WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ЭРНЕСТО ЛАКЛАУ Сообщество и его парадоксы: «либеральная утопия» Ричарда Рорти* Антифундаментализм вызвал множество интеллектуальных и Одна из зас культурных последствий, но немногие из них имели

отношение к политике.

луг работы Ричарда Рорти заключается в решительной и убедительной по пытке установить такую связь. В своей книге «Случайность, ирония и соли дарность» он дал прекрасную картину интеллектуальной трансформации Запада на протяжении двух последних столетий и, на этой основе, вывел ос новные черты социального и политического устройства, названного им «ли беральной утопией». Рорти не пытается сделать свой (пост)философский подход теоретическим основанием своего политического проекта — такая (отвергаемая Рорти) попытка привела бы к простой «замене» утраченного основания антифундаменталистским дискурсом. Скорее, антифундамента лизм вкупе с множеством других нарративов и культурных явлений привел к созданию интеллектуального климата, в котором стало возможным опреде ленное социальное и политическое устройство. В этой статье я попытаюсь показать, что, несмотря на мое согласие с большинством философских доводов и позиций Рорти, его понятие «либе ральной утопии» содержит ряд недостатков, от которых можно избавиться, лишь заново вписав либеральные черты утопии Рорти в более широкую сис тему, названную нами «радикальной демократией».1 I Для начала кратко изложим основные идеи аргументации Рорти. В начале книги он утверждает следующее:

В книге делается попытка показать, что получится, если мы отбросим требование те ории, которая объединяет публичное и приватное, и удовлетворимся рассмотрени * Ernesto Laclau, Emancipation(s), London, Verso 1996, pp. 105 124. Ernesto Laclau and Chantal Mouffe, Hegemony and Socialist Strategy: Towards a Radical Democratic Politics, London, Verso 1985.

100 Эрнесто Лаклау ем требований самосозидания и человеческой солидарности как равноценных, но, тем не менее, никогда не соизмеримых. В этой книге дается набросок одного персо нажа, которого я назвал «либеральным ироником». Я позаимствовал определение «либерала» у Юдит Шкляр, которая говорит, что либералы это люди, считающие, что самое худшее — это быть жестоким. Я использую слово «ироник» для своих, его или ее, самых главных убеждений или желаний, — тех, кто является историцистом и номиналистом в достаточной мере, чтобы отказаться от мысли, что эти главные убеждения и желания соотносятся с чем то за пределами досягаемости времени и случая. Либеральные ироники — это люди, которые, помимо этих необосновывае мых желаний, имеют свою собственную надежду на то, что страдание будет сведено к минимуму, что унижение одних людей другими можно прекратить. Подобные цели достижимы в условиях постметафизической культуры. Подробная политическая аргументация относительно случайности сооб щества предваряется двумя главами о «случайности языка» и «случайности самости», составляющих ее условия. Рорти отмечает, что двести лет тому на зад в интеллектуальной жизни Европы произошли две основные перемены: усиление осознания того, что истина скорее создается, чем открывается, сделавшее возможной утопическую политику переустройства обществен ных отношений, и романтическая революция, которая привела к представ лению об искусстве как о самосозидании, а не как о подражании действи тельности. Сочетание этих перемен постепенно привело к установлению культурной гегемонии. Немецкий идеализм был первой попыткой осмысле ния этого преобразования, которая, в конечном итоге, обернулась неудачей из за смешения идеи о том, что ничто не обладает непредставимой внутрен ней природой, с совершенно иной идеей о том, что пространственно вре менной мир суть продукт человеческого разума. За этими смутными догадка ми романтической эпохи в действительности стоит упрочившееся осозна ние того, что не существует никакой внутренней природы реальности, что реальность выглядит по разному в зависимости от языков, при помощи ко торых она описывается, и что не существует метаязыка или нейтрального языка, позволяющего нам выбирать между соперничающими языками пер вого порядка. Развитие философской аргументации происходит не благода ря внутренней деконструкции тезиса, представленного в определенном сло варе, а скорее благодаря введению соперничающего словаря:

Интересная философия редко бывает проверкой за и против тезиса. Обычно, явно или неявно, она бывает соперничеством между окрепшим словарем, ставшим помехой, и словарем, еще наполовину образованным, который смутно обещает большие вещи. Здесь Рорти, верный своему методу, с легкостью отбрасывает прежнее представление о языке и обращается к новой операции переописания, взя той из философии языка Дональда Дэвидсона, которая отвергает мысль о том, что язык — это средство репрезентации или выражения, и в сущности близка к витгенштейнианской концепции альтернативных словарей как аль тернативных инструментов. В этой связи приводятся «метафорические пе реописания» Мэри Гессе и «сильный поэт» Гарольда Блума.

2 Рорти Р. Случайность, ирония и солидарность. М., 1996. С. 19. Т же. С. 29. ам ЛОГОС 6(45) Показав случайность языка, Рорти обращается к самости. Главные герои здесь — Ницше и (особенно) Фрейд. Согласно Ницше, только поэт пол ностью осознает свою случайность:

...западная философская традиция считает человеческую жизнь триумфом лишь пос тольку, поскольку она прорывается из мира времени, явления и идиосинкразическо го мнения в другой мир — в мир постоянной истины. Ницше, напротив, считает, что та решающая граница, которую следует пересечь, пролегает не между временем и вневременной истиной, а между старым и новым. Он считает человеческую жизнь триумфальной лишь постольку, поскольку она избегает унаследованных описаний случайностей своего существования и находит новые описания. В этом заключается разница между волей к истине и волей к самопреодолению. В этом — разница в пони мании освобождения как соприкосновения с чем то большим и чем то более устойчи вым, чем ты сам, и освобождением, как описывает его Ницше: «Преобразовать все “это было” в “так я хотел”». Но именно Фрейд совершил наиболее важный шаг вперед в процессе раз обожествления самости. Он показал, каким образом все черты нашего нрав ственного сознания могут быть отслежены в случайностях нашего воспитания:

Он де универсализировал моральное чувство, сделав его таким же идиосинкразичес ким, как сочинения поэта. Тем самым, он позволил нам посмотреть на нравственное сознание как на исторически обусловленное, как на продукт времени и случая и, в то же время, как на продукт политического и эстетического сознания. Несмотря на наличие у них множества общих точек, Фрейд, согласно Рорти, полезнее Ницше, потому что первый показывает, что конформис тский буржуа скучен лишь внешне, до начала психоаналитического лече ния, тогда как последний сводит «подавляющее большинство людей до ста туса умирающих животных».6 Наконец, мы приходим к случайности сообщества, которая нуждается в более подробном рассмотрении, так как она составляет основную тему этой статьи. Рорти сталкивается здесь с серьезной сложностью: он предан и ли беральной демократии, и антифундаментализму, но словарь, при помощи которого первоначально была изложена первая, принадлежит рационализ му эпохи Просвещения. Тезис, который он пытается отстоять в следующих двух главах, состоит в том, что, хотя этот словарь был свойственен либе ральной демократии на начальных этапах ее становления, сегодня он стал препятствием на пути ее дальнейшего укрепления и развития. Поэтому он пытается переформулировать демократический идеал нерационалистичес ким и неуниверсалистским способом. Сперва Рорти предупреждает возможные обвинения в релятивизме и ир рационализме. Он ссылается на высказывание Шумпетера: «Осознавать от носительность своих убеждений и все же непоколебимо стоять за них — вот что отличает цивилизованного человека от варвара»;

и добавляет коммента рий Исайи Берлина по этому поводу: «Возможно, требовать больше, чем это, и глубокая и неизлечимая метафизическая потребность;

но позволить ей оп 4 Т же. С. 53. ам Т же. С. 55. ам 6 Т же. С. 62. ам 102 Эрнесто Лаклау ределять практику — симптом в равной мере и глубокой, и более опасной нравственной и политической незрелости».7 Подобные суждения склоняют Майкла Сэндела к противоположной точке зрения: «Если убеждения столь относительны, зачем же тогда непоколебимо стоять за них?»8 Итак, начина ется классический спор о релятивизме. Рорти вступает в этот спор, пытаясь доказать, что релятивизм не имеет отношения к сути дела. В начале он отка зывается от двух представлений об абсолютной обоснованности: того, что отождествляет абсолютно обоснованное с тем, что обоснованно для всех и каждого, ибо в этом случае не было бы никаких интересных высказываний, которые были бы абсолютно обоснованны;

и того, что отождествляет его с теми высказываниями, которые могут быть оправданы перед всяким неис порченным человеком, ибо оно предполагает разделение человеческой при роды (божественная/животная), которое в конечном счете несовместимо с либерализмом. В результате, единственной альтернативой оказывается огра ничение оппозиции между рациональными и иррациональными формами убеждений внутренней областью языковой игры, где возможно проведение различия между убеждением, покоящимся на основаниях, и убеждением, ос нованным на причинах, каковое не является рациональным. Но тогда откры тым остается вопрос о рациональности смены словарей, а поскольку не суще ствует никакого нейтрального основания, позволяющего выбирать между ними, все выглядит так, как будто все важные перемены в парадигмах, мета форах или словарях имели причины, а не основания. Но это означало бы, что все великие интеллектуальные движения — христианство, галилеевская наука или Просвещение — должны иметь иррациональное происхождение. И здесь Рорти приходит к выводу, что описание с точки зрения оппозиции рациональное/иррациональное оказывается бесполезным. Дэвидсон, на ко торого в этой связи ссылается Рорти, отмечает, что как только понятие раци ональности ограничивается внутренней непротиворечивостью (и этот тер мин не используется в узком смысле), выясняется, что мы называем «ирраци ональными» многие ценимые нами вещи (например, решение подавить оп ределенное желание будет казаться иррациональным с точки зрения самого желания). Если Дэвидсон и Гессе правы, то метафоры — это причины, а не ос нования изменения убеждений, но это не делает их «иррациональными»;

под сомнение необходимо поставить само понятие иррациональности. В резуль тате, вопрос обоснованности оказывается открытым для обсуждения. Неод нозначной природы обоснованности способно избежать только то общест во, в котором навязывается и получает общее признание система табу и жест кого определения ранга субъектов;

но именно такой вид общества совершен но несовместим с либерализмом:

Для идеи либерального общества центральное значение имеет то, что все дозволе но, если речь идет о словах, а не поступках, о силе убеждения, а не о принуждении. Эта открытость должна поощряться не потому что, как учит Библия, Истина велика и победит, и не потому что, как предполагает Мильтон, Истина всегда выигрывает в свободном и открытом столкновении. Либеральное общество согласно называть «истин ным» все, что оказывается результатом таких столкновений. Именно поэтому попытки 7 Т же. С. 73. ам Т же. С. 74. ам ЛОГОС 6(45) обеспечить либеральное общество «философскими основаниями» служат ему пло хую службу. Ибо попытка снабдить такими основаниями предполагает естественный порядок тем и аргументов, который предшествует столкновениям между старыми и новыми словарями и не принимает во внимание их результаты. Этот вопрос о соотношении между фундаментализмом и либерализмом затрагивается Рорти в ходе убедительной критики «Диалектики Просвеще ния» Адорно и Хоркхаймера. Он соглашается с их представлением о том, что силы, приведенные в движение Просвещением, пошатнули собствен ные убеждения Просвещения, но он не соглашается с их выводами о том, что вследствие этого либерализм сделался несостоятельным в интеллекту альном и нравственном отношении. Согласно Рорти, словари, изначально занимавшие господствующее положение в историческом процессе или ин теллектуальном движении, по достижении зрелости переставали призна ваться ими, и, на его взгляд, ироническое мышление подходит зрелому ли беральному обществу куда лучше рационализма. Поэт и утопический революционер, которые, с точки зрения Рорти, яв ляются основными действующими лицами в истории, «протестуют во имя самого общества против тех сторон общества, которые не соответствуют их собственному самообразу». И он добавляет важный момент:

Кажется, что такая замена аннулирует разницу между революционером и реформато ром. Однако можно определить идеально либеральное общество как такое общество, в котором разница между революционером и реформатором уже отменена. Идеалы ли берального общества могут осуществляться через убеждение, а не принуждение, че рез реформы, а не революцию, через свободное и открытое столкновение наличных языковых и других практик с предложением новых практик. Но это означает, что иде альное либеральное общество не имеет иной цели, кроме свободы, другой задачи, кроме готовности видеть, как происходят такие столкновения, и неуклонно придер живаться их исхода. Оно нацелено на то, чтобы сделать жизнь проще для поэтов и ре волюционеров, внимательно следя, чтобы они со своей стороны осложняли жизнь других людей только словами, а не делами. Герои этого общества — сильный поэт и ре волюционер, потому что оно принимает себя таким, как оно есть, с той моралью, ка кую оно имеет, с тем языком, на котором оно говорит, а не потому, что оно тем самым приближается к воле Господа или к природе человека, но потому, что определенные поэты и революционеры прошлого говорили так, как говорили они. Рорти проясняет фигуру либерального ироника, сравнивая ее с Фуко (ироник, не желающий быть либералом) и с Хабермасом (либерал, не жела ющий быть ироником). В случае Фуко, особый акцент делается на самореа лизации, самоудовлетворении. Фуко не склонен рассматривать достоинства и преимущества либеральных обществ, так как он куда больше озабочен тем, каким образом указанные общества продолжают поддерживать этот про цесс самосозидания. Зачастую они навязывают своим членам новые виды контроля, неизвестные в досовременных обществах. Основное расхожде ние у Рорти с Фуко заключается в том, что, на его взгляд, нет никакой необ ходимости в создании нового «мы»;

«мы либералы» уже достаточно. С Ха бермасом ситуация прямо противоположная. С его точки зрения, необходи Т же. С. 81. ам Т же. С. 91 92. ам 104 Эрнесто Лаклау мо, чтобы самообраз демократического общества содержал в себе элемент универсализма, получаемый благодаря тому, что он называет процессом сво бодной от господства коммуникации. Он пытается сохранить — даже путем коренного преобразования — связь с рационалистической основой Просве щения. Итак, расхождение Рорти с Фуко, по сути, является политическим, тогда как в случае с Хабермасом оно остается исключительно философским. Наконец, следует рассмотреть два возможных возражения касательно ли беральной утопии Рорти, на которые он пытается ответить. Первое заключа ется в том, что отказ от метафизического основания либеральных обществ лишит их социального клея, который необходим для поддержания свобод ных институтов. Второе же состоит в том, что невозможно — с психологичес кой точки зрения — быть либеральным ироником и в то же самое время не иметь определенных метафизических убеждений относительно природы людей. В ответ на первое возражение Рорти утверждает, что общество спла чивается не каким то философским основанием, а общими словарями и об щими надеждами. То же возражение выдвигалось в прошлом по поводу губи тельных социальных последствий утраты массами религиозных убеждений, и это пророчество оказалось ошибочным. В большинстве своем ироники за нимали элитарное положение и не внесли заметного вклада в улучшение со общества. Переописание, которым они занимаются, зачастую ведет к крити ке самых заветных ценностей людей и к их унижению. Кроме того, хотя ме тафизики также занимаются переописаниями, у них есть преимущество пе ред ирониками: они дают людям то, что притязает на безусловную истин ность, новую веру, которой они могут придерживаться. Но здесь Рорти гово рит, что основная трудность состоит в том, что люди требуют от ироничес ких философов чего то, что философия дать не в состоянии, — ответов на вопросы вроде «Почему нельзя быть жестоким?» или «Зачем быть добрым?» Надежда на возможность предоставления теоретического ответа представляет собой простое следствие метафизического разрыва. В постфилософскую эпоху именно нарративы выполняют задачу создания таких ценностей:

В иронической культуре эта работа поручается дисциплинам, специализирующимся на глубоком описании приватного и идиосинкразического. Ту работу, которую пред полагалось делать доказательствами общей природы человека, должны совершать в особенности романы и этнография, которые делают чувствительными к боли тех, кто не говорит на нашем языке. II Во многом я согласен с анализом Рорти, особенно с его прагматизмом и его описанием того, что происходит в современной теории. Безусловно, я соли дарен с его неприятием любых метафизических оснований социального по рядка и критикой Хабермаса. Наконец, я также поддерживаю его в отстаи вании либерально демократической системы. Но я полагаю, что в его «либе ральной утопии» содержится нечто, что попросту не работает. И, на мой Т же. С. 130. ам ЛОГОС 6(45) взгляд, дело не в деталях или незавершенности, а во внутренней противоре чивости его «идеального общества». Начнем с предложенного им определения либерального общества как ти па социального устройства, в котором убеждение заменяет собой силу. Для меня основная сложность состоит в том, что я не могу провести между ними такого же четкого различия, которое проводит Рорти. Конечно, в опреде ленном смысле различие очевидно: в убеждении присутствует составляю щая согласия, а в силе — нет. Но остается вопрос: насколько в убеждении/со гласии отсутствует силовая составляющая? Что значит — убеждать? За иск лючением крайнего случая алгоритмического доказательства чего либо ко му либо, мы занимаемся деятельностью, связанной изменением чьего либо мнения, не имея какого то исходного рационального основания. Рорти со вершенно справедливо ограничивает область основания внутренним уст ройством всякой отдельной языковой игры, но существует трудность, пото му что языковые игры не являются полностью замкнутыми мирами и, как следствие, принимаемые в них решения неразрешимы с точки зрения сис темы правил, определяющих структуру игры. Я согласен с Рорти/Дэвидсо ном, что признание этого факта не оправдывает описание этого решения как иррационального и что само различение рационального и иррациональ ного малополезно. Но мне хочется отметить кое что еще: решение, прини маемое в таких обстоятельствах, неизбежно содержит в себе элемент силы. Возьмем приведенный Дэвидсоном пример человека, который хочет испра виться и решает сдерживать свое желание, — например, алкоголика, кото рый решает бросить пить. С точки зрения желания, есть только подавление, то есть сила. И этому доводу можно придать общую форму. Рассмотрим раз личные возможные ситуации: Ситуация A Я сталкиваюсь с необходимостью выбора между несколькими возможными образами действия, а структура языковой игры, в которую я играю, безраз лична по отношению к ним. Оценив ситуацию, я делаю вывод, что очевид ного варианта решения нет, но все же совершаю один выбор. Понятно, что в этом случае я подавляю альтернативные образы действия. Ситуация B Я хочу убедить кого либо изменить свое мнение. Поскольку убеждение, ко торое я намерен ему внушить, не является гегельянской истиной противо положного убеждения, которого он в действительности придерживается, то я хочу не развить его убеждение, а опровергнуть его. Опять сила. Предполо жим, что мои усилия увенчались успехом. В этом случае он был обращен в мою веру (belief). Но здесь всегда присутствует элемент силы. Все, что я сде лал, — это убедил своего друга, который стал моим соучастником в убийстве своего убеждения (belief). Поэтому убеждение структурно связано с силой. Ситуация C Имеются два возможных образа действия и две группы людей, которые их придерживаются. Поскольку при такой ситуации одинаково возможны оба 106 Эрнесто Лаклау образа действия, diffrend может быть разрешено только силой. Конечно, этот элемент силы будет осуществляться по разному: либо одной группой, убеждающей другую (и здесь происходит возвращение к ситуации B);

либо при помощи системы правил, признаваемой обеими сторонами, чтобы ула дить diffrend (например, голосование);

либо путем ultima ratio. Но важно по нять, что во всех случаях присутствует элемент силы. Понятно, что разновидностью общества, которой отдает предпочтение Рорти, является та, в которой третье решение ситуации C исключено, но сложности по прежнему остаются. Первая заключается в том, что противо поставлять силу и убеждение попросту невозможно, учитывая, что убежде ние суть одна из форм силы. Таким образом, обсуждение заменяется анали зом способа организации силы в обществе и типов силы, приемлемых в ли беральном обществе. Вторая проблема состоит в том, что элемент физичес кой силы не может быть устранен даже в самом свободном обществе. Сомне ваюсь, что Рорти стал бы отстаивать убеждение в качестве подходящего спо соба обращения с насильником. К тому же, стачки или студенческие сидя чие забастовки, которые совершенно законны в свободном обществе, пыта ются достичь своих целей, не только путем убеждения, но и путем принуж дения своего антагониста уступить насилию. И, конечно, существует множе ство промежуточных вариантов. По тем же причинам я склонен проводить различие между реформой и революцией иначе, чем Рорти. На мой взгляд, проблема состоит в преодоле нии того, что сделало такое различие возможным. Ибо классический идеал Революции связан не только с измерением насилия, подчеркиваемым Рор ти, но также и с идеей того, что такое насилие должно быть направлено на четко определенную цель, которая должна придать новое основание социаль ному порядку. Итак, с этой точки зрения, я реформист, но не потому, что мои социальные цели ограничены, а просто потому, что я не считаю, что у общества есть такая вещь, как основание. Несомненно, Рорти согласился бы со мной в этом вопросе. Даже события, которые в прошлом назывались рево люциями, были всего лишь сверхдетерминацией множества реформ, охва тывающих многие, но ни в коем случае не все, стороны общества. Идея о том, чтобы перевернуть с ног на голову все общество, лишена всякого смыс ла. (Но это не означает, что попытка совершить это невозможное действие не привела к множеству отвратительных вещей). Но если, с одной стороны, я пытаюсь заменить революцию реформой, то, с другой стороны, я реши тельно выступаю за включение в реформу измерения насилия. Мир, в кото ром реформа проводится без насилия, — это не тот мир, в котором мне бы хотелось жить. Им было бы совершенно одномерное общество, в котором 100% населения были бы согласны с любой отдельной реформой, либо мир, в котором решения принимались бы армией социальных инженеров при поддержке остального населения. Любая реформа связана с изменением sta tus quo, и в большинстве случаев это наносит вред сложившимся интересам. Процесс реформы — это процесс борьбы, а не процесс постепенной инже нерии.

И здесь не о чем сожалеть. Именно в этом активном процессе борь бы и возникают новые человеческие умения, новые языковые игры. Можно ЛОГОС 6(45) ли представить, например, существование идентичности рабочих без актив ной борьбы, которую они вели на начальных этапах развития индустриаль ных обществ? В этом случае, многие умения рабочих, потребовавшиеся в процессе демократизации западных обществ, так никогда и сложились бы. И то же самое, конечно, можно сказать о любой другой социальной силе. Та ким образом, радикально демократическая «утопия», которую я хотел бы противопоставить либеральной утопии Рорти, не устраняет антагонизмы и социальное разделение, а, напротив, считает их неотъемлемой составляю щей социального. Поэтому, на мой взгляд, аргументация Рорти основывается на некой по ляризации (убеждение/сила, реформа/насилие/революция), причем не только упрощенной, но и противоречивой, поскольку наличие положитель ных героев предполагает также наличие героев отрицательных. В демокра тическом обществе всякая теория власти должна быть теорией форм влас ти, совместимых с демократией, а не теорией устранения власти. И это сле дует не из какой то особой непоколебимости формы господства, а из того обстоятельства, что общество, как прекрасно известно Рорти, не похоже на составную картинку и что, как следствие, столкновение различных требова ний и языковых игр неизбежно. Возьмем, например, недавние споры в Аме рике о порнографии. Различные феминистские группы утверждали, что порнография оскорбляет женщин, и я не могу с этим не согласиться. Но не которые из этих групп потребовали даже принятия закона, позволяющего любой женщине подавать в суд на издателей порнографических материалов или рекламы. На это последовало возражение (к которому я присоединя юсь), что в результате может произойти нагнетание страха, которое приве дет к ущемлению свободы самовыражения. Где должна проходить граница, например, между тем, что является порнографией, и тем, что является худо жественным самовыражением? Очевидно, между антагонистическими требованиями должно быть уста новлено равновесие. Но важно подчеркнуть, что подобное равновесие не должно быть результатом нахождения точки, в которой требования согласо вываются друг с другом, — тогда мы вернулись бы к теории составной картин ки. Нет, антагонизм двух требований в этом контексте неискореним, и рав новесие состоит в таком ограничении его последствий, при котором может быть достигнуто некое социальное равновесие, отличное от рациональной гармонизации. Но в этом случае социально регулируемый и управляемый ан тагонизм примет форму того, что можно назвать «позиционной войной». Каждая сторона конфликта будет обладать определенной властью и осущес твлять определенное насилие над другой стороной. Парадоксальным обра зом из этого следует, что существование насилия и антагонизмов служит ус ловием свободного общества. Причина этого в том, что антагонизм происте кает из того обстоятельства, что социальное не является множеством след ствий, исходящих из заранее данного центра, а прагматически конструирует ся из множества отправных точек. Но именно это — существование онтоло гической возможности столкновений и трений — и позволяет нам говорить о свободе. Предположим, что мы обращаемся к противоположной гипотезе, той, что содержится в классическом понятии освобождения, то есть общест 108 Эрнесто Лаклау ва полностью избавленного от насилия и антагонизмов. В этом обществе мы можем пользоваться лишь свободой осознанной необходимости в духе Спи нозы. Таков первый парадокс свободного сообщества: то, что составляет его условие невозможности (насилия), в то же самое время составляет его усло вие возможности. Отдельные формы угнетения могут быть устранены, но свобода существует лишь постольку, поскольку достижение полной свободы представляет собой постоянно отступающий вдаль горизонт. Полностью свободное общество и полностью детерминированное общество были бы, как было доказано мной в другом месте, неразличимы. Я полагаю, что причи на того, почему Рорти не удается осознать в полной мере указанные антино мии, кроется в его неудовлетворительном теоретическом осмыслении того, что связано с понятием «убеждение», и полной противоположности, уста новленной им между «убеждением» и «силой». III Убеждение — крайне смутное понятие. Нельзя убеждать, не прибегая к убеж дению другого, то есть к силе. Можно говорить о силе убеждения, но нельзя говорить, что кто то «убежден» в правильности теоремы Пифагора. Послед няя просто предъявляется, не нуждаясь в убеждении. Но нельзя сказать, что убеждение просто сводится к силе. Убеждение — это область того, что Дерри да назвал бы «гименом». В этом месте «основания» убеждения и «причины убеждения» образуют неделимое целое. Прекрасным примером того, что я имею в виду, служит усвоение новой парадигмы в куновском понимании это го слова. Множество мелких оснований/причин, простирающихся от тео ретических трудностей до технических достижений в инструментах научно го исследования, сверхдетерминируют друг друга при детерминации пере хода от нормальной науки к науке революционной. И по причинам, кото рые были изложены ранее и которые также, несомненно, в какой то степе ни присутствуют и в описании Куна, этот переход не является безразлич ным и безболезненным отказом, а связан с подавлением других возможнос тей, он представляет собой результат борьбы. Это наиболее явно видно, ког да мы обращаемся к политико идеологической области. Теперь, как было по казано мной и Шанталь Муфф в «Гегемонии и социалистической страте гии», в нашей политической традиции существует термин, связанный с этим своеобразным действием, называемым убеждением, который образует ся благодаря включению в себя своей насильственной противоположности: термином этим является «гегемония». За всеми аспектами генеалогии понятия гегемонии от российских соци ал демократов до Грамши, за его структурными особенностями и за форма ми его теоретической артикуляции в рамках проекта радикальной демокра тии я отсылаю к нашей книге. Здесь же мне бы хотелось подчеркнуть неко торые аспекты, относящиеся к рассматриваемому вопросу. Наиболее важ ный аспект состоит в том, что «гегемония» является дискурсивной об ластью, которая стала в истории марксизма тем местом, где началось разло жение фундаментализма. То, что прежде казалось необходимым следствием внутреннего развития, детерминированного противоречием между разви ЛОГОС 6(45) тием производительных сил и существующими производственными отно шениями, становилось результатом процесса случайной политической ар тикуляции в открытой совокупности, элементы которой обладали исключи тельно относительными идентичностями. То есть История (с большой бук вы) переставала быть действительным объектом дискурса, так как она не со ответствовала никакому априорно единому объекту. Оставалась лишь пре рывистая последовательность гегемонистских блоков, которая не определя лась ни одной рационально постижимой логикой — ни идеологической, ни диалектической, ни причинной. Как в отношении между желанием, которое я хочу подавить (из приведенного Дэвидсоном примера), и решением его подавить, никакой внутренней связи не существует. С другой стороны, здесь обнаруживается важная диалектика между необходимостью и случай ностью. Если бы каждый элемент, входивший в состав гегемонистского бло ка, обладал собственной идентичностью, его отношения со всеми остальны ми элементами были бы просто случайными;

но если, напротив, идентич ность каждого элемента зависит от его отношений с остальными, такие от ношения — при условии сохранения идентичности — абсолютно необходимы. Итак, рассмотрим проблему внутренней логики гегемонистской опера ции, которая лежит в основе процесса убеждения. Мы приблизимся к ней, проанализировав различные методы, которые стали возможными в резуль тате преобразований, произошедших в современной теории. Начнем с вит генштейновского примера правила, определяющего последовательность числового ряда. Я говорю «один, два, три, четыре» и прошу, чтобы друг про должил: спонтанным ответом было бы «пять, шесть, семь» и так далее. Но я могу сказать, что ряд, который я имею в виду, не такой, а «один, два, три, че тыре, девять, десять, одиннадцать, двенадцать» и так далее. Мой друг дума ет, что теперь он понял и соответственно продолжает, но я по прежнему мо гу сказать, что я имел в виду не этот ряд и так далее. Правило, определяющее построение ряда, может без конца меняться. Все зависит о того, как выра зился бы Льюис Кэрролл, кто главный. Теперь немного изменим пример. Предположим, что мы говорим об игре, в которой игрок A начинает ряд, а игрок B должен продолжить его так, как ему хочется, при условии, что при сутствует некая видимая закономерность. Теперь, когда опять наступает оче редь A, он должен изобрести новое правило, отправной точкой которого станет ряд, оставленный B, и так далее. В итоге, проигравшим оказывается тот, кто считает, что все усложнилось настолько, что он не в состоянии при думать новое правило. Из этого примера следуют выводы: а) окончательно го правила не существует: его всегда можно ниспровергнуть;

б) поскольку в игре может участвовать неограниченное число игроков, правило, определя ющее построение ряда, находится под угрозой исчезновения — оно, если воспользоваться выражением Рорти, радикально случайно;

в) тождествен ность каждого отдельного числа в ряду относительна, она задается его струк турным положением в правиле, которое в данный момент устанавливает свою гегемонию над рядом, и изменится при формулировании нового пра вила. Думаю, что это важно, поскольку процесс убеждения зачастую описы вается так, как если бы кто то, обладающий убеждением A, сталкивался с убеждением B, а сам процесс убеждения заключался в переходе от одного к 110 Эрнесто Лаклау другому. Так не бывает. Скорее, происходит дополнение картины новыми элементами и старое правило неспособно установить над ними гегемонию, как если бы, например, кажущийся хаотичным ряд чисел вводился в наш ряд, а задача заключалась в том, чтобы найти последовательное правило, совместимое с новым положением дел. Очень часто новое правило прини мают не потому, что так хочется, а только потому, что это правило, потому, что оно привносит в кажущийся хаос принцип последовательности и яснос ти. В запутанной обстановке Италии начала 1920 х годов многие либералы принимали фашизм не потому, что им особенно хотелось этого, а потому, что существовала взрывоопасная социальная ситуация, которая, с точки зрения традиционной политической системы, была одновременно немыс лимой и неуправляемой, а фашизм казался единственным последовательным дискурсом, который способен совладать с новыми хаотическими события ми. И если бы либерализм хотел (а на самом деле такого желания у него не было) стать альтернативным гегемонистским дискурсом, артикулирующим новые элементы, он мог бы сделать это, только изменившись. Между либе рализмом 1905 года и либерализмом 1922 года существовало лишь «семей ное сходство». И это обусловлено — среди прочего — тем, что последний дол жен был быть антифашистским, а это было связано с целым рядом новых проблем, которые коренным образом преобразовывали дискурсивную об ласть. Поэтому я не согласен с утверждением Рорти, что мы можем быть просто либералами, что наше «мы» больше не нуждается в дальнейшем пре образовании. Даже если мы хотим и дальше оставаться либералами, нам не избежно придется быть чем то большим. Либерализм может существовать только как попытка установления гегемонии в этом процессе артикуляции, как результат совершенно относительного характера всякой идентичности. Полагаю, что Рорти не был здесь в достаточной степени историцистом. И теперь, переходя от Витгенштейна к Деррида, деконструкция приоб ретает особое значение для теории политики. Деррида показал неизбежную уязвимость всякого контекста. По его словам, Любой знак, языковой или неязыковой, устный или письменный (в ходячем смысле этой оппозиции), в составе большего или меньшего единства, может быть процити рован, поставлен в кавычки;

этим он может порвать с любым данным контекстом, порождать до бесконечности новые контексты, абсолютно не насыщаясь. Это не предполагает, что след что то значит вне контекста, но, напротив, что есть только контексты без какой либо якорной зацепки. Эта цитатность, это удвоение или двой ственность, эта итерабельность следа не несчастный случай или аномалия, это то (нормальное/ненормальное), без чего у следа нет функционирования, называемого «нормальным». Чем будет след, который нельзя цитировать? Истоки которого не по теряются по дороге? Итак, о чем же это говорит, как не о том, что всякий контекст неизбежно уязвим и открыт, что выбор той, а не иной возможности, совершенно случа ен? Если выбор не детерминирован структурой, то он по сути своей является гегемонистским действием, политическим решением.

Деррида Ж. Подпись — Событие — Контекст // Дискурс. 1996. №1. [www — document] http:// www.nsu.ru/education/virtual/discourse1_7.htm.

ЛОГОС 6(45) Вернемся, памятуя об этом различии, к тексту Рорти. Первым аспектом его либеральной утопии, вызывающим у меня возражения, является четкое разграничение между публичным и приватным. Это, конечно, не значит, что я хочу вернуться к некой «большой теории», которая включала бы и то, и другое. Причина моего несогласия ровно противоположна: Рорти считает необходимым объединение многих вещей, которые для меня радикально прерывисты и скрепляются лишь случайными артикуляциями. На самом ли деле область личной самореализации приватна? Дело обстояло бы именно так, если бы самореализация происходила в нейтральной среде, где индиви ды могли бы достичь беспрепятственного осуществления собственных це лей. Но такая среда, конечно же, миф. Женщина, стремящаяся к самореали зации, столкнется с препятствием в виде правил, ориентированных на муж чин, которые ограничат ее личные стремления и возможности. Феминис тская борьба, направленная на изменение этих правил, создаст коллектив ное «мы», отличное от «мы» абстрактного публичного гражданства, а соз данное этой борьбой пространство — вспомним лозунг «личное — это поли тическое» — будет не менее публичным, чем то, в котором находятся поли тические партии и в котором ведется предвыборная борьба. И, разумеется, то же самое можно сказать о любой борьбе, начинающейся из за существо вания социальных норм, предрассудков, правил и т.д., препятствующих са мореализации индивида. На мой взгляд, сильная сторона демократического общества состоит в умножении таких публичных пространств, а его условие — в признании их многообразия и самостоятельности. Такое признание осно вывается на сущностной прерывистости, существующей между этими соци альными пространствами, и сущностный характер этих прерывистостей де лает возможной их полную противоположность: случайную гегемонистскую артикуляцию между ними того, что можно назвать всеобъемлющим чувст вом общности, неким демократическим здравым смыслом. И здесь мы стал киваемся со вторым парадоксом сообщества: чтобы стать прагматически возможным, оно должно быть по сути своей недостижимым. Так как насчет приватного? Приватное — это остаточная категория, ограниченная теми ас пектами нашей деятельности, в которой наши цели не сталкиваются ни с од ним структурным социальным барьером, в которой для их достижения не требуется создания какого то борющегося сообщества, какого то «мы». Итак, как мы видим, классическое представление о проблеме меняется: она перес тает быть вопросом предотвращения вторжения публичного пространства в пространство приватных индивидов, учитывая, что публичные простран ства должны создаваться для достижения индивидуальных целей. Но усло вие демократического общества состоит в том, что такие публичные прост ранства должны быть многообразными: демократическое общество, безус ловно, несовместимо с существованием только одного публичного простран ства. У нас должно быть множество различных проявлений «гражданского республиканства». Очевидно, что мое представление о демократическом обществе в основ ных отношениях отличается от либеральной утопии Рорти. Утопия Рорти состоит из публичного пространства, ограниченного, как и у всех добропо рядочных либералов, минимальными функциями, и приватной сферы, в ко 112 Эрнесто Лаклау торой отдельные личности преследуют собственные цели. Конечно, такая система может быть преобразована и улучшена, но складывается впечатле ние, что такие улучшения походят на улучшение машины путем разработки лучшей модели, а не являются результатом борьбы. Антагонизм и насилие не играют ни положительной, ни отрицательной роли, просто потому, что они полностью отсутствуют на картине. На мой взгляд, радикально демокра тическое общество — это общество, в котором множество публичных прост ранств, образованных вокруг определенных проблем и требований и совер шенно независимых друг от друга, исподволь внушает своим представите лям гражданское чувство — основную составляющую их идентичности как индивидов. Несмотря на многообразие этих пространств или, скорее, бла годаря ему, создается рассеянная демократическая культура, которая прида ет сообществу его особую идентичность. В этом сообществе сохраняются либеральные институты (парламент, выборы, разделение властей), но они не являются единственным публичным пространством, публичным прост ранством как таковым. Антагонизм не только не исключается из демократи ческого общества, но служит самим условием создания. С точки зрения Рорти, три слова «буржуазная либеральная демократия» образуют неделимое целое;

на мой взгляд, между ними существует лишь слу чайная артикуляция. Будучи социалистом, я готов бороться против капита лизма за гегемонию либеральных институтов, а, будучи сторонником пос ледних, я готов приложить все усилия, чтобы сделать их совместимыми с це лым рядом демократических публичных пространств, но я считаю такую совместимость гегемонистской конструкцией, а не чем то, дарованным из начально. На мой взгляд, многое в истории двадцатого столетия можно объ яснить нарушениями в артикуляции указанных трех составляющих. Либе ральным институтам, не говоря уже о капитализме, не удалось добиться ус пеха в странах «третьего мира», а попытка объединить социализм и демок ратию (если это можно назвать попыткой) в странах Восточного блока ока залась просто ужасной. Хотя я отдаю предпочтение либерально демократи ческому и социалистическому обществу, для меня очевидно, что если бы мне пришлось в данных обстоятельствах выбрать что то одно, я бы предпочел демократию. (Например, если бы в одной из стран «третьего мира» мне пришлось выбирать между, с одной стороны, продажным и репрессивным либеральным режимом, в котором выборы являются фарсом, поставлен ным клиентелистскими группами, без участия масс;

а с другой — националис тическим военным режимом, тяготеющим к социальной реформе и самоор ганизации масс, то я отдал бы предпочтение последнему. Весь мой опыт по казывает, что в некоторых случаях режим второго типа, несмотря на множе ство трудностей, может привести к большей либерализации своих институ тов, тогда как в первом случае обратного процесса не происходит: он поп росту ведет в тупик). IV Наконец, мне бы хотелось рассмотреть два возможных возражения на дово ды Рорти (см. выше) и его ответы на них. Касательно первого возражения, ЛОГОС 6(45) я считаю, что Рорти совершенно прав, и мне нечего добавить. Но в случае второго возражения, мне кажется, что в своем ответе Рорти занял излишне оборонительную позицию и что можно выдвинуть намного лучшие доводы. Я бы изложил их следующим образом. Вопрос заключается в том, подрыва ет ли отказ от универсализма основу демократического общества. Я отвечаю на него утвердительно и привожу свои аргументы. По настоящему демокра тическое общество невозможно без тех или иных проявлений универсализ ма — например, идеи прав человека. Но для этого не нужно быть сторонни ком просвещенческого рационализма или хабермасовской «коммуникации без власти». Достаточно осознать, что демократия нуждается в универсализ ме, одновременно признав, что универсализм является одним из словарей, одной из языковых игр, сконструированной в определенный момент соци альными агентами и приобретающей в наших ценностях и культуре все большее значение. Он исторически случаен и восходит в своих истоках к ре лигиозному дискурсу (все люди равны перед Богом). Он спустился в мир дольний благодаря Просвещению и охватил все множество общественных отношений благодаря демократической революции последних двух веков. На мой взгляд, историцистский пересмотр универсализма обладает дву мя основными преимуществами перед его метафизической разновид ностью, причем они, отнюдь не ослабляя его, наоборот способствуют его усилению и радикализации. Первое преимущество заключается в том, что оно ведет к освобождению: люди все сильнее начинают осознавать себя иск лючительными творцами своего мира. Историчность бытия становится все более очевидной. Если люди полагают, что мир в его нынешнем виде сотво рен Богом или природой, они склонны считать свою судьбу неотвратимой. Но если бытие мира, в котором они живут, суть лишь следствие образующих его случайных дискурсов и словарей, то они станут относиться к своей судь бе с меньшим смирением и с большей вероятностью смогут стать полити ческими «сильными поэтами». Второе преимущество заключается в том, что осознание случайного характера универсалистских ценностей сделает нас более чуткими к угрожающим им опасностям и их возможной гибели. Ес ли мы убеждены в этих ценностях, то осознание их историчности не сдела ет наше отношение к ним более безразличными, а, напротив, поможет нам стать более ответственными гражданами, готовыми встать на их защиту. Ис торицизм, таким образом, поддерживает тех, кто убежден в этих ценностях. Что касается тех, кто в них не убежден, то ни один рационалистический до вод не окажет на них ни малейшего влияния. Это подводит меня к последней мысли. Этот двойной эффект — все боль шее освобождение людей благодаря положительному отображению их спо собностей и повышение социальной ответственности благодаря осознанию историчности бытия — представляет собой наиболее важную возможность, совершенно политическую возможность, которая открывается перед нами современной мыслью. Метафизический дискурс Запада подходит к концу, и философия на своем закате — в лице великих имен столетия — сослужила нам последнюю службу, совершив деконструкцию собственной области и создав условия собственной невозможности. Возьмем, например, неразрешимое у Деррида. Как только неразрешимость достигает своей основы, как только 114 Эрнесто Лаклау устройство некоего лагеря определяется гегемонистским решением — геге монистским из за того, что оно не детерминировано объективно и были воз можны иные решения, — область философии подходит к концу и начинается область политики. Эта область будет заполнена иным типом дискурса, дис курсами наподобие «нарративов» у Рорти, которые тяготеют к построению мира на основе радикальной неразрешимости. Но мне не хотелось бы ис пользовать слово «ироник», пробуждающее разного рода игривые образы, для этого политического сильного поэта. Напротив, тот, кто сталкивается с Освенцимом и имеет моральную силу признать случайность своих собствен ных убеждений, а не ищет спасения в религиозных или рационалистических мифах, на мой взгляд, олицетворяет собой глубоко героическую и трагичес кую фигуру. Это будет герой нового типа, который еще не до конца создан на шей культурой, но создание которого абсолютно необходимо, если наша эпо ха собирается использовать большинство своих радикальных и воодушевля ющих возможностей. Перевод с английского Артема Смирнова ЛОГОС 6(45)




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.