WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

Экономическая социология электронный журнал Том 2, № 2, 2001 Главный редактор журнала – Радаев Вадим Валерьевич, д.э.н., зав. кафедрой экономической социологии ГУ-ВШЭ, проректор ГУ-ВШЭ;

директор Интерцентра Московской школы социальных и экономических наук. E-mail: radaev@hse.ru Редактор, администратор сайта – Еремин Сергей Петрович, аспирант ГУ-ВШЭ, E-mail: ecsoc@msses.ru Проект осуществляется при поддержке Московской высшей школы социальных и экономических наук (www.msses.ru) Экономическая социология. Том 2, № 2, 2001 www.ecsoc.msses.ru Содержание Вступительное слово ………………………………………………………………..…. 3 Новые тексты Капелюшников Р. И. Российский рынок труда: адаптация без реструктуризации………………….….….. 5 Барсукова С.Ю. Радаев В.В. Принципы распределения труда между супругами в современной городской семье ……………………..…………………….………… 23 Взгляд из регионов Фадеева О. П. Неформальная занятость в сибирском селе……………..…………………..……….. 61 Дебютные работы Новикова Е. Г. Идеологическая композиция экономических программ КПРФ, “Яблока” и “Единства” …………………………………………………….…..94 Новые переводы Старк, Дэвид Гетерархия: неоднозначность активов и организация разнообразия в постсоциалистических странах ……………………………………………………... 115 Новые книги Стрельникова А.В. Иллюзия свободы в крупном городе (размышления по поводу сборника «Российское городское пространство: попытка осмысления»)….……………..… 133 Профессиональные обзоры Якубович Валерий Ярошенко Светлана Экономическая социология в России (перевод М.С.Добряковой) …..……….….... 140 Новикова Е. Г. Обзор интернет-ресурсов по экономической социологии ……………………….. 146 Исследовательские проекты Экономические и социальные стратегии среднего класса ………..….…….……... 149 Учебные программы Радаев В.В. Социальная стратификация …………………………………………………….....… 151 Конференции Конференция программа “Социальная политика: реалии XXI века”……………... Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru Вступительное слово VR От главного редактора Представляем новый номер нашего журнала. В рубрике “Новые тексты” с любезного согласия автора и издательства мы представляем вашему вниманию введение к новой книге Р.И.Капелюшникова "Российский рынок труда: адаптация без реструктуризации", которая вскоре выйдет в свет. Мы возьмем на себя смелость утверждать, что данная работа на данный момент является лучшей книгой по проблемам российского рынка труда (а написано в этой области немало). Мы предлагаем также большую работу по экономической социологии гендерных отношений, написанную мною в творческом соавторстве с С.Ю.Барсуковой. Она посвящена обстоятельному эмпирическому изучению “традиционного” и “наболевшего” вопроса о распределении разных видов труда между супругами. В данной работе мы попытались избежать как традиционного маскулинного, так и агрессивного феминистского уклонов. В текущем году полный текст данной статьи будет опубликован в журнале “Мир России”. Проблемы неформальной экономики продвигаются все ближе к центру внимания экономистов и социологов. В рубрике “Взгляд из регионов” нас ожидает содержательный текст О.П.Фадеевой «Неформальная занятость в сибирском селе». В дальнейшем мы также планируем уделять особое место данной теме. Несколько лет назад в легендарном четырехтомнике «Иное» нами была предложена схема анализа идеологий в приложении к хозяйственным отношениям, которая затем была воспроизведена в книге «Экономическая социология: курс лекций». Помимо общего подхода и инструмента в виде идеальной типологии была представлена аналитическая картина сложного «идеологического калейдоскопа», характерного для постсоветской России. Однако наша работа была ограничена уровнем «чистых» идеологических систем и не переходила на уровень анализа идеологических составляющих экономических программ или массового сознания. Социологические исследования данного вопроса по-прежнему крайне редки. Размещаемый в рубрике «Дебюты» текст студентки ГУ-ВШЭ и МВШСЭН Е.Г.Новиковой «Идеологическая композиция экономических программ КПРФ, “Яблока” и “Единства”» является попыткой восполнить один из многочисленных пробелов. В рубрике “Новые переводы” предлагается теоретическая часть работы Д. Старка, с полным английским текстом которой Вы уже могли познакомиться на страницах нашего журнала (Том 1, № 2). Перевод сделан М.С.Добряковой, научное редактирование мною. Ни на один текст пока не было затрачено столько усилий. Но мы надеемся, что они потрачены не напрасно. Данный выпуск журнала (за исключением работы Д.Старка) содержит материалы российских авторов. И закономерно, в рубрике “Профессиональные обзоры” приводится материал В.Якубовича и С.Ярошенко “Экономическая социология в России”, переведенный из Европейского Ньюслеттера “Экономическая социология”. Дошло дело и до нас. Мы полагаем, что поскольку российская ситуация большинству из нас ближе и роднее, предлагаемый краткий обзор может вызвать разные мнения. Если Вы имеете другое видение ситуации, напишите нам.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru В этой же рубрике у нас новинка. Мы даем первый обзор электронных ресурсов в области экономической социологии. Для начала предоставляется информация о трех русскоязычных сайтах. Далее работа будет продолжена. Надеемся, что со временем поле для этой работы будет устойчиво расширяться. Нам (и журналу, и сообществу в целом) по-прежнему не хватает рецензий на «Новые книги», которые бы выходили за рамки формальных оценок и изложения содержания по главам и содержали самостоятельные авторские размышления. Предлагаемая рецензия А.Н.Стрельниковой на книгу «Городское социальное пространство: попытка осмысления» нам кажется достаточно удачным опытом таких размышлений. Представляемый в номере Исследовательский проект является на сегодняшний день наиболее обстоятельной попыткой эмпирического изучения российских средних классов, предпринятой коллективом исследователей на базе Московского Центра Карнеги. Первоначальная стадия данного проекта была реализована в Бюро экономического анализа, по ее итогам вышла книга "Средний класс в России: количественные и качественные оценки" (М. ТЕИС, 2000). Мы продолжаем размещение «Учебных программ». На этот раз предлагается программа магистерского курса "Социальная стратификация". О рубрике «Конференции». Большинство коллег, интересующихся экономической социологией, несомненно, знают о работе программы «Социальная политика: реалии XXI века». Тем не менее, мы решили еще раз привлечь внимание к результатам ее последнего конкурса. В дальнейшем мы планируем знакомить читателей с наиболее интересными проектами нового тура данной программы. * * * Приятно отметить, что количество заходов на наш сайт потихоньку возрастает. Мы не ожидаем в этом отношении никаких «революций». Продолжаем работу.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru Новые тексты VR С любезного согласия автора и издательства мы представляем вашему вниманию введение к новой книге Р.И.Капелюшникова, которая вскоре выйдет в свет. Мы возьмем на себя смелость утверждать, что данная работа на данный момент является лучшей книгой по проблемам российского рынка труда (а написано в этой области немало).

Введение к книге Российский рынок труда: адаптация без реструктуризации М.: ГУ ВШЭ, 2001. Капелюшников Ростислав Исаакович Институт мировой экономики и международных отношений РАН E-mail: reb@avallon.ru Рынок труда - один из наиболее интересных и "странно" ведущих себя сегментов российской переходной экономики. Дискуссии об особенностях его функционирования начались практически сразу же после старта рыночных реформ и не утихают до сих пор. Впервые автору довелось обратиться к этой теме в 1994 г. В опубликованной тогда небольшой работе исходя из опыта двух первых пореформенных лет был сделан вывод о принципиально разных путях эволюции рынков труда в России и других постсоциалистических странах [1]. Позднее этот тезис получил развернутое обоснование в серии эмпирических исследований, осуществленных на базе опросной статистики [2]. Предлагаемая вниманию читателя книга в известном смысле подводит итог этим наблюдениям. В первой части, написанной в жанре обзора, предпринимается попытка дать обобщенную картину процессов, протекавших на российском рынке труда в 90-е годы;

вторую часть составили эмпирические исследования, опирающиеся на данные предпринимательских опросов "Российского экономического барометра" (РЭБ) и посвященные проблемам движения рабочих мест, избыточной занятости и невыплат заработной платы в российской промышленности. Сквозная тема книги — доминирование "нестандартных" форм поведения на российском рынке труда. Речь идет о таких механизмах адаптации, которые либо не встречаются в других экономиках (как переходных, так и развитых), либо имеют в них ограниченное распространение. "Нестандартность", как станет ясно из последующего изложения, не подразумевает, что такого рода механизмы заведомо неэффективны или носят "нерыночный" характер: нормативные оценки должны следовать за фактическим анализом, а не опережать его.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru Чтобы расширить теоретический и исторический контекст обсуждаемых проблем, будет, по-видимому, полезно предпослать каждой из глав краткий комментарий. 1. Сегодня стало уже очевидным, что развитие российского рынка труда пошло по совершенно иному пути, чем предполагалось первоначально. На старте рыночных реформ и затем в первые годы их проведения господствующим было ожидание лавинообразного роста открытой безработицы. И правительственные эксперты, и независимые аналитики не скупились на мрачные предсказания, из которых следовало, что Россия обречена на безработицу в масштабах, сопоставимых с масштабами безработицы в США в период Великой Депрессии 30-х гг. Приведу небольшую выдержку из своей давней работы, где отражены умонастроения, типичные для первых пореформенных лет (упоминаемые в ней суждения и оценки относятся к 1994 г.): "Из многочисленных статей в прессе, выступлений политиков, интервью государственных деятелей может сложиться впечатление, что в сфере занятости Россию уже постигла катастрофа или что она вот-вот грянет. Большинство публикаций оказывается выдержано в апокалипсической тональности. Нам сообщают, что в течение нескольких ближайших месяцев свыше 10 млн. чел. могут остаться без работы;

что власть нарочно искажает действительные масштабы безработицы, которая уже превратилась в национальное бедствие;

что каждое пятое предприятие — это верный кандидат в банкроты;

что протест миллионов людей, оказавшихся на улице, рано или поздно вызовет неминуемый взрыв и приведет к падению режима. Председатель Комитета по экономической политике Государственной Думы С. Глазьев предупреждает, что экономика России падает в три пропасти, одна из которых — пропасть безработицы;

министр труда Г. Меликьян предвидит, что экономика страны не выдержит безработицы свыше 25%. Внедрять в общественное сознание катастрофизм стало делом многих пишущих и высказывающихся на темы занятости и безработицы" [3]. Под знаком именно таких тревожных ожиданий происходило становление российского рынка труда. Однако этим катастрофическим предсказаниям не суждено было сбыться: приняв во внимание беспрецедентную глубину трансформационного кризиса, поразившего российскую экономику, приходится признать, что на протяжении всего переходного периода безработица удерживалась в ней на непропорционально низком уровне. (Для сравнения: в Болгарии, которая по масштабам падения ВВП и промышленного производства не намного уступала России, безработица в наиболее кризисные годы охватывала четверть всей рабочей силы!) Явно преувеличенными оказались и многочисленные прогнозы, что массовая безработица послужит детонатором серьезных политических потрясений. Такие спонтанно возникшие способы адаптации, как административные отпуска, работа по сокращенному графику, вторичная занятость, систематические задержки заработной платы, "скрытая" оплата труда и др. — все это никак не учитывалось теми, кто ждал от российского рынка труда "нормальной" реакции на шоки переходного периода. Лишь постепенно среди исследователей начало расти осознание, что российский рынок труда представляет собой специфический механизм, утверждению разнообразных "нестандартных" форм благоприятствующий экономического поведения. (Здесь нельзя пройти мимо любопытного совпадения: разговоры о неминуемой катастрофе в сфере занятости начали стали на нет примерно тогда же, когда безработица, наконец, превысила десятипроцентную отметку.) Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru Для стороннего наблюдателя российский рынок труда во многом предстает как собрание парадоксов. Каким образом драматическое падение ВВП могло совмещаться с относительной стабильностью занятости и умеренными масштабами открытой безработицы? Почему в России острота таких проблем, как молодежная и долговременная безработица, была явно меньше, чем во многих странах Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ)? Как мог возникнуть четырех-пятикратный разрыв в уровнях общей и регистрируемой безработицы, свидетельствующий о слабости стимулов к регистрации в государственных службах занятости, — и это при том, что формально российская система поддержки безработных была не менее, а в чем-то и более щедрой, чем аналогичные системы, действовавшие в других странах с переходной экономикой? Чем объяснить, что даже в условиях глубокого экономического кризиса российские предприятия проявляли высокую активность в сфере найма рабочей силы? Как могло случиться, что вынужденные увольнения оставались скорее исключением, а доминировали увольнения по собственному желанию? Почему перемещения работников происходили на российском рынке труда с большей легкостью, чем на рынках труда других постсоциалистических стран, многие из которых уже преодолели трансформационный спад? В чем причины такого уникального явления, как невыплаты заработной платы, которому экономическая теория до последнего времени не уделяла никакого внимания? Хотя каждому из перечисленных парадоксов посвящено немало содержательных и интересных исследований, попытки дать целостный "портрет" российского рынка труда предпринималось не часто (во всяком случае, в отечественной экономической литературе). Восполнить, насколько возможно, этот пробел и призван обзор "Российский рынок труда в межстрановой перспективе", составивший первую часть настоящей книги. Разумеется, далеко не все важные проблемы могли быть освещены в нем с одинаковой полнотой, многие из них (например, региональные аспекты занятости и безработицы) затронуты лишь пунктирно [4]. Акцент при этом сделан на тех характеристиках российского рынка труда, которые, по мнению автора, с наибольшей отчетливостью выражают его специфику. Однако продемонстрировать это можно лишь в сравнительно-страновой перспективе. Поэтому анализ в первой части книги имеет преимущественно компаративистскую направленность: рынки труда в России и странах Центральной и Восточной Европы сопоставляются по достаточно широкому набору показателей, что и позволяет выделить отличительные черты российской модели. Нужно отметить, что зарубежные исследователи не раз задавались вопросом о причинах «аномального» поведения российского рынка труда. Как полагает проф. В. Попов, сложились три основные концепции, которые завоевали признание среди специалистов по переходным экономикам и получили поддержку влиятельных международных организаций [5]. Одна из них была предложена Р. Лэйардом и А. Рихтер, которые первыми заговорили об особом "российском" пути в сфере занятости (разработанный ими подход во многом определил оценки и рекомендации экспертов Организации экономического сотрудничества и развития) [6]. По наблюдениям Р. Лэйарда и А. Рихтер, российский рынок труда демонстрирует уникальную степень гибкости, которой явно не хватает рынкам труда большинства других стран, и прежде всего — стран с переходной экономикой. На этом основании было высказано предположение, что в России реструктуризация занятости будет отличаться высокими темпами и что ее удастся осуществить, минуя фазу высокой открытой безработицы.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru К сожалению, эти надежды не оправдались. Хотя российский рынок труда сохранял высокую степень гибкости и подвижности, этого оказалось недостаточно, чтобы обеспечить успешную реструктуризацию занятости и не допустить прогрессирующего роста армии безработных. Исходные преимущества "российского пути", о которых писали Р. Лэйард и А. Рихтер, стали постепенно оборачиваться серьезными недостатками в долгосрочном плане. Ретроспективно основной просчет видится в фактическом отождествлении высоких темпов движения рабочей силы, действительно присущих российской экономике, с высокими темпами движения рабочих мест. На практике интенсивный оборот рабочей силы далеко не всегда способствует формированию новой, более эффективной структуры занятости. Именно такой парадоксальный случай представляет собой переходная экономика России (эта проблема является предметом специального анализа во второй главе книги). Иной подход развивался в исследованиях С. Коммандера и других экспертов Всемирного банка [7]. Отличительным признаком российского рынка труда они считали сохранение огромного "навеса" избыточной занятости. По их мнению, "придерживание" излишней рабочей силы является следствием мягких бюджетных ограничений, в которых продолжают действовать российские предприятия, а также контроля за их деятельностью со стороны трудовых коллективов, превратившихся в результате приватизации в крупнейших держателей акций. Предприятия с доминирующей собственностью работников, как известно из соответствующего раздела экономической теории, ориентированы не столько на максимизацию прибыли и повышение эффективности производства, сколько на сохранение рабочих мест. Отсюда — установка на консервацию занятости, невысокая открытая безработица и низкие темпы реструктуризации. Хотя сам факт сохранения российской экономикой "навеса" избыточной занятости едва ли подлежит сомнению, тенденция к придерживанию "лишних" работников, похоже, связана с действием совсем иных факторов (детальный анализ этой проблемы содержится в третьей главе). Так, предположение о ведущей роли мягких бюджетных ограничений плохо согласуется с данными опросов предприятий, из которых следует, что главным фактором, лимитирующим расширение производства, выступает нехватка финансовых средств. Не слишком убедительно выглядит и ссылка на установление рабочего контроля над деятельностью предприятий: все имеющиеся данные указывает на то, что в подавляющем большинстве случаев приватизация привела к концентрации реальной власти в руках менеджеров, а не трудовых коллективов. Более того: как правило, проводимая предприятиями политика не претерпевала особых изменений даже тогда, когда основная часть их акций переходила к внешним держателям. Наконец, сама формулировка проблемы избыточной занятости, предложенная С. Коммандером, неточна и способна вводить в заблуждение. Загадка заключается не столько в том, почему российские предприятия демонстрировали низкие темпы "сброса" рабочей силы (в действительности интенсивность ее выбытия была весьма высока), сколько в том, почему даже в условиях глубокого спада вместо замораживания найма они продолжали активно привлекать дополнительных работников. Еще одна трактовка представлена работами Г. Стэндинга, чей подход нашел отражение в позиции Международной организации труда [8]. Признавая высокую степень гибкости российского рынка труда, он рассматривал ее как чрезмерную и контрпродуктивную, маскирующую действительные масштабы незанятости. С его точки Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru зрения низкая открытая безработица, фиксируемая официальными данными, — не более чем статистическая иллюзия. Так, согласно оценкам Г. Стэндинга, каждого третьего занятого в российской промышленности следует считать "скрыто безработным". По его расчетам, уровень безработицы, скорректированный на действие таких факторов как усилившийся отток из состава рабочей силы, возросшее число отпусков по уходу за детьми, неполная занятость и т. д., составляет не менее 20-25%. А это предполагает, что реакция российского рынка труда на шоки переходного периода не слишком отличалась от стандартного сценария. Как можно оценить этот подход, который близок и многим отечественным исследователям? Отметим, во-первых, что некоторые из выкладок Г. Стэндинга выглядят достаточно экзотично (так, он доказывает, что число безработных в России было бы выше, если бы в переходный период смертность среди мужчин оставалась на дореформенном уровне, и с учетом этого обстоятельства предлагает корректировать показатели безработицы в сторону их повышения). Во-вторых, чтобы быть последовательным, ему следовало бы делать аналогичные статистические корректировки и для других постсоциалистических стран, и во многих случаях это привело бы не к сближению, а к еще большему расхождению в уровнях безработицы между Россией и странами ЦВЕ. В-третьих, вызывает возражение само стремление подводить под общую рубрику "безработицы" множество промежуточных состояний на рынке труда: задача научного анализа состоит, скорее, в обратном — в том, чтобы как можно четче разграничивать эти феномены. Вместе с тем нужно признать, что Г. Стэндинг был первым, кто обратил внимание на то, что преобладание на российском рынке труда ценовых форм приспособления не дает достаточных стимулов к реструктуризации занятости. Хотя рассмотренные подходы улавливают многие важные особенности российского рынка труда, их объяснительная сила все же ограничена. На наш взгляд, интересные перспективы открывает здесь обращение к идеям современной неоинституциональной теории. С институциональной точки зрения широкое распространение на российском рынке труда разнообразных "нестандартных" способов адаптации может объясняться резким смещением центра тяжести от формальных правил и норм экономического поведения к неформальным нормам и правилам. Такое институциональное устройство позволяет быстрее реагировать на происходящие изменения (отсюда — высокая степень гибкости и подвижности российского рынка труда), но при этом сама реакция начинает принимать половинчатые формы (отсюда — низкие темпы перелива рабочей силы из неэффективных производств в эффективные). Господство неформальных отношений (прежде всего — между работниками и работодателями) способно смягчать непосредственные издержки процесса системной трансформации, снижая одновременно ее темпы. Пожалуй, самый яркий пример такой двойственности дают задержки заработной платы (более подробно эта проблема освещается в четвертой главе книги). С одной стороны, для многих работников несвоевременные выплаты выступают как более предпочтительный и сопряженный с меньшим риском вариант адаптации, чем переход в состояние безработицы. С другой стороны, перед руководителями предприятий открывается широкое поле для злоупотреблений, так что их усилия начинают направляться на задачи, имеющие мало общего с задачами реструктуризации и повышения эффективности производства. Отсутствие у неформальных контрактов надежных механизмов защиты от оппортунистического поведения приводит к тому, что временнй горизонт при принятии решений сужается, сложные трансакции, рассчитанные на длительный срок, вытесняются простейшими краткосрочными сделками. Но получение эффекта от Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru глубинной, стратегической реструктуризации по определению возможно лишь в более или менее длительной перспективе. Стимулы к реструктуризации резко ослабевают, когда неэффективные предприятия имеют возможность удерживаться на плаву, перекладывая основную часть издержек приспособления на своих работников. "Адаптация без реструктуризации" — эта формула, давшая название всей книге, пожалуй, точнее всего выражает главный принцип, в соответствии с которым функционирует российский рынок труда. Преимущество в виде относительно низкого уровня безработицы, которое российская экономика имела в первые пореформенные годы, постепенно утрачивалось. В настоящее время по этому показателю она уже "догнала" или даже "перегнала" другие переходные экономики. Поддержание низкой открытой безработицы на первых этапах реформирования не создало необходимых условий для ее стабилизации на более поздних этапах, причем одна из главнейших причин заключалась именно в замедленности процессов реструктуризации, в слабом развитии новых эффективных производств, способных генерировать повышенный спрос на рабочую силу. Отсюда — вывод, завершающий анализ в первой части книги: из-за отсутствия активной реструктуризации занятости в начальный период рыночных преобразований открытая безработица может поддерживаться на достаточно устойчивом уровне, без заметных признаков к снижению, даже в условиях экономического подъема. 2. Анализ движения рабочих мест на российских промышленных предприятиях, которым открывается вторая часть книги, можно рассматривать как эмпирическое подтверждение тезиса о низких темпах процесса реструктуризации. В последние десятилетия в экономической теории широкое развитие получили исследования, посвященные феномену движения рабочих мест. К сожалению, российским экономистам эти разработки остаются практически неизвестными. Исследование, составившее вторую главу книги, является одним из первых в отечественной экономической литературе, где был применен новый аналитический инструментарий. Поэтому особое внимание уделяется изложению базовых понятий и методологических принципов данного подхода. Его исходная идея проста и сводится к разграничению процессов движения рабочей силы (то есть перемещений работников) и процессов движения рабочих мест (то есть перераспределения занятости от "свертывающихся" фирм к "расширяющимся"). Эмпирический анализ, основанный на данных регулярных опросов российских промышленных предприятий "Российского экономического барометра" в 1993-1999 гг., приводит к парадоксальному заключению: если интенсивность оборота рабочей силы в российской экономике выше, чем в других реформируемых экономиках, то интенсивность оборота рабочих мест — ниже. Говоря иначе, российский рынок труда действует по принципу "волчка": по большей части движение рабочей силы принимает на нем форму холостого оборота, так как темпы создания рабочих мест эффективными предприятиями и "вымывания" рабочих мест из неэффективных предприятий остаются явно недостаточными. В результате, облегчая перемещения работников между предприятиями, гибкость рынка труда не гарантирует быстрой и успешной перестройки структуры занятости [9]. Сочетание высоких показателей оборота рабочей силы с низкими показателями оборота рабочих мест составляет важнейшую, возможно, уникальную черту российского рынка труда.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru 3. Следующая глава посвящена проблеме «придерживания» рабочей силы. То, что российская экономика продолжает нести массивное бремя избыточной занятости, подтверждают как официальная, так опросная статистика. Естественно возникает вопрос: что же препятствует скорейшему "сбросу" излишков рабочей силы? Его обсуждение полезно начать с небольшого теоретического отступления. К изучению феномена придерживания рабочей силы экономическая наука обратилась уже давно, ему посвящена богатая теоретическая и эмпирическая литература [10]. Новый прорыв произошел на рубеже 80-90-х гг. благодаря разработке более сложных и реалистических моделей, описывающих поведение фирм на рынке труда [11]. Центральная идея состоит в том, что придерживание рабочей силы рассматривается как краткосрочный феномен, порождаемый разнообразными негативными шоками и наблюдаемый в течение того периода времени, который необходим фирмам для подстройки к изменившимся рыночным условиям. Такой подход предполагает использование в анализе динамических моделей спроса на труд. Базовой можно считать модель, которая исходит из представления о существовании положительных издержек приспособления (adjustment costs) на рынке труда. В случае расширения занятости фирмы сталкиваются с издержками по найму и обучению новых работников, в случае ее сокращения — с издержками, сопровождающими высвобождение работников (выплата выходных пособий и т.п.). Чтобы пояснить логику этой модели, обратимся к графику на рис. 1 (см. приложение на сайте). Представим себе фирму, которая действует на совершенном рынке труда, оплачивая привлекаемых работников по рыночной ставке w*. Линия D соответствует кривой спроса фирмы на труд, линия S — кривой предложения. Первоначально фирма находится в точке долгосрочного равновесия E0, используя труд L0 работников. Допустим, в результате какого-то неблагоприятного для фирмы изменения кривая спроса на труд сместилась влево — от D к D. Состояние долгосрочного равновесия достигается теперь в точке E*, которой соответствует оптимальная, или "желательная", занятость L*. На фирме образовался избыток рабочей силы, равный разности (L0 - L*). В новых условиях эти избыточные работники становятся для фирмы источником отрицательной прибыли, так как выручка от предельного продукта их труда не возмещает выплачиваемой заработной платы. При нулевых издержках приспособления фирма мгновенно "перепрыгнула" бы из точки E0 в точку E*, уволив всех "лишних" работников. Но как она станет поступать, если эти издержки положительны? Функция издержек приспособления представлена на графике кривой СС. Если фирма решит разом избавиться от всей избыточной рабочей силы, она столкнется с издержками приспособления, величина которых будет измеряться площадью фигуры L0BL*. Если же она, напротив, не станет ничего предпринимать, ей придется иметь дело с издержками придерживания рабочей силы, величина которых будет измеряться площадью треугольника E*AE0. Задача, стоящая перед фирмой в краткосрочном периоде, заключается в том, чтобы минимизировать сумму издержек приспособления и придерживания. Этого ей удастся достичь при равенстве предельных издержек одного и другого вида, что предполагает перемещение в точку временного равновесия E1. (Графически это означает, что фирме нужно отыскать такую точку F на кривой СС, чтобы длина отрезка FL1 оказалась равна длине отрезка GE1.) В результате численность занятых сократится до L1 человек, тогда как (L1 — L*) "лишних” работников будут по-прежнему оставлять на фирме.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru Действуя в каждый следующий момент времени по тому же принципу, фирма будет постепенно приближаться к новой точке долгосрочного равновесия E*. Подобный алгоритм поведения получил название механизма частичного приспособления, поскольку приближение фактической занятости к оптимальной осуществляется здесь не мгновенно, а поэтапно, не одним прыжком, а шаг за шагом. Предположим теперь, что речь идет не об однократном шоке, а о регулярных колебаниях в спросе на продукцию фирмы вокруг некоего устойчивого уровня, которые служат источником аналогичных колебаний в спросе фирмы на труд, как это показано на рис. 2 (см. приложение на сайте). На этом графике линия L0 соответствует среднему уровню занятости, вокруг которого происходят колебания, а кривая L*L* — оптимальному с точки зрения фирмы уровню занятости в каждый данный момент времени. При нулевых издержках приспособления траектории изменения фактической и оптимальной занятости совпадали бы. Однако когда эти издержки положительны, фактическая занятость будет колебаться в более узком диапазоне, как это представлено пунктирной линией LfLf. Можно сказать, что из-за растянутости процесса адаптации во времени изменения в фактической численности персонала будут не успевать за изменениями в его "желательной" численности. Как следствие, периоды "недозанятости" будут регулярно сменяться на фирме периодами "сверхзанятости". Механизм частичного приспособления позволяет объяснить, почему амплитуда колебаний в уровне занятости оказывается обычно меньше, чем амплитуда колебаний в объемах выпуска. Ожидания — еще один важнейший элемент динамических моделей спроса на труд. Предыдущие рассуждения неявным образом исходили из допущения, что ожидания фирмы носят точечный характер: хотя колебания в спросе на ее продукцию, а, значит, и в ее спросе на рабочую силу, происходят регулярно, они всякий раз оказываются для нее неожиданностью. Предположим теперь, что фирма, напротив, способна с абсолютной точностью предвидеть любые будущие события. Скажем, ей точно известно, что на следующей неделе из-за падения спроса на выпускаемую продукцию ее потребность в рабочей силе резко сократится, но это сокращение будет мимолетным и вскоре все вернется на свои места. В подобной ситуации никаких колебаний в численности рабочей силы, скорее всего, вообще отмечаться не будет: чтобы избежать двойных издержек, связанных сначала с увольнением части работников, а затем с их последующим наймом, фирма сочтет за лучшее какое-то время работать с неполной загрузкой персонала. Таким образом, подключение фактора ожиданий может вести к еще большему сглаживанию траектории изменения занятости [12]. Парадокс состоит в том, что хотя подход, рассматривающий избыточную занятость в качестве краткосрочного феномена в условиях положительных издержек приспособления, получил широкое признание, он практически не использовался при осмыслении опыта российского рынка труда. Наибольшей популярностью пользовались объяснения, которые связывали тенденцию к придерживанию рабочей силы с сохраняющимися мягкими бюджетными ограничениями, контролем за деятельностью предприятий со стороны трудовых коллективов, патерналистскими установками российского менеджмента, действием налога на сверхнормативную заработную плату и т.д. Явно или неявно все они предполагали, что российская экономика обречена нести бремя сверхзанятости даже в гипотетической ситуации долгосрочного равновесия. По существу проблема избыточной занятости формулировалась в терминах не динамических, а статических моделей спроса на труд.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru Поясним это различие на условном примере (рис. 3 см. приложение на сайте). Предположим, что некую фирму возглавляет предприниматель-альтруист, так что каждый дополнительно нанятый работник, "спасенный" от угрозы безработицы, оказывается для него источником неденежного (морального) удовлетворения. Кривая спроса на труд патерналистски ориентированной фирмы, D, будет смещена вправо относительно кривой спроса на труд "стандартной" фирмы, стремящейся к максимизации прибыли, D. По существу работники такой фирмы будут участвовать в выпуске двух совместно производимых продуктов (joint production) – «обычного» товара, реализуемого на рынке, с одной стороны, и «услуги», которую они станут оказывать предпринимателю самим фактом своей занятости, с другой стороны. Спрос на рабочую силу будет производным от спроса на оба эти продукта. (Конечно, линия D совсем не обязательно будет параллельна линии D;

подключение «патерналистского» фактора может привести к изменению и формы, и угла наклона кривой спроса на труд.) Как видно из графика, по сравнению со стандартной фирмой патерналистская фирма имела бы избыток занятости даже в условиях долгосрочного равновесия, равный разности между L~ и L0. Большинство объяснений, прилагавшихся к российскому рынку труда, объединяет именно это — понимание склонности российских предприятий к накоплению излишков рабочей силы как некой долгосрочной закономерности. Причины подобной установки понять нетрудно. Когда избыточная занятость не превышает 2-3% и сохраняется не более одного-полутора лет, это наглядно свидетельствует о ее краткосрочном характере. Но когда она охватывает до 10% всех работающих (а по оценкам некоторых авторов, даже еще больше) и поддерживается в течение почти целого десятилетия, представляется естественным искать ее корни в каких-то хронических, структурных расстройствах. Однако преимущества трактовки избыточной занятости как некой глубинной "патологии" далеко не очевидны. Во-первых, было бы наивно сводить трансформационный кризис к глобальному шоку, который испытала российская экономика в январе 1992 г. после либерализации цен. Скорее, переходный процесс нужно рассматривать как целую серию шоков — как на стороне спроса, так и на стороне предложения, как на глобальном, так и на отраслевом, локальном и индивидуальном уровнях. Поскольку последовательность таких шоков была растянута во времени, неудивительно, что и цепочка приспособлений к ним также оказалась достаточно протяженной. Во-вторых, как следует из модели частичного приспособления, скорость рассасывания избыточной занятости в конечном счете зависит от соотношения между издержками приспособления и издержками придерживания. Есть веские основания полагать, что в российской экономике это соотношение сильно смещено и что избавление от "лишних” работников обходится предприятиям намного дороже их сохранения. Если это так, то процесс приспособления на рынке труда будет отличаться крайней замедленностью, растягиваясь на длительное время. Чтобы оценить вклад различных факторов в поддержание избыточной занятости, возможны две исследовательские стратегии. Первая предполагает получение информации о причинах придерживания рабочей силы непосредственно от самих руководителей предприятий, и именно такой подход был применен в исследовании, результаты которого представлены в третьей главе. Его эмпирическую базу также составили опросы российских промышленных предприятий, проводившиеся "Российским экономическим барометром".

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru Анализ показал, что большинство "долгосрочных" факторов, таких, как финансовая поддержка трудоизбыточных предприятий со стороны государства, налоговые соображения, сопротивление рабочих-акционеров и т.д., имели явно второстепенное значение (о каждом из них упоминали не более 1-5% опрошенных). Намного выше был рейтинг у "краткосрочных" факторов — таких, как высокие издержки высвобождения избыточной рабочей силы и ожидание роста спроса на выпускаемую продукцию (3040% упоминаний). Особый случай представляет фактор директорского "патронажа". С одной стороны, мотив социальной ответственности руководителей предприятий остается бессменным лидером опросов — на него ссылаются от половины до двух третей всех трудоизбыточных предприятий. С другой стороны, в этих ссылках явно просматривается элемент рационализации. Менеджеры предприятий могут выдвигать на первый план социальные и этические мотивы, рассчитывая на одобрение общества, но это еще не значит, что подобные соображения и в самом деле являются для них решающими. К сожалению, опросная статистика позволяет лишь приблизительно оценить действительный вклад директорского "патронажа" в поддержание избыточной занятости (см. специальный раздел в этой же главе). Но и этого достаточно, чтобы утверждать, что из всех "долгосрочных" факторов только патерналистские установки руководителей предприятий подходят на роль потенциального генератора избыточной занятости. В остальном тенденция к придерживанию "лишних” работников вызывается действием "краткосрочных" факторов, лежащих в основе механизма частичного приспособления. Конечно, разграничение между долгосрочными и краткосрочными факторами придерживания рабочей силы в известной мере условно. Те же патерналистские установки менеджмента могут, с одной стороны, служить причиной сверхзанятости в долгосрочной перспективе, а с другой, замедлять темпы ее рассасывания в краткосрочном плане. И все же наш анализ позволяет сделать вывод, что избыточную занятость продуктивнее рассматривать как динамический феномен и что динамические модели спроса на труд дают плодотворную концептуальную рамку для его изучения [13]. Поэтому другая возможная стратегия заключается в том, чтобы попытаться оценить эконометрически параметры модели частичного приспособления применительно к российскому рынку труда. Такая попытка была предпринята в другой серии исследований, также опиравшихся на данные опросов "Российского экономического барометра" (их результаты кратко рассматриваются в одном из разделов в первой части книги) [14]. Анализ показал, что механизм частичного приспособления действует и на российском рынке труда. Было установлено, что темпы рассасывания избыточной занятости в российской промышленности крайне низки (для его полного завершения могло бы понадобиться не менее 3-5 лет) и что причина этого кроется в значительном превышении издержек освобождения от избыточной рабочей силы над издержками ее придерживания. Таким образом, более формальный и строгий подход также свидетельствует в пользу трактовки избыточной занятости как динамического, а не статического феномена. Российские менеджеры не остаются полностью пассивными и не ведут себя хаотически на рынке труда. На появление и нарастание "навеса" избыточной занятости они реагируют предсказуемым образом: чем он массивнее, тем быстрее начинает сокращаться численность персонала — в полном соответствии с логикой механизма частичного приспособления.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru 4. В последней главе рассматривается феномен задержек заработной платы. Это, возможно, ключевой элемент российской модели рынка труда. Российская экономика столкнулась с проблемой невыплат практически сразу после запуска программы радикальных рыночных реформ. Сначала ее легко было принять за случайную аберрацию, обусловленную чисто техническими причинами, а именно – физической нехваткой наличности. Правительство и Центральный банк не успевали печатать деньги и развозить их по регионам, поскольку не ожидали стремительного инфляционного рывка, который последовал за решением об освобождении цен. Из-за нехватки наличности без своевременной оплаты оставались миллионы работников как коммерческого, так и особенно бюджетного сектора. Однако параллельно с первых же месяцев 1992 г. заработал иной механизм: предприятия, чья продукция в изменившихся условиях не находила спроса, начали энергично осваивать практику неплатежей (включая недоплату собственному персоналу) [15]. Какими бы причинами ни порождалась нехватка ликвидности на тех или иных конкретных предприятиях, она неизбежно вызывала цепную реакцию, так что российская экономика практически мгновенно оказалась покрыта плотной сетью взаимных неплатежей. В ответ предприятия начали активно переключаться на бартерные сделки и использовать разного рода денежные суррогаты, но это лишь еще больше усугубляло проблему задолженности по заработной плате, поскольку при расчетах с работниками они все равно не могли обходиться без "живых денег". К такому развитию событий российское правительство оказалось совершенно не готово – не только институционально, но также политически. Его усилия по борьбе с неплатежами никогда не отличались особой последовательностью и были с самого начала парализованы страхом перед перспективой массовой безработицы. Из первоначального опыта государство вынесло убеждение, что работники относятся к задержкам заработной платы на удивление терпимо. С определенного момента его позиция начинает меняться: невыполнение им своих обязательств превращается из технической проблемы в осознанный политический выбор. Оправданием служили императивы макроэкономической стабилизации, аргументы о необходимости "жить по средствам". Дело в том, что находясь в жесткой конфронтации с парламентом, исполнительная власть из года в год была вынуждена мириться с принятием нереалистических бюджетов, чтобы затем сокращать свои обязательства явочным порядком. Это означало задержку любых платежей, если реально полученные бюджетом доходы оказывались меньше запланированных. Постепенно невыплаты начали приобретать все более универсальный характер, захватывая не только работающую часть населения, но и многие иные группы – пенсионеров, студентов, получателей социальных пособий. Вопрос о погашении задолженности сделался предметом постоянного политического торга между федеральным центром и регионами, а непрозрачность межбюджетных отношений открыла широкое поле для злоупотреблений. В более общем смысле поведение государства, не считавшего себя жестко связанным какими бы то ни было обязательствами, окончательно подрывало дисциплину контрактных отношений, становясь своего рода примером для подражания для остальных субъектов экономики. Не менее активно, чем к секвестированию (законодательно оформленному или по факту), правительство прибегало к покрытию бюджетных дефицитов за счет крупномасштабных заимствований. Это создавало мощные стимулы к переключению всех финансовых потоков (включая средства, предназначенные для оплаты работников) Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru на вложения в краткосрочные государственные обязательства. (Многие исследователи отмечают, что резкий скачок в объемах задолженности по зарплате и социальным выплатам пришелся на период расцвета рынка ГКО.) Кроме того, непрерывное наращивание государственного долга означало поддержание реальной ставки процента на сверхвысоком уровне, что еще больше усугубляло проблему ликвидности, фактически перекрывая предприятиям доступ к кредитным ресурсам. Импульсы, исходившие от государства, усиливались особенностями микроэкономической среды. В России стандартные стабилизационные меры осуществлялись при отсутствии полномасштабных структурных реформ. Предприятия продолжали действовать в условиях «мягких институциональных ограничений», что оборачивалось глубокими искажениями в системе экономических стимулов. В частности, это позволяло им амортизировать любые неблагоприятные изменения за счет принудительных заимствований у собственного персонала, перекладывая на него основную тяжесть издержек приспособления. Сам факт доступности и ненаказуемости такой формы поведения (в чем предприятия быстро смогли убедиться) привел к тому, что она стала обрастать все большим числом функций. Предприятия начали активно использовать ее в самых разных контекстах, при решении самых различных задач. Парадоксально, но углубление рыночных реформ в России сопровождалось не сокращением, а почти непрерывным нарастанием объема задолженности по заработной плате. За весь период реформ так и не сформировалось действенных дисциплинирующих механизмов, способных ограничить практику невыплат. В конце концов она оказалась прочно вмонтирована в российскую модель переходной экономики. Задержки заработной платы представляют собой сложное, многомерное явление, связанное с действием целого комплекса экономических, социальных и политических факторов. Однако изучалось оно явно недостаточно. В отечественной литературе можно указать лишь на пионерские исследования Л. Гордона [16]. Немало глубоких и интересных работ появилось в последние годы за рубежом [17], но и в них многие парадоксы, возникающие при попытках осмысления феномена невыплат, остались без разрешения. Экономической истории известно немало примеров, когда в отдельных странах возникали массовые задержки зарплаты. Однако чаще всего они являлись отражением кризиса государственных финансов, затрагивая главным образом государственных служащих (“бюджетников”, по российской терминологии). Российская ситуация уникальна прежде всего масштабами задолженности по оплате труда в «коммерческом» секторе. Хотя эскалация невыплат в этом секторе также во многом провоцировалась кризисным состоянием государственных финансов, ее нельзя считать всего лишь побочным продуктом неурегулированности бюджетных проблем. Она обладала собственной логикой и динамикой. Именно эта сторона проблемы (с теоретической точки зрения, пожалуй, наиболее "загадочная" и интересная) стала предметом специального обследования, проведенного «Российским экономическим барометром» осенью 1999 г. Эта попытка рассмотреть феномен невыплат в микроэкономической перспективе представлена в четвертой главе книги. Задержки заработной платы ставят перед исследователями ряд непростых вопрсов. Каковы общие условия, делающие возможным такое в общем-то нестандартное поведение работодателей? Что конкретно заставляет их прибегать к невыплатам заработков? И, наконец, почему работники готовы с ними мириться?

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru Чтобы ответить на первый из этих вопросов, потребовался бы развернутый анализ институционального "каркаса" российской переходной экономики. Для наших задач достаточно заметить, что в пореформенный период в России сформировалась специфическая институциональная среда, в которой систематическое несоблюдение агентами принятых на себя обязательств, как правило, не предполагало сколько-нибудь серьезных ответных санкций. В подавляющем большинстве случаев это не грозило им ни вытеснением с рынка, ни отчуждением активов, ни судебным преследованием, ни смещением с занимаемых постов, ни потерей репутации, ни моральным осуждением. В условиях слабой защищенности контрактов (в том числе – трудовых) баланс выгод и издержек оказывался резко смещен в пользу их неисполнения. Импульсы к нарушению контрактных обязательств возникали на каждом шагу, при любых, даже самых незначительных возмущениях экономической среды. Какие же факторы служили главными "триггерами", запускавшими процесс накопления задолженности по заработной плате на тех или иных конкретных предприятиях? Исследователями было выдвинуто немало правдоподобных гипотез о возможных спусковых механизмах невыплат, но до сих пор они не подвергались систематической эмпирической проверке. В обследовании РЭБ этой проблеме было уделено особое внимание. Схематически все предлагавшиеся объяснения можно разделить на две большие группы: в первой решения руководителей предприятий об отсрочке выплат трактуются как преимущественно «вынужденные», во второй – как преимущественно «добровольные». В одном случае речь идет об объективных обстоятельствах, обрекающих предприятия на задержки зарплаты (нехватка ликвидных средств, низкая эффективность и т.д.), в другом – о сознательной политике менеджмента, манипулирующего сроками оплаты ради достижения тех или иных специальных целей (будь то снижение затрат на рабочую силу, «выдавливание» с предприятий ненужных работников, получение финансовой помощи от государства, прямое присвоение средств, предназначенных для оплаты персонала, и т.д.). Конечно, это не исключает возможности более широкого и комплексного взгляда, сочетающего элементы обоих подходов. Как показывал наш анализ, ведущая роль в генерировании невыплат принадлежит всетаки факторам первого типа;

факторы второго типа обычно подключаются на более поздних стадиях, уже после того, как предприятие попало в ряды неплательщиков. Однако последовательно проводимый микроэкономический подход требует, чтобы поведение экономических агентов описывалось и интерпретировалось в терминах альтернативных издержек (opportunity costs). Экспертные оценки руководителей предприятий, полученные в ходе специального опроса РЭБ, позволяют подойти к решению этой задачи. С одной стороны, они свидетельствуют, что задержки заработной платы серьезно затрудняют нормальный ход хозяйственной деятельности. С другой стороны, из них следует, что различные меры, способные обеспечить соблюдение установленных сроков оплаты, могут сопровождаться не меньшими затратами и потерями (как денежными, так и неденежными). С микроэкономической точки зрения тот факт, что российские предприятия чаще выступают в качестве «вынужденных», а не «добровольных» неплательщиков, означает одно: их попытки обеспечить своевременность выплат любой ценой (скажем, за счет банковских кредитов) были бы сопряжены со столь значительными издержками, что для многих решение об очередной отсрочке зарплаты оказывается оптимальным, если не единственно возможным.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru В то же время задержки заработной платы едва ли могли бы получить повсеместное распространение, если бы не исключительно высокая степень терпимости, с какой относятся к ним сами работники. Предельный срок, в течение которого они готовы трудиться, не получая никакой оплаты, оценивался респондентами РЭБ в 5-6 месяцев. Ясно, что при таком запасе "долготерпения" реакция работников неспособна служить действенным ограничителем практики невыплат. Объясняется это общей слабостью их переговорных позиций. С одной стороны, «голос» работников почти не слышен, так как в их распоряжении нет эффективных инструментов защиты своих интересов. Как показывают эмпирические наблюдения, их активность в противодействии невыплатам (будь то прямое участие в выработке решений по вопросам занятости и оплаты труда, организация забастовок или обращения в суды) совершенно несоизмерима с масштабами проблемы. С другой стороны, возможности их выхода на открытый рынок также ограничены: перспектива существовать на пособие по безработице не слишком привлекательна, а шансы отыскать работу, где бы зарплата выплачивалась вовремя, как правило, минимальны. В результате многие продолжают держаться за имеющиеся рабочие места невзирая на систематические нарушения сроков оплаты. В конечном счете и менеджеры, и работники сходятся в выборе задержек зарплаты как меньшего из возможных зол;

на рынке труда устанавливается равновесие с устойчиво высоким уровнем невыплат. Эмпирический анализ поведения предприятий на рынке труда демонстрирует, что практика невыплат имеет глубокие корни на микроуровне. Она подкрепляется всем комплексом положительных и отрицательных стимулов, определяющих выбор конкретных вариантов адаптации. По-видимому, российской экономике предстоит еще долгое время нести на себе бремя "зарплатных долгов". В относительно благоприятные периоды они будут активно рассасываться, однако любые неблагоприятные изменения будут давать толчок для их очередной эскалации. В сложившихся институциональных условиях перевод российской экономики в режим с нулевым уровнем невыплат едва ли осуществим;

вероятность их возвращения будет постоянно сохраняться даже при достижении устойчиво высоких темпов роста. Задержки заработной платы – это как бы квинтэссенция российской модели рынка труда. На их примере лучше, чем на каком-либо другом, можно проследить специфику функционирования неформальных институтов – их спонтанного возникновения в ответ на неблагоприятные внешние воздействия и последующего освоения, распространения и закрепления в качестве привычных образцов поведения. Всякий институт – это средство согласования ожиданий: формируя ожидания, он обретает устойчивость. Институциональная инерция обеспечивает воспроизводство устоявшихся моделей неформального взаимодействия, даже когда они доказали свою дисфункциональность с точки зрения интересов долгосрочного развития. Чтобы преодолеть инерцию, заданную практикой невыплат, по-видимому, потребуется постепенная перенастройка всей институциональной системы, сформировавшейся в шоковой среде первых пореформенных лет. * * * Отличительные черты российской модели рынка труда вырабатывались в условиях глубокого трансформационного кризиса. Этим объясняется, почему на протяжении большей части книги наш анализ оказывается сфокусирован на периоде 1992-1998 гг. В 1999 г. в российской экономике был впервые зафиксирован статистически значимый Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru рост валового внутреннего продукта и промышленного производства, причем его предпосылки были во многом подготовлены экономическими потрясениями в августе предыдущего года. Естественно спросить: насколько устойчивой в своих ключевых характеристиках оказалась сложившаяся модель рынка труда? Что нового принесли с собой августовский шок и последовавший за ним экономический подъем? Как отразились произошедшие перемены на динамике открытой безработицы? Сохранили ли свое значение нестандартные формы адаптации, получившие широкое распространение на российском рынке труда, или они начали постепенно выходить их употребления? Обсуждение этих вопросов отнесено в заключительный раздел книги, где прослеживаются основные тенденции «послеавгустовского» развития. Его можно рассматривать как своеобразный постскриптум к тем выводам и оценкам, которые формулируются в предшествующих разделах. При подготовке настоящей книги к изданию многие коллеги взяли на себя труд познакомиться с составившими ее исследованиями. Я благодарен Н. Вишневской, Т. Горбачевой, В. Кабалиной, Т. Колоснициной, Д. Липпольду, Т. Малевой, М. Москвиной, П. Смирнову, Н. Червакову, Т. Четверниной и М. Шухгальтер за поддержку, советы и содействие в получении необходимых данных. Я чрезвычайно признателен за развернутые критические комментарии Л. Гордону, чьи оригинальные исследования, где подчеркивается многомерность и внутренняя противоречивость процессов, протекавших в переходном российском обществе, помогали автору избегать односторонних интерпретаций. Мои представления о специфике российского рынка труда обогащались и уточнялись в ходе многолетних неформальных дискуссий с В. Гимпельсоном, которому я также выражаю искреннюю благодарность;

результаты его обширных исследований и разрабатываемый в них общий подход во многом перекликаются с основными идеями книги. Это издание едва ли могло бы состояться без постоянной помощи сотрудников "Российского экономического барометра" — А. Батяевой, И. Башировой, А. Забелина и Т. Сержантовой. Моя особая признательность — С. Аукуционеку, руководителю проекта "Российский экономический барометр", в соавторстве с которым был выполнен целый ряд исследований, посвященных особенностям поведения российских предприятий на рынке труда. Уникальная база данных РЭБ позволяет увидеть российскую переходную экономику в достаточно неожиданных ракурсах. В заключение хотелось бы еще раз подчеркнуть, что российский рынок труда представляет собой интереснейшее и в чем-то уникальное явление. И если эта книга хотя бы отчасти поможет лучшему пониманию принципов его работы, автор будет считать свою задачу выполненной. ПРИМЕЧАНИЯ [1.] Р. Капелюшников. Проблема безработицы в российской экономике. М., Центр политических технологий, 1994. [2.] Aukutsionek, S., and R. Kapeliushnikov. Labor Market in 1993. — "The Russian Economic Barometer", 1994, vol. 2, No 1;

Р. Капелюшников, С. Аукуционек. Российские промышленные предприятия на рынке труда. — "Вопросы экономики", 1995, No 6;

С. Аукуционек, Р. Капелюшников. Почему предприятия придерживают рабочую силу. — «Мировая экономика и международные отношения», 1996, No Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru 11;

Р. Капелюшников, С. Аукуционек. Трудоизбыточность и поведение предприятий. — «Мировая экономика и международные отношения», 1996, No 12;

Kapelyushnikov, R. Job Turnover in a Transitional Economy: The Behavior and Expectations of Russian Industrial Enterprises. — Labour Market Dynamics in the Russian Federation. Paris: OECD, 1997;

Aukutsionek, S., and R. Kapelyushnikov. Why Do Russian Enterprises Hoard Labour? — Social and Structural Consequences for Business Cycle Surveys. Ed. by K.-H. Oppenlander, G. Poser. Ashgate: Aldershot, 1998;

Kapeliushnikov R. Overemployment in Russian Industry: Roots of the Problem and Proposed Solutions. — “Studies on Russian Economic Development”, 1998, vol. 9, No 6;

Kapeliushnikov R. Overemployment at Russian Agricultural Enterprises. — «The Russian Economic Barometer», 1999, vol. 7, No 1;

Kapeliushnikov R. On Composition of Russian Unemployment. — «The Russian Economic Barometer», 1999, vol. 7, No 2. [3.] Р. Капелюшников. Проблема безработицы в российской экономике, с. 2. [4.] О региональных аспектах ситуации на российском рынке труда см. содержательную книгу С. Смирнова: С. Смирнов. Региональные аспекты социальной политики. М., Гелиос АРВ, 1999.

[5.] В. Попов. Белка в колесе. — "Эксперт", 1999, No 15. [6.] Layard, R., and A. Richter. Labour Market Adjustment — the Russian Way. In: A. Aslund, ed., Russian Economic Reform at Risk. London: Penter, 1995. [7.] Commander, S., McHale, J., and R. Yemtsov. Russia. — In: Commander, S., Corichelli, F., ed. Unemployment, Restructuring, and the Labor Market in Eastern Europe and Russia. Washington: World Bank, 1995. [8.] Standing, G. The Disappearing Men: Myths and Distortions of Russian Unemployment and Women's Employment. Geneva: International Labour Organisation, January 1998. См. также: И. Соболева. Скрытые формы безработицы в России. М., Институт экономики РАН, Центр исследований рынка труда, 1997. [9] Хотя этот вывод был сделан на материале относительно небольшой по размерам выборки, он получил подтверждение в последующих исследованиях. Так, в интересной работе В. Гимпельсона и Д. Липпольда использовались данные обязательной статотчетности по всему массиву средних и крупных предприятий в четырех регионах России за 1996 г. Полученные оценки оборота рабочих мест в промышленности (коэффициент создания рабочих мест — 1,5%, коэффициент ликвидации рабочих мест — 9,6%) совпали с аналогичными оценками РЭБ (см.: В. Гимпельсон, Д. Липпольдт. Оборот рабочей силы в России: основные тенденции, отраслевая специфика, региональные различия. — Государственная и корпоративная политика занятости. Под ред. Т. Малевой. Московский центр Карнеги, 1998). Близкий результат был получен Дж. Кенингсом и П. Уолшем для 150 фирм Санкт-Петербурга. Промышленные предприятия, вошедшие в их выборку, создали в течение 1996 г. 1% новых рабочих мест и сократили 7,4%. (См.: Konings, J., and P. P. Walsh. Employment Dynamics of Newly Established and Traditional Firms: A Comparison of Russia and Ukraine. Katholieke Universiteit Leuven, LICOS, Centre for Transition Economics, 1999, Discussion Paper No 81.) [10.] См.: Hazledine, T. "Employment Functions" and the Demand for Labour in the Short Run. — In: Z. Hornstein, J. Grice, A. Webb ed. The Economics of the Labour Market. London: Her Majesty's Stationary Office, 1981;

Nickell, S. J. Dynamic Models of Labor Demand. — In: O. Ashenfelter, R. Layard ed. Handbook of Labor Economics. Amsterdam: North-Holland, 1986, Vol. I;

Hamermesh, D. S. Labor Demand. Princeton:

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru Princeton University Press, 1993;

Hamermesh, D. S., and G. A. Pfann. Adjustment Costs in Factor Demand. — "Journal of Economic Literature", 1996, vol. 34, No 3. [11.] Первоначально в динамических моделях спроса на труд для издержек приспособления использовалась квадратичная функция следующего вида: C = c(L)2, где C — издержки приспособления, L — чистое изменение занятости, с — коэффициент. Подобный выбор объяснялся "хорошими" математическими свойствами квадратичной функции. Возрождение интереса к данной проблематике было во многом связано с разработкой более сложных видов функций для издержек приспособления. Сегодня этот раздел экономической теории продолжает активно развиваться. [12.] Важно, однако, отметить, что сами по себе ожидания не могут порождать тенденции к придерживанию рабочей силы. Даже если бы фирмы были наделены способностью предвосхищать любые будущие события, но при этом действовали в условиях нулевых издержек приспособления, им не было бы никакого смысла заранее начинать подготовку к предстоящим изменениям. Ведь в этом случае подстройка занятости могла бы осуществляться мгновенно — непосредственно в тот момент, когда фирмы сталкивались бы с необходимостью увеличения или, наоборот, сокращения численности персонала. [13.] Существует еще одна разновидность динамических моделей спроса на труд, также предполагающая пошаговое приближение фактического уровня занятости к оптимальному. Это так называемая модель динамической монопсонии. В ней фирма обладает монопсонистической властью на рынке труда и может манипулировать заработной платой, но лишь в краткосрочном периоде. В долгосрочном же периоде — и в этом отличие от хрестоматийного случая "полной" монопсонии — она должна оплачивать работников по рыночным ставкам, иначе не останется никого, кто бы согласился иметь с ней дело. Первой реакцией динамического монопсониста на негативный шок будет резкое снижение заработной платы, что способствует достижению сразу двух целей: "лишние" работники подталкиваются к добровольному уходу и обеспечивается экономия на оплате остающегося персонала. Сохранение избыточной занятости в течение определенного периода времени обусловливается в этой модели не положительными издержками приспособления для фирм, а положительными издержками поиска для работников. Чем больше времени нужно работникам для подыскания рабочих мест с "нормальной" оплатой, тем дольше будут сохраняться на фирме излишки рабочей силы. Данный подход пользуется меньшей популярностью, чем модель с положительными издержками приспособления, поскольку в зрелых рыночных экономиках нечасто встречаются ситуации, соответствующие условиям монопсонии даже в ограниченном, "динамическом" смысле. Однако вполне вероятно, что при анализе российского рынка труда он мог бы дать интересные результаты. См. специальный обзор по проблемам монопсонии на рынке труда: Boal, W. M., and M. R. Ransom. Monopsony in the Labor Market. — “Journal of Economic Literature”, 1997, vol. 35, No 1. [14.] Aukutsionek, S., and R. Kapeliushnikov. Transition in the Russian Labour Market: Enterprises’ Behavior. — Selected Papers Submitted to the 22nd CIRET Conference 1995 in Singapore. Ed. by A. G. Kohler, K.-H. Oppenlander, G. Poser. Munchen: IFO Institute, 1996;

Aukutsionek, S., Filatotchev, I., and R. Kapeliushnikov. Dynamic Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru Models of Labour Demand in Russia: Some Theoretical and Empirical Results. 1998 (unpublished). [15.] Первоначальный вклад этих факторов в генерирование задолженности по заработной плате можно оценить с помощью данных Госкомстата России. В середине 1992 г. 70% невыплат возникало по вине банков (главным образом из-за нехватки наличных денег) и 30% – по причине отсутствия средств на расчетных счетах предприятий. К концу третьего квартала отсутствием средств объяснялось уже 87%, а к концу года – 99% всех невыплат. [16.] Л. Гордон, В. Кабалина, В. Комаровский, С. Перегудов. К изучению общественных проблем труда в России первой половины 90-х годов: субъекты и объекты социально-трудовых отношений. – "Социально-трудовые исследования". Москва, ИМЭМО РАН, 1996, выпуск V;

Л. Гордон. Когда психология важнее денег. – "Мировая экономика и международные отношения", 1998, No 2-3. [17.] Alfandari, G., and M. E. Shaffer. Arrears in the Russian Enterprise Sector. In: Enterprise Restructuring and Economic Policy in Russia, ed. by S. Commander, Q. Fan and M. E. Shaffer. Washington, DC: EDI/World Bank, 1996;

Clarke, S. Trade Unions and the NonPayment of Wages in Russia. – “International Journal of Manpower”, 1998, vol.19, No 1/2;

Desai, P., and T. Idson. To Pay or not to Pay: Managerial Decision Making and Wage Withholding in Russia. Columbia University Economics Department Working Paper, October 1998;

Desai, P., and T. Idson. Wage Arrears, Poverty, and Family Survival Strategies in Russia. Columbia University Economics Department Working Paper No 9899-05, October 1998;

Earle, J. S., and K. S. Sabirianova. Understanding Wage Arrears in Russia. SITE Working Paper, No 139, September 1998;

Earle, J. S., and K. Sabirianova. Earle, J. S., and K. Sabirianova. Equilibrium and Wage Arrears: A Theoretical and Empirical Analysis of Institutional Lock-In in Russia. SITE, Stockholm School of Economics, November 1999 (mimeo);

Gimpelson, V. Politics of Labor Market Adjustment (the Case of Russia). Collegium Budapest, 1998, Working Paper No 54;

Lehmann, H., Wardsworth, J., and A. Acquisti. Grime and Punishment: Job Insecurity and Wage Arrears in the Russian Federation. Bonn, IZA Discussion Paper, October 1999;

Lehmann, H., Wardsworth, J., and R. Yemtsov. A Month for Company: Wage Arrears and the Distribution of Earnings in Russia. 2000 (mimeo).

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru VR Мы предлагаем работу по экономической социологии гендерных отношений, которая пытается избежать как традиционного маскулинного, так и агрессивного феминистского уклонов.

ПРИНЦИПЫ РАСПРЕДЕЛЕНИЯ ТРУДА МЕЖДУ CУПРУГАМИ В СОВРЕМЕННОЙ ГОРОДСКОЙ СЕМЬЕ Барсукова Светлана Юрьевна Государственный университет - Высшая школа экономики E-mail: svbars@mail.ru Радаев Вадим Валерьевич Государственный университет - Высшая школа экономики, МВШСЭН E-mail: radaev@hse.ru Введение Труд занимает весомую часть нашей жизни, а с учетом домашнего труда его значимость еще более возрастает. Не менее очевидно и то, что в области труда существует заметное неравенство между мужчиной и женщиной. Несмотря на то, что женщины сегодня весьма активно заняты на рынке труда, на их плечах лежит значительная часть домашнего хозяйства. Даже если женщина имеет высоко оплачиваемую работу, по традиции домашние занятия по-прежнему оставляют ей. В нашем знании об этом предмете так много «очевидного», что это начинает внушать подозрения. Тем более, что вокруг подобной «очевидности» роится немало феминистских спекуляций о «забитости» российских женщин. О том, как они трудятся наравне с мужчинами и при этом, вдобавок, несут на себе все бремя домашних забот. Есть спекуляции и противоположного толка: что в крупных городах гендерная дискриминация исчезает и мужчины, волей-неволей, все больше втягиваются в сферу домашних обязанностей. Зачастую такие представления берутся из обыденных наблюдений или из нескольких интервью, которые часто берутся женщинами у женщин и изначально настроенны на сочувственную волну. Интервью воспроизводят привычные стереотипы о пережитках патриархального строя и тяжелой судьбе российской женщины, закрепляя их в научном дискурсе. Между тем, количественная сторона вопроса о распределении труда супругов остается за кадром. Зачем считать, когда «и так все ясно»? Но не подводят ли нас привычные обыденные представления? Как реально распределяется труд в современной городской семье и чем обусловлено это распределение? Действительно ли столь сильна дискриминация женщины и существуют ли какие-то компенсаторные механизмы? Происходят ли какие-либо сдвиги в распределении труда, насколько они серьезны, в каких формах и при каких обстоятельствах они осуществляются?

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru Приступая к данному исследованию, мы постарались дистанцироваться от убийственных в своей простоте феминистских или сексистских аргументов. Мы не ставили громких задач - подтвердить или опровергнуть наличие гендерной дискриминации в трудовой сфере. Хотелось проверить несколько «простых» гипотез. А если учесть, что в России на эти темы пишут пока преимущественно женщины, то позиция авторов данной статьи и с этой точки зрения выглядит более сбалансировано. Целью нашего исследования служит выявление ключевых принципов распределения совокупной трудовой нагрузки между супругами и основных элементов дискриминации в семейных трудовых отношениях. Предлагаемая статья строится следующим образом. Мы начнем с краткого обзора работ, посвященных разделению труда между супругами. Далее приведем систематизацию теоретических подходов к данной проблеме, экономических и социологических. А затем обратимся к анализу количественных эмпирических данных. Мы рассмотрим принципы распределения трудовой нагрузки между супругами в современной городской семье, выявим ключевые факторы, определяющие различия в распределении этой нагрузки. Среди таких факторов рассмотрим социальнодемографический тип семей, их материальное положение, а также возраст, образование и профессиональный статус супругов. Это позволит судить о том, насколько сильны элементы трудовой дискриминации женщин в семейных отношениях. Раздел 1. Теоретические подходы Начнем с краткого обзора работ, посвященных экономике домохозяйств и трудовому участию супругов. Какие вопросы поднимали исследователи? К каким выводам пришли? Как развивалась традиция изучения домашних хозяйств и разделения труда между супругами? 1. Исследования домашней экономики: ретроспективный обзор Исследования домашней экономики довольно долго имели статус маргинальной темы как для экономистов, так и для социологов. Что касается экономической теории, то проблема состояла в слишком явном контрасте между аксиоматикой экономического анализа и живой тканью домашнего хозяйства. «Человек экономический», будучи помещен в интерьер домохозяйства, приобретал черты рафинированной абстракции, легко выходящие на грань абсурда. Социологи же игнорировали домохозяйственную тему в связи с ее «приземленностью» и локальностью. Классическая социология долгое время позиционировала себя как наука об общих закономерностях развития общества, не опускаясь до выяснения логики приватных сфер. К тому же, представления о рудиментном характере домашней экономики блокировали познавательный интерес поборников и рыночной, и плановой рационализации. Но к 1950-1960-м годам интерес к данной теме усилился. С одной стороны, укрепились сомнения в том, что ключевые проблемы хозяйственного развития укладываются в дихотомию плана и рынка. С другой стороны, набрали силу феминистические движения, привлекающие внимание к проблемам домохозяйства. Не случайно социологические исследования домашней экономики в этот период в значительной части были посвящены так называемому «женскому вопросу». Эти исследования рассматривали вопрос отношений между мужем и женой, диспозиции их властных полномочий и ролевых установок, то есть пытались раскрыть социальную логику домохозяйств. Краткий ретроспективный анализ исследований, посвященных домашней экономике, позволяет выделить следующие этапы.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru Послевоенный период ознаменовался резким вовлечением женщин в общественное производство. Первоначальная оценка влияния этого феномена на трансформацию роли женщин в домашней экономике была наполнена технократическим оптимизмом: во второй половине 1950-х годов этот оптимизм граничил с эйфорией. Так, советская практика интенсивного вовлечения женщин в профессиональную деятельность породила идеологию «семьи без быта», дающую возможность «женщине-работнице» полностью сконцентрироваться на общественно-полезном труде (домашний труд таковым не считался). Западный мир произвел свою утопическую версию наблюдаемых в домашнем хозяйстве изменений. Была провозглашена «великая трансформация» домашнего хозяйства [Young and Willmott 1957], характеризующаяся сломом традиционной сегрегации домашних работ. Термин «симметричная семья», порожденный неоправданно оптимистичной интерпретацией послевоенного вовлечения женщин в общественное производство, акцентировал внимание на уравнивании позиций мужчин и женщин на рынке труда, что, как прогнозировалось, неминуемо приведет к уравниванию ответственности за ведение дел в домохозяйствах. «Флагманами» этого процесса были объявлены семьи среднего класса. Однако очень скоро появились серьезные сомнения в обоснованности этой позиции. Критика велась по двум основаниям. Во-первых, одинаковая степень вовлечения мужчин и женщин в общественное производство не тождественна равным условиям их труда. Исследования, посвященные дискриминации женщин на рынке труда, были многочисленны и, если игнорировать их эмоциональную окрашенность, эмпирически доказательны. Во-вторых, даже если предположить, что положение мужчин и женщин на рынке труда уравнялось, из этого вовсе не следует равенства их позиций во внутрисемейной сфере. Работы, доказывающие неравномерность распределения домашних обязанностей даже в условиях примерно равных статусов и доходов супругов в общественном производстве, стали неотъемлемым тематическим разделом социологии семьи. Позволим себе высказать предположение, объясняющее массовость декларативных и недостаточно аргументированных точек зрения в работах 1950-1960-х годов. На наш взгляд, данный период характеризовался крайне слабым вниманием социальных наук к проблеме домашнего труда в целом. В силу периферийности темы работы «по женскому вопросу» длительное время находились вне поля организованного скептицизма профессионального сообщества. Однако со временем ситуация изменилась. Растущий интерес к гендерным исследованиям и к проблемам неформальной экономики обусловили повышение статуса тематики домохозяйств, попытки их «эвакуации» из периферийных областей экономических и социальных наук. Это не могло не сказаться и на профессиональном уровне проводимых исследований. Начиная с 1970-х годов от эйфории по поводу «симметричной семьи» не остается и следа. Многочисленные эмпирические исследования доказывают, что домашний труд остается преимущественно женским независимо от того, вовлечена ли женщина в рынок труда или нет. Эта ситуация зафиксирована в терминах «нормализации двойного дня» [Веrk 1985, р. 108] или «двойной занятости женщин». Тональность исследований домашней экономики изменялась по мере осознания рецидивов широкомасштабного вовлечения женщин в общественное производство. Со временем рост женской занятости начинает сопровождаться «возвращением» женщины в семью. Западные сообщества отчетливее демонстрируют эту тенденцию. Не случайно, именно западная наука инициирует осмысление статуса женщины в Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru терминах «домохозяйки» (housewife). Занятость женщины, ограниченная пределами семьи, определяется как профессиональная роль, специфика которой состоит в ее исключенности из «официальной» профессиональной структуры, в размытости критериев и процедур экспертизы для оценки ролевой компетентности, а также в отсутствии финансовых и статусных вознаграждений за ее выполнение [Lораtа 1971]. Но если домохозяйка выполняет некоторую профессиональную роль (пусть и очень специфическую), то труд в рамках домохозяйства может и должен рассматриваться как ее работа, то есть иметь статус полноценного труда, приравненного к рыночному труду. Данный подход, изложенный в книге «Социология домохозяйства» [Оаkley 1974], акцентировал внимание на монотонности, рутинности и низкостатусности домашнего труда женщины. Эта работа оказалась в фарваторе целой серии исследований, характеризуемых содержательным сходством и явно выраженной идеологической направленностью. Закладывался научный фундамент феминистской идеологии. В конце 70-х - начале 80-х годов формируется тематическое направление, посвященное анализу влияния научно-технического прогресса на содержание и масштабность домашнего труда. Эта тема конкретизируется в двух аспектах: влияние массового внедрения домашней техники и расширение области применения гибких форм занятости. Многочисленные эмпирические исследования показали необоснованность суждения о кардинальном изменении труда женщин в домашней сфере под влиянием научно-технического прогресса. Более того, был сделан вывод о сокращении творческой компоненты домашнего труда в результате нового витка его «механизации», ведущей к рутинизации и снижению статуса домашней хозяйки [Luxton 1980]. Не менее пессимистичные выводы были получены и при анализе воздействия гибких форм занятости на трудовую нагрузку женщины. На богатом эмпирическом материале удалось показать, что суммарная трудовая нагрузка женщин (домашняя и рыночная) максимальна именно в случае частичной занятости. Женщины, работающие полный рабочий день, «экономят» силы на домашнем труде, «профессиональные домохозяйки» - на труде вне дома. Что же касается частичной занятости, то она не дает женщине в глазах супруга ни материальных, ни моральных оснований претендовать на перераспределение семейных обязанностей [Jowell and Witherpoon 1985]. Этот факт произвел оглушительный эффект в силу резкого диссонанса с устоявшейся трактовкой гибкого графика и частичной занятости как атрибутов экономической демократии. Мы уже упоминали «запаздывание» процесса «возвращения» женщины в семью в России по сравнению с западными странами. Усиление этой тенденции в России становится отчетливым в начале 1990-х годов. Этому способствовали социальноэкономические реформы. Многие женщины в условиях сжатия рынка труда были вынуждены «уйти в семью». На фоне радикальной переоценки образа профессионально ориентированной женщины и частичной реабилитации внепрофессиональных женских стратегий своего рода ренессанс переживают социологические исследования внутрисемейных распределений обязанностей. Согласно полученным данным, в современной российской семье черты эгалитарности самым причудливым образом сочетаются с признаками традиционности. Наибольшее число российских семей принадлежит к группе так называемых «переходных», в которых мужья помогают женам, но их вклад даже приблизительно нельзя назвать равным. Подавляющее меньшинство российских семей относится к числу сугубо «традиционных», где мужья не принимают систематического участия в домашнем хозяйстве, или «эгалитарных», в которых распределение внутрисемейных обязанностей является паритетным Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru [Арутюнян, 1984]. Сохраняющееся неравенство в распределении домашних обязанностей получает разные количественные оценки, но, бесспорно, изменение паттерна семейных отношений происходит крайне медленно и противоречиво. Согласно результатам опроса начала 1990-х годов, участие мужа в домашней работе и воспитании детей в среднем составляет 30% от соответствующего вклада жены [Здравомыслова, 1996]. Несмотря на декларативную поддержку эгалитарных отношений в семье, традиционное распределение ролей продолжает сохранять значение доминирующего культурного образца. Преобладание женского труда в домашнем хозяйстве, фиксируемое с завидным упорством в разных странах и в разное время, все отчетливее претендовало не просто на очередное эмпирическое подтверждение, но и на теоретическое осмысление и объяснение. Эмпирические исследования, как и прежде, составляли основную массу работ по домохозяйственной тематике. Однако в 1970-1990-е годы отчетливо обозначились попытки создания новых теоретических схем, адекватных экономике домашнего хозяйства. Своеобразным полем сражения экономического и социологического мировоззрений явилось объяснение инерционности ролевой дифференциации внутри домохозяйств. Чем определяется мера устойчивости традиционной модели распределения домашнего труда? Какие механизмы регулируют ролевую дифференциацию внутри домохозяйства? Каковы закономерности распределения совокупного труда супругов? Мы не пытаемся ранжировать теории с точки зрения их объяснительного потенциала. Наша задача состоит, во-первых, в систематизации экономических и социологических концепций, посвященных разделению труда супругов, и, во-вторых, в проверке этих теорий данными эмпирических исследований. Очерчивание «теоретических горизонтов» начнем с экономических концепций, поскольку многие социологические теории, апеллирующие к данной проблематике, явились либо переложением на социологический язык смягченных вариантов экономических теорий, либо ответной реакцией на нестыковки в экономических схемах. 2. Разделение труда между супругами: экономические версии При анализе экономических подходов целесообразно рассмотреть неоклассическую и неоинституциональную традиции, поскольку именно эти направления формируют методологическое ядро современной гендерной экономики1. Рационалистический пафос неоклассических моделей мы обсудим на примере теории ресурсов, «новой домашней экономики» и теории относительной производительности. Именно эти аналитические схемы, во-первых, наиболее выпукло презентируют схематизм экономического подхода, а, во-вторых, в их пространстве четко конструируются гипотезы, которые хотелось бы проверить на эмпирических данных. Объяснение преимущественной ответственности женщин за ведение домашнего хозяйства взяла на себя теория ресурсов. Логика данного теоретического подхода состоит в следующем. Любая работа, в том числе домашняя, задействует определенные ресурсы. Специфика домашней работы состоит в том, что лишь немногие ее виды претендуют на ресурсы, имеющие жесткую привязку к полу или квалификации исполнителя. Такие виды работ связаны с особыми требованиями к физическим, Наиболее полно и интересно теоретические подходы гендерной экономики представлены в работах Е.Б.Мезенцевой [Мезенцева 2000] и И.Е.Калабихиной [Калабихина 1995].

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru психическим или квалификационным характеристикам. Так, тяжелая физическая работа закрепляется за мужчинами - обладателями физической силы как специфического ресурса. Но такие работы в домашней экономике - скорее исключение, чем правило. В большинстве случаев домашний труд требует лишь наличия свободного времени. А этим главным ресурсом домашнего труда обладают те, кто менее востребован рынком труда, - в первую очередь, женщины [В1ооd and Wolfe 1960]. Подобное объяснение полностью выводит вопрос внутрисемейного распределения обязанностей из плоскости идеологии, традиций, культурных норм, трактуя его исключительно как результат рационального распределения ресурсного потенциала семьи. Жесткая логика теории ресурсов рисует картину безоговорочного снижения участия в домашнем труде того супруга, чей вклад в семейный бюджет становится решающим. Как правило, мужчина имеет сильные позиции на рынке труда, женщина имеет свободное время. Нужно сказать, что данные эмпирических исследований не свидетельствовали в пользу столь упрощенной схемы. Во-первых, «уход» от домашнего труда по мере роста заработков супруги демонстрируют далеко не в равной мере. Во-вторых, если говорить не об абсолютной продолжительности домашнего труда, а о долевом участии супругов в ведении домашнего хозяйства, то переструктурирование бюджетов времени, как оказалось, слабо зависит от соотношения статусных позиций супругов на рынке труда [Веrk 1985]. А как обстоят дела в России? Подтверждается ли гипотеза об обратной связи вклада в домашний труд с вкладом в семейный бюджет? И одинаков ли характер такой связи (если она существует) для мужа и жены? На эти вопросы мы попытаемся ответить ниже, в эмпирическом разделе данной статьи. На базе ресурсного подхода развивается теория рационального выбора, которая наиболее полно представлена в «новой домашней экономике» Гэри Беккера [Весker 1965, 1981]. Согласно этому подходу, члены домохозяйства «максимизируют полезность» путем оптимизации расходов времени, затрачиваемого на труд в домашнем хозяйстве и на рынке труда. Для производства благ, производимых в домашней экономике, требуются ресурсы двоякого рода – время и товары2. Согласно прогнозам Г. Беккера, участие мужчин в домашней работе будет увеличиваться с ростом статусных позиций женщин в общественном производстве. Инновационный момент состоял в расширении понятия «неравенства возможностей», куда помимо доходов были отнесены и статусные различия супругов. Согласно такому подходу, вполне оправданной становится гипотеза о сокращении домашнего труда женщин по мере расширения их возможностей на рынке труда в силу демократизации хозяйственной жизни. Гипотезу о статусных преимуществах как основном механизме распределения домашнего труда мы также проверим впоследствии на российских данных. Учитывая фундаментальность идей Г. Беккера для развития современной экономической теории, уместно привести краткий обзор критических замечаний, высказанных в адрес его концепции. Они сводятся к четырем пунктам.

Сравнительный анализ теории Г. Беккера и близкой по идеям позиции К. Ланкастера содержится в работе Р. Гронау [Gronau 1986]. Если у Беккера домохозяйства нуждаются в определенных благах (commodities), то Ланкастер описывает домашнюю экономику как производство определенных характеристик, или свойств товаров (properties). Однако различие отнюдь не семантическое. Между товарами и их свойствами, по Ланкастеру, нет однозначного соответствия. Беккер же вводит подобное соответствие в качестве базовой предпосылки модели.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru Первое. Сомнение вызывает сама идея моделирования «единой функции полезности» домохозяйства, игнорирующей относительный вес индивидуальных решений. Другими словами, неоправданно игнорируется проблема неравного распределения власти между членами домохозяйства. Между тем именно дифференциация властных позиций, определяющая «вес» члена домохозяйства в процессе принятия решений, является одним из наиболее актуальных и потенциально содержательных аспектов исследования проблематики домохозяйств. Второе. Калькуляция рационального типа не объясняет существование некого диапазона реагирования на набор внешних обстоятельств, которое во многом детерминировано внеэкономическими переменными (привычки, традиции, религиозные предпочтения и т.д.) [Geerken and Gove 1983]. Между тем многочисленные кросскультурные сравнения выявили влияние этнических, религиозных признаков в разделении внутрисемейных обязанностей3. Кроме этого, сравнительные исследования, посвященные домохозяйствам, также свидетельствовали в пользу значительной дифференциации моделей их организации у представителей разных социальных групп. Так, в конце 1960-х годов выявилась зависимость разделения труда в домашней сфере от структуры социальных связей и неформальных контактов членов семьи, во многом определяемых местом семьи в социальных иерархиях [Bott 1957]. В частности, было показано, что представители нижних страт в большей степени разделяют патриархальные взгляды, а верхние слои общества декларируют приверженность антипатриархальным устоям. Однако на практике именно элитные группы обладают реальными властными ресурсами для воспроизводства патриархальных норм организации домашних хозяйств [Goode 1964]. Объяснение этих различий на языке «новой домашней экономики» связано с серьезными затруднениями. Третье. Пренебрежение различиями в индивидуальных вкусах и предпочтениях является слишком мощным допущением рассматриваемой модели. Решение женщины остаться дома, с позиций данной теории, может трактоваться либо как отсутствие возможностей ее трудоустройства, либо как рациональный выбор, принимающий во внимание возраст детей и доход мужа. Но очевидно, что этим мотивация домохозяйки, равно как и мотивация профессионально ориентированной женщины, не исчерпывается. В частности, одним из действенных мотивов, влекущих женщин в общественное производство, является чувство ущербности и нереализованности, испытываемое домохозяйками [Вгоwn and Наrris 1978, Kessler and МсCrae 1982]. Для сторонников такой точки зрения «два фронта» женского бытия («нормализация двойного дня») становятся источником материальной и моральной реабилитации женщины, тогда как для их оппонентов - источником стресса и «ролевой перегрузки» [Р1есk 1985, р. 97]. Противоречивость интерпретаций свидетельствует о неоднозначности мотивационных установок, о невозможности их исчерпывающего объяснения логикой «новой домашней экономики». Четвертое. Каузальные ряды в модели Г.Беккера не имеют жесткой логической однонаправленности: причина и следствие легко меняются местами с сохранением общих рационалистических предпосылок. Так, с одной стороны, женщины сидят дома, потому что они зарабатывают меньше мужчин. С другой стороны, они зарабатывают В частности, оказалось, что американцы больше, чем британцы практикуют платные услуги по уходу за маленькими детьми, а черное население Америки отличается от белого большим участием отцов в воспитании детей, и меньшим — в выполнении прочих видов домашней работы [Р1есk 1985].

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru меньше именно потому, что, специализируясь на домашнем труде, они теряют (или не приобретают) человеческий капитал. То же самое происходит с каузальной связью между уровнем разводов женщин и их уровнем дохода. С одной стороны, высокие доходы жены ослабляют ее зависимость от мужа и тем самым создают материальные условия для возможного развода;

с другой стороны, разведенная женщина, освободившись от части домашней работы, начинает больше времени и сил отдавать работе на рынке труда и, как следствие, больше зарабатывать [Веn-Рогаth 1982]. Своеобразным вариантом «новой домашней экономики» стало объяснение вовлечения супругов в домашнюю работу в терминах их относительной производительности. Логика, развиваемая в рамках этого теоретического подхода, выглядит так: домашняя работа выполняется тем членом домохозяйства, производительность которого на рынке труда минимальна. Производительность в данном случае измеряется уровнем материального вознаграждения и позициями в статусной иерархии формальной экономики. Поскольку, при прочих равных условиях, заработок и «карьерный темп» мужа выше, логично освободить его от домашней работы, переложив ее бремя на жену. В отличие от теории ресурсов, фиксирующей статическое неравенство доходов, данный подход пытается говорить на языке потенциальных возможностей, то есть задействовать динамический аспект анализа. Однако развитие логики относительной производительности предусматривает гибкость и подвижность границ внутрисемейного распределения обязанностей при изменении соотношения материальных и статусных позиций мужа и жены во внесемейной сфере. Вариативность позиций супругов на рынке труда, согласно этой теории, должна неминуемо отражаться на внутрисемейной диспозиции, в частности, на распределении домашней работы. Насколько эта гипотеза подтверждается данными эмпирических исследований? Действительно, статус женщины в социально-профессиональной иерархии существенно влияет на степень и форму ее вовлечения в домашний труд. Чем выше профессиональный статус женщины, тем менее она включена в домашнюю экономику в форме непосредственного трудового участия, что компенсируется ростом опосредованного участия через денежный вклад в бюджет семьи [Geerken and Gove 1983]. Однако участие мужа в домашнем труде обнаруживает явно выраженную инерционность в виде слабой зависимости от трудовой нагрузки жены в общественном производстве, а также от ее профессионального статуса [Robinson 1977]. Стабильность степени участия мужа в домашней работе обусловлена комплексом причин, выходящих за рамки экономических факторов. Следствием такой стабильности является неизменность абсолютной величины трудовой нагрузки мужа в домашнем хозяйстве, что, однако, не противоречит росту его долевого участия в силу сокращения временных затрат на ведение домашнего хозяйства со стороны работающей жены. Верен ли этот вывод и для России? В какой степени реализуются статусные преимущества супругов в распределении совокупного семейного труда? Правда ли, что относительно высокий статус мужа ведет к усилению неравенства в домашнем труде в его пользу, тогда как аналогичная ситуация с женой в лучшем случае приводит к выравниванию домашней нагрузки, но не вызывает обратной дискриминации? Последующий эмпирический анализ поможет нам ответить и на этот вопрос. Принципиально иной подход в проблемах семейного распределения труда предлагает неоинституционализм в экономической теории. В отличие от неоклассических теорий неоинституционализм довольно молод, а его обращение к проблемам семьи и брака еще более позднее явление в экономической теории. Основоположник институционализма Т. Веблен показал, что в современном обществе освобождение Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru жены от рыночного труда является наиболее эффективной демонстрацией социального статуса мужа. После Т. Веблена прошло довольно много времени, прежде чем гендерные аспекты вновь обратили на себя внимание институционалистов. Это произошло в 1980-е годы, когда несогласие со схемой неоклассического анализа, сводящего семью к набору устойчивых предпочтений в условиях рационального выбора, сподвигло неоинституционалистов к формулированию собственного взгляда на проблему семьи и брака. Молодая, но набирающая силу неоинституциональная традиция довольно полно представлена теорией трансакционных издержек брачных отношений. В чем суть этого взгляда? Семья существует как институт поддержания долгосрочных отношений, уменьшая риски по накоплению специфического «семейного капитала». Брак рассматривается как особый вид «отношенческого» контракта (relational contracting), в котором длительность отношений и неформальные договоренности играют не менее значимую роль, чем формальные обязательства. Вся семейная жизнь уподобляется «кооперативной игре». Соответственно теория игр становится методологической основной интерпретации брачных отношений. При таком подходе супруги являются участниками «переговоров», разрешение семейных споров - заключением коалиций с привлечением «третьих лиц» (детей), брак – «отношенческим контрактом», семья – организацией с внутренней институциональной структурой, а семейные стратегии – результатом минимизации трансакционных издержек поддержания долговременных рисковых отношений. Показательны в этом смысле работы Р. Поллака, который прямо предлагает «использовать в анализе семейной сферы методы, разработанные для изучения деятельности фирм» [Поллак 1994, с. 51]. Семья предстает как специфический вид вертикальной интеграции разностатусных субъектов4. Почему возможна и целесообразна такая интеграция? С позиции данной теории, как только отношения партнеров становятся сложными и, что принципиально, долговременными, то их отношения все хуже регулируются «полными» контрактами, в которых оговорены все обязательства сторон при любых возможных обстоятельствах. Соответственно семья есть способ избежания «полных» контрактов при построении сложных и долговременных отношений. Продолжительность совместной жизни определяется соотношением норм накопления специфического семейного капитала и рыночного человеческого капитала. Что следует из этой схемы? Распределение труда между супругами может не соответствовать идеалу рационального выбора неоклассического толка, поскольку «переговоры» между супругами могут испытывать воздействие неэкономических факторов - «альтруизма» и «семейной лояльности», терпимости к бездельникам («трутням»), неравных позиций партнеров, привычной конфигурации возможных «коалиций» и т.д. Это делает возможным устойчивый дисбаланс трудовых нагрузок супругов. Факторами такого дисбаланса могут служить появление детей, разная степень личностного авторитета, система эмоциональной зависимости и множество иных «ненаблюдаемых» факторов внеэкономической природы. Не случайно Р. Поллак Заметим, что в интерпретации вертикальной интеграции лежит одно из базовых различий неоклассиков и неоинституционалистов. Для первых вертикальная интеграция – результат неразрывных технологических цепочек, для вторых - результат трудностей регулирования продолжительных рискованных отношений, оформляемых посредством «полного» контракта.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru отмечал, что «основная слабость трансакционного подхода состоит в неспособности создать основу для точного эконометрического анализа» [Поллак 1994, с. 73]. Заметим, что внерыночная природа указанных факторов не должна вводить в заблуждение: при обилии социальной риторики неоинституционализм не оставляет особого места для социологических трактовок, поскольку объясняет распределение совокупного труда семьи как результат действий по минимизации трансакционных издержек в рамках «отношенческих» контрактов между супругами. Тем не менее, сохранив экономический взгляд на природу вещей, неоинституционализм существенно расширяет границы понимания рационального поведения супругов по сравнению с неоклассическими теориями. Сугубо экономические подходы, делающие акцент на рациональности поведения супругов, не давали исчерпывающего ответа на вопрос о детерминантах преобладания женского труда в домашнем хозяйстве. Многочисленные эмпирические исследования с завидным упорством подрывали веру в универсальность этих подходов, представляющих супругов в качестве homo economicus. Именно это обстоятельство привело к всплеску интереса социологов к данной проблеме. В рамках социологического подхода предлагались принципиально иные объяснительные версии структуры домашней экономики и распределения труда между супругами. Заметим, что нижеприведенные социологические концепции в очень разной степени связаны собственно с гендерными исследованиями. Но, так или иначе, приводимые нами концепции являются наиболее значимыми теоретическими схемами, в рамках которых проблематизируется участие супругов в домашнем хозяйстве. 3. Распределение труда между супругами: социологические версии Какие же объяснения распределения труда между супругами были предложены социологическими теориями? Прежде всего, отметим более широкий спектр содержательных вопросов, а также решительный разрыв с попытками все социальные действия свести к сугубо рациональным действиям калькулирующих индивидов. Крупнейшим теоретическим направлением, рассматривающим отношения домохозяйства и экономики в целом, явился функционализм [Рагsоns 1956]. Наиболее влиятельный представитель этого направления, Т. Парсонс, определял нуклеарную семью как наиболее адекватную форму сожительства людей в период развитого индустриального общества5. По сути, это направление представляет собой социологическую реинтерпретацию базовых постулатов вышеизложенных экономических концепций. Ролевая дифференциация как характеристика группы может существовать в двух формах - функциональной и иерархической. Функциональная дифференциация основана на выполнении членами группы функционально различающихся ролей. Иерархическая дифференциация возникает, когда роли ранжируются по статусу в зависимости от вклада исполнителя в достижение групповой цели, что оценивается по уровню необходимой квалификации [Дэвис, Мур 1992]. Любая группа (и домохозяйство как ее частный случай) представляет собой сочетание функциональной и иерархической дифференциации. Глобальность теоретической схемы провоцировала Определение Т. Парсонсом домохозяйства через понятие «структурной изоляции» вызвало множество возражений, так как именно связи домохозяйства с внешней средой во многом определяли процессы внутри него [Harris 1983]. Но «изоляция» в концепциях Парсонса ограничивается локализацией места проживания и не предполагает автономность от внешней среды.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru ее «наложение» на частные сферы, в том числе на семейную [Zeiditch 1955]. Объяснение иерархической дифференциации внутри домохозяйства в терминах этой концепции сводилось к различиям в квалификационных требованиях, необходимых для выполнения функциональной роли мужа и жены, а также в силу разной значимости их труда для сохранения (роста) уровня жизни домохозяйства. В рамках функционалистской парадигмы жене отводится экспрессивная (подчиненная) роль, а мужу - роль инструментальная (доминантная). По Т.Парсонсу, это разделение детерминировано не биологическими особенностями полов, а функциональными требованиями индустриального общества. Ценность мужских рабочих рук на рынке труда делает функционально необходимой их исключенность из домашней сферы с соответствующим закреплением домашней работы за женщинами. Таким образом, ответ на вопрос о причинах преобладания труда женщин в домашнем хозяйстве дается в терминах максимизации эффективности домохозяйства как экономической системы. Иной точки зрения придерживаются авторы концепции идеологической укорененности разделения домашнего труда [Barretl and Mclntosh 1980, Land 1981]. Согласно этой концепции, отношение к мужчине как к основному кормильцу служит интересам квалифицированной части рабочего класса, ибо в такой идеологической атмосфере становится легитимно обоснованным требование калькуляции заработка с учетом потребностей остальных членов семьи. Логика сторонников такой концепции следующая: в силу идеологического штампа восприятия мужчины как добытчика средств к существованию, он получает высокий заработок, что морально и материально оправдывает его меньшее участие в домашнем труде и «работает» на закрепление образа кормильца. Соответственно выглядит оправданной гипотеза домашней эксплуатации на базе идеологически (а не технологически) обусловленной разницы в оплате труда супругов. Заметим, что разрыв в заработках супругов объявлялся решающим фактором и в рассуждениях экономистов. Но в данном подходе механизм неравенства объявляется производной уже не рынка труда, а регулирующих его хозяйственных идеологий. Своеобразной «социологической» версией «новой домашней экономики» явилась концепция «домохозяйственных стратегий» [Gershuny and Раhl 1979, Раhl 1984]. Получив законченный вид сравнительно недавно в Великобритании, эта концепция идейно и содержательно восходит к более ранним работам по изучению стран третьего мира, в частности, способов выживания бедняков гетто. Смысловая доминанта концепции, на наш взгляд, состоит в переосмыслении понятия «труд». Дж. Гершуни, центральная фигура этого направления, поставил вопрос о соотношении труда в формальном секторе с «самообеспечением» внутри домохозяйства. «Стратегия домохозяйств» определяется как способ концентрации коллективных усилий членов домохозяйства для достижения определенного уровня жизни и темпа социальной мобильности. Концепция «домохозяйственных стратегий» базируется на представлении, что, несмотря на индивидуальные характеристики, член домохозяйства практически всегда завязан на поведенческие ориентации остальных домочадцев. Как результат, стратегия домохозяйства является не механической суммой индивидуальных устремлений его членов, а сложным комплексом взаимоориентированных и взаимозависимых стратегий. Термин «стратегия домохозяйства» акцентировал внимание также на том обстоятельстве, что внешне целостное поведение домохозяйства представляет собой результат сложного согласования отнюдь не полностью совпадающих интересов его Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru членов. При этом наибольшим потенциалом конфликтности обладают гендерные и возрастные различия членов домохозяйства. В этом теоретическом контексте можно сформулировать ряд важных вопросов. Если поведение члена домохозяйства формируется в диалоговом режиме с другими членами, то ведет ли увеличение «семейного стажа» к росту ориентации на эгалитарные отношения? Или между супругами происходит разумная специализация, строящаяся не на калькуляции выгод и издержек, а на учете наклонностей и субъективных пристрастий? А может речь идет лишь о неравномерном распределении отдельных видов труда, но не его совокупной величины? Продолжим обзор социологических версий разделения труда между супругами. В последние десятилетия получают развитие так называемые «статусные теории», акцентирующие внимание на взаимодействии индивидов посредством «считывания» статусной информации друг о друге, что формирует их взаимные ожидания, влияющие, в свою очередь, на реальное поведение [Каnter 1977, Ridgeway 1978]. Одной из важных статусных характеристик является гендер [Веrger еt а1 1977]. Различия в статусе мужчины и женщины, согласно этой теории, являются принципиальным источником гендерных различий в поведении. Таким образом, дифференциация статусов супругов формирует определенные взаимные ожидания в плоскости повелевания-подчинения, что определяет модель взаимодействия мужа и жены в рамках домохозяйства. Такой подход возвращает нас к версии неизбывной женской эксплуатации с той лишь разницей, что «вина» возлагается не на избирательность рынка труда, а на культурные паттерны статусной адекватности. Это приводит к необходимости проверить еще одну гипотезу – о наличии принципиальной установки супругов на освобождение женщины от оплачиваемой занятости при высоком уровне благосостояния семьи. Известно, что представления о статусной адекватности в мегаполисах иные, чем в небольших городах. Значит ли это, что жители столицы демонстрируют более эгалитарные отношения между супругами, чем жители провинции? Весьма интересны сексуально-ролевые теории, использующие логику биологической или психологической редукции [Freud 1933, Ноmеу 1967]. Принципиальная особенность таких теорий состоит в признании биологической обусловленности гендерной специфики. Истеричность, неуравновешенность, преобладание эмоций над рассудком, сексуальная холодность - вводятся в понятие «норма» при характеристике женского поведения. Предполагается, что эти черты допустимы в домашнем хозяйстве и недопустимы в общественном, где сталкиваются интересы многих людей, и потому возможные издержки слишком велики. При этом делается акцент на том обстоятельстве, что биологически заданные поведенческие модели крайне инерционны и едва ли меняются с изменением положения женщин в экономическом пространстве. Этим, в конечном итоге, объясняется монополия женщин на домашний труд даже при увеличении их возможностей на рынке труда. Впрочем, этим содержательный потенциал подобных теорий не исчерпывается. Речь идет также о сексуальном шантаже, который направлен на «выторговывание» благоприятных условий на трудовом фронте. Сексуальная асимметрия трактуется как механизм неравного распределения труда между супругами. Переведем это утверждение на язык гипотез: можно ли объяснить устойчивое неравенство по всем видам деятельности как результат психологической и физиологической зависимости одного супруга от другого, при чем не в отдельных (единичных) случаях, а как распространенная модель внутрисемейных трудовых отношений? Или, наоборот, обоюдная зависимость ведет к уравнительному соучастию супругов в труде?

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru И, наконец, теории легитимизации поведенческих образцов сводят проблему ролевой дифференциации внутри группы (соответственно и внутри домохозяйства как частного случая группы) к стремлению индивидов соответствовать легитимным образцам, зависящим от пола, возраста, образования, социального статуса и т.д. [Eskilson and Wiley 1976]. Легитимность лидерства мужчин и подчиненного положения женщин на уровне общества, транслируясь на уровень семьи, неизбежно приводит к праву мужчины выбирать степень участия в домашнем хозяйстве. Нагрузка женщины в домашней экономике рассматривается как производная этого выбора. Учитывая низкий общественный статус, рутинность и однообразность домашнего труда, мужчины, используя свое право выбора, минимизируют участие в этом труде. Соответственно растут домашние обязанности женщин. Здесь мы вновь сталкиваемся с постмарксистской версией феминизма, обвиняющего мужчин в эксплуатации женщин. Но насколько правомерны такие обвинения? И как влияют легитимные нормы на механизм ролевой дифференциации? Приводит ли легитимация материнской заботы к увеличению относительной нагрузки женщины, имеющей маленьких детей? Каков легитимный образ заботливого отца? Если ему предписана роль добытчика средств к существованию, то можно ли говорить об усилении диспропорций рыночного и домашнего труда супругов по мере обзаведения потомством? Список вопросов далеко не исчерпан. Подводя итоги обзора социологических версий ролевой дифференциации в рамках домашней экономики, проясним нашу собственную позицию. На наш взгляд, нет оснований для вывода о безусловной и изначальной предпочтимости какой-то одной теоретической схемы перед остальными. С позиций функционализма, иерархия семейных статусов детерминирована дифференциацией компетенции и степени ответственности членов домохозяйства. Теории статусного восприятия вносят важную поправку: имеет значение не столько реальная дифференциация компетенции и ответственности, сколько их ментальная оценка и ожидания окружающих. Гендер как статусная характеристика индивида провоцирует определенный набор ожиданий относительно меры ответственности и компетенции, что и определяет в конечном итоге функциональную и иерархическую дифференциацию внутри домохозяйства. Сексуально-ролевые теории акцентируют внимание на генетически обусловленной специфике «мужского» и «женского» труда, тогда как теории «пресса» легитимизации трактуют разделение труда на мужской и женский (как внутри, так и вне домохозяйства) как результат легитимизации определенных поведенческих образцов. Другими словами, во всех теориях речь идет о регулировании трудового поведения супругов представлениями о «норме» и «отклонении» в их гендерном аспекте. Разница подходов состоит в том, что процесс конструирования норм и воспроизводства санкций за их нарушение объявляется результатом действия принципиально разных механизмов. В одном случае это механизм биологической адекватности, в другом социального сканирования статусов, в третьем - идеологически обусловленной предзаданности поведения. Мы не ставили цели ранжирования теорий с точки зрения их объяснительного потенциала. Наша задача состояла в обзоре «теоретических горизонтов», конструирующих пространство ключевых гипотез. Каждая из рассмотренных теоретических «систем координат» предлагает свою версию механизмов, воспроизводящих ролевую дифференциацию внутри домашней экономики, а также принципов распределения совокупного труда супругов.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru Многообразие теоретических подходов как экономического, так и социологического толка определило пространство гипотез. Прежде чем перейти к их проверке, рассмотрим принципиальные возможности изучения домашней экономики на количественных эмпирических данных. 4. Эмпирическая верификация домашнего труда: поле дискуссий Перед экономистами и перед социологами стояла непростая проблема измерения домашнего труда. В противном случае рассуждения могли остаться в русле обычных спекуляций, которыми порою грешит качественная социология. Но как измерять домашний труд? Какие количественные оценки наиболее приемлемы? Как решить проблему микширования домашнего труда и досуговой деятельности? Подобные методологические вопросы вставали перед любым исследователем домашней экономики независимо от его теоретической позиции. Что касается разделения домашнего труда и досуговой деятельности, то конвенциональная договоренность сводилась к следующему: домашняя деятельность причисляется к труду, если она может быть замещена рыночным аналогом, тогда как принципиальная невозможность такой замены свидетельствует о досуговом характере деятельности. Например, не имеет смысла нанимать человека, получающего вместо вас удовольствие от просмотра кино или делающего вместо вас зарядку [Радаев 1998, с. 212]. Хотя можно найти массу примеров, когда очевидность подобного разделения труда и досуга утрачивается. Скажем, при анализе бюджетов времени уход за детьми принято относить к трудовой нагрузке, тогда как занятия с детьми – к свободному времени [Артемов 1999, с. 578], хотя рыночные аналоги отдельных видов занятия с детьми, безусловно, существуют. Коль скоро удалось с какой-то мерой условности выделить область домашнего труда, следует определиться с алгоритмом его количественного учета. Было предложено и опробовано три варианта стоимостных оценок домашнего труда. 1. Согласно методу вмененных издержек (или методу «рыночного эквивалента») стоимость выполненной неоплаченной работы определяется как сумма, которую пришлось бы заплатить нанятому работнику за выполнение данной работы. 2. Метод альтернативных издержек (или метод «теневой зарплаты») определяет стоимость неоплачиваемой домашней работы как эквивалент суммы, которую член домохозяйства мог бы заработать за это время на рынке труда в соответствии со своей квалификацией. 3. Считая, что домашний труд не требует особой квалификации, его оценивают, исходя из минимальной ставки почасовой оплаты труда в секторе оплачиваемой занятости. Все эти подходы не лишены методических ограничений. В рамках первого подхода можно считать спорным измерение домашнего труда рыночными аналогами в ситуации, когда члены домохозяйства принципиально отвергают рыночную альтернативу из-за претензии к качеству или к уровню цен. Правомерность второго подхода еще более неочевидна, поскольку уровни производительности в домашнем и рыночном секторах могут быть абсолютно независимы. Весьма странно присваивать борщу, сваренному уборщицей и кандидатом наук, разную стоимостную оценку. Небесспорным является также полная «деквалификация» домашнего труда и его оценка по минимальной ставке рыночной почасовой оплаты.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru Заметим, что вопрос выбора метода оценки домашнего труда носит принципиальный характер. Как верно заметил Дж. Гершуни, использование этих методов ведет к разным выводам о степени неравенства в обществе. Так, метод «рыночного эквивалента» приводит к заключению о том, что «полный доход» семей распределяется более равномерно, нежели рыночные доходы, поскольку разнодоходные группы практикуют примерно одинаковый объем домашнего труда. Метод же «теневой зарплаты» усугубляет неравенство по доходам, поскольку высокодоходные группы являются носителями более высокой квалификации, что предполагает более высокий рыночный эквивалент стоимости часа домашнего труда [Гершуни 1999, с. 348]. Ввиду трудностей получения стоимостных оценок домашней экономики многие исследователи работают с временными оценками, то есть измеряют домашний труд не в рублях, а в часах. Это оправданно, поскольку «любой вид деятельности протекает во времени. Из этого следует, что время для экономической деятельности значит даже больше, чем деньги» [Гершуни 1999, с. 343]. Универсальность этой мере придает то обстоятельство, что сутки каждого человека состоят из 1440 минут. Это верно для богатых и бедных, работающих и безработных, мужчин и женщин. Метод временных затрат не пытается перевести домашнюю экономику в формат стоимостного пространства, а остается верным универсальному измерителю всех видов человеческой деятельности – времени. Этот подход на сегодняшний день является наиболее распространенным. Он позволяет элиминировать сложность расчетов, не жертвуя при этом содержательной стороной. Реализуется этот подход как в форме анкетного опроса, так и посредством заполнения бюджетов времени. Традиция бюджетных обследований, связанная в 1920-е годы с именем С.Г. Струмилина6, была воспринята и продолжена социологами 1950-1960-х годов, среди которых стоит выделить работы Г.А. Пруденского и В.Д. Патрушева. К сожалению, в 1980-1990-е годы остались лишь две исследовательские группы, использующие бюджетно-временной метод: в Институте социологии РАН (руководитель – В.Д. Патрушев) и в Институте экономики и организации промышленного производства СО РАН (руководитель – В.А. Артемов). Бюджет времени – это распределение всего фонда времени суток (недели, месяца и т.д.) на различные виды деятельности. Группировка видов деятельности обычно следующая [Патрушев 1998, с. 452]: 1. оплачиваемая работа и виды деятельности, связанные с нею;

2. домашний труд и удовлетворение базовых потребностей;

3. труд в ЛПХ;

4. удовлетворение физиологических потребностей;

5. свободное время. Впрочем, это крайне укрупненная схема: методика ИЭиОПП в 1963 г. учитывала 137 видов деятельности [Методика… 1966]. Возникающая в бюджетах проблема С.Г. Струмилин очень точно охарактеризовал эвристический потенциал бюджетновременного метода: «В бюджете времени не только разделение труда, но и вкусы, и потребности работника, и его общий культурный уровень получают такое освещение, какого из одной лишь приходно-расходной его книжки никогда не получить» [Струмилин 1982, с. 230].

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru сезонности деятельности, особенно сельских жителей, решается введением понятия среднесезонной недели. Особую ценность представляют данные лонгитюдных обследований, а также международных сравнительных исследований. Так, например, оказалось, что фактическая продолжительность рабочего времени городского населения СССР в 19651970 гг. была одной из наименьших среди развитых стран. Однако затраты на домашний труд, прежде всего у женщин, оказались значительно больше [Патрушев 1998, с. 461]. С точки зрения динамики, в 1960-1970-е годы общая трудовая нагрузка женщин сокращалась при росте их свободного времени, в 1980-е годы этот процесс замедлился, а в 1990-е годы было зафиксировано увеличение общей трудовой нагрузки населения [Патрушев 1998, с.463]. Происходило это на фоне сокращения труда в общественном производстве за счет его увеличения в сфере домашнего хозяйства. В результате, в 1990-е годы картина - по оценкам группы под рук. В.А. Артемова – сложилась следующая (табл.1) [Артемов 1999, с. 578-579]. Таблица 1.Расходы времени по видам труда (в неделю, в часах) 1990 г. (г. Рубцовск) 1994 г. (работающее сельское население Новосибирской области) Мужчины 5,4 17,1 49,5 4,8 0,6 77,5 Женщины 25,7 18,6 36,5 4,2 2,4 87, Мужчины Домашний труд Труд в ЛПХ Рабочее время Время, связанное с работой Уход за детьми Общая трудовая нагрузка 10,4 1,4 43,7 6,6 1,2 63, Женщины 27,0 0,4 40,1 5,5 3,3 76, Таким образом, в 1990 г. общая трудовая нагрузка работающих горожанок была больше на 13 часов в неделю, чем у мужчин. Много это или мало? Для сравнения: в Финляндии по работающему населению эта разница составляла 6 часов [Time…1990, p. 92-95]. А, скажем, в США в середине 1970-х годов разрыв в продолжительности труда супругов составил менее 3 часов, причем трудовая нагрузка мужчин была больше (!), чем у женщин (54,4 и 51,6 часов соответственно)7 [Hill 1983]. Таковы фрагменты данных, полученных в ходе сбора бюджетов времени. Не менее активно используются и анкетные опросы. Широкую известность приобрела база данных, собранных в рамках Российского мониторинга экономического положения и здоровья народонаселения (РМЭЗ). Анкета РМЭЗ дает возможность получить сведения о продолжительности работы на земельном участке или в ЛПХ, а Совокупная трудовая нагрузка мужчин в США была больше, чем у женщин ввиду неравномерности труда не столько в домашней, сколько в рыночной сферах. Так, рыночный труд занимал у мужчин и женщин 40,18 и 16,73 часов соответственно, тогда как домашний – 23,49 и 34,85 часов.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru также о затратах времени на ведение домашнего хозяйства. Последние включают поиск и покупку продуктов питания, приготовление пищи и мытье посуды, уборку квартиры, стирку и глажение одежды, уход за детьми и за нетрудоспособными членами домохозяйства. Серьезным недостатком анкеты является то, что вопросы относятся к последним 7 дням жизни респондента. Отсутствует механизм элиминирования межсезонных колебаний. Приведем фрагменты данных РМЭЗ по состоянию на конец 1998 г. Недельные расходы времени российских домохозяйств на домашний и подсобный труд, а также участие мужчин и женщин в этих видах деятельности были следующие (табл. 2 и табл. 3)8. Таблица 2. Продолжительность домашнего труда и труда в ЛПХ (часы в неделю) Мужчины В браке Работа в ЛПХ Домашний труд 3,15 10,09 Вне брака 1,83 6,61 Все 2,77 9,02 Женщины В браке 1,98 41,17 Вне брака 1,22 21,76 Все 1,65 32, Таблица 3. Участие в домашнем труде и труде в ЛПХ (%) Мужчины В браке Участвуют (%) Не участвуют (%) 79 21 Вне брака 76 24 Женщины В браке 98 2 Вне брака 92 Мы видим, что переход от бюджетных обследований к анкетным опросам, по большому счету, не меняет содержательных выводов. Более того, подтверждается факт устойчиво воспроизводящегося неравенства в распределении трудовой нагрузки супругов. Женский домашний труд продолжительнее мужского более чем в 3 раза, а вовлеченность в него женщин почти стопроцентная. Внерыночный труд мужчин менее продолжителен, при этом каждый пятый освобожден от этого труда. Попытаемся и мы провести анализ распределения трудовой нагрузки, используя наши собственные количественные данные. Раздел II. Эмпирический анализ В этом разделе мы начнем с операционализации основных понятий и описания источников данных, сформулируем основные гипотезы исследования, а затем займемся их эмпирической проверкой. 5. Операционализация понятий и источники данных Для решения поставленной задачи нужно оценить совокупные затраты семейного труда. Последние включают три основных элемента: • • рыночный труд;

домашний труд;

Анализ данных РМЭЗ (табл. 2 и табл. 3) выполнен студенткой социологического факультета ГУ-ВШЭ Нифонтовой Е.В.

Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru • труд на садово-огородном участке и в личном подсобном хозяйстве (для краткости мы иногда будем называть его подсобным трудом).

Для всех этих разнородных элементов мы будем использовать универсальный (и, как мы уже говорили, единственно надежный) измеритель - количество времени, затрачиваемого в часах каждым членом семьи. Теперь определим каждый элемент в отдельности. Под рыночным трудом мы понимаем всякую оплачиваемую работу, включающую найм (формальный и неформальный), предпринимательскую деятельность и самостоятельную занятость. Главный критерий, отделяющий рыночную занятость от других форм занятости, - получение денежного вознаграждения от других хозяйственных агентов (нанимателя или потребителя услуг). То, что в нынешних условиях это вознаграждение может задерживаться или выплачиваться в виде денежных суррогатов (натуральными продуктами), означает лишь то, что трудовые усилия не вполне достигают поставленной цели, но это не меняет определения труда как рыночного - он производится на рынке в целях извлечения денежного дохода. Рыночный труд, в свою очередь, складывается из трех основных компонентов, о каждом из которых наших респондентов спрашивали отдельно: • основная работа (по субъективному определению респондента);

• дополнительная (вторая) работа;

• нерегулярные приработки, гонорары, плата за услуги. В данной работе мы будем анализировать рыночный труд в целом. Для каждого супруга он рассчитывался как сумма общих затрат рабочего времени на все виды оплачиваемой занятости. В отличие от рыночной занятости, реализуемой в публичной сфере, домашний труд сосредоточен в частной сфере. Он представляет собой труд по натуральному самообеспечению в городском домашнем хозяйстве. Эта деятельность связана преимущественно с производством услуг и, отчасти, с изготовлением продуктов и вещей в малых масштабах для нужд личного и семейного потребления. Здесь продукт изначально не должен принимать денежную форму. Домашний труд измерялся нами как сумма часов, затрачиваемых в среднем в неделю на основные виды домашних работ, а именно: приготовление пищи, хождение по магазинам, уборка квартиры, стирка, мелкий бытовой ремонт, занятия с детьми. В этой статье мы будем оперировать общей суммой этих затрат. Отметим, что вопросы о домашней нагрузке в будние и выходные дни задавались отдельно, но итоговая сумма рассчитывалась как средневзвешенное значение трудовой нагрузки в будние и выходные дни. Наконец, подсобный труд представляет особую разновидность домашнего труда по натуральному самообеспечению, который производится для семейных нужд вне городского домашнего хозяйства - на даче, садово-огородном участке, в личном подсобном хозяйстве. Здесь мы также спрашивали о количестве времени, затрачиваемом в среднем в неделю. При этом вопросы о летнем и зимнем периоде задавались отдельно, а затем вычислялась условная среднегодовая величина. Следует учесть, что применяемый нами метод измерения, связанный с оценкой затрат труда в часах времени по отдельным видам труда, с большой вероятностью, может приводить к завышению общего количества трудовых часов, по сравнению, например, Экономическая социология. Том 2, № 2, www.ecsoc.msses.ru с детальными обследованиями бюджетов времени (особенно это касается домашнего труда). Но для решения поставленной задачи нам важны не столько абсолютные цифры, сколько соотношение трудовых нагрузок супругов, а также факторы перераспределения труда между его разными видами. Источником эмпирических данных являлись данные стандартизованного опроса 752 глав городских домашних хозяйств, проведенного в марте 1998 г. по территориальным выборкам в трех регионах России (Москва, Нижний Новгород, Иваново)9. В каждой семье опрашивался один человек (глава семьи), который давал(а) подробные сведения о занятости супруга(и). При такой схеме опроса, конечно, может возникать известный эффект «асимметрии приписывания», когда респондент всячески преувеличивают свои заслуги и несколько приуменьшает вклад других. Но поскольку нашими респондентами были и мужчины и женщины, мы надеемся, что отклонения взаимно погашались. Поскольку данное исследование посвящено внутрисемейному распределению трудовых нагрузок между супругами, то из общей выборки были отобраны только полные семьи (не важно, в официальном или гражданском браке). Таких семей в нашей выборке оказалось 450. На материале этой группы проводились все наши расчеты. 6. Основные гипотезы исследования Содержательная нацеленность исследования задает пространство основных верифицируемых гипотез. Нами сформулировано пять гипотез, объясняющих принципы распределения труда в домашнем хозяйства, и семь гипотез, объясняющих степень равенства/неравенства в этом распределении. При этом выдвинутые гипотезы во многих случаях являются альтернативными по отношению друг к другу. Гипотезы о принципах распределения труда 1. Гипотеза уравнительного соучастия, или эгалитарного распределения труда. Затраты труда распределяются между супругами относительно равномерно. В первую очередь, это касается совокупных трудовых затрат, но, в тенденции, также и нагрузки по отдельным видам труда. Если один занимается чем-то (например, домашним или подсобным хозяйством), то другой втягивается в процесс соучастия, чтобы работать вместе, оказывая поддержку друг другу, и к тому же соблюдая принцип уравнительной справедливости. Рыночная компонента труда практически также уравнена: женщина занята на рынке труда в той же мере, что и мужчина. Добавим, что данная гипотеза рисует демократический идеал феминизма. 2. Гипотеза дифференцированной трудовой активности, или неравной дееспособности супругов. Нагрузка распределяется неравномерно по всем видам труда, причем, без достаточных компенсационных эффектов. Кто более активен в одной сфере трудовых занятий, оказывается относительно более активным и в другой. Степень трудовой активности определена, во-первых, индивидуальными характеристиками супругов (склад характера, состояние здоровья). Во-вторых, она зависит от специфики аффективных связей в семье, неравного распределения власти в гендерных отношениях. Речь идет об использовании благорасположения супруга(и) сразу по всем направлениям. Эта гипотеза, таким образом, включает психологический и физиологический элементы.

Данные собраны в рамках проекта «Стратегии экономического выживания населения в современной России», реализованного в Интерцентре при Московской Высшей школе социальных и экономических наук при поддержке московского представительства Фонда Форда (руководитель - В.В. Радаев, основные исполнители - О.Е. Кузина и Я.М. Рощина).

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.