WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Энтони УОЛЛ О вз лядах на Бахтина в Германии В данном тексте я пытаюсь говорить о практически несуще ствующем — хотя вполне определимом — «объекте»: о Бахтине с маркой «Made in Germany» и этикеткой «Bachtin»,

поскольку его имя транскрибируется на немецкий именно так. По сути нет какой то особой данности, которую можно было бы назвать «не мецким Бахтиным». К тому же есть люди, что пишут по немецки, работают в традиции Бахтина, либо с его текстами, но в Герма нии не живут. Сами понятия, составляющие сердцевину бахтин ской философии — такие, как «центробежные силы», «карна вальный смех», «народная смеховая культура», хитросплетения спекулятивной и утопической мысли и т. д., — во многом кажут ся вызывающе дерзкими по отношению к строгим традициям гер манской интеллектуальной жизни, основанным на скрупулезном эмпирическом базисе и детальных библиографических коммен тариях. Задаваясь вопросом, чем стал Бахтин в немецкоязычных университетах, неизбежно (и почти дословно) вспоминаешь кри тические высказывания историка Норберта Шиндлера в адрес немецких ученых, которые безапеляционно отвергают иссле дования народной культуры как таковой, игнорируя все чело веческие и культурные явления, которые не вписываются в их «научно» обоснованную систему идей о культуре. «Глубоко уко рененная серьезность научной деятельности» и «исторически давняя жажда разграничений» заталкивают академические ис следования в угол, где ученые оказываются изолированными «от всего, что — по их мнению — не имеет отношения к науке». Итак, идеи Бахтина во многих своих аспектах и в поле многих дисциплин кажутся не отвечающими запросам научного поиска. Весьма часто его просто не принимали всерьез или сознательно игнорировали. На месте того, чем Бахтин мог бы стать в немец коязычном мире, мы видим некое вопиющее зияние, которое объясняется почти полным отсутствием чего либо специфически бахтинского в трудах тех лингвистов теоретиков, что занимаются сферой культуры. В Германии и за ее пределами существует бле стящая школа продуктивных и новаторских исследований язы ка (так называемая «Textlinguistik»);

такого рода текстуальная грамматика развивается уже более десятилетия, будучи сосредо точенной, — как и идеи Бахтина, — на тех значимых феноменах, что выходят за пределы отдельного слова и даже за пределы фра зы. Однако создается впечатление, что адепты данной теории на прочь игнорируют многие из направлений, выросших на базе так называемой философии языка, к которой они охотно бы причис лили и бахтинскую «металингвистику». Представление об этой практически безбахтинской немецкой Textlinguistik можно по лучить из многотомных Dialoganalyse, изданных Эддой Вайганд и Францем Хундснуршером в конце 1980 х *. В данном, чрезвы чайно значительном собрании исследований дискурса в духе не мецкой научной школы единственная франкоязычная статья о Бахтине оставляет исключение среди преимущественно немец ких текстов, да к тому же и написана она не лингвистами. В тех же случаях, когда мы в немецких академических кругах встречаем Бахтина и его идеи, — причем используемые нередко весьма умело и продуктивно, — «Бахтины», представленные в таких работах, значительно отличаются один от другого. В этом по сути нет ничего дурного, но мы лишний раз видим, как трудно сформулировать некое четкое бахтинское единство по от ношению к данной среде. Различия между несхожими «объек тами» (т. е. «Бахтиными») легче будет понять, если мы учтем, с одной стороны, огромные идеологические разрывы, что существо вали (и существуют?) между Востоком и Западом, а с другой — антагонизмы между старыми, прочно зарекомендовавшими себя центрами интеллектуальной жизни (старыми, традиционными университетами) и новыми перифериями (новыми университета ми). За разными Бахтиными, таким образом, проступают многие очевидные политико исторические факторы;

достаточно вспом * Имеется в виду «Dialogue et alterite dans les genres litteraires» Аугу сто Понцо и Анжелы Бьянкофьоре. Понятие «дискурс анализа в не мецком стиле» применимо лишь к первому выпуску «Dialoganalyse» и двум томам «Dialoganalyse II», но не к «Dialoganalyse III», где до минируют представители болонской семиотической школы. 2 й том «Dialoganalyse III» включает еще две статьи Бьянкофьоре и Понцо (соответственно — «Dialogo e poetica in Valery» и «Del Dialogo fra Rousseau e Jean Jacques»), непосредственно касающиеся работ Бах тина. «Dialoganalyse IV» остался мне недоступным.

нить о разделении Германии, чтобы представить себе обширные зоны пустоты, которые отделяют данные «объекты» один от дру гого. Тем самым вырисовывается глубокий контраст, — простран ственный и интеллектуальный, — который в итоге породил по чти воинствующее противостояние между прочтениями Бахтина на Западе и на Востоке. Существуют, впрочем, и другие, пусть не столь очевидные и драматичные, но вероятно, не менее важные исторические причины внутри самой академической науки: эти причины, восходящие к методологическим и духовным традици ям, отнюдь не сошли и не сойдут на нет с разрушением Берлин ской Стены. Проникновение Бахтина в немецкие «Geisteswissenschaften» прошло негладко, но и не без весьма эффектных взлетов. Возмож но, самым перспективным (по крайней мере, для Германии) ас пектом того, что ныне часто называют «бахтинистикой», стал не только факт инфильтрации Бахтина в ряд весьма разнородных филологических кафедр, — хотя и отнюдь не во все, — но и его формальное или/и духовное воздействие и на тех, кто работал в других дисциплинах: в особенности на весьма значительную группу историков, фольклористов и социологов. Поэтому порыв к «бахтинским исследованиям» в немецкоязычном мире отнюдь не был единым: c Бахтиным собеседовали и спорили весьма не сходные интеллектуальные традиции и навыки научного поис ка. Как и следовало ожидать, разные обличья Бахтина непосред ственно обусловлены той книгой или текстом (текстами), которым отдает предпочтение данная группа читателей. Так, к примеру, историки чаще всего обращаются к книге о Рабле, филологи — к монографии о Достоевском, социологи — к МФЯ Бахтина/Во лошинова. Вопрос о том, какие тексты предпочтительнее для специалистов в той или иной дисциплине, зависит и от истори ческих капризов, в силу которых определенные тексты оказыва лись в данный момент доступными — в немецком, либо англий ском и французском переводах (последние также широко читаются в немецких университетах). Подробнее на проблемах перевода мы остановимся ниже. Бахтин, таким образом, отбрасывает на немецкоязычный мир причудливые тени, перевоплощаясь в странные формы с едва различными контурами. Тени эти упали на многие, причем весь ма неоднородные почвы. Нынешняя наша попытка проследить — хотя бы частично — конфигурации этих теней усложняется еще и тем фактом, что на данный момент многочисленные тексты, написанные о философии Бахтина, либо с использованием его методологических концепций, рассеяны в значительном числе регулярных академических изданий большего или меньшего ти ража, в периодике широкого спроса, а также в узкоспециализи рованных журналах маленьких научных обществ. Некоторые из статей задуманы в качестве начальных пособий по распростране нию идей Бахтина среди коллег в данной области науки, другие же представляют собой самоценные, специализированные иссле дования, в которых эти идеи воплощаются, перенимаются, адап тируются, а то и подвергаются нападению. По сути «Бахтин» немецкоязычных университетов начинает ся с Юлии Кристевой, чьи первые работы, написанные о Бахтине по французски, появились почти одновременно с первыми из бранными переводами из Бахтина на немецкий. (Мы имеем в виду переводы Кемпфе, включенные в сборник Literatur und Kar neval, вышедший в 1969). Кое кто, подобно Рольфу Клепферу, подчеркивал, что немецкие (а тем паче западногерманские, как ехидно замечает восточногерманский автор — Kowalski) читате ли Бахтина испытали явное влияние кристевской интерпретации, в свою очередь всецело восходящей к откровенному неоформа лизму теории интертекстуального анализа. Ее статья «Bakhtine, le mot, le dialogue et le roman» (1967) в 1971 вышла в немецком переводе и широко читалась немцами, стремящимися узнать что то новое о Бахтине. Статья и поныне весьма популярна среди сту дентов. Утверждение о подавляющем и даже опасном влиянии статьи Кристевой на эволюцию бахтинских исследований можно, конеч но, оспаривать, но все же нельзя отрицать, что ее позиция пользо валась в данной сфере монопольным авторитетом. Но, разумеет ся, не следует ограничиваться лишь тем, что от случая к случаю говорилось о Бахтине в начале семидесятых. Необходимо иметь в виду весь соответствующий спектр, в особенности те важные переводы, которые публиковались в это время как в Восточной, так и в Западной Германии, переводы, открывавшие доступ к первичным источникам, неведомым в период ранних эссе Крис тевой. Более того: если обратить внимание на новаторские ста тьи, где тематизировались свежие и оригинальные концепции бахтинской философии, то понимаешь, что немецкоязычный Бахтин уже значительно превзошел прежнее впечатление от Кри стевой, хотя энтузиасты новых прочтений, несомненно, перво начально приняли ее близко к сердцу. Контрпретензию на свое собственное — в сравнении с интерпретацией Кристевой — пони мание Бахтина особо энергично подкрепила, к примеру, часто цитируемая статья Юргена Лемана ( rgen Lehmann) «Ambivalenz und Dialogizitаt», тонко сочетающая бахтинские идеи с основ ным импульсом, идущим от Фуко, а также впечатляющая работа Самуэля Вебера «Der Einschnitt. Zur Aktualitat Voloshinovs», — остроумный опыт деконструктивного чтения Бахтина/Волоши нова, послуживший предисловием к его немецкому переводу МФЯ (впервые изданному в 1975 *). Немецких читателей Бахти на интересовала, судя по всему, не только интертекстуальность как таковая, но и понятие карнавала, которое, как мы увидим ниже, они стремились углубить в тех направлениях, что остались нераскрытыми во всех работах Кристевой. И в начале 1980 х в Германии вырисовывается ряд самостоятельных прочтений, пе реросших изначальные рамки кристевского влияния. Начало 1980 х отмечено появлением нескольких важных пуб ликаций, прежде всего трудов конференции в Констанце (За падная Германия), изданных под редакцией Лахман и конферен ции в Иене (Восточная Германия;

под редакцией Хильберта). Одновременно выходят влиятельные прочтения Ганса Роберта Яусса (в его «Аsthetische Erfahrung und literarische Hermeneutik», 1982 **) и, наконец, том «Das Gesprаch», опубликованный в 1984 г. издательством «Вильгельм Финк» в престижной серии «Hermeneutik und Poetik»;

последняя книга в основном обязана своим появлением ученым из Констанцы. К этому времени стало очевидным, что в немецких ученых кругах народилось несколь ко Бахтиных: социалистический Бахтин, обитающий в Йене и других центрах Германской Демократической Республики (глав ным его вкладом в науку признавалась обновленная теория ли тературной рефлексии — Хильберт, Штедтке);

историки из Мюнхена и Констанцы, увлеченные бахтинским исследованием позднесредневекового карнавала, а также другие историки, ис пользующие наследие Бахтина как орудие в дебатах о процессе перехода от Средних веков к Ренессансу (Гумбрехт);

более «фор малистический» Бахтин, связанный духовными контактами с русским формализмом (работы Хансен Леве и Шмида);

и соци ально семиотический Бахтин, обозначившийся в работах Пете ра Зимы в Австрии. Однако было бы превратным предполагать, что отныне идеи и основные посылки Бахтина нашли в немецких университетах * Более поздний вариант данного текста вышел по английски под на званием «Intersection Marxism and the Philosophy of Language» (Dia critics. № 15. 1985. Р. 94—112). ** Английский перевод опубликованный University of Minnesota Press, заимствован из более раннего издания книги, в которой важные ста тьи Яусса о Бахтине отсутствуют.

всеобщее признание. Столь же опрометчивым было бы верить, что Бахтин читается, — или по крайней мере, читался — повсюду, обеспечивая новую методологическую базу для исследований культуры как таковой в общих рамках гуманитарной учености. Точнее будет сказать, что образовывались отдельные, — пусть даже и весьма горячие, как в Констанце, — но все же именно от дельные очаги интереса, которые отнюдь не имели своим резуль татом некий взрыв универсального энтузиазма. Некоторые из ученых столь же быстро Бахтина оставили, как восприняли его в конце 1970 х или начале 1980 х. Было бы явно преждевремен ным утверждать с полной определенностью, что Бахтин стал, — по словам многих, — эпицентром мощной интеллектуальной моды 1980 х. Но почти проповедническая ревность, звучащая в словах о данном «модном» поветрии, предупреждает нас о глубо ком, хоть и малозаметном с первого взгляда, недоверии, которое испытывает значительное число ученых гуманитариев по отно шению к потенциальному воздействию идей Бахтина на многие умы. Более того, резкость используемых при этом выражений наглядно демонстрирует раздражение при мысли о том, что сте пень распространения бахтинских идей превышает предел, тер пимый для его оппонентов. Один рассерженный историк, крайне недовольный той популярностью, которой, по его наблюдениям, пользуется среди студентов Бахтин, выразил свои настроения в следующем полемическом комментарии:

Бахтинские теории некритически пропагандируются молодыми уче ными, несмотря на то, что уже давно была доказана их несостоятельность. Совершенно непонятно, как они ухитряются сочетать данные теории с при сущим им духом научной пытливости, как могут просто напросто игнориро вать целые сферы исследования, — такие, к примеру, как исследования аллегории, — как, даже будучи знакомыми с подобными штудиями, они предпочитают публично от них отрекаться (D. R. Moser).

Бахтин, по всей видимости, затронул какие то весьма чувстви тельные струны в душах многих людей. Чувствительность эта труднообъяснима, но она тем не менее присутствует как в вос торженном приятии философии Бахтина в некоторых кругах, так в том удивительном пафосе, с которым ее порой отвергают. В спе циальном номере «Jahrbuch fur internationale Germanistik», по священном смеху, Райнер Штольман из Бремена высказывает ин тересное наблюдение о важности смеха, а также плача (то есть момента, что справедливо указывалось критиками, игнорируе мого Бахтиным) как механизмов катартической разрядки, необ ходимых для здорового и долгого благоденствия и отдельных ин дивидуумов, и обществ. Германское общество Третьего Рейха об наружило свою неспособность у смеху: «Я не верю, что фашист может смеяться», — пишет Штольман. Во время длительной и сложной исторической эволюции, приведшей немецкоязычную часть Европы от средневекового сельского к современному город скому обществу, где то произошла осечка. Город, который столь долго был в умах немецких и австрийских крестьян вожделен ным раем, в определенный момент стал адом на земле, куда их безжалостно затягивало лишь ради последующих неисчислимых страданий, даже смерти в условиях убожества и нищеты. В про цессе этого немыслимого перехода все каким то образом разучи лись смеяться, а равно и оплакивать утрату старого, канувшего в забвение общества. Мы можем, подобно Штольману, предположить, что Бахтин предоставляет современным читателям возможность мысленно го возврата к тому этапу коллективной истории, где можно сопо ставить и проработать антагонистические энергии, исходящие от исторических явлений, дабы в итоге преобразовать эти энергии к лучшему или на достаточно нормальный, здоровый разрыв с прошлым. По сути дела, Германию до сих пор преследуют при зраки ее прошлого, отчасти, разумеется, обусловленные много численными комплексами вины, но также и тем фактом, что во след свершившимся здесь трагическим катастрофам еще ни разу не наступал необходимый период плача и смеха. «Можно утвер ждать, что наши критерии смеха и плача искажены. Поэтому столь проблематичной становится возможность поступка в дол жный час». Какое бы значение эти «ненаучные» наблюдения не имели для уяснения специфических форм бахтинского влияния в немецко язычном мире, они, по крайней мере, являют собою попытку указать на то беспокойство, которое многие современные немцы испытывают по отношению не только к прошлому, но и к буду щему. Используя Бахтина в своей собственной работе о сравни тельном отсутствии в германской истории должным образом сфо кусированного смеха, Штольман тем самым становится в ряд многих ученых, перенимающих идеи Бахтина конструктивно, с целью включения их в проекты актуально современной значи мости. Иные же мыслители напрочь отказываются выводить бах тинские идеи за пределы того специфически русского духовного и политического контекста, с которым он всю свою жизнь был неразрывно связан, сознательно игнорируют всякую возмож ность применения методов его мышления к историческим собы тиям и феноменам, лежащим вне данной, специфически русской сферы. Эта тенденция, однако же, суть не столько пуританское желание быть верным Бахтину без всяких примесей (некое подо бие несвоевременного консерватизма, характерного не для одной лишь Германии), сколько развитие принципов пуританской ри торики, призванных дискредитировать всякую попытку исполь зовать Бахтина в русле «модных» — по определению оппонен тов — типов академического дискурса. Современная немецкая политика долгие годы вязла — по принципу «или или» — в двойной колее политических страхов, застряв между образами фашистской либо сталинской диктатур. Те же извращенные пропорции, как мы сейчас увидим, были свойственны и политике академической, даже так называемым интеллектуальным дебатам, в которые непосредственно вовле калось наследие Бахтина. В духе столь упрощенной схемы легко отвергнуть «модные» прочтения Бахтина как примитивные со циалистические толкования, а «консервативные» интерпрета ции — свести к пережиткам нацистской или недалекой буржу азной ментальности. Впечатление такое, будто этот сценарий последовательно воплощался в жизнь, поскольку мало что из бах тинских исследований бывшей Демократической Республики принимается на Западе всерьез *, подобно тому как ученые быв шей ГДР тоже считали себя обязанными отвергать западные ра боты за их неприемлемый структурализм (даже если подобное определение и не отвечало действительности) **. Аналогичным * Занятным примером такого рода отношений может служить «вестер низация» некоторых переводов Бахтина — из общего, весьма значи тельного их числа, исполненного в Восточной Германии, но недоступ ного или сознательного игнорируемого на Западе. В 1986 Aufbau Verlag (Восточный Берлин, Веймар) опубликовало ряд текстов из ВЛЭ под названием «Untersuchungen zur Poetik und Theorie des Romans»;

некоторые из них, впрочем, еще до этого вышли во Франкфурте под шапкой «Die Аsthetik des Wortes» (Suhrkamp). В 1986 Fisher Verlag во Франкфурте выпустило статьи из книги восточногерманских пе реводов — статьи, на Западе еще не переводившиеся, под названием «Formen der Zeit im Roman. Untersuchungen zur historischen Poetik». Знаменательно, что это новое западное издание является практиче ски единственным среди переводов Бахтина, опубликованных в бывшей Западной Германии без всякого вступительного или заклю чительного слова;

пропущенным же оказывается введение из восточ ногерманского издания (с резкой критикой некоторых западных ин терпретаций Бахтина). ** К примеру, в ранней восточногерманской рецензии (Барка) на сбор ник «карнавальных отрывков» из книг о Рабле и Достоевском в пе реводе Александра Кемпфе предметом острой критики служит изда образом в Северной Америке «политически корректные» тенден ции не только дискредитировали сами себя, но и стали мальчи ками для битья, которых политически правые используют во всех мыслимых ситуациях для разоблачения всего, что кажется ра дикальным, либо же для гордого оправдания собственных (иначе никак оправданию не подлежащих), «политически некоррект ных» действий. Так и прочтения Бахтина, когда они представля ются «чересчур левацкими», отвергаются путем демонстрации их тайной связи со сталинистским навыком мышления. Всего через два года после того, как вся книга о Рабле была, наконец, переве дена на немецкий под редакцией Ренаты Лахман, престижная — и консервативная — «Frankfurter Allgemeine Zeitung» помести ла переведенную с русского статью, где подчеркивались именно такие воображаемые негативные смыслы, которые при желании можно извлечь из бахтинской концептуализации карнавала. Хотя Бахтин был, «разумеется, отнюдь не тайным сталинистом» (Гройс) его «ницшеанский» труд тем не менее являет «тоталитар ным образ мышления, доминировавший в 1930 е годы», — ибо его карнавальный смех есть смех «тоталитарный», которого ни кому не дано было избежать. Так вырисовываются принципы, которым следовали правые интеллектуалы, оперируя с феноменом Бахтина в Германии. Пу ританские претензии использовались не для восстановления под линного, изначального Бахтина, но как раз для его развенчания. Соответственно не предпринималось никаких попыток найти но вое применение его идеям, действительно очистив их от всего неприемлемого, как не было и попыток представить Бахтина адек ватно специфически правой точке зрения, с которой бы его рас сматривали. Мы вновь и вновь сталкиваемся именно с прямым развенча нием, основанным на следующей предпосылке: коль скоро истин ный Бахтин может быть правильно понят лишь в контексте его собственного, а отнюдь не нашего времени, его идеи абсолютно не поддаются какой либо универсализации. Более того: из за чрезвычайной скудости доступного ему исследовательского ма териала и тех духовных условий, в которых Бахтин вынужден был работать, в его исследованиях скопилось много ошибок и ла кун, делающих их в лучшем случае устаревшими. Историк Хорст Фурманн лихо расправляется с Бахтиным именно на подобных тельское заключение: за то, что Бахтина там пытаются поместить в лагерь западного структурализма, тогда как одна из главных целей, которые четко ставит перед собой Кемпфе, — показать что Бахтин структуралистом не был.

основаниях в своей весьма откровенной ремарке из вступитель ного текста к его «Einladung ins Mittelalter». Данный «информа тивный» текст гласит:

<…> то, что Михаил Бахтин, родившийся в 1898 (sic!), автор, высоко це нимый в литературных кругах, имел сказать по поводу репрессивной «серь езной культуры» (Государства, Церкви, Феодальной Иерархии) и оппозици онной «смеховой» (народной) культуры в своей книге «Literatur und Karneval. Zur Romantheorie und Lachkultur» (1969), граничит с чистейшим абсурдом и не имеет — в том, что касается Средних веков, — ни малейшего отношения к реальным фактам.

Другие симптомы пренебрежения бахтинскими идеями и тру дами находят несколько более тонкие формы выражения. Точ нее сказать, бахтинские штудии пребывают во многих герман ских академических сферах в том состоянии, которое не назовешь иначе как зияющей пустотой. Знаменательный пример — труды Восьмого международного конгресса германистов в Токио (1990), в число докладов которого, опубликованных в серии из одиннад цати томов с многообещающим титулом «Begegnung mit dem Fremden» («Встреча с Чужим»), включена единственная статья относительно бахтинской теории пародии и еще одна, лишь бег ло Бахтина поминающая. Столь снисходительное замалчивание может, впрочем, пока заться куда более предпочтительным, чем уничижительные ком ментарии типа тех, что мы только что воспроизвели из книги Хорста Фурманна. В любом случае следует отметить, что именно этот комментарий фигурирует в качестве эпиграфа к остропо лемической статье историка Дитца Рюдигера Мозера о том, что роковое влияние бахтинского труда о карнавале имело разруши тельные последствия для серьезных исторических штудий. Дан ная статья Мозера — не только прямой выпад против самого Бах тина, но и достаточно откровенная атака на некоторых из его ведущих критиков, в особенности на Норберта Шиндлера и Ган са Мозера (видимо, не родственника). Агрессивная статья о Бах тине, опубликованная в 1990 в журнале «Euphorion» вызвала две реплики: во первых, достаточно спокойный ответ Арона Гуреви ча (1991), повторяющий (правда, в менее четкой форме) многие ясно сформулированные позиции его более ранней книги о народ ной культуре Средневековья (1987), а, во вторых, не менее по лемичный, чем изначально у Д. Р. Мозера, текст Елены Нэрлих Слатевой. Выплеснувшийся на эти страницы острый конфликт показал, что Бахтин — если его не игнорируют — способен про воцировать немецких ученых на весьма эмоциональные прения.

Некоторые наиболее спорные аспекты статьи Д. Р. Мозера, ве роятно, проступают гораздо четче, когда сравниваешь ее поле мические претензии с гораздо более тонко нюансированными выпадами Гуревича (в последней главе его книги «Mittelalterliche Volkskultur», которая называется «“Верх” и “Низ”. Средневеко вый гротеск», подробно трактующей о многих темах, в данной полемике затронутых). Например, — если остановиться лишь на одном моменте, — когда Д. Р. Мозер заходит настолько далеко, что ставит под сомнение само понятие народной культуры, от личной от культуры официальной, задокументированной в пись менных источниках, становится ясным: очевидное одобрение его позиции, которое стремится выразить Гуревич по контрасту с репликой Нэрлих Слатевой, все же отнюдь не абсолютно. Видя слабые стороны бахтинского труда, Гуревич все же не отвергает его, поскольку Бахтин способен обеспечить ту широту взгляда, которая столь необходима гуманитарным и социальным дисцип линам. И в любом случае необходима гораздо больше, чем зашо ренные вылазки за чистой фактологией. Спор, однако же, на этом не закончился. Текст Мозера привлек внимание не только гума нитариев специалистов, но и анонимного комментатора (mr), чей позитивный отклик на позицию Д. Р. Мозера вкупе со столь же решительным неприятием работы Бахтина в целом, был опубли кован в той же «Frankfurter Allgemeine Zeitung» (1991). Полеми ка также была вновь упомянута в статье о карнавале, опублико ванной в филологическом журнале «Neohelicon» Вернером Реке (1990);

на этот раз автор примыкает к Г. Мозеру и Шиндлеру, адаптируя методы последнего ради своих собственных литератур но исследовательских потребностей. Этот оживленный спор, в котором работа Бахтина о карнавале сыграла роль отнюдь не периферийную, нуждается, вероятно, в ретроспективном комментарии. С первого взгляда очевидно, что огорчительно (даже непростительно) поздняя публикация полно го немецкого перевода книги о Рабле (1987) пробудила опре деленный интерес к работе Бахтина внутри поля уже весьма ак тивных исследований карнавала, которые велись в Германии и фольклористами, и историками. Вплоть до начала 1980 х инте рес к книге о Рабле поддерживался главным образом за счет адап тации понятия карнавала к сфере филологии. Единственной ста тьей, глубоко затронувшей исторические проблемы (вместе с пристегнутыми к ним литературными вопросами) была исклю чительно глубокая работа Ганса Ульриха Гумбрехта, где был вы сказан решительный вызов бахтинской, якобы романтической, вере в масштабный разлом между Средневековьем и Возрожде нием. Данная статья, содержательная и концептуально вдохнов ляющая, осталась в основном не замеченной в немецких акаде мических кругах, даже позднее, когда развернулась новая поле мика о карнавале. Вышла также и значительная работа на карнавальную тему, созданная издательницей перевода книги о Рабле, Ренатой Лах ман. Эта работа, первоначально опубликованная в виде серии статей в различных филологических журналах и сборниках, яви лась, наконец, внушительной книгой бахтинского толка под на званием «Gedachtnis und Literatur» («Память и литература»). Лахман среди прочего стремится развить соображения Бахтина о возможной семиотике карнавала. Для этого она сопрягает на меченную у Бахтина теорию памяти с тезисом о карнавалах как контркультурной семиотике тела. Тем самым карнавал превра щается в язык, систему телесных знаков, которые восходят к принципу смеха, парадигматически включая в себя относитель ность, подвижность, открытость, трансформацию, амбивалент ность, эксцентрику, телесность и избыток. Синтагматически данный язык воплощается в своих характерных ритуалах. По скольку смеховые эффекты выходят за пространственно вре менные пределы самого карнавала, то в карнавальных ритуалах можно обнаружить возобновляющиеся циклы глубинной коллек тивной памяти. С одной, именно с филологической стороны, к первоначально му интересу вызванному книгой о Достоевском, прибавился ак тивный интерес к понятию карнавала, прежде всего к коллектив ным аспектам этой бахтинской концепции. Но карнавальные исследования обретали и дополнительный исторический аспект, с которым идеи Бахтина мало помалу ассоциировались все тес нее. В 1982 независимый ученый Ганс Мозер написал язвитель ную статью, где вся серия публикаций Дитца Рюдигера Мозера о средневековом карнавале и его религиозных источниках была представлена конгломератом домыслов и заблуждений. Д. Р. Мо зер в своих работах стремился доказать, что европейский карна вал никоим образом не восходит к античноязыческим обрядам типа римских сатурналий, но является сознательным изобрете нием, к которому прибегла церковная власть в целях разработки дидактического средства, способного пресечь в среде верующих слишком пагубные отклонения от церковных догм. Согласно Д. Р. Мозеру, традиционный тезис Августина о двух градах, зем ном и небесном, гораздо лучше изъясняет сложности мировос приятия человека эпохи Средневековья, чем не подтвержденные документами домыслы с помощью которых пытаются доказать непрерывность традиций народной культуры от античности до позднего средневековья и даже еще дальше. Ни один из Мозеров на первых стадиях дебатов (со временем ставших достаточно склочными) не пользуется ссылками на ра боты Бахтина. Склочность еще усилилась, когда Д. Р. Мозер в своей реплике, помещенной в очередном выпуске «Jahrbuch fur Volkskunde» (Neue Folge, 6, 1983), не только подверг откровенно му сомнению компетентность издателей журнала за то, что они приняли к печати этот суррогат учености (то есть статью Г. Мо зера), но и напоминал, стремясь окончательно подорвать пози ции противника, об отсутствии у Г. Мозера какого либо офици ального университетского звания. Прямым следствием полемики явился том «Jahrbuch» 1983 года, специально посвященный Fastnachtsforschung (карнавальным исследованиям);

целая груп па авторов оживленно обменивается тут мнениями из двух раз ных лагерей, в дискуссии обозначившихся, — имя Бахтина, од нако же, по прежнему в прениях не упоминается. В следующем выпуске «Jahrbuch fur Volkskunde» (Neue Folge, 7, 1984) Норберт Шиндлер вступает в схватку с замечательно мощным образчиком исторической учености, публикуя статью о соответствующих аспектах карнавальной темы, — статью с целым рядом обстоятельных ссылок на базовый тезис Бахтина о присущей карнавалу амбивалентной картине мира. Шинд лер наносит несколько четко рассчитанных ударов по позиции Д. Р. Мозера, подтверждая собственные взгляды архивными ма териалами и разнообразными вторичными источниками. Допол нительный лоск его аргументация обретает в четвертой главе его книги «Widerspenstige Leute» (1992), где помещена более пол ная, обновленная версия этой важной статьи. С этой поры деба ты на несколько лет замирают в состоянии слабого кипения — вплоть до 1990 года, когда появляется уже известная нам статья Д. Р. Мозера о Бахтине, поводом к которой, вероятно, послужил новый, на этот раз полный, перевод книги о Рабле. Теперь уже персональной атаке подвергается и сам Бахтин, и Шиндлер как историк весьма малодостоверный, чьи знания о делах церковных носят «в лучшем случае дилетантский характер» («Lachkultur des Mittelalters…», 110). Вновь решительно ставится вопрос о ком петенции издателей «Jahrbuch fur Volkskunde», — на этот раз в связи с тем, что они опубликовали шиндлеровскую статью. Да, прения тут, конечно, достигли крайней живости. И кто знает, может быть, и в будущем идеи Бахтина не раз станут источником прямо таки карнавальной бури на страницах какого нибудь со лидного академического издания!

Хотя тема карнавала и заняла особо заметное место среди ра бот о Бахтине, она не стала единственным руслом немецкой кри тики. С самого начала понятие «диалога» тоже играло в герман ских исследованиях важную роль, подчас тесно связанную с герменевтической традицией вопроса ответа — традицией, кото рую столь основательно выделил и разработал Ганс Георг Гада мер. Интерес к проблеме «диалогизма» определился на конфе ренции в Констанце, материалы которой были опубликованы под названием «Dialogizitаt» (1982) *. Другой новаторской — на этот раз не столь полемичной, — линией немецкой критики Бахтина стало изучение его метафор, изначально возросшее на почве все того же интереса к диалогу. Можно выделить два определенных аспекта филологических штудий подобного плана, дополняющих англоязычные комментарии к Бахтину, в которых данная тема обычно отсутствует. Первый подступ к проблеме бахтинских метафор наметился в нескольких статьях Вольфа Шмида, который напоминал читате лям Бахтина: то, что русский философ именует диалогом в литера турных (печатных) текстах, реально может считаться диалогом лишь в метафорическом смысле. Та же тема как бы ирреального диалогизма в высказываниях Бахтина затрагивалась по обе сто роны прежней внутригерманской границы (Прайседанц, Хиль берт). Указывалось, что читатели Бахтина достигли той стадии, на которой метафорическая, зачастую скрытно метафорическая природа бахтинского термина «диалог» предстала уже порядком подзабытой. Для того чтобы подлинный диалог состоялся, необ ходима самостоятельность и другость каждого из собеседников, равно как и желание обеих сторон идти на активные и непре станные уступки. В таких же знаковых явлениях литературного текста, как полифоническая речь, двуголосие или разноголосие основные потребности подлинного диалогического обмена, как такового, полностью отсутствуют. В метафорике бахтинского языка занятно то, что сам Бахтин далеко не всегда уделял своим метафорам серьезное внимание.

* Этот специфический неологизм часто сходит за немецкий эквивалент того, что по английски переводится как «диалогизм». Интересно от метить, впрочем, что в немецкой критике появился еще один неоло гизм — «Dialoghaftigkeit». Первый из них обрел дополнительное значение «диалогизма в духе Констанцской школы», а второй — «ди алогизма в духе Иенской школы». Этот занятный семантический нюанс прокомментировал Эдвард Ковальский в послесловии к немец кому изданию работ Бахтина по поэтике и теории романа (Берлин и Веймар, 1986, с. 535, прим. 6).

Иногда он походя замечает, что в данном случае прибегает к ме тафорической манере выражения, как бы (иронически?) извиня ясь за то, что язык его столь неадекватен. И все же его язык чрез вычайно метафоричен и сам по себе, причем там, где это особо не бросается в глаза, на что обратил внимание Юрий Лотман, знаме нитый тартуский семиотик: по его словам, бахтинская метафо ричность знаменует нечто весьма фундаментальное и насущное в человеческом общении как таковом, — а именно — редко изуча емую врожденную творческую активность человеческого языка, равно как и непреложную индивидуальность всех говорящих — все то, чему Бахтин стремился во что бы то ни стало найти теоре тическое объяснение. Достаточно странно, но когда по настояще му вдумываешься в бахтинские пассажи, где дело заходит непо средственно о метафорической речи, видишь, что он ассоциирует ее с лирической, то есть потенциально монологической тенден цией. Хельга Гайер Райян проницательно подмечает у Бахтина данное противоречие: то, что он вопреки своим собственным ме тафорам, как представляется, открыто отрекается от метафо рического диалога как совершенно неадекватного для внутрен него восприятия того разноголосия, которое, по Бахтину, есть высшая цель диалога в романе. Причем двусмысленность тропо логического диалога или дискурса никак не может возникнуть из того же симультанного совмещения смысловых слоев, как это происходит в романной прозе, — на что Бахтин специально обра щает внимание в своем «Слове в романе». Представляется, что эта линия поиска особенно перспектив на, ибо подводит нас к универсальному вопросу о том, как соци альное разноголосие проникает в поле непосредственной речи. Быть может, та же линия способна разъяснить и функцию козла отпущения, которую, по всей видимости, принимает на себя в бахтинской теоретической системе лирика. Изучение обширной и сложной проблемы метафорического дискурса в его отношении к симультанно множественным смысловым нюансам дискурса социального обладает и еще одним явным преимуществом: ме тафорология сама по себе — область междисциплинарная, род нящая разные гуманитарные и социальные науки. Она дополни тельно помогает укрепить тот здоровый междисциплинарный компонент, который уже сейчас присущ «бахтинским исследо ваниям» в немецкоязычном мире. Воля к междисциплинарности, изначально свойственная этим исследованиям, находит поддержку и в том, что можно назвать их внешним импульсом. Иными словами, ученые, изучающие Бахтина в сфере немецкого языка, чаще всего данной интеллек туальной сферой не ограничивались, — стараясь быть в курсе ана логичных штудий на русском, французском и английском язы ках. Знаменателен пример Петера Зимы, который обычно под крепляет свои остроумные доводы теоретическим материалом широкого международного спектра. Согласно Зиме, труды Бах тина изначально наделены сущностной амбивалентностью, чт резко отличает их от иных типов мышления, обычно нацелен ных на финальный синтез. Что же касается интернациональных ракурсов, то Зима в данном плане не одинок. И западные, и вос точные авторы всегда проявляли острый интерес к тому, чтобы критически обсуждать бахтинские идеи на базе иных — не своих собственных — культурных традиций. Такая подлинно интернациональная умственная установка, возможно, в какой то мере объясняет проблему переводов Бах тина, зачастую пребывающую в плачевном состоянии (по пре жнему они порой остаются недоступными по немецки). Ведь во сточногерманские читатели большей частью читают по русски, читатели же западные — по английски или по французски. Хо рошие же, надежные и доступные переводы достаточно редки. Разумеется, это прискорбно. Немецкие студенты, интересующие ся Бахтиным, по прежнему вынуждены обычно довольствоваться спорными (сжатыми и аккуратными) публикациями отрывков из книг о Достоевском и Рабле, причем для печати подбираются все те отрывки из данных книг, где речь идет о карнавале. Хотя и полезная для вводного чтения, но такая антология (выпущен ная под титулом «Literatur und Karneval. Zur Romantheorie und Lachkultur» («Литература и карнавал. О теории романа и смехо вой культуре») оказывает негативный эффект, если используется в более широком контексте. 125 с лишним страниц переводного текста все же ни в коей мере не дают исчерпывающего представ ления о бахтинской концепции карнавала, прежде всего потому, что скрадываются резкие различия в подходах к Достоевскому и Рабле. Хуже того: многие пассажи пропущены без специальных уведомлений, даже внутри выбранных для перевода отрывков. К тому же издатель счел нужным снабдить эти отрывки дополни тельными заглавными названиями, порой достаточно произволь ными, — поэтому остается только смутно догадываться, из каких мест русского оригинала переведенные тексты извлечены и от куда заимствованы названия. Однако, несмотря на явные недостатки (четко подмеченные Хендриком Бирусом в его рецензии и — в еще более резкой фор ме — Еленой Нэрлих Слатевой, перевод этот продолжает поль зоваться коммерческим успехом, о чем свидетельствует его вто рое издание, выпущенное в достаточно многотиражной серии «Fisher Wissenschaft» (1990). Но одно дело, когда его читают как вводный текст к идеям Бахтина, и совсем другое, когда в нем ви дят первичный источник. В острой дискуссии между Шиндлером и Д. Р. Мозером особенно поразителен тот факт, что оба они по лагаются на книгу «Literatur und Karneval»;

это способно при вести к совершенно искаженному представлению о бахтинской концепции карнавала (чт подчеркивается в начале статьи Нэр лих Слатевой). Полный немецкий перевод книги о Рабле появился лишь в 1987 г. — под титулом «Rabelais und seine Welt. Volkskultur als Gegenkultur» («Рабле и его мир. Народная культура как контр культура»). К сожалению, образ бахтинского карнавала в Гер мании формировался под воздействием книги в извлечениях, чья монополия держалась с 1969 по 1987. Однако проблема вымыш ленных заглавий, придуманных издателями для бахтинских тек стов, — особенно это бросалось в глаза в первой антологии отрыв ков, изданных Кемпфе, — с первым полным переводом книги о Рабле отнюдь не исчезла. Другие, предшествовавшие немецкие переводы работ Бахтина (включая книгу о Достоевском, МФЯ Во лошинова, ФМ Медведева) по крайней мере уважительно сохра няют оригиналы русских названий. Но, — как и в случае с анг лоязычными издателями, — собрание работ, опубликованных в Москве в 1975 г. (ВЛЭ), неизменно сопровождается ворохом но вых названий. Книга эта частично была опубликована в Запад ной Германии под названием «Die Asthetik des Wortes» (1979) — лексический сдвиг, может быть и не столь значительный, как в «The Dialogic, Imagination». Другие фрагменты книги, частично перекрывающие издание 1979 года, вышли в Восточном Берли не в 1986 под названием «Untersuchungen zur Poetik und Theorie des Romans» («Исследования по поэтике и теории романа») и в свою очередь были частично переизданы в 1989 во Франкфурте как «Formen der Zeit im Roman. Untersuchungen zur historischen Poetik» («Формы времени в романе. Исследования по историче ской поэтике»). Наш достаточно краткий очерк проблем восприятия Бахтина в Германии бесконечно усложнился бы, попробуй мы проследить судьбу немецких переводов текстов, опубликованных под шап кой «Эстетика словесного творчества» (М., 1979), либо в более поздних русских изданиях. Скажем лишь, что обстоятельный, хотя все же и неполный, немецкий перевод «Автора и героя», вы шедший тремя частями в журнале «Kunst und Literatur» в 1978— 1979 годах, так и не появился в стандартной книжной версии.

Другие тексты Бахтина рассеяны по малодоступным восточно германским публикациям, таким, как «Disput uber den Roman» Микаеля Вегнера, «Kontext. Sowietische Beitrage zur Methoden diskussion in der Literaturwissenschaft» Розмари Ленцер, «Kon turen und Perspektiven» Эдварда Ковальского. К сожалению, ни кто так и не попытался воспроизвести сборник 1979 года целиком. Одна из статей, «Проблема текста», была опубликована в теоре тическом журнале «Poetica» в 1991. Но с падением Берлинской Стены перспектива объединить усилия людей, занятых исследо ваниями или переводом Бахтина по обе стороны прежней грани цы, по всей видимости, оказалась никому не интересной. Сдвиг в сторону сотрудничества, несомненно, явился бы позитивным эта пом для тех, кто увлечен Бахтиным на Востоке и Западе, и фор сировал бы процесс подготовки надежных переводов, насущная потребность которых ощущается в сфере бахтинских исследова ний уже давно. Надеемся, что международные и междисциплинарные аспек ты этих исследований и в будущем останутся их характерным признаком. Хотелось бы под конец пожелать, чтобы режим од ностороннего движения между англо и немецкоязычными уни верситетами сменился более гармоничным диалогом. До тех пор немецкие публикации оставались практически не замеченными в англоязычном мире — к ущербу всех заинтересованных лиц, в особенности тех, кто наиболее активно заинтересован в развитии межкультурных исследований культуры в духе идей Бахтина. 1996 Перевод М. Н. Соколова




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.