАНИЕ & НОВИЗНА & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ. Весьма рельефное представление о деталях ценностного содержания текстов дают выявленные эксплицитные категории. Так, для текста ВЛ1 выделяются прежде всего ДЕТИ, РОССИЯ, РУССКИЕ и далее – БОГ, ВЕРА, ЖЕРТВЕННОСТЬ, ЧЕСТЬ и др. Для текста ВЛ51 это прежде всего БЕЗОПАСНОСТЬ, КОМПРОМИСС, ЛИЧНОСТЬ, ДЕМОКРАТИЯ и далее – ДОЛГ, ИНИЦИАТИВА, СЧАСТЬЕ, УДАЧА и др. Оценочные профили каждого текста показывают точность словесных квалификаций, даваемых автором текущим событиям, и могут детально интерпретироваться с помощью дальнейшего компонентного и прагматического анализа, т.е. позволяют от лингвистического моделирования переходить к моделированию политологическому. Лексика здесь говорит сама за себя: текст ВЛ1: гибель, разбитость, беда, вина, ошибка, ужас;

защита, жертвенность, честь;

текст ВЛ2: пинки, провал, проигрыш, банкротство, устарелость;

компромисс, правда, совесть. Приложение Два примера из Корпуса текстов Владимира Лусканова VL001. РТР-ЭФИР. 22.8.2000 [КОРР. ЗА КАДРОМ] Что мы скажем нашим детям? Что скажет жена мичмана Валерия Байбарина своему ребенку, который родится шесть месяцев спустя после гибели отца?

Мы расскажем им, что военный бюджет России в 2000 году был чуть меньше 5 миллиардов долларов и что эта сумма примерно равна той, что Пентагон выделил на постройку пяти новых кораблей для американских военно-морских сил? Чем мы будем оправдываться перед этими детьми за сегодняшнюю историю России? Тем, что у нас сформировалась многопартийная система? Рассказами о том, что коммунисты не смогли договориться с либералами по вопросу частной собственности? Ссылками на наше тяжелое прошлое? На наши беды, уходящие корнями неизвестно куда? Стенограммами заседаний Государственной Думы о том, кому и какой памятник ставить, куда и какую могилу переносить? Если такое произойдет, наши дети вырастут такими же, как и мы. И совершат те же ошибки. И переживут тот же страх и ужас, который сегодня переживаем мы. Командир подводной лодки – капитан 1 ранга Геннадий Лячин – поступил иначе. Он взял ответственность на себя. Решение капитана "Курска" заглушить ядерные реакторы лодки спасло жизни тысяч людей, но лишило экипаж лодки каких-либо шансов спастись самостоятельно. Не автоматика сработала. Честь русского офицера. "Делай как я" – вот и все, что он хотел сказать своему сыну. Глубоководные аппараты "МИР", способные погружаться на глубину до 6000 метров, сегодня работают в Атлантическом океане на месте гибели Титаника за 30000 долларов с туриста, желающего посмотреть останки легендарного корабля. 25 лет назад мурманские водолазы попали в книгу рекордов Гиннеса после погружения на глубину 300 метров. В 91 году российские водолазы провели спасательную операцию на глубине в 280 метров и получили за это Звезды Героев России. Спасательное судно "Михаил Мирчин" – плавучая база водолазовглубоководников, приписанное к порту Мурманск, – давно продано за границу. Чья вина в том, что богатыми в России становятся в порядке исключения, а мертвыми на общих основаниях? Почему шахтеры стучат касками, почему профсоюзы перекрывают железные дороги и почему не бастуют российские офицеры? Во что они верят? [ИГУМЕН АРИСТАРХ (НАМЕСТНИК ТРИФОНОПЕЧЕРСКОГО МОНАСТЫРЯ)] "Сейчас, когда мы побывали здесь в Видяево, увидели разбитые дома. Видно, что это несравненный подвиг. Я думаю, ни в одном морском флоте мира нет такой жертвенности: когда уходишь из разбитого Видяево, уходишь на подводной лодке для того, чтобы защищать страну, которая, может, быть пока больше существует у тебя в идеале, у тебя в голове, нежели у тебя за спиной."

[КОРР. ЗА КАДРОМ] Десять дней страна не выключала телевизоры, чтобы увидеть и защитить эту идеальную страну. Этой страны еще нет. Командующий Северным флотом адмирал Попов это знает. Он русский офицер и никто, кроме него, не решился просить прощения у россиян. Владимир Лусканов. Вести. VL051. НТВ-ЭФИР. 11.2.1996 Для всего мира главным событием сегодня станет проигрыш чемпиона мира по шахматам Гарри Каспарова компьютеру IBM. Для России главное, по-прежнему, в другом: кто кому проиграет в борьбе за пост президента. Хотя вполне возможно, что лучшим президентом России на будущие пять лет мог бы стать этот уникальный компьютер. Но... наш машинный парк состоит из морально устаревших "Жигулей", и россияне знают, чтобы заставить эти машины работать, их надо исправно пинать. До сих пор самым удачным остается пинок Бориса Немцова. Губернатор Нижнего Новгорода подарил Борису Ельцину миллион подписей. Б.ЕЛЬЦИН: "Это просто, я бы сказал, популистский, немцовский шаг. А кто хочет? Я хочу войны? Я не хочу. Военные не хотят. Все население не хочет. Мир тоже не хочет. Мы можем миллиард подписей собрать, если по всему миру". Ельцин сделал вид, что миллион подписей ему ни к чему. Но миллион – это рубеж для того, чтобы стать кандидатом в президенты. М.УДУГОВ: "Все постоянные высказывания о Чечне, которые, так или иначе, звучали из уст членов президентского совета, они теперь, соединяясь с этими подписями, инициатива которых была, заметьте, администратора, губернатора, а, увы, не демократических партий, не демократы начали эту кампанию...". Все члены президентского совета, собравшись вместе впервые за полтора года, порекомендовали Ельцину попытать счастья на второй срок, хотя и не скрывали своих опасений, что шансов на победу немного. Политсовет "Нашего дома-Россия" также принял решение – поддержать выдвижение кандидатуры Бориса Ельцина. Но член президентского совета Леонид Смирнягин предостерег Бориса Ельцина от союза с чиновниками. По его мнению, штаб во главе с Олегом Сосковцом может только провалить президентскую кампанию. Л.СМИРНЯГИН: "Мне кажется, опять чиновники завладели самой организацией выборов, и тогда провал просто-напросто обеспечен". Если отбросить чиновников, то президент может положиться только на миллионы избирателей. "Комсомольская правда" вышла специальным выпуском, предложив 10 миллионам своих читателей – прийти на помощь президенту в поисках выхода из чеченской войны.

Б.ЕЛЬЦИН: "Убери войска, полная резня будет во всей Чечне. Не убери войска, нечего мне лезть и в президенты, и в выборы, народ не изберет. Видите, как получается? И – как, где компромисс"? Каким может быть этот компромисс, пояснил глава администрации президента Николай Егоров. Вчера в Мурманске он заявил, что, по его мнению, вполне реальным полагает вариант "одним махом силы" устранить дудаевцев. Напомним, что на совести нынешних членов Совета безопасности: Грачева, Егорова, Примакова, Черномырдина, лежит решение о вводе войск в Чечню. Они начинали с одного воздушнодесантного полка, двух часов на штурм, а заканчивают 38-ю снайперами, семью вариантами и "одним махом". Говорить о предвыборной стратегии президента Ельцина за три месяца до выборов, когда он только-только начинает прояснять свою позицию, наивно. Сейчас речь идет только о тактике. В запасе у президентской команды только два эффектных шага: расквитаться с долгами по зарплате и подготовить личную поездку Бориса Ельцина в Чечню. Скорей всего, именно на этих темах президент сосредоточит свое внимание 14-15 февраля в Екатеринбурге во время первой предвыборной встречи с избирателями-земляками. Беда, однако, заключается в том, что незапланированные расходы из бюджета на выплату зарплаты не понравятся Международному валютному фонду, чей кредит в девять миллиардов долларов позарез необходим правительству. Без кредита правительство станет банкротом. Что же касается поездки в Грозный, то, по соображениям личной безопасности президента, она, скорее всего, окажется пустой прогулкой из аэропорта "Внуково-2" в аэропорт "Северный" и обратно. Возможно, компьютер IBM нашел бы выход из этой патовой ситуации. Найдет ли этот выход президент России? Владимир Лусканов Литература Баранов А.Н. Что нас убеждает?: (Речевое воздействие и общественное сознание). – М., 1990. Белов Г.А. Политология: Курс лекций. – М., 1999. Бестужев А.К., Зайцева О.В., Зевахина Т.С. и др. Семантико-квантитативное исследование подъязыка(опыт создания автоматизированной системы) // Квантитативная лингвистика и автоматический анализ текстов / Уч.зап. ТГУ, вып. 745. – Тарту, 1986. Городецкий Б.Ю. Актуальные проблемы прикладной лингвистики // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XII. – М., 1983. Городецкий Б.Ю. От лингвистики языка – к лингвистике общения // Язык и социальное познание. – М., 1990. Городецкий Б.Ю., Зевахина Т.С. Метод моделирования структуры текстовых информационных потоков // Всесоюз. совещ. по проблемам автоматизации информацион. процессов в области общественных наук. – М., 1979. Еленевская Л.Е., Зевахина Т.С., Пожариский И.В. и др. Методика семантикостатистического анализа Базового отраслевого тезауруса по геологии // Научнотехническая информация в геологии. Экспресс-информация. Вып. 5. – М., 1981. Зевахина Т.С. Компонентно-статистистический метод аннотирования распорядительной документации в АСУ // Всесоюзная конференция "Автоматическая переработка текста методами прикладной лингвистики". – М., 1977. Зевахина Т.С. Компонентный метаязык как инструмент автоматического аннотирования// Семантика естественных и искусственных языков в специализированных системах. – Ленинград, 1978. Зевахина Т.С. Извлечение тезаурусных знаний из текста: принципы компьютерного моделирования // Лингвистика на исходе XX века. – М., 1995. Зимбардо Ф., Ляйппе М. Социальное влияние. – Санкт-Петербург, 2001. Имплицитность в языке и речи / Отв. ред. Е.Г. Борисова, Ю.С. Мартемьянов. – М., 1999. Почепцов Г.Г. Семантические проблемы коммуникации: Автореф.... д-ра филол. наук. – Киев, 1988. Почепцов Г.Г. Теория и практика коммуникации: (От речей президентов до переговоров с террористами). – М., 1998. Почепцов 4.4. Имиджеология. – М., 2000а. Почепцов Г.Г. Информационные войны. – Киев, 2000б. Рекламный текст: Семиотика и лингвистика / Отв. ред. Ю.К. Пирогова, П.Б. Паршин. – М., 2000. Язык средств массовой информации как объект междисциплинврного исследования: Тезисы докладов Международной конференции / Под общ. ред. М.Н. Володиной, М.Л. Ремневой. – М., 2001.

Конфронтативные лакуны изобразительного типа в русских текстах © кандидат филологических наук Е. Н. Филимонова, кандидат филологических наук Пак Сон Гу (Республика Корея), 2002 "В иероглифах плутаю, Как в загадочном лесу" (Р. Рождественский) Иероглифы, использующиеся в китайском, японском и корейском письме1, являются для большинства русских людей конфронтативными лакунами изобразительного типа (термин Ю. А. Сорокина – см. Сорокин 1981, 97). Встречаясь в текстах перевода, иероглифы – эти национальноспецифические элементы, представляют для русскоязычного читателя устойчивые лакуны значительной глубины и труднее всего поддаются толкованию. Эстралингвистическими причинами этого, возможно, являются: 1) незнание подавляющим большинством русскоязычных читателей таких восточных языков, как китайский, корейский, японский, использующих в своем письме иероглифы;

2) недостаточно развитые межкультурные связи русского народа и народов, использующих иероглифы в своем письме;

3) большие различия в культурах России и стран, использующих иероглифы в своем письме. Языковые причины: 1) большие структурно-типологические различия между русским языком и языками-источниками;

2) «неинтернациональный» характер иероглифов;

ограниченность их употребления (встречаются в основном в переводных и оригинальных текстах о Корее, Китае и Японии);

3) отсутствие иероглифов в славянском письме. Толкования иероглифов, встречающиеся в русских текстах, можно разделить на две группы: 1) полные, в которых представлены значение, графически переданное звучание и графический образ иероглифов;

2) неполные, в которых одно из трех обязательных, с нашей точки зрения, условий, отсутствует. В таких толкованиях могут быть представлены: а) семантика иероглифа и его графический образ;

б) семантика иероглифа и его звучание;

в) семантика иероглифа. Следует отметить, что использование иероглифов в их графической форме в русских переводных и оригинальных произведениях встречается крайне редко. Ср.:

В Республике Корея и Японии используется смешанное письмо (см. об этом ЛС 1990, 226;

242;

376;

626). «...Япония по-японски – это Нихон. Или Нипон. – А что это значит? – Посмотри, мы стали бы объяснять, – японец, профессор Фудзи, быстро нарисовал два символа (не хочу говорить это странное здесь слово – иероглиф), – вот этот характер значит "солнце". А второй – "источник", "основа". Ни-хон. Значит, вместе это будет как бы "место, где живет солнце", "земля солнца". Вот так называется страна пояпонски. – А я думал – Страна восходящего солнца, – сказал я, вспомнив знакомый с детства трафарет для Японии. – Нет, не Страна восходящего солнца, а Земля Солнца, ну, место, где живет солнце.» (Зотиков 1999, 36). Автор книги «Японская сестра» представляет достаточно полную информацию об «экзотических» графемах японского языка: приводится звучание иероглифов, принятое в Японии (Нипон, Нихон), а также их значения и графические образы. В другом случае И. А. Зотиков акцентирует внимание русскоязычного читателя в основном на семантике иероглифа. К толкованию иероглифа он возвращается неоднократно, раскрывая различные стороны его семантической структуры. В двух случаях приводится графический образ этого иероглифа. Графический образ иероглифа выносится и на обложку книги. Очевидно, что данный иероглиф представляет для автора большую значимость. Однако, по нашему мнению, толкование иероглифа нельзя считать полным, так как автор не сообщает, как же произносится данный иероглиф. Ср.: «На одном из листов черной тушью был нарисован незнакомый мне большой иероглиф. – Начните практиковаться с этого, – сказала Микико. – А что он означает? Японцы заговорили, заговорили между собой, видимо решая, как перевести его. – Этот символ значит "вечность", "постоянство", чувство, что это будет всегда, – сказала вдруг Микико уверенно» (Зотиков 1999, 61). «В какой-то момент она взглянула на стену: – О что за китайский характер2 висит у вас на стене? – Как китайский? Это японский символ, который я сам нарисовал!

«Кандзи – это самая старинная, пришедшая из Китая система, значки которой мы в России называем иероглифами, а здесь все их называют просто символами или характерами. Слова "иероглиф" здесь никто не "знает"» (Зотиков 1999, 30). – Нет, это китайский характер. И я знаю его смысл, хотя не знаю, как это сказать по-японски. Смысл этого символа... Она сказала это слово по-английски, с пафосом. А я вздрогнул оттого, как неожиданно изменила она его смысл в сравнении с тем, как объясняли его японцы. "Вечность", – был смысл его в переводе. "Всегда", – сказала она. То же! И не то же! » (Там же, 95). В русских текстах авторы и переводчики, как правило, приводят значение иероглифа и его звучание (о значении (хун) и звучании (ым) китайских иероглифов в корейском языке см. НСКЯ 1994, 1602;

2316;

Самсонпан 1986 Т.2, 2633;

3817). Ср.: «Небо – чон, земля – чи, темный – хён, желтый – хван" («Верная Чхунхян» 1975, 336);

«Высокое, высокое – Небо, чхон. Глубокое, глубокое – Земля, чи. Густое, плотное, темное – хён. Подгорелое – желтое, хван...» («Верная Чхунхян» 1990, 34-36);

«Умею писать буквы... Да и по-китайски обучена: "небо" — "чхон", "земля" — "чжи", "черный" – "хён", "желтый" – "хван"...» («Записки...» 1985, 39). Из приведенных примеров видно, что небо, земля, темный и т. п. являются значениями иероглифов (хун), а чон (чхон)3, чи (чжи), хён – их звучанием (ым). Однако об этом, в подавляющем своем большинстве, русскоязычный читатель не может догадаться из-за отсутствия каких-либо знаний в этой области. Переводчиками же эти феномены «чужой» культуры никак не поясняются. Иногда пояснения содержатся в самом тексте произведения, в речи его героев, однако и это мало помогает заполнению лакун, которые возникают при прочтении следующего отрывка. Ср.: «–...Где ты живешь и как твоя фамилия? – Моя фамилия – "два человека борются", – ответил мужлан загадкой. – Борющихся людей, – стал рассуждать вслух Кунпхени, – напоминают написанные рядом два иероглифа "дерево". А сдвоенное "дерево" значит "лес" и читается "лим". Выходит, что твоя фамилия – Лим... – А как тебя зовут? – обратился Кунпхени к другому мужлану. – Поверни вокруг четыре раза "гору", и ты узнаешь, как меня зовут, – ответил тот. Кунпхени подумал немного про себя и сказал: – Если повернуть иероглиф "гора" четыре раза вокруг вершины, то получится иероглиф "поле", который читается "чон". Стало быть, твоя фамилия Чон» («Братья Хынбу и Нольбу» 1990, 179).

Кореизмы в русских текстах имеют различные орфографические варианты. О причинах существования орфографических вариантов корейских лексем в русских текстах см. Филимонова 1998, 105-114;

1999, 194-200. Как видно из приведенных примеров, герой повести Кунпхени занят разгадыванием фамилий людей. Из его речи русскоязычный читатель может узнать о том, что корейские фамилии могут писаться как буквами корейского алфавита хангыль, так и китайскими иероглифами, какие фамилии являются самыми распространенными в Корее, как они произносятся, т. е. приводится графически переданное звучание этих фамилий и их значения. Однако из-за незнания иероглифического письма подавляющему большинству русскоязычных читателей трудно понять логику рассуждений героя повести и тот факт, как ему удается быстро и без особого труда точно угадывать фамилии. В другом случае в переводе представлены значения иероглифов, имеющие в корейском языке одинаковое звучание (ым). Ср.: «Судя по тому, что в подписи Ко Чжука слог "ко" был передан не иероглифом "древность", как обычно, а звучащим точно также иероглифом "одиночество", свиток относился к тому времени, когда Ко Чжук во второй раз ушел от Сок Тама» («Золотая птица Гаруда» 1994, 51). Не каждому русскоязычному читателю известно, что одинаковое звучание могут иметь разные иероглифы: 'древность' и 'одиночество'. Автор повести апеллирует к фоновым знаниям читателя-корейца. У подавляющего же большинства русскоязычных читателей подобные знания отсутствуют. Здесь был бы необходим лингвистический комментарий переводчика, объясняющий языковые особенности китайских иероглифов в корейском языке. Часто в иероглифах содержится информация о символах, принятых в данном языковом коллективе. Такая информация, как правило, скрыта от русскоязычных читателей. Нами отмечены случаи, когда в русском тексте автор вместе со значением и графически переданным звучанием раскрывает символическое значение иероглифов. Ср.: «В праздничные дни на улицах, в домах и общественных зданиях вывешивались многочисленные “эмблемы счастья”. Наиболее распространенной эмблемой были иероглифы шуан (“пара”) и си (“счастье”). Они писались вместе – шуан-си (“двойное счастье”). Эти иероглифы символизировали благополучие человека, его богатство, какое-нибудь большое радостное событие» (Сидихменов 2000, 29). Ср.: «После смерти главы семьи хозяином дома становился его старший сын, которому должны были подчиняться все младшие родственники. Это нашло отражение и в иероглифической письменности. Например, иероглиф у, означающий “управлять”, состоит из двух элементов: “рука” и “комната”, т. е. держать в руках, распоряжаться домом;

иероглиф фу – “отец” изображает руку, держащую прут;

иероглиф чжан – “старый” состоит из двух элементов “дерево” и “палка”, что означало: старший в семье ходит с посохом. Во всех упомянутых иероглифах присутствуют атрибуты власти старшего – рука, прут, посох или палка» (Сидихменов 2000, 126-127). Некоторые переводчики раскрывают только семантику иероглифа, не используя при этом ни его графического изображения, ни звучания. В некоторых случаях такой способ толкования иероглифов кажется нам оправданным, более того, в отдельных случаях единственно возможным (например, при переводе поэтических произведений, в оригинальных текстах которых содержится значительное количество иероглифов). Ср.: «Ты умрешь и станешь знаком в книге, // Иероглифом земли и мрака, // Будешь знаком женщины и девы. // Я умру и тоже знаком стану, // Иероглифом небес и света, // Буду знаком сына и мужчины. // К знаку девы сына знак припишут, // Знак "любовь" из двух частей составят — // В нем мы снова встретимся с тобою». При анализе оригинального произведения («Чхунхян Джон» 1978, 57) в этом отрывке нами зарегистрировано двенадцать иероглифов: 'земля', 'мрак', 'небеса' и т. д. Ср.: «... наставник Сок Там, заставляя учеников практиковаться в написании уставом, предпочитал "двойного журавля"» («Золотая птица Гаруда» 1994, 23);

«Однако как хороша эта "орхидея"!.. Как подходит она к стремительности "ветра" и текучести "потока"» (Там же, 26). Из приведенных примеров видно, что способ передачи иероглифов – раскрытие их семантики, который избрал переводчик В. М. Тихонов, с нашей точки зрения, не совсем удачен, так как в этом случае, к сожалению, не учитывается тот факт, что в рассказе речь идет о корейских мастерах каллиграфии, посвятивших свою жизнь написанию иероглифов. Русскоязычный читатель не может представить, чем же восхищаются герои повести Ли Мун Ёля, в чем красота иероглифов со следующими значениями: 'орхидея' (), 'ветер' и 'текучесть потока' (), 'двойной журавль' (). Возможно, в послетекстовых примечаниях следовало бы представить иероглифы в их графическом изображении, чтобы русскоязычный читатель мог получить представление о том, как же выглядит тот или иной иероглиф. Это тем более кажется уместным и необходимым, так как, повторимся, в повести речь идет об известных корейских каллиграфах, искусстве написания иероглифов. Использование в переводе только значений иероглифов без их графического образа приводит к появлению очень глубокой лакуны при прочтении следующего отрывка: Ср.: «Все иероглифы у него перепутались. Иероглиф "небо" превратился в "большой", написано "Краткая история" – ему кажется "разбой", "История Китая", а он читает "высохшая слива", "Беседы и суждения", а ему кажется "окунь", написано "Мэнцзы", а ему мерещится "дикий мандарин", "Книгу песен" он прочитал, как "шелковая штора", а "Книгу перемен" как "соломенный плащ"...» («Верная Чхунхян» 1975, 338). Русскоязычный читатель, читая лишь значения иероглифов, не может понять, как можно перепутать слова с различной семантикой. Чтобы понять, необходимо иметь представление о графических образах иероглифов (например, 'небо' и 'большой' и т. п.). Иногда в самом тексте произведения наряду со звучанием (ым) содержится подсказка – вербальное описание графической формы иероглифа (), которая помогает хотя бы частично элиминировать лакуну. Ср.: «Как я хотел бы губки Чхунхян к моим прижать и поцеловать, разве это не по закону гармонии – ё ? Ведь этот знак и пишется как два рта — один над другим!» («Верная Чхунхян» 1990, 36). «Потом напрягся и подтянул Чжэньцина к себе, так что оба стали походить на иероглиф люй, который как известно, состоит из двух соединенных ртов» (Би Сяошэн 1992, 43-44). Как видно из приведенных примеров, переводчики избрали одинаковый прием внутритекстового толкования иероглифа. Несмотря на это, лакуна, остается не до конца элиминированной. В этих примерах для лингвиста представляет интерес еще тот факт, что один и тот же графический образ в двух языках – корейском и китайском – имеет разное звучание (ср. ё – люй). Причиной этого является тот факт, что китайские чтения иероглифов, проникшие в Корею из разных районов Китая и в разное время, были приспособлены к фонетической системе корейского языка, образовав так называемое кореизированное чтение иероглифов (ЛС 1990, 171;

569). Упоминания об иероглифах встречается и в образных сравнениях при описании мужской и женской красоты. Ср.: «... а на бровях, похожих на иероглиф "пхаль"... блестели капельки пота...» («Записки...» 1985, 56). В Примечаниях, расположенных после текста произведения (составитель Д. Елисеев), встречается следующее разъяснение по этому поводу: «образное выражение, обозначающее брови, приподнятые к переносице (у красавицы) и напоминающие своими очертаниями иероглиф "пхаль" ("восемь")» («Записки...» 1985, 446). Русскоязычному читателю из-за незнания иероглифического письма остается гадать, как же выглядит иероглиф пхаль и почему он стал для корейцев и китайцев эталоном красоты. Помимо семантики иероглифа ('восемь') переводчику следовало бы представить графическое изображение иероглифа пхаль (). В этом бы случае русскоязычному читателю было бы нетрудно представить форму сросшихся бровей, приподнятых к вискам. В русском же обыденном сознании красота бровей девушки связывается обычно с дугой (ср. брови дугой), а народов Средней Азии – с полумесяцем (ср. полумесяцем бровь). Для корейцев же эталоном была и остается форма иероглифа пхаль. Это и нашло отражение в корейском языке: ср. – пхаль бан миин – букв. «восемь сторон света» – 'говорится о красоте бровей'. В другом случае вместо национально-специфического образного сравнения, переводчик использует в сравнительной конструкции значение иероглифа пхаль – 'восьмерка'. Это не только не элиминирует лакуну, а наоборот, как нам кажется, запутывает русскоязычного читателя, так как ему трудно представить, почему брови молодого человека в форме цифры восемь вызывают восхищение у представительниц прекрасного пола. Ср.: «восьмерки бровей обладали красотой гор и рек» («Повесть о Чёк Сёные» 1996, 98). Большинство русскоязычных читателей не знакомы с правилами, общепринятыми нормами написания иероглифов, существовавшими в средние века в Корее, и их изменениями в настоящее время, не знакомы они и с техникой написания иероглифов. У русского, корейского, китайского и японского народов издревле существовали разные алфавиты, а отсюда и разные требования к написанию графем, разные представления о каллиграфическом мастерстве. В связи с этим трудности для русскоязычного читателя могут представлять отрывки из корейских, китайских и японских произведений, где описывается техника написания иероглифов. Эти отрывки также представляют для русскоязычного читателя интеркультурные лакуны, так как в русской культуре отсутствует что-либо подобное. Трудности представляют и образные сравнения, которые используют корейские авторы для описания каллиграфического таланта своих героев. Подобные сравнения национально-специфичны и представляют собой эмотивные лакуны (см. об этом, например, Томашева 1995, 57): красота иероглифа сравнивается с грацией извивающихся змеи или дракона. Ср.: «... юноша улыбнулся, развернул лист бумаги и, не отрывая от него кисти, написал три строфы, после чего небрежно бросил свое сочинение на стол. Вихрь, слепящий глаза;

дракон и змея, что переплелись в смертельной схватке» («Сон в нефритовом павильоне» 1982, 43);

«Когда я писал, один иероглиф соединялся с другим, и казалось, будто змея или дракон переползает со строки на строку» (Там же, 707);

«... одним взмахом кисти вывела замысловатую надпись. Это был удивительный образец каллиграфии! Причудливо извиваясь, словно длинное туловище синего дракона, письмена на бумаге гласили...» («Сказание о госпоже Пак» 1960, 505);

«... в искусстве каллиграфии – стоило ему поднять руку, // как драконы и змеи оказались посрамленными» («Повесть о Чёк Сёные» 1996, 99).

В корейской ментальности дракон олицетворяет королевскую власть, могущество. Много фразеологизмов в корейском языке образовано с этой лексемой (см. об этом Пак 1996, 203-204). В корейском языке имеет самую положительную коннотацию. Для русского же человека с драконом связываются самые негативные ассоциации: дракон — отрицательный персонаж русских народных сказок, чудовище в виде огнедышащего змея. Так же, как и дракон, змея в русской ментальности никак не отождествляется с красотой, а ассоциируется с хитростью, зловредностью (говорится о женщине). Для корейских читателей образные сравнения иероглифов, в которых встречаются названия из мира природы, естественны и не вызывают сомнений и недоумения, которые могут возникнуть у русскоязычного читателя. Красота почерка у русских едва ли может связываться со сброшенным с горы камнем, повисшей на утесе старой сосной, ветвями сухой лозы, острием стрелы. Причина здесь может быть в том, что, несмотря на единство законов логики и познания мира, различные народы обладают специфическим видением мира и поэтому по-разному отражают в своих языках окружающую их действительность. Ср.: «А какой у него каллиграфический талант! Точку одну поставит, словно камень сбросили с высокой горы, начертит единицу – бодростью прямо на тысячи ли повеет! Верхняя часть иероглифа у него с голову воробья, и как примется спорить о правилах написания – гром и молния, ветер и волны! Вертикальная черта у него словно старая сосна повисла на утесе, а черточки, что пишутся снизу вверх, тянутся, как ветви сухой лозы. Проведет кистью снизу вверх, и вот оно – торчит острие стрелы! Устанет рука – ногой прочеркнет, но линии хорошо получаются. Подсмотришь иногда тихонько, как он пишет – у иероглифов черта к черте» («Верная Чхунхян» 1990, 37). Практически полностью не заполненными лакунами в тексте перевода для русскоязычного читателя остаются описания различных инструментов и приспособлений, так называемых «четырех сокровищ кабинета ученого», которые использовали корейские каллиграфы и художники в своей работе: тушечницы, кисти, различные сорта туши и бумаги, краски и т. п. Русскоязычный читатель не может увидеть разницу между китайской бумагой и бумагой из Чолладо в свитках, бумагой для книг и карт и бумагой для стихов. Из текста произведения он может лишь понять, что все описанные кисти, краски, сорта бумаги, туши и т. п. являются лучшими. Остальная информация остается «за кадром». Стоит заметить, что эта информация остается скрытой и для многих современных корейских читателей. Если подобные отрывки для русскоязычного читателя являются интеркультурными лакунами, то для носителей корейско го языка – интракультурными лакунами (термины Ю. А. Сорокина – см. Сорокин 1977, 127-129). Ср.: «Принесли четыре сокровища кабинета ученого. Взгляните на тушечницы! Тут и тушечница из черепахи, живущей на золотом песке у осенних вод, и тушечница в виде дракона из нампхоского лазурного камня, тушечница из монастыря Махаенса, что в Алмазных горах, тушечница цвета алого персика. А вот лучшие сорта туши: "тушь певцов ветра и луны", "тушь из лотосового зала", тушь "месяц зимнего цветения сливы в горах Шоуяншань", тушь "отрыжка дракона". А кисти! Кисть из шерсти ласки, из овечей шерсти, кисть стилиста Цзян Яня для литературных трудов, кисть историка Бань Гу для исторических хроник, кисть, которой пишут иероглифы для печатей, колонковая кисть. А сколько сортов бумаги! Бумага "белый хлопок", "снежный цветок", толстая и плотная бумага, бумага "бамбук зеленеет" из Чонджу, бумага "веер" из Сунчхана, бумага для писем из Чхонпхуна, китайская в свитках и из Чолладо в свитках, бумага для стихов и писем, бумага для книг и карт, бумага Се Тао и "яшмовая дощечка для письма". И все это разложено вокруг. А как хороши краски различных оттенков! Вот малиновая из сафлора, вот китайские — красная и молочно-зеленая, а вот бледно-зеленая, темно-зеленая, ярко-зеленая, изумрудно-зеленая, краски из камня "петушиный гребень", апельсиновая и желтая. А вот и киноварь! А тут порошок цвета персика, порошок, разведенный в воде, листы золота и серебра, ивовый уголь» («Приключения зайца» 1990, 332-333). Итак, по нашим наблюдениям, наиболее распространенным способом заполнения конфронтативных лакун изобразительного типа можно считать раскрытие их семантики. Несмотря на попытки переводчиков заполнить эти лакуны, у русскоязычного читателя остается ощущение чужеродности этих национально-специфических элементов иной культуры в русском тексте. Конечно, степень лакунированности может быть различной для разных слоев населения в зависимости от знаний восточных языков, использующих иероглифы в своем письме, а также общих знаний и уровня начитанности. В силу ряда экстралингвистических и лингвистических причин конфронтативные лакуны изобразительного типа в русских текстах остаются, к сожалению, неэлиминированными.

Литература Би Сяошен. Цвет абрикоса. М.: СП "Вся Москва", 1992. (Перевод Киры Голыгиной и Ксении Голыгиной). Братья Хынбу и Нольбу // Верная Чхунхян. Корейские классические повести в XVII-XIX веков. М.: Худож. литер., 1990. С. 113-190. (Перевод А. Васильева). Верная Чхунхян. Корейские классические повести XVII-XIX веков. М.: Худож. литер., 1990. (Перевод А. Троцевич, М. Никитиной и др.). Записки о добрых деяниях и благородных сердцах. Роман. Перевод с корейск. и ханмуна. Л.: Худож. литер. (Ленинградск. отд.), 1985. (Перевод Г. Рачкова). Зотиков И. А. Японская сестра. Книга о Японии. М.: ТЦ "Сфера", 1999. Ли Мун Ёль. Золотая птица Гаруда // Золотая птица Гаруда. Рассказы современных корейских писателей. СПб., 1994. С. 11-80. Лингвистический энциклопедический словарь. М.: "Советская энциклопедия", 1990. Пак Сон Гу. Функционально-параметрическое описание фразеологических единиц (на материале фразеологизмов русского и корейского языков). Дисс. … канд филол. наук. М. 1996. Повесть о верной Чхунхян, о не имевшей себе равных ни прежде, ни теперь // Классическая проза Дальнего Востока. М.: Изд-во худож. литер., 1975. С. 332-368. (Перевод Л. Концевича). Повесть о Чёк Сёные. В одной тетради. (Чёк Сёный Чён. Квонджи тан). СПб.: Центр "Петербургское Востоковедение", 1996. (Перевод А. Троцевич). Приключения зайца // Верная Чхунхян. Корейские классические повести XVII-XIX веков. М.: Худож. литер., 1990. С. 327-360. (Перевод М. Никитиной). Сидихменов В. Я. Китай: страницы прошлого. Смоленск: Русич, 2000. Сказание о госпоже Пак // История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960. С. 491-547. (Перевод Г. Кузиченко). Сон в нефритовом павильоне. Роман. М.: Худож. литер., 1982. (Перевод Г. Рачкова). Сорокин Ю. А. Лакуны как сигналы специфики лингвокультурной общности // Аспекты изучения текста. Сб. науч. трудов. М.: УДН, С. 93-101. Сорокин Ю. А. Метод установления лакун как один из способов выявления специфики локальных культур (художественная литература в культурологическом аспекте) // Национально-культурная специфика речевого поведения. М.: Наука, 1977. С. 120-136. Томашева И. В. Понятие "лакуна" в современной лингвистике. Эмотивная лакуна. // Язык и эмоции. Сб. науч. трудов. Волгоград: "Перемена", 1995. С. 50-60. Филимонова Е. Н. Иноязычные лексические элементы в переводном тексте (на материале русских переводов с корейского). Дисс.... канд. филол. наук. М.. 1999. Филимонова Е. Н. Фонетико-графическая передача кореизмов в русском тексте // Сб. статей Кёнбукского университета иностранных языков, Кёнсан. 1998. С. 105-114.... 1994. (Новый словарь корейского языка Дон А. Сеул: Изд-во Дон А, НСКЯ, 1994).... 1986. 2. (Большой словарь корейского языка Самсонпан. — Самсонпан, 1986).,...1975. 2. (Син Ги Чхоль, Син Ён Чхоль. Большой словарь нашего нового корейского языка. Сеул: Самсончульпанса, 1975 — БСННКЯ, 1975).... 1978.

Паремиологические единицы в дунганском и китайском языках: параметризация, эксперимент, базы данных © кандидат филологических наук Т. С. Зевахина, 2002 Паремиология и фразеология Основной фонд паремиологических единиц (или паремий) составляет множество тех речений, которые принято называть пословицами и поговорками (ср. термины: греч. paroima, лат. proverbium, англ. proverb, saying, нем. das Sprichwort, sprichwrtliche Redensart, франц. le proverb, le dicton, кит. yan4yu3 “изречение, пословица, поговорка”, ge2yan2 “речение, шаблонная фраза, пословица, поговорка”, su2hua4 “распространенное выражение, популярное изречение, афоризм, пословица, поговорка”, cheng2yu3 “устойчивое выражение, фразеологизм, идиома, пословица, поговорка”, дунг. ку2гр1”пословица”, ку2люр2’поговорка’)1. При попытке определить их статус в языке мы сразу же сталкиваемся с большим теоретическим разнобоем. Во-первых, по-разному понимается объем каждого из этих понятий. Особенно это касается поговорки. Одни ученые понимают ее, например, как изречение, имеющее форму законченного предложения и обладающее только буквальным смыслом, типа Насильно мил не будешь [Жуков 1990а: 379]. Другие же авторы считают поговоркой такое клишированное выражение, которое не является законченным предложением (а оформляется полностью лишь с помощью дополнительных слов из контекста) и, кроме того, характеризуется переносным (образным) смыслом, типа Оставил корову сторожить сено [Пермяков 1988: 1718]. Третьи трактуют поговорку как образный оборот типа ни к селу ни к городу или даже как отдельное образное слово, “выросшее” из пословицы (см. ниже). Во-вторых, различна трактовка самого характера взаимоотношений между классом пословиц и классом поговорок. Например, как ясно из предшествующего, иногда граница между ними проводится так, В звуковой записи китайских слов используются цифровые обозначения тонов: 1 – ровный, 2 – восходящий, 3 – нисходяще-восходящий, 4 – падающий. Дунганские слова даны в принятой орфографии на кириллической основе с цифровым обозначением дунганских тонов: 1 – восходящий, 2 – падающий, 3 – ровный. Как известно, первый и второй китайские тоны слились в первом дунганском, третий китайский перешел во второй дунганский, а четвертый китайский – в третий дунганский. что они выглядят как совершенно независимые классы популярных высказываний — метафоричных (пословицы) и неметафоричных (поговорки) [Жуков 1990а;

1990б] Однако, если мы обратимся к народному пониманию этих терминов, то, согласно В.И. Далю, мы найдем такое определение: Поговорка — цветочек, а пословица — ягодка. “Поговорка не договаривает, иногда и не называет вещи, но условно, весьма ясно намекает” [Даль 1996: 16] “Пословица — коротенькая притча;

сама же она говорит, что Голая речь не пословица” [Даль 1996: 15]. Сущности этих речевых жанров много внимания уделил А.А. Потебня, который исследовал их, как мы теперь сказали бы, с когнитивно-лингвистической точки зрения [Потебня 1990: 90]. Он считает, что поговорка отличается частичным, символическим отражением ситуации: это своего рода сокращение или сгущение пословицы, “эмблема” ситуации (ср. поговорку тянуть лямку при пословице Тяну лямку, пока не выроют ямку — о тяжелой работе бурлака до самой смерти). Таково же выражение собака на сене или образное слово везет (первоначально оно употреблялось в пословице Дураку счастье везет в смысле “Счастье-двойник привозит дураку все, что он пожелает”). Заметим в связи с этим, что о вторичности поговорки по отношению к пословице свидетельствует и внутренняя форма немецкого эквивалента термина поговорка – sprichwrtliche Redensart “пословичное выражение”. В-третьих, расходятся взгляды на отношения между паремиологией и фразеологией. При всем разнообразии точек зрения на состав этих дисциплин и на соотношение объекта их исследования можно свести эти взгляды к двум противоположным позициям: это (1) узкое понимание фразеологии, исключающее паремии из ее исследовательского поля, и (2) широкое ее понимание с включением паремий в число фразеологических единиц [Телия 1990а;

1990б;

Лексикографическая 1988]. Мы придерживаемся второй точки зрения. Кроме известных теоретических аргументов в пользу данной позиции, нас склоняет к ней опыт практической работы с материалом дунганского, китайского и других языков с применением методов, указанных в названии статьи, — параметризации, эксперимента, ведения баз данных. Предварительно приведем здесь только несколько фактов по этому поводу. При сравнении состава “Фразеологического словаря русского языка” и двуязычного русско-английского словаря пословиц и поговорок обнаруживается целый ряд пересечений в их составе: Кто в лес, кто по дрова;

Курам на смех;

Понимает, как свинья в апельсинах;

Метать бисер перед свиньями и т.д. Как видим, практика двуязычной работы немедленно стирает жесткие границы между разными типами несвободных словосочетаний.

Показательны в этом отношении и особые китайские устойчивые сочетания, имеющие обычно четырехчленный состав и характерные в основном для литературной речи. Примером такого фразеологизма может служить следующий: feng1 sheng1 he4 li4(букв. “ветер+шум+журавль+крик”, т.е. “шум ветра, крик журавля” в смысле “отступающая армия принимает малейшие звуки за шум преследующего ее неприятеля”). Приведем описание семантики этого фразеологизма, учитывающее основные контексты его употребления (по данным большого словаря): “тревожная напряженность;

быть (жить) в страшной тревоге;

впадать в панику от каждого шороха и звука;

у страха глаза велики” [Китайско-русский 1992]. Здесь жесткие различия между видами языкового отражения ситуации стерты уже в рамках одного и того же оборота: он может выражать и субстантивную номинацию чувства страха, и предикативно-атрибутивную номинацию состояния человека или толпы, и сентенциальную модель развертывающейся перед нашими глазами ситуации. Базовая образная картина одна и та же, но она поразному встраивается в тот или иной речевой контекст (о чем и говорят различные русские переводы). Итак, паремиологию целесобразнее рассматривать как часть фразеологии (дополнительные свидетельства этому будут представлены в других местах настоящей статьи). Все фразеологические явления (особенно паремии) представляют сегодня интерес для целого ряда наук о человеке (для логики, герменевтики, психологии, социологии, культурологии, фольклористики, семиотики, истории, антропологии, этнографии и других) и являются предметом междисциплинарных, комплексных исследований. Интегрирующую функцию при этом должна выполнять лингвистика, что следует из особой роли языка в становлении человека и его мышления, и это не раз доказывалось опытом комплексных семиотических исследований двадцатого века [Из работ 1997]. Ведущее место здесь отводится лингвистической семантике, а она, в свою очередь, сегодня имеет прежде всего когнитивно-коммуникативную ориентацию [Городецкий 1986]. С исследовательской точки зрения нам представляется продуктивным такой подход к фразеологическому фонду языка, при котором он рассматривается как открытое нечеткое множество семантических комплексов;

при этом содержание каждого такого комплекса опирается на особые “аспекты значений слов” и на “индивидуальные семантические реляции” между ними. Тогда мы можем считать, что “фразеологичность в той или иной степени разлита по всей речи” [Городецкий 1969: 195-198]. Но закрепление лексико-семантического комплекса в языковой памяти говорящих и его речевая воспроизводимость определяются высокой степенью его фразеологичности. Она достигается в случае яркой “особости” (прежде всего — образности) осмысления лексических значений и в случае сильной “индивидуализированности” семантических реляций (сильного притяжения между смыслами в структуре фразеологизма). Здесь можно вспомнить также понятия степени “устойчивости” и степени “идиоматичности” как инструментов, предложенных для определения ядра и периферии фразеологического фонда [Мельчук 1960]. Самый высокий статус в фразеологической системе занимают, безусловно, типичные пословицы: ведь именно в них в полной мере воплощены образность и реляционная спаянность, богатый когнитивный опыт и развернутая коммуникативность. Все другие разновидности фразеологизмов уступают пословицам по совокупности этих главных свойств и как бы подчинены им. Имея в виду упоминавшуюся нечеткость границ, мы можем подразделять фразеологические единицы на важнейшие типы и переходные явления между ними, но главная исследовательская цель при этом — познание их многомерной природы. Выделение класса собственно паремиологических единиц может основываться на следующих основных конституирующих свойствах: 1. сентенциальность (соответствующий лексический комплекс построен на основе семантической структуры предложения, фактической или подразумеваемой);

2. народность (отсутствие конкретного авторства, признание изречения достоянием народа);

3. обобщение жизненного опыта, как на бытовом уровне, так и на уровне высокой народной мудрости;

4. повторяемость (частая воспроизводимость) в живой речи (по крайней мере, в некоторый период существования этой единицы);

5. передаваемость из поколения в поколение;

6. художественность (использование поэтических средств художественной речи). Принципы параметризации паремиологических единиц Адекватное моделирование и типологическое изучение ПЕ могут осуществляться лишь на основе единообразного описания их особенностей. Но при этом важно не столько устанавливать жесткие априорные типы, “подводя под них” избранные языковые явления, сколько применять более гибкую методологию сплошного исследования живых фактов коммуникативной деятельности и определения их места в многомерном семантическом пространстве [Городецкий 1973;

1983;

Караулов 1981]. Опираясь на опыт современной научной фразеологии [Пермяков 1970;

1988;

Лексикографическая 1988;

Телия 1990а;

1990б] и на свои собственные исследования, мы предлагаем своеобразную сетку параметров, в терминах которой можно характеризовать каждую данную паремию. Основные параметры таковы:

- Семантико-синтаксические функции ПЕ как целого. - Формальный тип конструкции, лежащей в основе построения ПЕ. - Лексическое наполнение ПЕ (лексико-грамматическая характеристика членов конструкции). - Семантическая структура паремиологической фразы (синтагматические смысловые связи между ее составными частями, включая тема-рематическое членение, актуализированные валентности, семантические падежи, лексические параметры и др.). - Инвариантная логическая структура ПЕ (логическое суждение, логические связи, тип логического противопоставления). - Первичная когнитивная сфера ПЕ (прямой, или буквальный, план). - Конкретный ситуативный фрейм буквального плана ПЕ. - Семантические поля, в которые входят знаменательные слова ПЕ при ее прямой интерпретации. - Семантический компонентный анализ ПЕ в ее буквальном плане. - Речевая применимость/неприменимость ПЕ в ее прямой интерпретации. - Вторичные когнитивные сферы ПЕ (переносные планы). - Обобщенный ситуативный фрейм для переносных планов ПЕ и варианты его реализации. - Семантические поля, в которые входят знаменательные слова ПЕ при ее переносных интерпретациях. - Семантический компонентный анализ ПЕ в ее переносных планах. - Характер образности членов конструкции и всей ПЕ в целом. - Степень четкости семантического содержания ПЕ;

полисемия членов конструкции и ПЕ в целом. - Метафорические механизмы (обобщенные полисемические корреляции), лежащие в основе потенциальных переносных употреблений ПЕ. - Тематика когнитивного обобщения, содержащегося в ПЕ (затрагиваемые рубрики тезауруса). - Коммуникативный потенциал ПЕ на виртуальном уровне (иллокутивная сила, потенциальные коммуникативные цели, роли коммуникантов). - Имплицитная информация, содержащаяся в ПЕ (пресуппозиции, косвенные речевые акты, коммуникативные импликатуры, следствия, намеки, подтекст и др.).

- Поэтические средства организации содержания (ритм, рифма, параллелизм в конструкции, эпитеты, гиперболы и др.). - Контекстные коммуникативные характеристики ПЕ, т.е. характеристики особенностей коммуникативной актуализации данной ПЕ при ее употреблении в конкретных контекстах речевого общения. - Комплекс факторов экспрессивного слоя информации ( субъективное отношение говорящего, например, уничижительное или почтительное, стилистическая принадлежность, например, сниженный или возвышенный стиль, и др.). - Прагматический потенциал ПЕ (практические цели, ценностные ориентации, воздействие на сознание, регулятивы поведения, социальные установки, моральный кодекс и т.п.). - Общефилософский статус когнитивного содержания ПЕ (характеристика житейской мудрости с позиций философии жизни, философии поступка, философии познания, философии религии и др.). - Цивилизационные и национально-культурные факторы, отражаемые в ПЕ. - Межкультурные семиотические параллели для данной ПЕ. - Вариативность данной ПЕ. - Наличие синонимов у данной ПЕ. - Наличие других коррелятов у данной ПЕ. - Итоговый типологический портрет данной ПЕ (как в плане внутриязыковой, так и межъъязыковой типологии). Подобная система параметров отражает тенденцию современной науки к углублению и расширению исследований в рассматриваемой области. Опыт изучения паремиологических единиц показывает, что они являются естественным и благодатным материалом для развития теории языковой картины мира и коммуникативной теории языка, в частности, теории речевых актов. За каждой пословицей, поговоркой, загадкой, притчей стоит не просто целая ситуация, а совокупность многих когнитивно близких ситуаций. Активно исследуются иллокутивная сила паремий, их оценочные и имплицитные компоненты. Паремии всегда связаны не только с непосредственным контекстом говорения/слушания, но всегда подразумевают и отсылку к глобальному контексту, то есть ко всей совокупности знаний о мире. Наряду с узуальным, изучается и окказиональное употребление паремий в речи. Учитываются как интенция говорящего, так и воздействие на адресата. Апеллируя не только к разуму, но зачастую и к чувствам слушающего, паремии служат целям наиболее эффективного воздействия на него, способствуя изменению его поведения или мнения. С точки зрения иллокутивной силы, паремиологические единицы представляют собой не только утверждения, но и советы, предупреждения, похвалы, осуждения и т.п. Пословицы (как высший слой паремиологического фонда) тесно вплетены в культурный контекст общечеловеческого и национального сознания. Так, “один из видов пословиц примыкает непосредственно к басням” [Потебня 1976: 512]. Вопросы интерпретации пословиц отличаются особой сложностью. Пожалуй, они даже более сложны, чем проблемы истолкования более длинных текстов других речевых жанров, ср. [Бахтин 1986]. Так, иносказательность пословиц основана на когнитивном преобразовании многомерного характера и дает пример рождения человеческой мудрости высшей пробы, что было блестяще показано более ста лет назад А.А. Потебней. В пословицах воплощается творческий характер языка. Они не только закрепляют в образной форме и передают в будущее знания предшествующих поколений, но и позволяют осмысливать новые жизненные ситуации через призму установленных ранее аксиом. В этом заключается креативность пословиц: развивать знания, сохраняя их преемственность. Ср. философское осмысление периода “перестройки” в истории нашей страны с помощью пословицы Ломать — не строить. Остановимся кратко на сущности главных семантических механизмов паремиологии. Для большинства таких выражений характерны метафоричность и образность: паремиологическая единица отправляется от некоторого первичного образа и моделирует другие явления действительности через привязку к этому образу, совершая переносную номинацию новых ситуаций, в чем-то аналогичных этой первичной ситуации (ср. По избе ходит, а дверей не найдет [Даль 1994: 1035]);

по мере расширения сферы употребления данного выражения растет его степень обобщения и, тем самым, степень образности (образ ситуации как когнитивный инструмент познания мира становится все более емким). Законы образного переноса знаний из одной сферы в другую являются стабильными для языка: ведь на их основе осуществляется как вербализация замысла говорящим, так и его понимание слушающим. Метафорическое осмысление затрагивает и отдельные слова, и паремиологическую фразу в целом. Надо сказать, что даже при низкой (почти нулевой) степени метафоричности паремиологическое выражение все равно обладает обобщающей силой (оно позволяет, в силу самого своего статуса народной мудрости, “примерять” стереотипную ситуацию к каждому конкретному жизненному случаю). Просто образы могут быть более или менее яркими. В чем же заключается наиболее глубинное действие когнитивных механизмов метафорического образного обобщения? Механизмы метафоры во многом основаны на когнитивной операции уподобления одного объекта другому. Чаще всего основание уподобления скрыто от непосредственного наблюдения. Однако существуют конструкции, эксплицирующие признак сопоставления (с помощью прилагательного, глагола или, реже, абстрактного существительного): Похожи, как две капли воды;

В тихом омуте черти водятся;

Что быстро созревает, то быстро загнивает [Клюкина, Клюкина-Витюк 1996: 140, 179, 76]. Интересно, что в последней конструкции эксплицитно указаны основания уподобления, но не назван ни один из сопоставляемых объектов. Во всех случаях эксплицитного уподобления эта когнитивная операция может одновременно рассматриваться и как особый речевой акт (т.е. входить в коммуникативный потенциал той или иной пословицы) [Серл 1982]. Недаром самым распространенным конструктивным принципом построения паремий является образный параллелизм. Ср. дунганскую пословицу: Тян1 й 1 лын2, фын1 й1 ин2, Жын1 й 1 ю2, щин1 й 1 хын2. Букв. “Погода чем холоднее, ветер тем сильнее, Человек чем богаче, сердце тем злее.” Важный аспект функционального рассмотрения пословиц и поговорок — их когнитивно-коммуникативное поведение в составе того или иного типа дискурса. Показателен в этом отношении художественный дискурс, особенно драматургия. Так, сложное взаимодействие между текстом пьесы и ее названием, выраженным русской пословицей, широко представлено в комедиях в народном духе А.Н. Островского. Из 54 пьес, написанных драматургом, 19 названо русскими пословицами: “Не все коту масленица”, “Не в свои сани не садись”, “Бедность не порок”, “На всякого мудреца довольно простоты”, “Свои люди — сочтемся!” и др. В последней из названных пьес пословица не просто иллюстрирует ее содержание, но, по сути, противоречит ему. Так, главный герой купец Самсон Силыч Большов в своей афере рассчитывает на то, что его приказчик Подхалюзин разделяет точку зрения, выраженную в пословице, но Самсона Силыча ждет глубокое разочарование, когда он оказывается коварно обманутым, ибо его дочь и ставший зятем Подхалюзин придерживаются другого мнения: Кто смел, тот и съел. Применение психолингвистического эксперимента Экспериментальный подход имеет принципиальное значение для всех разделов языкознания [Щерба 1974: 32-37]. Его применение в паремиологии позволяет получать довольно непосредственный доступ к сознанию носителей языка, к процессам осмысления ими своего паремиологического запаса [Пермяков 1988: 149-169]. Эксперименты здесь могут быть различными и по объектам исследования, и по аспектам преимущественного анализа, и по характеру подготавливаемых материалов (стимулов), и по методике взаимодействия с информантами. Наша экспериментальная работа проводилась в составе комплексных полевых исследований по разным аспектам лексики и семантики дунганского языка, а также, отчасти, на материале китайского, русского, английского, французского, алтайского, уйгурского языков [Вопросы 1991]. Специально исследовались паремии, включающие ряд потенциально образных слов;

фразеологические обороты, содержащие упоминание различных частей тела человека;

сравнительные образные конструкции с различными прилагательными. Все эксперименты позволяют, в-первых, сделать вывод о зыбкости границ между различными видами фразеологических единиц. Во-вторых, степень фразеологичности языковых выражений убывает (и возрастает) плавно, что говорит о специфической роли фразеологического фонда как своеобразного моста между языком и речью. (Здесь надо упомянуть также о том, что в ходе проведения наших экспедиций по дунганскому языку проводились серии экспериментов по различным проблемам лексической и грамматической семантики, и протоколы этих экспериментов тоже содержат фразеологический материал, но там он выступает как “побочный”.) При специальном исследовании паремий были взяты следующие существительные с конкретным значением: “корень” (кит. gen1), “свинья” (кит. zhu1), “рот” (кит. kou3 и zui3), “шерсть, волосы, пух, перья” (кит. mao2), “кровь” (кит. xue4), “дверь, ворота, вход” (кит. men2), “дракон” (кит. long2). Здесь представлены мир растений, мир животных, мир артефактов, мир мифов. Заметим, что значение “рот” в китайском языке выражается двумя разными простыми лексемами. Слово со значением “шерсть” обладает более широкой денотативной семантикой, то же относится и к слову со значением “дверь”. Мифический образ дракона носит культурно-зависимый характер. Методика в этом случае состояла в том, что участник эксперимента получал лист с четырьмя из указанных восьми слов и записывал те “устойчивые, часто употребляемые выражения” с ними, которые приходили ему на память. Время предоставлялось в общей сложности в объеме 30 минут. Информантам было объяснено, что писать надо такие употребительные в устной или письменной речи устойчивые фразы, которые легко вспоминаются и не требуют долгих раздумий.

После основной части эксперимента проводилась аналитическая работа с участием опытного носителя китайского языка высокого культурного уровня. При этом выяснялись типовые контексты употребления фразеологических единиц и их интерпретация. Уже самые простые обобщения имеют существенное значение для многих параметров фразеологического фонда вообще и паремиологического — в частности. Так, если мы составим таблицу общего количества реакций, которые получены для каждого слова-стимула, то мы сможем судить о сравнительной “фразеологической активности” отобранных конкретных существительных в китайском языке. А если мы сопоставим эти данные с близкородственным дунганским или с неродственным русским языком, мы получим семантико-генетические и семантико-типологические наблюдения. Фрагмент наших экспериментальных результатов по китайскому языку отражен в таблицах 1 и 2. Четыре из ключевых слов-стимулов были предъявлены в письменном виде шести информантам — носителям китайского языка (количественные данные о полученных реакциях см. в табл. 1), а остальные четыре ключевых слова были предъявлены другим шести информантам (см. табл. 2). В эксперименте участвовали студенты Фуданьского университета, выходцы из разных провинций КНР. Таблица 1 Информант Шифр 1 2 3 4 5 6 Всего Из них разных паремий Число реакций на ключевые слова-стимулы long2 “дракон” 8 6 5 5 3 4 31 12 men2 “дверь” 6 7 7 6 5 6 37 14 kou3 “рот” 8 8 6 4 4 6 36 14 mao2 “шерсть” 9 9 6 8 8 8 48 Таблица 2 Информант Шифр 7 8 9 10 11 12 Всего Из них разных паремий Число реакций на ключевые слова-стимулы gen1 “корень” 3 2 4 3 4 2 18 11 zui3 “рот” 2 1 5 1 4 2 15 11 xue4 “кровь” 3 5 3 3 5 5 21 10 zhu1 “свинья” 1 1 1 4 4 5 16 Разберем теперь такой пример. В эксперименте на стимул gen1 был получен фразеологизм gen1 shen1 di4 gu4 букв. “ко рень глубокий плодоножка крепкая” (или “корни глубокие плодоножки крепкие”). Эту паремию привели в эксперименте шесть информантов из шести. Возможна двоякая трактовка буквального плана этого выражения: во-первых, в смысле “Если корни глубокие, то плодоножки крепкие” (тогда в русском переводе надо ставить тире);

во-вторых, в смысле “и корни глубокие, и плодоножки крепкие” (тогда в русском переводе надо ставить запятую). При первой трактовке перед нами типичная пословица, которая имеет, далее, переносные значения “Если человек имеет глубокие связи со своими предками и учителями, то он крепко держится на древе жизни” (“Кто опирается на предков, тот крепко стоит на этой земле”, “Если у тебя глубокие корни, то будет и прочное положение”) или “Если дело имеет глубокие корни, то ему обеспечено прочное (надежное) будущее”. При второй трактовке перед нами фразеологизм, хотя и состоящий из двух частей, но относящийся в целом к одному объекту ( в буквальном плане — к некоторому растению);

в речевом контексте эта конструкция может выполнять предикативную или атрибутивную функции, реализуя при этом коммуникативную цель характеризации какого-то предмета или явления. Например, в буквальном плане применительно к яблоне мы будем иметь значение “глубоко укоренившаяся, хорошо плодоносящая, окрепшая, здоровая, живучая яблоня”. Развив переносные значения, этот фразеологизм участвует в выражении таких смыслов, как “глубоко укоренившийся обычай” или “застарелая привычка” и др. Мы видим, что в рамках единой фразеологической единицы сосуществуют и собственно паремиологическая фраза, и фразеологическое выражение с предикативно-атрибутивной функцией. И по обеим линиям эта единица развила полисемию. Основных направлений метафорического переноса здесь два: из когнитивной сферы “Знания о растениях” в сферу “Знания о психике человека, в частности о формировании привычек” и в сферу “Знания о социальных связях и стереотипах”. Когнитивный механизм переноса основан на образах {КОРЕНЬ}, {ПЛОД}, {ПЛОДОНОЖКА} (последний образ, будучи далеко не универсальным, отражает глубокую мудрость, состоящую в том, что важны не просто прочные связи между корнем и плодом, но особое значение имеет крепость последнего звена этих связей,- звена, на котором держится плод и которое не должно быть слабым или гнилым;

если плод будет велик и плодоножка не выдержит, то плод упадет раньше времени и погибнет недозрелым). Именно такого рода коммуникативные импликатуры и следствия несет в себе данная фразеологическая единица. В случае, если мы говорим об укоренившейся вредной привычке, важны будут другие умозаключения, а именно: эту привычку (как плод неправильного поведения) уничтожить будет трудно потому, что она крепко привязалась к человеку (посредством “плодоножки”) и имеет, к тому же, глубокие корни (в длительной истории неправедной жизни). Интересно, что, как мы видим, когнитивные механизмы образного моделирования ситуации служат основой вывода имплицитной информации в любом конкретном коммуникативном контексте. Далее, компонентный анализ метафорических переносов позволяет представить когнитивные механизмы корреляций в более подробном виде [Зевахина 1985]. В частности, перенос из одной сферы в другую основан на инвариантных семантических компонентах, таких, как <ПРОЦЕСС РАЗВИТИЯ ЯВЛЕНИЯ>, <ИСТОЧНИК ПРОЦЕССА>, <ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ>, <ПУТЬ РАЗВИТИЯ>, <РЕЗУЛЬТАТ РАЗВИТИЯ>, <СОХРАНЕНИЕ РЕЗУЛЬТАТА>. Анализ выражения gen1 shen1 di4 gu4 может быть резюмирован в виде следующего описания его значений: I. (1) Если корни глубокие, то плодоножки крепкие (2) Если у человека глубокие корни, то он прочно стоит на земле (у него прочное положение) (3) Если дело имеет глубокие корни, то ему обеспечено прочное будущее II. (1) имеющий глубокие корни (2) глубоко укоренившийся, закоренелый (3) глубокий, имеющий глубокие причины (4) застарелый, укоренившийся, давний, древний (5) заядлый, закоренелый, неисправимый.

Построение, ведение и использование баз данных Компьютеризация паремиологических исследований включает прежде всего создание и ведение баз данных (БД). К их числу относятся: БД паремий для каждого конкретного языка (с указанием их признаков в соответствии с описанной выше системой параметров);

БД значимой лексики для каждого языка (с указанием семантических признаков слов и их вхождения в те или иные паремии);

типологическая БД логико-тематических типов паремий (с указанием их реализаций в конкретных языках). Используя базы данных, мы можем получать исчерпывающую информацию о любой конкретной паремии, проводить общесемиотические и типологические обобщения. Так, применительно к пословицам и поговоркам можно говорить о семантических универсалиях. Наметим некоторые универсалии такого рода. - Во всех языках есть пословицы и поговорки, использующие метафорический потенциал конкретной лексики из таких семантических полей, как “ЖИВОТНЫЕ” (“Волк”, “Змея”, “Лягушка”, “Лошадь”, “Корова”, “Собака”);

“РАСТЕНИЯ” (“Дерево”, “Трава”, “Корень”, “Лес”);

“ПРИРОДНЫЕ ЯВЛЕНИЯ” (“Солнце”, “Луна”, “Звезда”, “Вода”, “Огонь”, “Ветер”);

“ПИЩА” (“Еда”, “Хлеб”, “Молоко”, “Мясо”, “Мед”);

“БЫТ” (“Дом”, “Дверь”, “Ворота”, “Двор”, “Сад”), “ЧАСТИ ТЕЛА” (“Голова”, “Глаза”, “Брови”, “Рот”, “Язык”, “Руки”, “Ноги”, “Волосы”, “Сердце”). - Во всех языках в фонде пословиц и поговорок когнитивному моделированию подлежат знания о таких важных (в языковой картине мира) явлениях, которые выражаются с помощью слов всех частей речи, включая: конкретные существительные из поля “ЛИЦА” (“Человек”, “Женщина”, “Жена”, “Отец”, “Мать”, “Сын”, “Учитель”, Сосед”, “Царь”, “Друг”, “Враг”, “Гость”, “Вор”, “Трус”, “Дурак”);

абстрактные существительные из поля “ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ” (“Жизнь”, “Смерть”, “Дело”, “Работа”, “Слово”), из поля “ЛИЧНОСТНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ” (“Знание”, “Правда”, “Привычка”), из поля “ФИЗИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ” (“Здоровье”, “Сила”, “Боль”), из поля “ЭМОЦИИ И СОСТОЯНИЯ” (“Горе”, “Гнев”, “Голод”, “Смех”);

глаголы, обозначающие разнообразные “ДЕЙСТВИЯ” (“Жить”, “Работать”, “Учиться”, “Видеть”, “Слышать”, “Говорить”, “Молчать”, “Любить”, “Жалеть”);

прилагательные, обозначающие различные “СВОЙСТВА И СОСТОЯНИЯ ЛИЧНОСТИ”(“Умный”, “Глупый”, “Ленивый”, “Скупой”, “Сытый”, “Голодный”, “Пьяный”). - Во всех языках в паремиях не только отражены одни и те же семантические поля, но и участвует определенное множество одних и тех же слов (в типологическом отношении семантически эквивалентных). Для выявления ядра и периферии такого множества требуются дальнейшие планомерные исследования, но уже сейчас можно предположить, что многие из упомянутых выше лексико-семантических единиц окажутся универсально значимыми в паремиологических фондах языков мира. Во всех языках есть пословицы и поговорки, которые могут одинаково уверенно интерпретироваться как в прямом, так и в переносном плане (ср. русскую пословицу Не зная броду, не суйся в воду, или китайскую. букв. “Открыв дверь, увидеть горы”, перен. “Говорить прямо и открыто”). - Во всех языках есть паремии, рисующие на поверхностном уровне конкретную ситуацию (прямой план), в то время как интерпретация ее предусматривает осмысление только в переносном плане. Например: узбекская пословица Косанинг тагида — ним коса “Под чашкой есть еще меньшая чашка (о подоплеке какого-нибудь дела)” [Калонтаров 1969: 172]. - Во всех языках есть такие пословицы и поговорки, которые сформулированы на абстрактном уровне, но для полной интерпретации требуют раскрытия определенных имплицитных знаний. Например, для понимания поговорки В тесноте, да не в обиде существенно вскрыть ассоциативные, вероятностные компоненты значения слова теснота (<ограниченные пространственные возможности для осуществления какого-то социального события>), вскрыть ассоциативные компоненты слова обида (<ограничение проявлений личности со стороны хозяина или участников социального взаимодействия>), вскрыть коммуникативные характеристики актуализации данной поговорки в речи (часто это объявление кредо хозяина в отношении своих гостей или обращение участников события друг к другу с целью успокоить собрата и оказать ему моральную поддержку). - Во всех языках есть такие пословицы и поговорки, в которых высказывается некая мудрость уже сразу на абстрактном уровне, и при этом не требуется никакой дополнительной интерпретации для вскрытия имплицитного знания (ср. Привычка — вторая натура). - Во всех языках имеются некоторые универсальные типы метафорических переносов. Они перекликаются с общими законами поэтический образности [Павлович 1995]. Однако метафорика паремиологических образов, в отличие от образов в различных поэтических жанрах, имеет гораздо более определенный (в когнитивно-логическом плане) характер. Паремия обычно основана на развернутой семантической формуле и на достаточно четких правилах ее метафорического преобра зования. Иначе говоря, здесь речь идет об образном осмыслении целой ситуации. Мы имеем здесь дело с метафорикой ситуационного образа. * * * Итак, слово, паремия, образная когнитивная формула — это опорные пункты, через которые осуществляется тесная связь языка, речи, мышления и повседневного опыта национального социума. Комплексное многомерное описание этих явлений с использованием как культурно значимых источников, так и живого эксперимента позволяет наращивать паремиологические базы данных – необходимый инструмент современных когнитивных и типологических исследований Литература Бахтин М.М. Проблема речевых жанров // М.М. Бахтин. Литературно-критические статьи. — М., 1986. Вопросы дунганской лексикологии и лексикографии: Материалы к семантической типологии / Отв. ред. Б.Ю. Городецкий, М.Х. Имазов. — Бишкек, 1991. Городецкий Б.Ю. К проблеме семантической типологии. — М., 1969. Городецкий Б.Ю. О принципах инвентаризации семантики языка и подъязыка // Теоретические и экспериментальные исследования в области структурной и прикладной лингвистики / Отв. ред. В.А. Звегинцев.- М., 1973. Городецкий Б.Ю. Проблемы и методы современной лексикографии // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XIV.- М., 1983. Городецкий Б.Ю. О предмете лингвистической семантики // Соотношение частнонаучных методов и методологии в филологической науке / Отв. ред. Э.Ф. Володин, В.П. Нерознак. – М., 1986. Даль В.И. Напутное // Пословицы русского народа. В 2 томах. – М., 1996. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: Т.т. 1-4 (Репринтное воспроизведение издания 1903 — 1909 гг.): Т. 1: А-З. – М., 1994. Дунганские пословицы, поговорки, изречения и загадки [На дунганском языке: Хуэйзўди кулюр, кугр, цэчхуа лян цэхуар] / Лит. обработка и предисл. Х. Юсурова;

составитель Р. Юсурова. — Фрунзе, 1984. Жуков В.П. Поговорка // Лингвистический энциклопедический словарь / Гл. ред. В.Н. Ярцева. – М., 1990а. Жуков В.П. Пословица // Лингвистический энциклопедический словарь / Гл. ред. В.Н. Ярцева. – М., 1990б. Зевахина Т.С. К вопросу об универсалиях в области полисемии // Лингвистическая типология.- М., 1985. Зевахина Т.С. На пути к метафоре: семантика уподобления // Актуальные вопросы китайского языкознания (Материалы IV Всесоюзной конференции). – М., 1988. Зевахина Т.С. Образное сравнение в дунганском языке (в сопоставлении с другими языками) // Вопросы дунганской лексикологии и лексикографии. – Бишкек, 1991. Из работ московского семиотического круга / Сост. Т.М. Николаева. – М., 1997. Имазов М.Х. О семантике существительных в дунганских пословицах и поговорках. // Вопросы дунганской лексикологии и лексикографии. – Бишкек, 1991. Калонтаров Я.И. Таджикские пословицы и поговорки в сравнении с узбекскими. – Душанбе, 1969. Караулов Ю.Н. Лингвистическое конструирование и тезаурус литературного языка. – М., 1981. Китайско-русский словарь / Гл. ред. Гу Бай-линь. — Шанхай, 1992. Клюкина Т.П., Клюкина-Витюк М.Ю. Пословицы и поговорки — русско-английский фразеологический словарь. — М., 1996. Лексикографическая разработка фразеологизмов для словарей различных типов и для машинного фонда русского языка / Отв. ред. В.Н. Телия. – М., 1988. Мельчук И..А. О терминах “устойчивость” и “идиоматичность” // Вопросы языкознания. №4. – М., 1960. Павлович Н.В. Язык образов. Парадигмы образов в русском поэтическом языке. – М., 1995. Пермяков Г.Л. От поговорки до сказки: Заметки по общей теории клише. – М., 1970. Пермяков Г.Л. Основы структурной паремиологии. — М., 1988. Потебня А.А. Из лекций по теории словесности. Басня. Пословица. Поговорка // А.А. Потебня. Теоретическая поэтика. – М., 1990. Потебня А.А. Символ и миф в народной культуре. — М., 2000. Серл Дж.Р. Референция как речевой акт // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XIII: Логика и лингвистика (Проблемы референции) / Сост. Н.Д. Арутюнова. — М., 1982. Телия В.Н. Фразеологизм // Лингвистический энциклопедический словарь / Гл. ред. В.Н. Ярцева. — М., 1990а. Телия В.Н. Фразеология // Лингвистический энциклопедический словарь / Гл. ред. В.Н. Ярцева. — М., 1990б. Фразеологический словарь русского языка / Под ред. А.И. Молоткова. – М., 1968. Щерба Л.В. О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании // Л.В. Щерба. Языковая система и речевая деятельность. — М., 1974.

Родной иностранный язык. К вопросу о языковом сознании двуязычных детей © кандидат филологических наук А. Б. Лихачева (Литва), 2002 За годы независимости в бывших советских республиках сформировался новый контингент изучающих русский язык. Изменились условия существования диаспоры, все большее количество русских жителей ближнего зарубежья осознают необходимость получения образования на языке государства, в котором они намерены жить. Русские дети, обучающиеся в национальных школах, естественно, недополучают не только знания, связанные с родным языком, литературой, культурой, но и непосредственную возможность общаться по-русски в разных жизненных сферах. Ограниченное взаимодействие с «русским миром» приводит к несформированности или сворачиванию русской части языковой способности ребенка, для которого этот язык является родным. Языковая способность может быть определена как «способ "хранения" языка в сознании и одновременно – способ реализации отраженных сознанием элементов системы языка» [Шахнарович 1995: 214]. Отсутствие реальной возможности и главное – необходимости общения на родном языке вне дома ставит перед родителями и преподавателями проблему языковой и коммуникативной компенсации. Иными словами, в каждом конкретном случае решается вопрос о том, принять ли ограниченное русское языковое сознание ребенка как неизбежную данность или попытаться развить его с помощью моделирования взаимодействия с действительностью на разных уровнях. Второе решение, на мой взгляд, позволяет сохранить у ребенка ощущение русского языка как родного, хотя и относящегося к другому государству. Несколько лет назад, в частности, в Литве активный настрой некоренного населения на интегрированность во все сферы жизни республики отбрасывал вопрос о формировании и сохранении достойной языковой способности в разряд тех, для которых «сейчас не время». Теперь же очевидной стала другая проблема: как, интегрировавшись, сохранить национальноязыковую самоидентификацию. Почему многие русские родители, взвесив все «за» и «против», определяют своих детей в школы коренной национальности? Такое решение имеет объективные и субъективные обоснования. Объективные причины – на поверхности. Это – желание, чтобы ребенок был полностью своим в стране проживания, а не просто хорошо знал язык. Это – намерение жить именно в этой стране и стремление к максимальной интеграции в профессиональной и общественной сфере. Субъективные причины, безусловно, могут различаться у разных семей, но, думаю, они в большей или меньшей степени сходны. В заведениях, где работа с детьми ведется на русском языке, можно встретить, например, такие надписи на стендах: НашЫ дети (в детском саду);

БудуЮщие чемпионы (в летнем лагере). Сплошь и рядом звучит: не ложи сюда, позвОнишь, юПочка, пОняла, замного (вместо чересчур, слишком много), закороткий (вместо слишком короткий). Хочется верить, что с детьми работают люди, которые с соответствующей профессии ответственностью охраняют свою речь от просторечных и интерферентных явлений. Хочется, но не всегда верится. При недостатке специалистов, для которых родным является русский язык, с русскими дошкольниками и школьниками занимаются преподаватели-литовцы. У многих из них совсем неплохой русский, но ни в коем случае – не для педагогическо й деятельности в русских учебных заведениях. В формировании ощущения обреченного затухания русского языка вне России, безусловно, повинны и наши средства массовой информации. Ситуация билингвизма1, при которой многие русские говорят политовски с трудом, при этом не стараясь сохранить правильность собственной русской речи, в Литве постепенно уступает место ситуации, сходной с диглоссной, когда русский язык будет иметь не просто национально очерченное применение, но и статус коммуникативно сниженного языка. Так или иначе, функциональная стратификация основных идиомов языковой ситуации в Литве (литовского, русского и польского) – процесс актуальный и, по-видимому, неизбежный. Однако политические, социальные, демографические факторы не мешают потребителям информации, исходящей от русскоязычных СМИ, считать русский язык культурно престижным и рассчитывать на языковую лояльность журналистов в звучащей и печатной русской прессе. Лишение публичной речи достаточной грамотности, культурного оформления приводит к неоправданному сужению репертуара функциональных стилей русского языка в Литве до минимума: он становится только оби1 Относительно ситуации билингвизма и ее субъекта мне импонирует отказ от критерия высокого уровня владения вторым языком, или совершенного владения двумя языками, как требования, необходимого для характеристики двуязычия. Ср.: "Билингвом можно назвать человека, который живет и, что очень важно, работает в условиях... функционирования двух языков, является членом коллектива себе подобных людей, языковая деятельность которых характеризуется меной языка общения в зависимости от ситуации общения. Это определение основывается на понятии двуязычия как социально значимого функционирования двух языков в определенном территориальном и этническом коллективе... Знание языка, социально малозначимого для данного общества, является как бы любительским знанием. Именно в контексте этих рассуждений можно "развести" билингвов и полиглотов" [Григорян 2001: 198]. ходно-разговорным. Думаю, что наши журналисты должны принять хоть часть ответственности за это. Существует серьезное противоречие между необходимостью речевой самореализации в условиях сужения сфер повседневного использования родного языка и потенциями формирующегося языкового сознания двуязычного индивида. Будучи родным, «материнским», русский язык за пределами России отныне становится иностранным (в прямом смысле этого слова – уже стал!) и для коренного населения, и для, так сказать, все еще его исконных носителей. На мой взгляд, способы оживления языковой способности русских детей, погруженных в чужой язык, совершенствования не только их языковой, но и коммуникативной компетенции, должны стать предметом самого пристального внимания специалистов по РКИ. Мы играли в столовый (вместо настольный) теннис, хороший филм (вместо фильм), без пяти минут полвторого (вместо двадцать пять минут второго), Был контрольный (вместо контрольная) по математике, Я был забыв (вместо забыл) про кино, но мне напомнили, Не имею карандаша (вместо нет карандаша), Хочу попросить папы (вместо попросить папу) принести кассету, Наша квадратная команда (вместо команда по квадрату). Так сегодня говорят в Литве многие русские дети. Исследователь проблем детской речи в многоязычной Финляндии Е. Протасова приводит следующие данные: к начальной школе ребенок знает на родном языке 6-10 тысяч слов, понимает 70-80% обращенной к нему речи. «Процессы забывания касаются в первую очередь детей школьного возраста, получающих образование на ином языке. Их словарный запас стремительно сокращается, а в синтаксисе преобладают нейтральные, общие для обоих языков или заимствованные конструкции. Для дошкольников, посещающих детские сады, основным становится язык окружения, если только родители не предпринимают специальных усилий, чтобы заниматься с детьми русским (играть, читать книги, показывать мультфильмы, находить русскоязычных сверстников для общения)» [Протасова 1996: 9-10]. Так или иначе, осознание детьми русского языка как их родного языка – желанная цель для многих русских родителей, живущих в условиях диаспоры. Работа по развитию речи детей, находящихся под давлением иноязычного окружения, должна, по-видимому, опираться на коррекцию и активизацию элементов всех уровней языка. 1. Фонетико-просодический уровень. Воспитание фонетического внимания (распознавание «своих» и «не своих» звуков), устранение акцента, «вхождение» в ритмическую организацию русской речи и осознание ее отличия от ритмики неродного языка, определение интонационной аутентичности и интонационной «фальши». Развитие фонематического слуха как основы орфоэпической и орфографической компетенции. 2. Лексико-семантический уровень. Использование образных и стилистических ресурсов языка, варьирование языковых средств. Формирование и пополнение синонимических рядов, определение исторических корней отдельных слов, фразеологизмов, вновь появляющихся заимствований, активизация употребления паронимов, многозначных слов. Стимулирование интереса к различного рода словарям: толковому, орфографическому, орфоэпическому, этимологическому, к словарям иностранных слов. 3. Синтаксис. Внимание к смысловой организации предложения и порядку слов, к различиям в синтаксическом устройстве литовских и русских предложений, к особенностям функционирования предложнопадежных форм в двух языках. Работа по устранению синтаксических калек. Использование перевода как эффективного способа сопоставления языковых явлений. Невзыскательность к собственному произношению и интонированию приводит к лености в поиске русских слов при построении фразы: известное, но в момент рассказа не пришедшее на ум слово, с легкостью заменяется литовским, которое всегда «под рукой» и которое, по убеждению ребенка, понятно слушающему. Следующая ступень – сбои в синтаксическом оформлении высказывания. Череда языковых неудач, осознаваемых самим ребенком, приводит к попыткам при каждом удобном случае не подвергать себя коммуникативным мучениям и говорить на более привычном литовском. Ребенок должен врасти в культуру страны проживания. С этим согласны многие русские диаспоры. Он, по-видимому, должен уметь смотреть на мир глазами полноценного коренного жителя страны, где он живет. В то же время хочется, чтобы русский ребенок смотрел на мир русскими глазами. Ведь привилегия билингва – видеть мир объемно, с позиций разных культур и сквозь разные языковые призмы. Раздвоенный образ мира ребенка, живущего вне языковой метрополии, по моему мнению, определяет сложную структуру его языкового сознания. Основным фактором становления и развития такого языкового сознания является двуязычие, двуязычная коммуникация, при которой родной язык может оказаться лишь семейным и реально воспринимаемым как иностранный в стране проживания данной семьи. Фактически можно говорить о подструктурах языкового сознания билингва. Обратимся к подструктуре, которая связана с родным языком ребенка, большую часть времени не пользующегося этим языком. Полагаю, что ее можно охарактеризовать как трехчастную систему, в которой существует активная, пассивная («спящая») и вакантная зоны. Со отношение зон может варьироваться в зависимости от изменения соотношения коммуникативных сфер, в которых ребенку, а затем и подростку приходится пребывать. Таким образом, при определенных усилиях со стороны взрослых, заинтересованных в языковом прогрессе ребенка, активная зона его языкового сознания может, по крайней мере, не сужаться, а пассивная расширяться. Свободная часть языкового сознания может быть заполнена лишь при целенаправленной культурной «подпитке», а также с помощью моделирования некоторых ситуаций общения, поскольку в местных условиях они либо отсутствуют, либо их регулярно обслуживает национальный язык. Итак, какими мотивами должны руководствоваться взрослые, желая активизировать языковое сознание русского ребенка, живущего вне России, как сделать так, чтобы, выражаясь словами М. Цветаевой, «обольщение языком родным» все-таки состоялось, чтобы его «млечный призыв» был услышан и не отвергнут? Что должно подвигнуть ребенка к проникновению в далекий родной язык – весьма абстрактное осознание прагматической необходимости и, соответственно, усердие в «латании» коммуникативных дыр, которые в общем-то больше беспокоят родителей, чем самого ребенка? Позволю себе высказать предположение о том, что необходимо другое: воспитание и поддержание интимного, страстного и нежного чувства к языку, который ЗНАЕШЬ – а можешь знать по-настоящему хорошо и глубоко! – ТЫ ОДИН в своем окружении или немногие из твоих сверстников, к СВОЕМУ, «природному» языку. В этом аспекте не столь важной представляется коррекция того, что и насколько упорядоченно хранится в активной и пассивной зонах языкового сознания двуязычного ребенка. Гораздо более значимо заполнение вакантной зоны: она, как мне представляется, должна быть открыта для сокровенного, любимого и в принципе безэквивалентного языкового материала. На что опереться родителям, стремящимся к поддержанию в ребенке счастливого ощущения причастности к двум языкам и двум культурам? И с помощью каких средств обеспечить особую интеллектуальную и эмоциональную тягу ребенка к языку и культуре государства, в котором он не родился и, может быть, никогда не был? Думаю, многим родителям не дает покоя мысль, что их дети никогда не прочитают программных произведений русской литературы, будут недостаточно знакомы с историей, культурой, искусством России. Родители – выпускники стандартных русскоязычных школ – плохо представляют себе иные пути контактов с русской ментальностью. Однако, наверное, с некоторыми несовпадениями в оценках того, что интересно, привлекательно или близко по духу родителям и детям, приходится смириться уже потому, что мы перешагнули в новое время, существенными параметрами которого являются многоязычие и многообразные средства коммуникации, уводящие новое поколение от бумажного текста как такового. В связи с этим представляется, что приближение к русской ментальности как основе русского языкового сознания может успешнее осуществляться посредством сочетания нескольких каналов: вербального, визуального, музыкального. Жестикуляция, танцевальная пластика, характерные музыкальные темы, оформление дома и улицы, архитектура и живопись, внешние особенности быта – все это национальные знаки внеречевого общения, дополняющие или компенсирующие словесную речь и обладающие не обязательно понятийным, но эмоциональным значением. Ребенок школьного возраста, большую часть времени контактирующий с миром на неродном, но хорошо усвоенном им языке, может не понимать буквального, конвенционального смысла многих слов и выражений в песнях, стихах, книгах, фильмах или телепередачах на русском языке. Но у него должна быть возможность, а в идеале – потребность, в систематическом пополнении своих языковых сокровищ путем сознательных метаязыковых операций2. По моим наблюдениям, необыкновенно полезными для формирования русского языкового сознания ребенка являются не только книги, кино или театральные постановки (насколько последнее возможно за границей), но и привлечение к декодированию смысла в жанрах, специализирующихся на языковой игре, эксплицирующих национальное чувство юмора: это телепередачи – КВН, выступления известных сатириков, это хорошие русские анекдоты;

это, наконец, жанры, синтезирующие музыку и слово – русский рок, бардовская песня и т. п. Не случайно петербургское творческое образовательное объединение «Мастерская Игоря Шадхана», выпустившее серию кассет домашнего видео для «привнесения в дом уюта, добрых чувств, творчества и духовности» (так пишут авторы кассет), включило в нее рубрику «Авторские песни». При нелюбви к трудной русской грамматике, ребенка несложно уговорить записать слова понравившейся родителям или ему самому (а лучше – всей семье) песни. Подобные «диктанты» под музыку, осуществляемые с помощью компьютера или магнитофона, воспринимаются детьми не как насилие, а скорее как акт доверия. Восприятие звучащего текста и его фиксация через этапы повтора, проговаривания и осознания услышанного, начиСр.: "Взамен бессознательных автоматизированных способов выражения метаязыковая функция вносит осознание речевых компонентов и их отношений, значительно суживая применимость привычного... суждения, будто "употребление языка настолько автоматично, что никогда не возникает повода для проникновения языковых понятий в сознание" и для превращения этих понятий в предмет нашего мышления" [Якобсон 1996: 21]. нается с усвоения неискаженной фонетики родного языка. Вообще, по моему глубокому убеждению, понимание ребенком того, что «правильно» и что «неправильно» в его собственной или чужой речи, начинается с осознания им правильности-неправильности на фонетикоинтонационном уровне. Об этом свидетельствуют и выводы специалистов, работающих с детьми с общим недоразвитием речи. «Несформированность фонематического слуха будет тормозить развитие звукопроизношения и, наоборот, задержка звукопроизношения будет тормозить формирование у ребенка полноценного фонематического слуха. А это, в свою очередь, будет тормозить накопление словарного запаса»;

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.