WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ЭТЬЕН АНХЕЙМ Придворная культура и наука о государстве на Западе в XIV веке Что больше всего раздражает в современной системе и во Франции, как ее основном представителе, так это вечная противоречивость,

инстинктивная двойственность и, я бы сказал, наивное лицемерие, в котором чередуются, последовательно сменяя друг друга два принципа: римский и феодальный. Франция в итоге предстает как правовед в кирасе, как прокурор, закованный в железные латы;

она использует фео дальную силу для осуществления постулатов римского канонического права.

Жюль Мишле, Средние века, «Царствование Филиппа Красивого», Книга V, гл. 2, Робер Лаффон, 1981.

Его прозвали Мудрым, это значит, сведущим, просвещенным или даже скорее даль новидным, осмотрительным и коварным. Это был первый современный король, ко роль на троне, такой, каким он выгравирован на государственных печатях. До этого момента царственные особы должны были изображаться исключительно в седле.

Жюль Мишле, Средние века, «Царствование Карла V», Книга VI, гл.4, op. cit.

Откуда возникло расхожее мнение, что XIV век ознаменован изобретени ем «спотыкающейся», делающей свои первые шаги, политической науки, и вместе с Макиавелли он познал начало своей зрелости? Почему этому веку приписывается рождение великих государственных администраций, опира ющихся на умение хорошо писать, тем самым, систематизируя архивные фонды, законодательство, бухгалтерию и фискальную политику? Откуда, на конец, пошло мнение, что в глазах историков культуры этого периода XIV век был «предвестником Возрождения»? Это примечательное совпадение, скорее всего, не случайно. И мы хотели бы в общем контексте работ Жака Кринена, Жака Шиффоло, Жака Верже и Жана Филиппа Жене предложить не столько простой обзор, сколько некую гипотезу о природе связи между знанием и властью в XIV веке на Западе. Рождение современной политической науки в XIV веке было следствием общего национального историографического наследия. Карл V (1364—1380), «Мудрый» прославился при жизни как тонкий, осмотрительный монарх, пред почитающий избегать полей сражения и внедривший искусство управления не столько от своего лица, сколько по старинным предписаниям рыцарского ко декса чести. Этот образ просвещенного правителя не прекращал пополняться 260 Этьен Анхейм новыми штрихами даже после смерти того, кто сумел вернуть большую часть королевства Франции, вырвав ее из рук англичан. Подобные оценки его прав ления можно встретить в «Книге деяний и добрых нравов Карла V» у Кристи ны Пизанской и вплоть до исторических трудов Мишле, в историографии III Республики и в классических школьных учебниках: «Карл V весьма отличался от своего отца и деда. Они были блестящими воинами, всегда готовыми обна жить шпаги. Карл же был ученым — “мудрым”, что и стало в последствии его именем собственным, прозвищем. Долгие часы он проводил в библиотеках, пролистывая сотни манускриптов, им же фактически и собранных». Без сомнения, мы тоже должны обратиться именно к этому образу. Искус ство управления в XIV веке воплотилось не только в лице просвещенного Карла V. История политических практик не может обойти вниманием и Фи липпа Красивого, олицетворявшего плохого короля, его обвиняли в печата нии испорченной монеты и, особенно в том, что он бросил государство на произвол законоведов, «злых, бессовестных, готовых на все, лишь бы до биться своих целей. Король же их всегда поддерживал». Возникновение на уки о государстве как новой самостоятельной практики было прогрессивным и продолжительным явлением, направленным как в пользу сомнительного могущества юристов Филиппа Красивого, так и на благо мудрых философ ских доктрин Карла. Этот феномен было бы неправильно просто сводить к какой то особой французской специфичности: это лишь иллюстрация во обще разворачивающихся вокруг власти процессов на Западе в XIV веке. Выражение «вокруг власти» надо понимать в прямом смысле слова: что бы правильно поставить проблему происхождения науки о государстве, нуж но поместить ее в пространство «около власти», которой собственно и яв лялся королевский двор, место интеллектуальной борьбы и интеллектуаль ного производства альтернативное университету. В средние века королев ский двор и университет формировали два полюса, вокруг которых и разво рачивались карьеры интеллектуалов. Каждый из этих полюсов конституи ровал собой замкнутую область, управляемую социальными логиками и от носящимися к ним интеллектуалами. Исходя из этой гипотезы, королевское окружение в итоге создало автономный универсум со своими собственными правилами и приоритетами, знание которых позволяло понять социальные логики групп, владеющих специфическими знаниями. Таким образом, соци альная борьба между интеллектуалами могла бы быть истолкована как борь ба за политическую легитимность того или иного лагеря в глазах короля. Можно искать какие то аргументы в поддержку этой интерпретации в изучении великих королевских дворов XIV века, формирующих полноцен ную структурированную сеть вокруг направления Париж Авиньон, и чьи от ветвления простирались вплоть до Неаполя и Праги. В их кругу, преподава тели университета, активно участвовавшие в управлении зарождающимися государственными администрациями, не считались гомогенной группой. При дворе Карла V, в университетской среде, окрещенной Франсуазой От ран «королевским клубом», происходили яростные схватки между филосо фами и юристами. Университетская вражда этих оппонентов была не нова и восходила, по крайней мере, к XIII веку. Новизна же состоит в том, что эти дебаты разворачивались не в стенах университетов, а при дворе. Противни ЛОГОС 4–5(39) ки не принимали своих коллег больше в расчет, не апеллировали к ним, а пытались добиться благосклонности лишь одной особы, королевской. Юристы против философов Этот довольно известный конфликт, часто карикатурно изображался как противостояние между Аристотелем и римским правом, что было хорошо проиллюстрировано в двух знаменитых произведениях: «Сон садовника» Ев рарта Тремогонского, а также переводе и комментарии к «Политике» Арис тотеля Никола Оресма. Последняя работа, датированная 1370—1374 гг., до статочно эмблематична, что касается политической науки, поскольку текст Аристотеля не только переведен на французский, но также основательно прокомментирован одним из величайших интеллектуалов эпохи. Перевод Оресма пополнил французский политический лексикон неологизмами, кото рые и по эту пору не вышли из употребления (например, словами: анархия, договор, демократия, депутат, диалог, экономика, неравенство, законода тель, политика, президентство и подсчет голосов). Некоторые пассажи влек ли за собой длинные критические рассуждения, скорее всего вдохновленные политической ситуацией того времени, как, например, объяснение фрагмен та о сохранении государства Спарта Феопомпом. Оресм выдвигает ряд пра вил, необходимых, чтобы обеспечить сохранность Государства. Приоритет отдается правилам, позволяющим избежать тирании: абсолютная власть не допустима, поэтому король должен всегда подчиняться закону. Это утвержде ние противоречит традиционно упоминаемой юристами максиме: «Princeps est solutus legibus» — «Принц всегда над законом». Постепенно вырисовыва ются настоящие противники Оресма, и среди них меньше всего гипотетиче ских тиранов, в отличие от вполне реальных юристов из свиты Карла: Из за всяких заблуждений и дурных советов подобных льстецов и подхалимов (юристов) в прошлом были приняты некоторые законы, поставившие коро лей вне всяких правил: et quia princeps est solutus legibus…» Оресм, притворя ясь, будто не знает об ограничениях, которые создаются юристами для смяг чения их позиции, критикует интеллектуальную ригидность этих, уперших ся в Кодекс, в писаные законы и еще шире в позитивное право, людей. Оресм обвинял их в тотальном незнании «естественного права человеческого сооб щества». Эти люди представляли угрозу для Государства, поскольку сбивали короля с пути умеренности, направляя на путь чрезмерной авторитарности. Оресм заканчивает свой исторический экскурс безусловной дискредитацией юристов: «Другая причина (незнания способов сохранения Государства) за ключается в том, что эти законоведы с самой юности слышали о подобных за конах и рекомендовали их как вполне грамотные. Аввероэс также говорил в прологе к “Метафизике”, что привычка с юности к ложным мнениям меша ет познанию истины. Он считал в этой связи, что те, кто изучают сначала за коны, не могут после уже изучать философию». Основополагающие принципы науки о государстве, кажется, конфликтуют с своим собственным содержанием.

Оресм хочет продемонстрировать, что по добная наука есть дело философа, и что юрист в этой ситуации играет роль второстепенного подчиненного технолога, которому нельзя доверить ведение 262 Этьен Анхейм дела под страхом возможной тирании. Этот текст представляет собой не толь ко ораторское состязание, в нем заключен также момент весьма конкретного поединка в погоне за благосклонностью короля и в навязывании определения науки о государстве, как науки «социопрофессионального профиля». Юристы, впрочем, не остались в долгу: «Сон садовника», произведение, заказанное Карлом V, выдвигающее на авансцену споры вокруг его персо ны — поистине ответ Никола Оресму. Это сложное произведение представля ет собой вымышленный диалог между просвещенным и рыцарем: сама по се бе эта форма уже примечательна, поскольку воссоздает тот накал, напряже ние между юристами и философами, наслаивающееся на напряжение, суще ствовавшее между людьми Церкви и сторонниками светского государства. Это напряжение связано с легкой дисквалификацией противника, в личнос ти которого были сплавлены воедино множество точек зрения. Необходимо было дать ему слово, чтобы оптимальнее, со всей наглядностью продемонст рировать несовершенства позиции оппонента. В конце первой книги, в каче стве альтернативы, в заключении, Еврарт Тремогонский без обиняков и око личностей излагает свое мнение: «Итак, основная задача короля — это уме лое управление своим народом, следуя советам мудрецов, а именно тех, кто является экспертами в каноническом праве и гражданском, знает обычаи, конституцию и королевские законы, а не Художников (тех, кто изучал сво бодные искусства, что в данном случае означает — философов). Пусть даже они знают принципы управления народом, содержащиеся в “Этике”, “Эконо мике” и “Политике” Аристотеля, но поскольку они владеют этими принципа ми и этой наукой в целом, и при этом не имеют практики, значит, они не су меют применить никакие из этих принципов». Так была отражена атака фи лософов. Несомненно, за ними признавали теоретическое знание проблемы управления, но эти познания годились только для школьных спекуляций. Для Еврарта Тремогонского, настоящие политические аферы, аферы всего королевства должны проводиться при дворе, руками одних лишь юристов. Противостояние юристов и философов не было особенностью только французской придворной жизни, оно, напротив, также затронуло большую часть великих, западных королевских дворов эпохи. Эта оппозиция не все гда была даже явной, открытой: в Неаполе, при короле Роберте (1309— 1343), в свите вполне мирно сосуществовали люди с юридическим образова нием, как премьер министр Бартоломео де Капуэ, так и университетские преподаватели, носители теологической культуры, как, например, пропо ведник Жан Кужина или францисканец Франсуа де Мейроннс. Это сосуще ствование стало возможным, благодаря более четкому разделению функций и задач: управленческая практика была в большей степени в поле зрения юристов. Благодаря совместному использованию различных интеллектуаль ных представлений, так, например, Бартоломео де Капуэ, королевский ло гофет, чиновник, говорящий часто за своего суверена, был юристом, одно временно глубоко вдохновленным теологической культурой томизма. В Ави ньоне при дворе понтифика, можно было наблюдать такие же трения, ино гда между двумя понтификами, как это было с Полем Амаржье и Бенуа XII (1334—1342) или Урбаном V (1362—1370) — один был теологом, другой — юристом. Это показывает, как практическое управление авиньонских пап ЛОГОС 4–5(39) прогрессивно конструировалось между двух полюсов, и сами папы были их представителями. Климент VI (1342—1352), будучи великим теологом, зака зывал трактаты у таких теологов, как Бартоломео Урбинский, Жан Бернье де Фэт или Лука Манелли, а также у юристов, типа Никола Росселли. Астрология, как несчастливая соперница С одной стороны, пространство, оставшееся в XIV веке свободным для тео кратических устремлений папства, с другой стороны, предназначавшееся для вселенских идеалов империи, стало внезапно закрытым и страшным по лем брани между профессиональными группами. Каждая из них пыталась в свою пользу дать определение новой «науки управления». Тем временем, философы и юристы приходили иногда к согласию. Взять хотя бы классиче ский пример — астрологию: с обеих сторон она категорически осуждалась. Это видно из дебатов Никола Оресма и Еврарта Тремогонского. Во «Сне са довника» Еврарт отвергал астрологию по двум причинам: она противоречи ла вере, так как стремилась постичь замысел божий, что само по себе кощун ство и святотатство, и одновременно астрология представляла опасность, поскольку была изначальна слишком сомнительна, чтобы ей верить. В ито ге Еврарт подводит решительную черту: «Христианские короли и все про чие властители на земле не должны никогда верить ни в какие астрологиче ские гадания». Этим, собственно, и исчерпывалась в реальности почти вся его аргументация… У самого Оресма в его «Книге пророчеств» были тоже нападки на астрологов. Он даже выдал свой основной источник, защищая позицию философствующего соперника: «Аристотель в “Политике” пишет, что астрология есть благородная и прославленная наука, но вне своих тер минов и пределов, а именно, когда она используется для постижения гряду щего, астрология уже идет вразрез и с философией и с моралью». Это единодушие не случайно, поскольку речь идет о том, чтобы оградить прежде всего короля от астрологии. Интеллектуальные прения артикулируют ся в рамках борьбы за власть между придворными. В действительности, астро логи были людьми, достаточно влиятельными при дворе и легко добивались признания суверенов в связи с различными пророчествами политического ха рактера. Не удивительно, что когда образованные могущественные группы, противодействовали друг другу в контексте легитимных дефиниций науки о государстве, астрология, которую было трудно не принимать всерьез в поли тическом отношении, отклонялась повсеместно и юристами и философами. В конечном итоге, было важно избавиться от противника в равной степени опасного для обоих враждующих лагерей. Поскольку, позиционируя себя как науку предвосхищения и предвидения, и получая при этом поддержку, астроло гия угрожала остальным быть вытеснеными из сфер влияния на государя. Схоласты и гуманисты Были и другие социальные группы, соперничающие за благосклонность ко роля и за участие в создании политического опыта знания. По крайней мере, можно таким образом интерпретировать появление гуманистов в окружении 264 Этьен Анхейм суверена в XIV веке. Дискурс гуманистов в то время опирался на отрицание интеллектуальных практик средневековой схоластики. Петрарка (1304— 1374) был человеком, символизирующим это новое, одновременно социаль ное и интеллектуальное состояние. Своими делами, речами, произведения ми он способствовал возникновению пространства гуманизма. В его «Друже ских письмах», можно воссоздать отношение человека, отказывающегося от карьеры, дорогу к которой ему открывали юридические познания: «Я стара юсь держаться подальше от общественных повинностей (…). Я так и не на учился ходить в суды и торговать своим словом, это претит моей природе, ко торая научила меня любить тишину и одиночество, ненавидеть социальный карьеризм, презирать деньги. Что ж, тем лучше!». Также энергично отвергал Петрарка интеллектуальные практики схоластики. Например, он посвятил письмо I, 7 критике возможно воображаемой фигуры диалектика, чьи техни ческие знания были предназначены лишь для тщетных словесных уловок и крючкотворства. Без сомнения крайне полезно изучать в университете ди алектику, но нужно уметь абстрагироваться от того, что бывает в науке пош лым и бессодержательным: «Если мы не можем покинуть диалектическую школу, поскольку инфантильно в ней развлекаемся, тогда не будем стыдиться (…) и вновь вернемся в свои колыбели». Петрарка вполне ясно заключает: «Я не на свободные искусства сваливаю всю вину, я упрекаю как раз этих старе ющих, морщинистых детей», схоластов. Взамен университетской культуры, Петрарка продвигал новый идеал и не отделимые от него новаторские литературные формы: «О каком образовании я хотел бы сказать? О литературе, и особенно о той философии, которая учит нас жить». Это свидетельствовало о фундаментальном повороте в самой кон цепции того, чем должна быть философия. Отныне не техническое, школьное знание, а искусство жить, Петрарка силился применить на практике. Он куль тивировал любовь к литературе, к литературной славе, что было важно для со здания образа бескорыстного гуманиста (отсюда отказ от денег — жест необхо димой для полноценного литературного творчества). Гуманисту следовало дер жаться в стороне от свиты, чтобы не обесценить свою «эксклюзивность» (мы помним его критику Авиньонского двора как Нового Вавилона), презирать все блага этого мира, обращаясь к последующим поколениям («Автор при жизни редко добивается признания того, что им написано»). Таким образом, он при давал вес своему литературному поприщу и самому себе. Кончилось все тем, что Петрарка стал востребованным при всех дворах, будучи объектом чрезвы чайного расположения сильных мира сего. Такая социальная и интеллектуаль ная стратегия не обязательно должна была быть сознательной;

а скорее свиде тельствовала об экстраординарном «чувстве социального», которое делало из новых интеллектуальных практик основание для нового социального образа придворного гуманиста, чьё общество стремились снискать не ради непосред ственного технического, административного и политического интереса, а ра ди престижа. Это был способ притязать на новую форму свободы перед лицом принудительной службы государю, одновременно неизбежно не отказываясь от этой службы, а просто меняя правила игры. Это был также способ добиться триумфа в соперничестве с этими «схоластами», которые упорно продолжали использовать свое знание на службе у короля.

ЛОГОС 4–5(39) Петрарка, у которого, в принципе, благодаря его способности менять правила культурных практик XIV века была уникальная роль, не должен в то же время рассматриваться как изолированный персонаж. Несомненно, он атаковал носителей схоластических дисциплин, таких как медики и юрис ты, но в целом противостояние между университетской культурой разделя ло интеллектуальные круги на протяжении всего последнего периода Сред невековья. К примеру, поэт Альбертино Муссато сталкивался во взглядах с теологом Джованино де Мантуэ, и так — вплоть до гуманистов XV века Ле онардо Бруни или Лоренцо Валла, яростно критикующих юристов. В целом все эти противоборствующие друг другу люди изначально принад лежали к относительно общей, впитанной в университетах, культуре. Опреде лить их идентичность довольно сложно, большинство из них можно было бы квалифицировать как юристов «и» гуманистов или астрологов «и» филосо фов. По сути, не культура их разъединяла, а прежде всего социальный опыт, право на который они отстаивали. Гуманисты рождались из специфических отношений с политической властью, а именно: из отношения «депрофессио нализации» знания. Гуманист, будь он юристом или философом отказывается быль профессионалом в дисциплине стоящей на службе при королевском дво ре. Гуманист добивается иного доступа к власти практикой уже не юридичес кой или теологической, а культурной и эстетической. Отсюда их выбор в пользу литературы, истории, философии морали, и максимум на что они бы ли способны под давлением администрации или государственной или минис терской канцелярии, так это на приходскую деятельность, единственно до стойную их образования. Рождение гуманизма было в итоге связано не толь ко с интеллектуальной историей возрождения Античности, но также с соци альной историей одной группы людей которые, по крайней мере, на словах… отказывались от нормальной поступательной университетской карьеры. Они пытались вкладывать свои силы в новое открытое пространство, помещая его в придворную культуру поскольку, несмотря на все уничижительные дискур сы, как показывает биография Бокаччо или Петрарки, королевский двор и был их непосредственной целью. Король, оказывая им протекцию, не апел лировал к их политической и административной компетенции, а стремился продемонстрировать свою утонченность и любовь к прекрасному. В конце концов, обнаруживались политические преимущества выгодные гуманистам, и вскоре другие производители культурных благ: художники или архитекторы начали имитировать эту модель поведения. Таким образом, гуманизм стал, в том числе, и идеологической конструкцией1, которая предлагала культуру с новым содержанием как эстетическую и бескорыстную альтернативу скуч ной и суровой науке схоластов. Гуманизм претендовал на то, чтобы эта культу ра ценилась сама по себе, но эти претензии скрывали под собой очевидную политическую подоплеку в терминах престижа первого гуманизма.

П. Жилли приводит прекрасный пример относительно важности создания новых представле ний в гуманизме последнего периода Средневековья, см. «Зеркало гуманизма. Представления Франции в просвещенной итальянской культуре конца Средневековой эпохи», Рим, 1997. Он показывает, например, на стр. 555—556, как, начиная с Петрарки, Франция подвергалась на падкам как представительница отжившей культурной модели, университетской модели. Све дущие же итальянцы полностью принимали миф о translatio studit от Афин до Парижа.

266 Этьен Анхейм Наука о государстве между дискурсом и практикой Все эти дискурсы юристов, философов или гуманистов способствовали воз никновению пространства, которое можно было подвергнуть анализу, лишь, когда оно вступало в конфронтацию с реальным пространством при дворных практик и социального опыта знания. С одной стороны, споры протекали на уровне научных сочинений, чтобы приблизиться к королю и к заманчивому месту политического советника, но с другой стороны, на уровне практики, то есть, в повседневном управлении делами в крайне сложной системе администраций. В этой практике распределение ролей яв ляется весьма неравным, и юристы оказываются в выигрыше по сравнению с теологами, не говоря о гуманистах. Их дискурс тесно связан с подобным положением дел, поэтому одни подчеркивают их практическую роль, другие стремятся как раз к теоретической роли советников в верхних эшелонах власти, и, наконец, последние отказываются от борьбы, чтобы добровольно открыть совершенно новое открытое придворное пространство. Итак, вероятно, нужно рассматривать науку о государстве как единый фено мен в своем практическом и теоретическом воплощении. Связать социальную практику и интеллектуальный дискурс — это единственная возможность объяс нить это мистическое хронологическое совпадение. Социологически это бы ли те же люди, что придумали административную науку счетоводства или ар хивного дела и которые участвовали в интеллектуальных дебатах о том, каким должно быть управление королевством. Наука о государстве рождается в этой придворной среде, и аспект, который она приобретет в течение нескольких десятилетий, аспект, которым еще отмечена наша политическая культура, свя зан с перераспределением сил в свите. Западная форма науки о государстве — это плод практической оппозиции различных социальных групп внутри за рождающегося административного аппарата, и социальное место, которое каждая группа занимала, было связано с ее теоретическим дискурсом. Королевский двор был необыкновенной машиной, интегрирующей зна ние: все соперничающие проекты положили начало одной и только одной науке о государстве. Власть суверена в сердце придворной жизни подвергла схоластическое знание глубокой деформации, сначала максимально интег рируя ее, а потом переварив целиком. Для этой власти любые инструменты были хороши, при условии их эффективности. Поэтому свита и универси тет не принадлежали к одному интеллектуальному полю: противоречивые точки зрения в школьных дебатах, не были таковыми при дворе, который управлялся исходя из практической составляющей концептов. Логические правила противоречий и интеллектуальные границы были часто размыты властью, стерты ради ее выгоды. Так, некоторые вопросы необязательно должны быть резко обозначены: относил ли себя тот или иной двор к то мистскому аристотелизму, уважающему сообщество подданных, или к нео августинианству, более благоприятствующему теории всемогущества? Это была не единственная оппозиция при дворе, она не проявляла себя с оче видностью, так как конкретный социальный опыт этих понятий показыва ет, что они безболезненно существовали во властной структуре, как сосуще ствовали концепты Никола Оресма и Еврарта Тремогонского. Признаки ЛОГОС 4–5(39) этой интеграции в верховной власти многочисленны: Бартоломео де Капуэ в юридической и теологической культуре или Рауль де Пресль, юрист, кото рого Карл V, просил перевести «Божий град» Августина Блаженного. Даже точки зрения Оресма и Тремогонского не исключали друг друга: каждая до пускала легитимность знаний другого, теоретических — для философа, практических — для юриста. Их конфликт был вызван лишь желанием до биться своего превосходства в этом сотрудничестве. Реальное, но вместе с тем относительное напряжение между философами и юристами, между практикой и теорией в науке о государстве не есть следствие лишь социаль ного и интеллектуального расхождения. Это напряжение, также бережно поддерживаемое королем себе во благо, было движущей силой политичес кой изобретательности при дворах в Западной Европе. Все оппозиционные мнения враждующих кланов учитывались при конст руировании науки о государстве, которая приобрела, таким образом, свою уникальность. Рождение науки о Государстве было одновременно чем то вро де открытия чисто политического пространства (и особенно возврат к Арис тотелю) и его немедленное исторжение из этого пространства по праву и единственно ради выгоды властителя. Так определяется также и простран ство «священного», пространство видимое и запрещенное, даже явно запре щенное. И мы видим, что так называемый выход из политики вне теологиче ской сферы, есть ложный выход, или скорее сам политик не ограничивается «священным». Однако, несомненно, нужно уточнить, что из этих двух аспек тов, в науке о государстве верх берет темный: путь современного абсолютиз ма проходит больше через «просвещенную жестокость» юридических прак тик, чем через диалог с сообществом подчиненных, о котором мечтал Оресм. От социального опыта знания к институционализации королевского двора Проблема науки о Государстве не касается лишь философии политики: она нерасторжимо связана посредством социальных групп, участвующих в ее со здании, с политической теорией, с разработкой административной практи ки и культурных практик. Этот социальный и политический опыт знания, эта интеграция научных практик средневековым королевским двором, про исходила в несколько этапов. Первый длился до XII века и имел отношение к интеграции практических знаний, особенно прав, к самому строительству государства. Но почти в то же время люди, реализующие на практике это знание, придали ему теоретическое обоснование, которое должно было поддержать притязание использующей его власти, начиная с королевских и епископских публицистов XII и XIII го веков, потом авторов «Зеркала ко роля» и вплоть до комментариев к Аристотелю XIV века. Новая ступень бы ла достигнута, когда суверены начали систематично вдохновлять поддан ных на создание произведений, не имеющих прямое утилитарное политиче ское значение, как музыка, поэзия или живопись. Этот поворот в XIV веке отражал одновременно и рождение политического пространства и культур ного опять же при дворе, хотя раньше эти практики подчинялись теологи ческой концепции власти.

268 Этьен Анхейм Таким образом, знания разделились на легитимные и нелегитимные. Не легитимные, например, астрология, которую юристы и теологи, объеди нившись, пытаются выжить из пространства науки о государстве, чтобы спокойно продолжить соперничать. Само это пространство, которое кон ституирует себя в определенный момент, пронизано напряжением, далеко не каким то исключительным. С одной стороны, теологи и философы, носи тели политических ценностей схоластического аристотелизма, унаследо ванного большей частью от Фомы Аквинского, заботились о том, чтобы из бежать тирании, сосредотачиваясь на общем благе. Их вклад заметен в се рии исследований о ведении политического диалога между королем и его вассалами в последний период Средневековья. С другой стороны, менее изу чены юристы2, хотя с социологической точки зрения, они превосходят зна чительно философов и теологов в современных государственных машинах, и соответственно, приоритет отдается более бескомпромиссному видению суверенности, чем это было у томистов. Наука о Государстве рождается из столкновения, инсценированного и контролируемого королем, между придворными. И, конечно, только с это го момента можно начинать говорить о политике в том смысле, который ей придается в классической западной культуре. Перед лицом этой науки при дворе развивается другая родственная ей наука близнец, помпезная, беско нечно жаждущая славы, бросающаяся в глаза, но чья сущность и главная цель скрыты за всем этим блеском: то, что составляет придворную культуру Запада до XVIII века и от чего еще во многом зависит наша культурная нор ма. Разделение произошло между политиками и художниками — даже если гуманисты могли иногда совмещать все в одном, разделение имело место между теми, кто причисляет себя к государству и теми, кто от него требует, между теоретиками политических инструментов и теми, чьи произведения считаются бескорыстными, хотя заказаны королем, использующим их на этом этапе для демонстрации тонкого вкуса, собственной элитарности, и опять же ради своей явно корыстной бескорыстности. В остальном, невозможно ограничиваться здесь констатацией политичес кого и культурного придворного поля, появляющегося как бы непроизволь но, как моря рождаются из тектонических плит, удаляющихся друг от друга. Несомненно, рождение науки о государстве, как и придворной культуры — есть результат такого же процесса, но каковы условия его возникновения? Не достаточно самого факта функционирования поля, ни эссенциалистского от вета, как если бы двор всегда имел необходимый для политического и культур По крайней мере, историками, так как большая часть важных исследований в этой области при надлежит историкам права, напр.: Ж. Джорданенго, А. Ригодьер, А. Гурон и Ж. Кринен. Воз можно, имело бы смысл поразмышлять над этим положением дел, вызванным частично дис гармонией между философской культурой и культурой юридической в среде историков, час тично политической культурой, отмеченной правами человека и Общественным договором, тем самым пренебрегающей основной связью между политикой и жестокостью даже в совре менном обществе. Это не означает реабилитацию таких авторов, как Карл Шмитт, но указы вает на пользу, которую историки могли бы извлечь из эксплуатации трудов, опирающихся на фукольдианское понятие био власти, как, например, произведение Дж. Агамбена «Homo sacer…», op.cit. и «То, что осталось от Аушвица», П., Rivages, 1998, 1999.

ЛОГОС 4–5(39) ного применения познавательный инструментарий. Необходимо было бы уг лубить это исследование в церковной среде, таким образом, чтобы не сводить эту эволюцию лишь к игре определенных социальных соперников, а учиты вая всю его гибкость и сложность. Сами термины «политика» и «культура» да леко не вневременные, они зависят от существования и в определенный мо мент от социального пространства, где они могут трактоваться как легитим ные и автономные. Рождение двора как политического и культурного относи тельно специфического пространства в XIV веке ставит вопрос об институци онализации самого двора, не просто количественной, но качественной транс формации в практиках власти. Подобный вопрос не может быть быстро раз решен, наметим просто направление размышлений. Основная инстанция ин ституционализации двора и его легитимации — это король, который характе ризуется при дворах нами упомянутых: в Париже, Неаполе или Авиньоне, как «просвещенный король». Этот «просвещенный король» мог бы быть в исто рии независимой западной монархии решающей фигурой, равно как и, впро чем, эфемерной. Социальная история королевского двора как политического и культурного пространства — это, несомненно, история монархии, бывшая единственным смыслом существования и единственным полюсом церковно приходской жизни, так что необходимо обратиться к этой «воображаемой со циальной сигнификации», основательно опирающейся на право и теологию, чтобы в должной мере осознать мутации средневекового королевского двора. Это основополагающий парадокс науки о Государстве XIV века: она себя кон струирует, как наука безличная и абстрактная, и именно в определенный мо мент, когда больше чем в какой бы то ни было другой период, властитель пре тендует на то, чтобы персонально идентифицировать себя со знанием. С это го эпизода знание и его отношения с властью глубоко видоизменяются, так же как изменяются практики и социальные группы, которые сами до того спо собствовали формированию этого воображаемого социального. Меценат и художники/гуманисты, наука о Государстве и юристы/теологи, каждый со своей стороны, казалось, собирали фрагменты этого интимного слияния вла сти и знания вокруг суверена, фрагменты, являющиеся социальной гаранти ей для тех, кто обладал явными или неявными секретами, благодаря которым народ любил и боялся своего властителя, а вскоре свое Государство, и даже Го сударство нацию… — чей страх он любил и чьей любви он боялся. Перев. с франц. Юлии Бессоновой По изданию: Actes de la recherche en science sociales, Seuil, декабрь 1999, № 270 Этьен Анхейм




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.