WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |

«EZRA POUND Collected Early Poems ЭЗРА ПАУНД Стихотворения. Избранные Cantos. T. I Под редакцией Яна Пробштейна Составление Яна Пробштейна при участии Марка Фрейдкина УДК 82/821 ББК 84 5 П 21 ...»

-- [ Страница 4 ] --

И пел он, этот свет, у нас в груди: В венке лучей, как в шлеме световом, — Та, у кого мой дух в повиновенье. Лань и олень, зачем в лесу глухом Столь тихий свет? О, паутины вязь Грубей её. И солнце, торопясь, Сбирает изумруды со стеблей, Не то они погаснут перед ней.

MADRIGALE МАДРИГАЛ Clear is my love but shadowed By the spun gold above her, Ah, what a petal those bent sheaths discover! The olive wood hath hidden her completely. She was gowned that discreetly The leaves and shadows concealed her completely. Fair is my love but followed In all her goings surely By gracious thoughts, she goeth so demurely.

Любовь моя сияет, но над ней Литое золото, резная тень, О, лепесток в футляре златотканном! Оливы её спрятали, укрыли, Вся роща — плащ её укромный, или Листва и тень её совсем укрыли. Любовь моя прекрасна, но за ней На всех путях, как верная охрана, Благие мысли;

шаг её смирен.

ERA MEA ERA MEA Era mea In qua terra Dulce myrti floribus, Rosa amoris Via erroris Ad te coram Veniam?

` ANGLICE REDDITA Era mea In qua terra Dulce myrti floribus Rosa amoris Via erroris Ad te coram Veniam?

` ANGLICE REDDITA Mistress mine, in what far land, Where the myrtle bloweth sweet Shall I weary with my way fare, Win to thee that art as day fair, Lay my roses at thy feet?

Госпожа моя, в какие края, Где сладок мирт, отправлюсь я, Покорю ли, долгим путем изнурён, Прекрасную, как день, госпожу, И розы к твоим стопам возложу?

PARACELSUS IN EXCELSIS PARACELSUS IN EXCELSIS «Being no longer human why should I Pretend humanity or don the frail attire? Men have I known, and men, but never one Was grown so free an essence, or become So simply element as what I am. The mist goes from the mirror and I see! Behold! the world of forms is swept beneath — Turmoil grown visible beneath our peace, And we, that are grown formless, rise above — Fluids intangible that have been men, We seem as statues round whose high risen base Some overflowing river is run mad, In us alone the element of calm!» «Уже не человек, зачем я буду Прикидываться сей эфемеридой? Людей я знал, и как. Никто из них Ещё не сделался свободной сутью, Не стал простой стихией — так, как я. Вот зеркало исходит паром: вижу. Внимание! Мир формы отменён И очевидный вихрь смыл предметы. И мы уже вне формы восстаём — Флюиды, силы, бывшие людьми, Подобно изваяньям, в чьи подножья Колотится безумная река, И в нас одних стихия тишины».

PRAYER FOR HIS LADY’S LIFE From Propertius, Elegiae, Lib. III, МОЛИТВА О ЖИЗНИ ЕГО ГОСПОЖИ Из Проперция, Элегии, книга III, 26 Here let thy clemency, Persephone, hold firm, Do thou, Pluto, bring here no greater harshness. So many thousand beauties are gone down to Avernus Ye might let one remain above with us. With you is lope, with you the white gleaming Tyro, With you is Europa and the shameless Pasiphae, And all the fair from Troy and all from Achaia, From the sundered realms, of Thebes and of aged Priamus;

And all the maidens of Rome, as many as they were, They died and the greed of your flame consumes them. Here let thy clemency, Persephone, hold firm, Do thou, Pluto, bring here no greater harshness. So many thousand fair are gone down to Avernus, Ye might let one remain above with us.

Смилуйся, Персефона, постой, помедли, И ты, Плутон, удержи своё свирепство. Тысячи тысяч красавиц ушли к Аверну, Пускай же эта ещё побудет с нами. У вас Иопа, у вас белая Тиро, У вас Европа и бесстыдная Пасифая, Все красавицы Трои и Ахаи, Всех разрушенных царств, Фив, и старика Приама;

Все девицы Рима, сколько их не рождалось, Все ушли, и съело их ваше голодное пламя. Смилуйся, Персефона, постой, помедли, И ты, Плутон, удержи своё свирепство. Тысячи тысяч красавиц ушли к Аверну, Пускай одна ещё останется с нами.

SPEECH FOR PSYCHE IN THE GOLDEN BOOK OF APULEIUS РЕЧЬ ПСИХЕИ В ЗОЛОТОЙ КНИГЕ АПУЛЕЯ All night, and as the wind lieth among The cypress trees, he lay, Nor held me save as air that brusheth by one Close, and as the petals of flowers in falling Waver and seem not drawn to earth, so he Seemed over me to hover light as leaves And closer me than air, And music flowing through me seemed to open Mine eyes upon new colours. O winds, what wind can match the weight of him!

Всю ночь, и только что улёгся ветер На темных кипарисах, он лежал. И если он держал меня — не больше, Чем ближний воздух: словно лепестки Летят и медлят — или их земля К себе не тянет? — лёгкий, как они, Но ближе мне, чем воздух, он лежал. И музыка во мне, казалось, вот, Вот вот глаза мои откроет... Вы, ветры, кто из вас тяжёл и лёгок, как он?

«BLANDULA, TENULLA, VAGULA» «BLANDULA, TENULLA, VAGULA» What hast thou, O my soul, with paradise? Will we not rather, when our freedom’s won, Get us to some clear place wherein the sun Lets drift in on us through the olive leaves A liquid glory? If at Sirmio My soul, I meet thee, when this life’s outrun, Will we not find some headland consecrated By aery apostles of terrene delight, Will not our cult be founded on the waves, Clear sapphire, cobalt, cyanine, On triune azures, the impalpable Mirrors unstill of the eternal change? Soul, if She meet us there, will any rumour Of havens more high and courts desirable Lure us beyond the cloudy peak of Riva?

И что тебе, душа, небесный рай? Не лучше ли, обзаведясь свободой, Отправиться куда нибудь, где солнце Цедило бы в масличную листву Живую славу? В Сирмии, допустим, Тебя я встречу после этой жизни, И мы найдём залив, благословенный Апостолами прелести земной, И учредим служенье на воде — Сапфир и кобальт, чистый цианин — На тройственной лазури непостижных, Подвижных зеркалах метаморфоз? Душа, а вдруг Она придёт? И слух О лучших поселеньях и дворах Нас увлечёт туда, за пики Ривы?

ERAT HORA ERAT HORA «Thank you, whatever comes.» And then she turned And, as the ray of sun on hanging flowers Fades when the wind hath lifted them aside, Went swiftly from me. Nay, whatever comes One hour was sunlit and the most high gods May not make boast of any better thing Than to have watched that hour as it passed.

«Благодарю, и что бы ни случилось...» И отвернулась, и, как луч в цветах, Когда их ветер быстро раздвигает, Уходит. Что бы дальше ни случилось, Вот посещённый светом час. И боги Не видывали лучшего занятья, Чем наблюдать, как этот час уходит.

EPIGRAMS ЭПИГРАММЫ I O ivory, delicate hands! O face that hovers Between «To come» and «Was,» Ivory thou wast, A rose thou wilt be. II (THE SEA OF GLASS) I О, слоновой кости хрупкие руки! О, лицо, мерцанье Между «Вот вот» и «Уже», Слоновой кости ты было, Розой ты будешь. II (МОРЕ ЗЕРКАЛА) I looked and saw a sea roofed over with rainbows, In the midst of each two lovers met and departed;

Then the sky was full of faces with gold glories behind them.

Я поглядел и увидел море осенённое кровлей из радуг, В каждой из них двое влюблённых встретились и простились;

И небо наполнили лица с золотыми славами за плечами.

LA NUVOLETTA Dante to an unknown lady, beseeching her not to interrupt his cult of the dead Beatrice.

From «II Canzoniere,» Ballata II.

LA NUVOLETTA * Данте к неизвестной даме, умоляя её не нарушать его культ мёртвой Беатриче.

Из «Кансоньере» Баллата II Ah little cloud that in Love’s shadow lief Upon mine eyes so suddenly alightest, Take some faint pity on the heart thou smitest That hopes in thee, desires, dies, in brief. Ah little cloud of more than human fashion Thou settest a flame within my mind’s mid space With thy deathly speech that grieveth;

Then as a fiery spirit in thy ways Greatest hope, in part a rightful passion, Yet where thy sweet smile giveth His grace, look not! For in Her my faith liveth. Think on my high desire whose flame’s so great That nigh a thousand who were come too late, Have felt the torment of another’s grief.

В тени любви ты облачко, чья даль Моим глазам видение внушила И сердце восхищеньем сокрушила, Так что былого до смерти мне жаль. Ты облачко, ты слишком человечно, Ты пламенем в мою проникло грудь, Соблазн смертельного примера;

Дух огненный, влечёшь меня ты в путь;

Твоей улыбкой безупречной Меня твоя прельщает сфера, Но только верностью жить может вера. В горенье нестерпимом чувств моих Предчувствую, что тысячам других Изведать предстоит мою печаль.

* La nuvoletta — облачко (итал.).

ROSA SEMPITERNA ROSA SEMPITERNA A rose I set within my «Paradise» Lo how his red is turned to yellowness, Not withered but grown old in subtler wise Between the empaged rime’s high holiness Where Dante sings of that rose’s device Which yellow is, with souls in blissfulness. Rose whom I set within my paradise, Donor of roses and of parching sighs, Of golden lights and dark unhappiness, Of hidden chains and silvery joyousness, Hear how thy rose within my Dante lies, O rose I set within my paradise.

Мой рай, где долго розу я хранил, Пока не впал багрянец в желтизну И старостью тончайшей не пленил Меня, напомнив ясную луну, Как розу Дант воспел среди светил, Для душ блаженных жёлтую страну. Мой рай, где долго розу я хранил, Дарительницу роз, чей образ мил, Таящий в золотистом глубину, И сумрак, и сиянье, и весну, Среди страниц, а не во тьме могил Мой Дантов рай мне розу сохранил.

THE GOLDEN SESTINA From the Italian of Pico della Mirandola ЗОЛОТАЯ СЕКСТИНА С итальянского Из Пико де ла Мирандолы In the bright season when He, most high Jove, From welkin reaching down his glorying hand, Decks the Great Mother and her changing face, Clothing her not with scarlet skeins and gold But with th’ empurpling flowers and gay grass, When the young year renewed, renews the sun, When, then, I see a lady like the sun, One fashioned by th’ high hand of utmost Jove, So fair beneath the myrtles on gay grass Who holdeth Love and Truth, one by each hand, It seems, if I look straight, two bands of gold Do make more fair her delicate fair face. Though eyes are dazzled, looking on her face As all sight faileth that looks toward the sun, New metamorphoses, to rained gold, Or bulls or whitest swans, might fall on Jove Through her, or Phoebus, his bag pipes in hand, Might, mid the droves, come barefoot o’er our grass. Alas, that there was hidden in the grass A cruel shaft, the which, to wound my face, My Lady took in her own proper hand. If I could not defend me ’gainst that sun I take no shame, for even utmost Jove Is in high heaven pierced with darts of gold.

Когда весну зовёт верховный Дий, Свою протягивая с неба длань, Чтобы покрыть благословенный лик Великой Матери не златом зорь, А нежной свежестью цветов и трав, Год обновляя, обновляет свет, И если госпожа, чиста, как свет, Как сотворил её верховный Дий, Под сенью миртов средь цветов и трав С любовью, с правдой простирая длань, Обеими являет злато зорь, Тем ослепительнее милый лик. Пускай слепит глаза прекрасный лик, Все взоры в мире привлекает свет, Метаморфозы: дождь со златом зорь То бык, то лебедь,— с ней верховный Дий, И Феб, с пастушеской цевницей длань, Босой средь стад, средь наших сочных трав. Увы! Она таилась в чаще трав Стрела, потом пронзившая мой лик. У госпожи безжалостная длань, И поразил меня жестокий свет. Я не стыжусь: и сам верховный Дий Сражён бывает в небе златом зорь.

Behold the green shall find itself turned gold And spring shall be without her flowers and grass, And hell’s deep be the dwelling place of Jove Ere I shall have uncarved her holy face From my heart’s midst, where ’tis both Sun and sun;

And yet she beareth me such hostile hand! O sweet and holy and O most light hand, O intermingled ivory and gold, O mortal goddess and terrestrial sun Who comest not to foster meadow grass, But to show heaven by a likened face Wert sent amongst us by th’ exalted Jove, I still pray Jove that he permit no grass To cover o’er thy hands, thy face, thy gold For heaven’s sufficed with a single sun.

Но зелень обернётся златом зорь, Весна поблекнет без цветов и трав, И снизойдёт в Аид верховный Дий, Прежде чем я изглажу дивный лик Из сердца моего, где свет и свет, Пусть даже мне её враждебна длань. О, пресвятая сладостная длань, Иворий белоснежный в злате зорь, О, смертная богиня, дольний свет, К нам снизошедший, но не ради трав, А чтобы небесам явился лик, Чью красоту послал верховный Дий. Верховный Дий! От наступленья трав Избавь ты длань прекрасную и лик, Поскольку в ясном небе свет один.

ROME From the French of Joachim du Bellay «Troica Roma resurges» PROPERTIUS РИМ С французского, из Иоахима дю Белле «Troica Roma resurges» PROPERTIUS O thou new comer who seek’st Rome in Rome And find’st in Rome no thing thou canst call Roman;

Arches worn old and palaces made common, Rome’s name alone within these walls keeps home. Behold how pride and ruin can befall One who hath set the whole world ’neath her laws, All conquering, now conquered, because ` She is Time’s prey and Time consumeth all. Rome that art Rome’s one sole last monument, Rome that alone hast conquered Rome the town, Tiber alone, transient and seaward bent, Remains of Rome. O world, thou unconstant mime! That which stands firm in thee Time batters down, And that which fleeteth doth outrun swift time.

О, ты, пришелец, посетивший Рим И не нашедший в древнем Риме Рима, Когда тщета в былых чертогах зрима И славен город именем одним. Гордыне и разрухе в свой черед Подвластны те, кто правил здесь и там. Завоеватель завоеван сам, Так Время всех со временем пожрёт. Рим — памятник себе же самому. Рим Римом был в конце концов разбит;

Спешит, как прежде, в море, как во тьму, Лишь древний Тибр. Над Римом шутит зло Мир, чьи твердыни время сокрушит. А что течёт, от времени ушло.

HER MONUMENT, THE IMAGE CUT THEREON From the Italian of Leopardi (Written 1831–3 circa) ЕЙ ПАМЯТНИК, НАД НЕЙ ВОЗНИКШИЙ ОБРАЗ С итальянского из Леопарди (написано около1831–33 гг.) Such wast thou, Who art now But buried dust and rusted skeleton. Above the bones and mire, Motionless, placed in vain, Mute mirror of the flight of speeding years, Sole guard of grief Sole guard of memory Standeth this image of the beauty sped. O glance, when thou wast still as thou art now, How hast thou set the fire A tremble in men’s veins;

O lip curved high To mind me of some urn of full delight, O throat girt round of old with swift desire, O palms of Love, that in your wonted ways Not once but many a day Felt hands turn ice a sudden, touching ye, That ye were once! of all the grace ye had That which remaineth now Shameful, most sad Finds ’neath this rock fit mould, fit resting place! And still when fate recalleth, Even that semblance that appears amongst us Is like to heaven’s most ’live imagining. All, all our life’s eternal mystery! To day, on high Mounts, from our mighty thoughts and from the fount Of sense untellable, Beauty That seems to be some quivering splendour cast By the immortal nature on this quicksand, And by surhuman fates Такой была ты. Ты теперь Прах погребённый, ты скелет поблекший. Недвижное, воздвигнутое тщетно Немое зеркало годов бегущих, Страж горести, Страж памяти, Ты образ минувшей красоты. Взгляд бывший твой теперь и не теперь, Когда вселял твой взгляд Огонь в мужские жилы, губ изгиб, Напоминавший вазу, где восторг, На шее ожерелье, быстрый пыл, Любви ладони на путях твоих;

Не раз, не два на дню Касание похолодевших рук Влекла ты. Где же красота твоя, Недавняя теперь? Лишь стыд и грусть — Под камнем тленье бывших форм твоих. И всё таки, накликано судьбою, Подобие любое среди нас — Поистине живой небесный образ, В котором тайна жизни нашей вечна. И ныне ввысь Возносится из мысли, от истока, Где красота сокрыта И трепетный отбрасывает свет Бессмертья на струящийся песок, Как будто бы опеку Given to mortal state To be a sign and an hope made secure Of blissful kingdoms and the aureate spheres;

And on the morrow, by some lightsome twist, Shameful in sight, abject, abominable All this angelic aspect can return And be but what it was With all the admirable concepts that moved from it Swept from the mind with it in its departure. Infinite things desired, lofty visions ’Got on desirous thought by natural virtue, And the wise concord, whence through delicious seas The arcane spirit of the whole Mankind Turns hardy pilot… and if one wrong note Strike the tympanum, Instantly That paradise is hurled to nothingness. O mortal nature, If thou art Frail and so vile in all, How canst thou reach so high with thy poor sense;

Yet if thou art Noble in any part How is the noblest of thy speech and thought So lightly wrought Or to such base occasion lit and quenched?

Даруя человеку, Сверхчеловеческий нам рок сулит В блаженном царстве сферу золотую, И поутру изгибом света вдруг, Отвратностью своею пристыжён, Вид ангельский вернуться может весь К нам, ныне пусть былой, Чьи дивные прообразы исчезли, Покинув дух, покинутые духом. Видений, в бесконечности желанных, Мысль вожделеет с доблестью природной В согласье мудром в море ненаглядном, Где тайный дух всего людского рода — Надёжный кормчий… Но неверной нотой В звучанье, Пусть мгновенной, Весь этот рай ввергается в ничто. О, смертная природа, Если ты Вся лишь порок и тлен, Как ты высот, убогая, достигла? А если ты, Хоть в малости знатна, Как знатность помыслов твоих и речи Иссякла вся, В ничтожестве презренном отблистав?

VICTORIAN ECLOGUES ВИКТОРИАНСКИЕ ЭКЛОГИ I EXCUSES Ah would you turn me back now from the flowers, You who are different as the air from sea is, Ah for the pollen from our wreath of hours, You who are magical, not mine as she is, Say will you call us from our time of flowers? You whom I loved and love, not understanding, Yea we were ever torn with constant striving, Seeing our gods are different, and commanding One good from them, and in my heart reviving Old discords and bent thought, not understanding. We who have wept, we who have lain together Upon the green and sere and white of every season, We who have loved the sun but for the weather Of our own hearts have found no constant reason, What is your part, now we have come together? What is your pain, Dear, what is your heart now A little sad, a little… Nay, I know not Seeing I never had and have no part now In your own secret councils wherein blow not My roses. My vineyard being another heart now? You who were ever dear and dearer being strange, How shall I «go» who never came anear you? How could I stay, who never came in range Of anything that halved;

could never hear you Rightly in your silence;

nay, your very speech was strange.

I ИЗВИНЕНИЯ Заставишь отвернуться от цветов, Мы разные, как воздух и волна, Пыльца лишь от соцветия часов, Ты не моя, хоть магии полна, Скажи, прервёшь ли этот час цветов? Тебя любя, не понимаю сам, Нас разрывает вечное стремленье, Мы разным поклоняемся богам, Равно стремясь к добру — откуда тренье Сердец и дум, не понимаю сам. Мы, кто рыдали вместе и лежали На охре, зелени и белизне, Любили солнце, но сердец печали Своих не понимали мы вполне, В союзе нашем — кем ты станешь мне? Грустит ли ныне сердце, Дорогая? Светла ли грусть, легка ль… не знаю сам, Участия теперь не принимая В твоих советах тайных, их ветрам Закрыт. Мой сад — тебе душа чужая? Ты всё роднее мне и всё ж чужда мне Как мне «уйти», когда не приближался? Как мне «остаться», коль грозит беда мне Стать половиной;

я понять пытался Твоё молчанье — но и речь чужда мне.

You, who have loved not what I was or will be, You who but loved me for a thing I could be, You who love not a song whate’er its skill be But only love the cause or what cause should be, How could I give you what I am or will be? Nay, though your eyes are sad, you will not hinder, You, who would have had me only near not nearer, Nay though my heart had burned to a bright cinder Love would have said to me: «Still fear her, Pain is thy lot and naught she hath can hinder.» So I, for this sad gladness that is mine now, Who never spoke aright in speaking to you, Uncomprehending anything that’s thine now, E’en in my spoken words more wrong may do you In looking back from this new grace that’s mine now.

Sic semper finis deest.

Ты не меня любила, как я есть, Любила ты лишь то, чем мог бы стать я, Не песню, что я пел иль мог бы спеть, Любила ты причину — как отдать я Мог бы тебе всего себя как есть? Пусть грусть в глазах, ты переступишь смело, Мне позволяешь рядом быть, не ближе, Пусть сердце, словно уголёк сгорело, Любовь твердила мне: «Страшись, смотри же, Боль — твой удел, она раздавит смело». Что ж, в радости печальной пребывая, Не смог тебе себя же объяснить я, Не знаю, кто же ты теперь такая, А говоря с тобой, теряю нить я, В сей новой благодати пребывая. Sic semper finis deest. II SATIEMUS 29 Коль знаю всё, что скажешь, наизусть, Ты говорила бы, об этом зная? Коль знаю всё, что скажешь, наизусть И про себя твержу, тебе внимая: «Вот клонится головка золотая, Со вздохом златоусто льётся речь». Когда ж смеёмся до изнеможенья, Вольются губы в губы, отдыхая, Но и тогда, коль мысли в речь облечь, Я про себя шепчу: «Благие тени Средь трав, быть может, то же чувство знали, Как белые цветы ирги шептали В те радостные дни над нами!» А низкий звук из милой мне гортани Напомнил лютни смутное звучанье, II SATIEMUS What if I know thy speeches word by word? And if thou knew’st I knew them wouldst thou speak? What if I know thy speeches word by word, And all the time thou sayest them o’er I said, «Lo, one there was who bent her fair bright head, Sighing as thou dost through the golden speech.» Or, as our laughters mingle each with each, As crushed lips take their respite fitfully, What if my thoughts were turned in their mid reach Whispering among them, «The fair dead Must know such moments, thinking on the grass;

Oh how white dogwoods murmured overhead In the bright glad days!» How if the low dear sound within thy throat Hath as faint lute strings in its dim accord Dim tales that blind me, running one by one With times told over as we tell by rote;

What if I know thy laughter word by word Nor find aught novel in thy merriment? III ABELARD «Pere Esbaillart a Sanct Denis.» Villon «Because my soul cried out, and only the long ways Grown weary, gave me answer and Because she answered when the very ways were dumb With all their hoarse, dry speech grown faint and chill. Because her answer was a call to me, Though I have sinned, my God, and though thy angels Bear no more now my thought to whom I love;

Now though I crouch afraid in all thy dark Will I once cry to thee: Once more! Once more my strength! Yea though I sin to call him forth once more, Thy messengers for mine, Their wings my power! And let once more my wings fold down above her, Let their cool length be spread Over her feet and head And let thy calm come down To dwell within her, and thy gown of peace Clothe all her body in its samite. O Father of all the blind and all the strong, Though I have left thy courts, though all the throng Of thy gold shimmering choir know me not, Though I have dared the body and have donned Its frail strong seeming, and although Its lightening joy is made my swifter song, Though I have known thy stars, yea all, and chosen one. Yea though I make no barter, and repent no jot, Yet for the sunlight of that former time Так смутные сказанья ослепляли, Как будто ты их знала слово в слово;

Что, если смех твой знаю наизусть И всё твоё веселье мне не ново? III АБЕЛЯР «Pere Esbaillart A Sanct Denis.» Villon 30 «Ибо душа кричит, лишь долгие пути, И те, устав, ответили мне, ибо Она дала ответ, когда, прервав поток Сухих и грубых слов, дороги онемели. Ибо ответ её ко мне призывом был, Пусть я грешил, мой Бог, пусть ангелы твои Любимой весть мою на крыльях не домчат;

Хотя во тьме твоей бреду я в страхе ныне, Взываю вновь к Тебе: «Приди, придай мне сил!» Хоть вновь к нему воззвав, я снова согрешил, Пришли ко мне гонцов, Даруй мне силу крыл! Дай силы мне раскрыть над нею крыльев сень, Да осенит их тень Прохладой, тишиной, Даруя твой покой, Чтоб мира благодать Главе и стопам дать, Всю облачи её шелками и парчой! О, ты, Отец всех сильных духом и слепых, Пусть я неведом хору ангелов твоих, Пусть дом покинул твой и плоти возжелал, Дерзнул надеть наряд я бренности земной, И пусть, возликовав, иную песнь запел, Хоть звёзды знал твои, одну себе избрал, Хотя ещё сейчас не каюсь ни на йоту, Даруй мне благодать, хотя бы в знак того ты, Grant me the boon, O God, Once more, once more, or I or some white thought Shall rise beside her and, enveloping All her strange glory in its wings of light, Bring down thy peace upon her way worn soul. Oh sheathe that sword of her in some strong case, The doe skin scabbard of thy clear Rafael! Yea let thy angels walk, as I have seen Them passing, or have seen their wings Spread their pavilions o’er our twin delight. Yea I have seen them when the purple light Hid all her garden from my drowsy eyes.

Что в прошлом знал твой свет, Молю, ещё хоть раз перенестись позволь Сейчас мне самому иль мысли белоснежной, Дабы сокрыть огонь её столь странной славы, Даруя твой покой, души утишить боль, Иль в ножны прочные, но всё ж из замши нежной Её мятежный меч пусть вложит Рафаил! Пусть ангелы твои, как видел это я, Пройдут среди небес иль крыльев их шатры, Сокрыв двойной восторг, раскинутся над нами, Я видел их, когда пурпурными огнями Её сокрылся сад от сонных глаз моих.

A PROLOGUE ПРОЛОГ SCENE — IN THE AIR СЦЕНА В ВОЗДУХЕ The Lords of the Air: What light hath passed us in the silent ways? The Spirits of Fire: We are sustained, strengthened suddenly. ` The Spirits of Water: Lo, how the utmost deeps are clarified! The Spirits Terrene: What might is this more potent than the spring? Lo, how the night Which wrapped us round with its most heavy cloths Opens and breathes with some strange fashioned brightness!

IN HEAVEN Князи воздуха Что это был за свет, минувший нас? Духи Огня Мы вдруг окрепли. Сила прибывает. Духи Воды О, высвечена глубина глубин! Духи Земли Но что это, сильней самой весны? Смотрите, ночь, Укутавшая нас в глухие тучи, Вдруг распахнулась, дышит и сияет!

В НЕБЕСАХ Christ, the eternal Spirit in Heaven speaketh thus, over the child of Mary: O star, move forth and write upon the skies, «This child is born in ways miraculous.»... O windy spirits, that are born in Heaven, Go down and bid the powers of Earth and Air Protect his ways until the Time shall come.... O Mother, if the dark of things to be Wrap round thy heart with cloudy apprehensions, Eat of thy present corn, the aftermath Hath its appointed end in whirling light.

Христос, вечный Дух в небесах, так говорит над младенцем Марии: Ступай, звезда, пиши по небесам: «Таинственно рождение его».... Вы, духи веянья, с родных небес Спускайтесь вниз и накажите силам Земли и Воздуха беречь его На всех путях, пока не пробил Час.... О, Мать, когда тебе грядущий мрак Обвяжет сердце смутным предвещаньем, Ешь хлеб твой нынешний. А то, что следом, Тому конец назначен: вихрь сиянья.

Eat of thy present corn, thou so hast share In mightier portents than Augustus hath.... In every moment all to be is born, Thou art the moment and need’st fear no scorn. Echo of the Angels singing «Exultasti:» Silence is born of many peaceful things, Thus is the starlight woven into strings Whereon the Powers of peace make sweet accord. Rejoice, O Earth, thy Lord Hath chosen Him his holy resting place. Lo, how the winged sign Flutters above that hallowed chrysalis.

IN THE AIR Ешь хлеб твой нынешний, ты в нём прияла Мощнее знак, чем то, что Август ведал.... Есть в каждом миге рождество всего. Ты — этот миг: не бойся ничего. Эхо Ангелов, поющих «Exultasti»: Молчанье, плод стозвучной тишины, Так свет звезды вмешался в строй струны Под миротворной Ангельской рукой. Ликуй, Земля, Создатель твой Избрал Его и в Нём почил, и спит. Смотри: крылатый знак Над светозарной куколкой парит.

В ВОЗДУХЕ The invisible Spirit of the Star answers them: Bend in your singing, gracious potencies, Bend low above your ivory bows and gold! That which ye know but dimly hath been wrought High in the luminous courts and azure ways: Bend in your praise;

For though your subtle thought Sees but in part the source of mysteries, Yet are ye bidden in your songs, sing this: «Gloria! gloria in excelsis Pax in terra nunc natast.» Angels continuing in song: Shepherds and kings, with lambs and frankincense Go and atone for mankind’s ignorance: Make ye soft savour from your ruddy myrrh. Lo, how God’s son is turned God’s almoner. Give ye this little Ere he give ye all.

Невидимый дух звезды отвечает им: Склонитесь в пенье, благостные силы, Склонитесь ниже над златым смычком! Вы только смутно знаете о том, Что совершилось в горней синеве: Склонитесь в похвале;

Ваш тонкий ум провидит лишь отчасти Источник таинств у престолов власти, Но ваше дело петь, воспойте так: «Gloria! gloria in excelsis Pax in terra nunc natast.» Ангелы продолжают петь: Цари и пастухи, ягнята, ладан, злато, За слепоту людей вы принесёте плату: Пусть миро ваше льёт живые ароматы. Сегодня Божий Сын — даятель тароватый. Отдайте эту малость: Он даст вам всё.

ON EARTH НА ЗЕМЛЕ One of the Magi: How the deep voiced night turns councillor! ` And how, for end, our starry meditations Admit us to his board! A Shepherd: Sir, we be humble and perceive ye are Men of great power and authority, And yet we too have heard.

DIANA IN EPHESUS Один из Волхвов: Ночь тихогласая, советник чудный! Конец науки звёздной, трудной: Она нас допустила к сим дверям. Пастух: Мы люди тёмные, а вы, видать, Не нам чета: владыки, мудрецы. Но слух и к нам пришёл.

ДИАНА ЭФЕССКАЯ (Lucina dolentibus:) «Behold the deed! Behold the act supreme! With mine own hands have I prepared my doom, Truth shall grow great eclipsing other truth, And men forget me in the aging years. Explicit.

(Lucina dolentibus): «Се, дело дивное! Се, длань небес! Сама себе я саван соткала. Восходит Истина: она затмит другие, И обо мне не вспомнит человек. Explicit.

MAESTRO DI TOCAR (W. R.) You, who are touched not by our mortal ways Nor girded with the stricture of our bands, Have but to loose the magic from your hands And all men’s hearts that glimmer for a day, And all our loves that are so swift to flame Rise in that space of sound and melt away.

MAESTRO DI TOCAR 32 (W. R.) Вы, знавшие не смертное касанье, Кому наш мир не господин, не друг, Мы волшебства хотим из ваших рук: И всех сердец упорное мерцанье, И всей любви томленье по огню Взлетев, растают в области звучанья.

ARIA АРИЯ My love is a deep flame that hides beneath the waters. — My love is gay and kind, My love is hard to find as the flame beneath the waters. The fingers of the wind meet hers With a frail swift greeting. My love is gay and kind and hard of meeting, As the flame beneath the waters hard of meeting.

Любовь моя — глубокий огонь утаённый под пологом вод. — Любовь моя веселится, играет Любви моей никто не узнает, как огня под пологом вод. Пальцы ветра к пальцам её Прикасаются в быстром привете. Любовь моя весела и проста, и никто её не приметит, Как огонь под пологом вод никто не приметит.

L’ART L’ART When brightest colours seem but dull in hue And noblest arts are shown mechanical, When study serves but to heap clue on clue That no great line hath been or ever shall, But hath a savour like some second stew Of many pot lots with a smack of all. ’Twas one man’s field, another’s hops the brew, ’Twas vagrant accident not fate’s fore call. Horace, that thing of thine is overhauled, And «Wood notes wild» weaves a concocted sonnet. Here aery Shelley on the text hath called, And here, Great Scott, the Murex, Keats comes on it. And all the lot howl, «Sweet Simplicity!» ’Tis Art to hide our theft exquisitely.

Когда тускнеют краски без лучей, Так что в искусствах стынет прежний жар, А выучка — лишь поиски ключей, И настоящий невозможен дар, Когда в чужих горшках не горячей Вторичный перемешанный отвар, И в поле запустевшем хмель ничей, Как механизм заимствованных чар, Гораций, пересмотрен твой завет. «Песнь дикая лесов» — строка в сонете. Воздушный Шелли, в тексте твой секрет. Великий Скотт, Китс, Мюррекс на примете. Так простотою хвастается страсть: Искусство в том, чтобы искусно красть.

SONG IN THE MANNER OF HOUSMAN ПЕСНЯ В МАНЕРЕ ХАУСМЕНА O woe, woe, People are born and die, We also shall be dead pretty soon Therefore let us act as if we were dead already. The bird sits on the hawthorn tree But he dies also, presently. Some lads get hung, and some get shot. Woeful is this human lot. Woe! woe, etcetera … London is a woeful place, Shropshire is much pleasanter. Then let us smile a little space Upon fond nature’s morbid grace. Oh, Woe, woe, woe, etcetera … Увы, увы! Рождаются и умирают люди, И не сносить нам тоже головы, А посему давайте жить мы будем, Как будто умерли уже.

Поёт в боярышнике соловей, Но вскоре он умрёт среди ветвей. Одних повесят, а других застрелят — Горестна людская доля, Горе, горе и так дале… Лондон есть юдоль печали, Шропшир гораздо мне милей, Что ж, улыбнёмся все Природы пагубной красе, Горе, горе, и так дале… UND DRANG Nay, dwells he in cloudy rumour alone?

Binyon UND DRANG Неужто он один в заоблачной молве?

Биньон I I am worn faint, The winds of good and evil Blind me with dust And burn me with the cold, There is no comfort being over man;

Yet are we come more near The great oblivions and the labouring night, Inchoate truth and the sepulchral forces. II Confusion, clamour, ’mid the many voices Is there a meaning, a significance? That life apart from all life gives and takes, This life, apart from all life’s bitter and life’s sweet, Is good. Ye see me and ye say: exceeding sweet Life’s gifts, his youth, his art, And his too soon acclaim. I also knew exceeding bitterness, Saw good things altered and old friends fare forth, And what I loved in me hath died too soon, Yea I have seen the «gray above the green»;

Gay have I lived in life;

Though life hath lain Strange hands upon me and hath torn my sides, Yet I believe...... Life is most cruel where she is most wise.

I Я изнурён — Ветра добра и зла Слепят, взметая пыль, И обжигают холодом меня, Нет утешенья для сверхчеловека, И всё ж, коль ближе подойдёшь, Великое забвение и труженица ночь Являют истину и сонм загробных сил. II Смятенье, крик — среди многоголосья Есть ли значенье, смысл? Та жизнь даёт, берёт — вне жизни остальной, А эта жизнь — вне горечи и сладости земной — Полна добра. Скажите же: даров той жизни выше Его искусство, молодость, талант И скорое признание его. Я тоже горечи хлебнул с лихвой, Видал, как «серость затмевала зелень», Добро на службе зла, предательства друзей, Да, жизнь я прожил чудаком, Хотя она Меня в объятьях странных истерзала, Но всё же веры не утратил я...... Чем жизнь мудрее, тем она жесточе.

III The will to live goes from me. I have lain Dull and out worn with some strange, subtle sickness. Who shall say That love is not the very root of this, O thou afar? Yet she was near me, that eternal deep. O it is passing strange that love Can blow two ways across one soul...... And I was Aengus for a thousand years, And she, the ever living, moved with me And strove amid the waves, and would not go. IV ELEGIA «Far buon tempo e trionfare» «I have put my days and dreams out of mind» For all their hurry and their weary fret Availed me little. But another kind Of leaf that’s fast in some more sombre wind, Is man on life, and all our tenuous courses Wind and unwind as vainly...... I have lived long, and died, Yea I have been dead, right often, And have seen one thing: The sun, while he is high, doth light our wrong And none can break the darkness with a song. To day’s the cup. To morrow is not ours: Nay, by our strongest bands we bind her not, III Уходит воля к жизни от меня. Я изнурён изысканной и странной хворью. Кто сможет доказать, Что не любовь тому виной, О, как ты далека. Но всё ж была она так близко, та вечная пучина. Не странно ль, что одну и ту же душу Любовь способна дважды поражать...... И был я Энгусом тысячелетье, Она ж, бессмертная, всегда была со мной, С волнами спорила, но всё ж не уходила. IV ЭЛЕГИЯ «Far buon tempo e trionfare» «Былые дни забыл я и мечты», Ибо от спешки их и суеты Я мало преуспел. Но вихрь другой, Как мрачный ветер хрупкие листы, Так жизнь людей влечёт — бессильны узы Земных путей и наших мелких дел...... Я долго жил и умер в этот час, Да, умирал я в жизни много раз, Но лишь одно я в ней узреть сумел: Светилом наше зло обнажено, А мрак рассеять песней не дано. Сегодня — чаша. Завтра уж не наше — Над ним не властны узы наших пут, Nor all our fears and our anxieties Turn her one leaf or hold her scimitar. The deed blots out the thought And many thoughts, the vision;

And right’s a compass with as many poles As there are points in her circumference, ’Tis vain to seek to steer all courses even, And all things save sheer right are vain enough. The blade were vain to grow save toward the sun, And vain th’ attempt to hold her green forever. All things in season and no thing o’er long! Love and desire and gain and good forgetting, Thou canst not stay the wheel, hold none too long! V How our modernity, Nerve wracked and broken, turns Against time’s way and all the way of things, Crying with weak and egoistic cries!..... All things are given over, Only the restless will Surges amid the stars Seeking new moods of life, New permutations...... See, and the very sense of what we know Dodges and hides as in a sombre curtain Bright threads leap forth, and hide, and leave no pattern. VI I thought I had put Love by for a time And I was glad, for to me his fair face Is like Pain’s face.

Тревоги же — листа не шелохнут, И страхи не удержат ятаган. Деянье затмевает мысли, А мысли застят ви денье, И правда — компас, на котором Любая точка — полюс, так что тщетны Попытки к правде выпрямить пути, Добро и справедливость утверждая. Без солнца и былинка не взойдёт, Но вечно зеленеть не сможет зелень. Есть время для всего, ничто не вечно! Любовь, желанье, прибыль, добродетель Прейдут — не остановишь колеса! V Как наша современность прёт, Неврастеничка сломленная, против Теченья времени и хода всех вещей, Эгоистично и бессильно плача...... Незыблем ход вещей, Лишь воля неуёмно Всё рыщет среди звёзд И новой жизни ищет, И новых форм её...... Смотри, как суть того, что нам известно, Ловчит, скрываясь, как бы за завесой — Сверкнула нить — исчез бесследно образ. VI Казалось мне, что я Любовь на время Забыл и рад был, ибо лик прекрасный Подобен маске Боли.

A little light, The lowered curtain and the theatre! And o’er the frail talk of the inter act Something that broke the jest! A little light, The gold, and half the profile! The whole face Was nothing like you, yet that image cut Sheer through the moment. VI b I have gone seeking for you in the twilight, Here in the flurry of Fifth Avenue, Here where they pass between their teas and teas. Is it such madness? though you could not be Ever in all that crowd, no gown Of all their subtle sorts could be your gown.

Свет притушен, Приспущен занавес — дают спектакль! Был скован разговор в антракте, но Вдруг промелькнула шутка. Свет притушен, Твой полупрофиль в золоте! Лицо же Как будто было не твоим, но образ Мгновение наполнил совершенством. VI b Я в сумерках тебя искал повсюду, Здесь, в суматохе Пятой авеню, Где все гуляют до и после чая — Не род безумства ли? однако ты Не можешь быть в толпе, да и нельзя Тебя представить ни среди толпы, Ни в этих, пусть изысканных, нарядах. Я сыт по горло лицами — кому Здесь дело до меня, а мне до них? VII ДОМ ВЕЛИКОЛЕПЬЯ Евнои дом, Нерукотворный дом, И золото из неземных высот Струилось, озаряя всё вокруг, Вплетаясь в странные узоры стен. Я видел даму сердца своего, На солнце волосы её — как крылья, И солнца свет за нею полыхал! Да, я увидел даму в её доме, Где со стены свисали шесть огромных Сапфиров, достигая до колен Её в наряде бледно золотом.

Yet I am fed with faces, is there one That even in the half light mindeth me. VII THE HOUSE OF SPLENDOUR ’Tis Evanoe’s, A house not made with hands, But out somewhere beyond the worldly ways Her gold is spread, above, around, inwoven, Strange ways and walls are fashioned out of it. And I have seen my Lady in the sun, Her hair was spread about, a sheaf of wings, And red the sunlight was, behind it all. And I have seen her there within her house, With six great sapphires hung along the wall, Low, panel shaped, a level with her knees, And all her robe was woven of pale gold.

There are there many rooms and all of gold, Of woven walls deep patterned, of email, Of beaten work;

and through the claret stone, Set to some weaving, comes the aureate light. Here am I come perforce my love of her, Behold mine adoration Maketh me clear, and there are powers in this Which, played on by the virtues of her soul, Break down the four square walls of standing time. VIII THE FLAME ’Tis not a game that plays at mates and mating, Provene knew;

’Tis not a game of barter, lands and houses, Provene knew. We who are wise beyond your dream of wisdom, Drink our immortal moments;

we «pass through.» We have gone forth beyond your bonds and borders, Provene knew;

And all the tales they ever writ of Oisin say but this: That man doth pass the net of days and hours. Where time is shrivelled down to time’s seed corn We of the Ever living, in that light Meet through our veils and whisper, and of love. O smoke and shadow of a darkling world, These, and the rest, and all the rest we knew. ’Tis not a game that plays at mates and mating, ’Tis not a game of barter, lands and houses, ’Tis not «of days and nights» and troubling years, Of cheeks grown sunken and glad hair gone gray;

There is the subtler music, the clear light Where time burns back about th’ eternal embers. We are not shut from all the thousand heavens:

Из золота все залы в доме том, Чеканка и тончайшие эмали Узорчатые стены украшали, Шёл золотой сквозь пурпур камня свет. Я вынужден открыться был в любви, Поняв, что просветлило Меня благоговенье к ней, а силы, Что пробудила добродетель девы, Недвижный куб стен времени смели. VIII ОГОНЬ Игра не на женитьбы и супругов В Провансе знали;

Игра не на наделы, сделки, замки, В Провансе знали. Мы, помнящие то, что вам не снится, Мы пьём свое бессмертье: мы «преходим». Поверх барьеров ваших и межей, В Провансе знали;

И в этом вся премудрость Уасина 37 Пройти сквозь невода часов и дней, Где время иссыхает до зерна. Мы Вечной Жизни — в этом свете странном — Сквозь шёпот наш коснемся, и любви. О, дым и тень темнеющего мира, И вас, и всё, что кроме вас, мы знали. Игра не на женитьбы и супругов, Игра не на наделы, сделки, замки, На «дни и ночи», скучные года, Потухшие глаза и седину;

Есть музыка сильней, есть чистый свет, Где время вспыхнет из бессмертных углей. Нас не изгнали с тысячи небес:

Lo, there are many gods whom we have seen, Folk of unearthly fashion, places splendid, Bulwarks of beryl and of chrysoprase. Sapphire Benacus, in thy mists and thee Nature herself’s turned metaphysical, Who can look on that blue and not believe? Thou hooded opal, thou eternal pearl, O thou dark secret with a shimmering floor, Through all thy various mood I know thee mine;

If I have merged my soul, or utterly Am solved and bound in, through aught here on earth, There canst thou find me, O thou anxious thou, Who call’st about my gates for some lost me;

I say my soul flowed back, became translucent. Search not my lips, O Love, let go my hands, This thing that moves as man is no more mortal. If thou hast seen my shade sans character, If thou hast seen that mirror of all moments, That glass to all things that o’ershadow it, Call not that mirror me, for I have slipped Your grasp, I have eluded. IX HORAE BEAT INSCRIPTIO How will this beauty, when I am far hence, Sweep back upon me and engulf my mind! How will these hours, when we twain are gray, Turned in their sapphire tide, come flooding o’er us!

О, множество божеств бывало с нами! Иное племя, дивные места, Валы берилла, молы хризопраза. Сапфир Бенакус 38, в облаках твоих Природа превосходит чин природы;

Кто, глядя в эту синь, не имет веры? Зашторенный опал, бессмертный перл, Ты, тайна тёмная с лучистым полом, Во всех метаморфозах ты моя. И если дух мой дрогнет, если вдруг Я буду схвачен, связан чем угодно, Там ты найдёшь меня, о, злое ты, Стучащее с тоской в мои ворота. Нет, говорю, мой дух не здесь, он чуден. Не требуй губ моих, Любовь, пусти: То, что ты видишь, не из рода смертных. Увидев тень мою без очертаний, Увидев это зеркало мгновений, Волшебное стекло пустых вещей, Не называй их мной: я там, где ты Ни зги не различишь;

я ускользнул. IX HORAE BEAT INSCRIPTIO Как эта красота вдали отсюда Нахлынет на меня когда нибудь! Поток часов, когда мы поседеем, Прольётся вновь сапфировым приливом!

X THE ALTAR Let us build here an exquisite friendship, The flame, the autumn, and the green rose of love Fought out their strife here, ’tis a place of wonder;

Where these have been, meet ’tis, the ground is holy. XI AU SALON Her grave, sweet haughtiness Pleaseth me, and in like wise Her quiet ironies. Others are beautiful, none more, some less.

X АЛТАРЬ Мы возведём изысканную дружбу, Огонь и осень, и зелёной розой, Розой любви их битву доиграем;

Здесь место чуда, здесь земля священна. XI AU SALON Её чарующе угрюмая Заносчивость мила мне так же, Как тихих шуток едкость — думаю, Среди красавиц нету краше.

I suppose, when poetry comes down to facts, When our souls are returned to the gods and the spheres they belong in, Here in the every day where our acts Rise up and judge us;

I suppose there are a few dozen verities That no shift of mood can shake from us: One place where we’d rather have tea (Thus far hath modernity brought us) «Tea» (Damn you!) Have tea, damn the Caesars, Talk of the latest success, give wing to some scandal, Garble a name we detest, and for prejudice? Set loose the whole consummate pack to bay like Sir Roger de Coverley’s. This our reward for our works, sic crescit gloria mundi: Some circle of not more than three that we prefer to play up to, Some few whom we’d rather please than hear the whole aegrum vulgus Когда поэзия до фактов снизойдёт, А души наши возвратят к богам, в родные их пределы, Тогда деянья наши в свой черёд Восстанут, и судить нас будет дело. Есть, полагаю, два десятка истин, Незыблемых, они всегда при нас: Чай в том же месте в тот же час (Куда нас современность завела!) «Чай». (К чёрту!) Цезарей к чертям, пей чай, Успехи все обсудим и дела, Обмажем грязью тех, кто ненавистен, Скандал раздуем, спустим свору невзначай, Дабы как псы де Коверли лаяй. Сие награда наша за труды, Так зарождается земная слава: Наш круг, где человека три от силы, Которые нам остальных милей, Немногие, чьё мнение важней, Чем aegrum vulgus, что разинет пасть, Splitting its beery jowl a meaowling our praises. Some certain peculiar things, cari laresque, penates, Some certain accustomed forms, the absolute unimportant. XII AU JARDIN O you away high there, you that lean From amber lattices upon the cobalt night, I am below amid the pine trees, Amid the little pine trees, hear me! «The jester walked in the garden.» Did he so? Well, there’s no use your loving me That way, Lady;

For I’ve nothing but songs to give you. I am set wide upon the world’s ways To say that life is, some way, a gay thing, But you never string two days upon one wire But there’ll come sorrow of it. And I loved a love once, Over beyond the moon there, I loved a love once, And, may be, more times, But she danced like a pink moth in the shrubbery. Oh, I know you women from the «other folk,» And it’ll all come right, O’ Sundays. «The jester walked in the garden.» Did he so?

И перегаром в лица нам дыша, начнёт нам вымяукивать хвалу. Вполне конкретных несколько вещей — пенаты, дорогие сердцу лары, Есть несколько привычных, точных форм, при этом бесполезней не сыскать. XII AU JARDIN О, ты, кто в вышине, склонилась там, Над ночью синею с янтарного балкона, Внизу я среди пиний, Средь невысоких пиний, внемли мне. «По саду шут прошел». Неужто он? О, Госпожа моя, Бессмысленна любовь такая, ибо Я только песни дать могу. Я посреди земных путей стою И говорю, что жизнь — причуда, Ты ж не нанижешь и два дня на нить одну, Но в этом есть печаль. Я был влюблён лишь миг, Там, под луной, Я был влюблён лишь миг, А может, даже больше. Она ж порхала, словно алый мотылек средь роз. Я, знаю, что вы, женщины, другие, И всё уладится Под воскресенье. «По саду шут прошел». Неужто он?

POEMS WITHDRAWN FROM CANZONI СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В КНИГУ CANZONI LEVIORA I AGAINST FORM Whether my Lady will to hear of me The unrimed speech wherein the heart is heard, Or whether she prefer to the perfumed word And powdered cheek of masking irony? Decorous dance steps ape simplicity, The well groomed sonnet is to truth preferred;

Let us be all things so we’re not absurd, Dabble with forms and damn the verity. Bardlets and bardkins, I do bite my thumb. Corset the muse and «directoire» her grace, Marcel the elf looks of sa chevelure, Enamel Melpomene’s too sun kissed face And then to have your fame forged doubly sure Let taste rule all and bid the heart be dumb. II HIC JACET When we be buried in anthologies, Subjective egoists, objective makers Tied cheek by jowl, the true and false partakers Of semi fame, and drear eternities Warmed by no fire save scholastic comment, Will those among us who have pleased ourselves Not sit more snugly than the crabbed elves Who made the work a trade, as if ’twere so meant? And when the eyes we sing to are grown dim, Think you we fellows who have loved our loving Think you that we, who for their sake we’ve sung to, Have jammed our words within the sonnet’s rim And for love’s sake set all our lines a moving, Think you we’ll care what shelf the tomes are flung to?

LEVIORA 1 I ПРОТИВ ФОРМЫ Изволит ли услышать госпожа Без рифмы речь, где сердца страсть слышна, Или прикрасы предпочтет она, Иронии лишь маской дорожа? Милы нам па холёного пажа Сонета, безыскусность нам смешна, Под слоем пудры правда не видна, Страшась насмешек света, как ножа, Займёмся формой — к чёрту правду впредь! Кусаю ногти, барды, свет не мил. Завивку музе, талию — в корсет, Лик Мельпомены скроет слой белил, Напишем по всем правилам сонет, А сердце мы заставим онеметь. II HIC JACET Когда всех нас в могилах антологий Зароют — эгоистов и творцов, Как сельдей в бочке, честных и лжецов, Кто полуславы свет искал убогий, Согреют в мрачной вечности ужели Нас комментариев научных томы, А сибариты скрючатся, как гномы, Подумайте — вы этого ль хотели? Когда ж глаза померкнут, что воспеты, Подумайте, кто так любовь любили, Лишь ради них мы, други, пели тут, Слова сдавили мы в тисках сонета, Любовью стих в движенье приводили, Не всё ль равно, куда тома швырнут?

IV TO MY VERY DEAR FRIEND — REMONSTRATING FOR HIS ESSAY UPON «MIGHTY MOUTHS» Deaf… dericus, deaf… ingides, Thou passest Midas, if the truth be told, I mean in hearing and in manifold Bombastic statement of unverities. Leave, Friend, ah leave such wordy fields as these, Thou deck’st poor plaster with thin leaves of gold, And then thou chokest e’en as Midas old, Whose fated touch begat such bright disease. Disturb not high Olympus with the claims Of this bemotlied mimic of the great, Priapus hides him ’neath Jehova’s coat. Some musty corner in the tomb of fame — Where thou and ——— — — shall hold future state Would better fit this «Mouth» whom thou dost note.

IV МОЕМУ ДОРОГОМУ ДРУГУ — ПРОТЕСТУЯ ПРОТИВ ЕГО ЭССЕ О «МОГУЧИХ УСТАХ» Глух… dericus, глух… ingides, мой друг, Мидаса превзойдя, сразил ты нас, То бишь невероятный твой рассказ Напыщенностью всё затмил вокруг. Покинь, о Друг, ты многословья луг, Узором золотым не скроешь грязь, — Ты задохнёшься, как старик Мидас, Кого столь яркий поразил недуг. Ты жест великих повторить не смог, Олимп попыткой тщетной не тревожь, Сокрыт Приап под платьем Иеговы. В гробнице славы затхлый уголок В удел тебе и ——— ——— в жизни новой, Где место лучшее «Устам» найдёшь.

TO HULME (T. E.) AND FITZGERALD (A CERTAIN) ХЬЮМУ (Т. Е.) И ФИТЦДЖЕРАЛЬДУ (НЕКОЕМУ) Is there for feckless poverty That grins at ye for a’ that! A hired slave to none am I, But underfed for a’ that;

For a’ that and a’ that;

The tails I shun and a’ that, My name but mocks the guinea stamp, And Pound’s dead broke for a’ that. Although my linen still is clean, My socks fine silk and a’ that, Although I dine and drink good wine — Say, twice a week, and a’ that;

For a’ that and a’ that, My tinsel show and a’ that, These breeks ’ll no last many weeks ’Gainst wear and tear and a’ that. Ye see this birkie ca’ed a bard, Wi’ cryptic eyes and a’ that, Aesthetic phrases by the yard;

It’s but E. P. for a’ that, For a’ that and a’ that, My verses, books and a’ that, The man of independent means He looks and laughs at a’ that. One man will make a novelette And sell the same and a’ that. For verse nae man can siller get, Nae editor maun fa’ that For a’ that and a’ that, Бессильно скалит зубы здесь Вам нищета при всём при том! Зато не раб я никому, Хотя не сыт при всём при том;

Зато при этом и при том Свожу свои концы с трудом, Фунт просто как издёвка, А Паунд банкрот притом. Пока бельё в порядке, Носки ношу из шёлка, В неделю, скажем, дважды Пью дорогие вина, Пускай пускаю пыль В глаза при всём при том, Недолгим праздник будет, Нужда в дверях притом. Вот этот бард, то бишь поэт С загадочнейшим взглядом, При всём при том ещё эстет, ЭП слывет поэтом, На книги и стихи мои При всём при том при этом Со средствами мужчина Посмотрит с хохотом. Один рассказик настрочит И сразу же в печать Продаст его при всём при том, Стишки ж кропать глупее нет — Кто станет покупать?

Their royalties and a’ that, Wi’ time to loaf and will to write I’ll stick to rhyme for a’ that. And ye may praise or gang your ways Wi’ pity, sneers and a’ that, I know my trade and God has made Some men to rhyme and a’ that, I maun gang on for a’ that Wi’ verse to verse until the hearse Carts off me wame and a’ that.

Но коль достанет воли мне, Был бы досуг при этом, Останусь я поэтом. Хвалите иль хулите жизнь, Жалейте, жалуясь притом, Владею ремеслом, а Бог Дал рифмовать кому то дар, Останусь я при этом До той поры поэтом, Пока на катафалке в даль Не отвезут мой труп потом.

REDONDILLAS, OR SOMETHING OF THAT SORT РЕДОНДИЛЬИ 3 ИЛИ НЕЧТО В ЭТОМ РОДЕ I sing the gaudy to day and cosmopolite civilization Of my hatred of crudities, of my weariness of banalities, I sing of the ways that I love, of Beauty and delicate savours. No man may pass beyond the nets of good and evil For joy’s in deepest hell and in high heaven, About the very ports are subtle devils. I would sing of exquisite sights, of the murmur of Garda: I would sing of the amber lights, or of how Desenzano Lies like a topaz chain upon the throat of the waters. I sing of natural forces I sing of refinements I would write of the various moods of nuances, of subtleties. I would sing of the hatred of dullness, of the search for sensation. I would sing the American people, God send them some civilization;

I would sing of the nations of Europe, God grant them some method of cleansing The fetid extent of their evils. I would sing of my love «To morrow,» But Yeats has written an essay, Why should I stop to repeat it?

Роскошь сегодня пою и культуру коспомолитов, Грубости ненавидя, устав от банальностей, То пою, что люблю — красоту, изысканность ароматов. Никто не избежит сетей добра и зла, Есть радость и в раю, есть радость в бездне ада, Где черти утонченные на страже стоят у входа. Я воспою краёв великолепье и бормотание ди Гарда: 4 Янтарные огни иль то, как Десенцано Лежит топазной цепью на горле синих вод. Природы силы я пою и утончённость, О тонких состояньях напишу, нюансах, переходах. Я буду петь о ненависти к скуке, о пробужденье чувств. Я воспою народ американский — послал им Бог культуры горсть, Европу воспою — Господь им способ очищенья дал От смрада их пороков. Я спел бы «Завтра» о любви своей, Да Йейтс уж написал эссе о том — Зачем же повторять?

I don’t like this hobbledy metre but find it easy to write in, I would sing to the tune of «Mi Platz» were it not for the trouble of riming, Besides, not six men believe me when I sing in a beautiful measure. I demonstrate the breadth of my vision. I am bored of this talk of the tariff, I too have heard of T. Roosevelt. I have met with the «Common Man,» I admit that he usually bores me, He is usually stupid or smug. I praise God for a few royal fellows like Plarr and Fred Vance and Whiteside, I grant them fullest indulgence each one for his own special queerness. I believe in some lasting sap at work in the trunk of things;

I believe in a love of deeds, in a healthy desire for action;

I believe in double edged thought in careless destruction. I believe in some parts of Nietzsche, I prefer to read him in sections;

In my heart of hearts I suspect him of being the one modern christian;

Take notice I never have read him except in English selections. I am sick of the toothless decay of God’s word as they usually preach it;

I am sick of bad blasphemous verse that they sell with their carols and hymn tunes. I would sing of the soft air and delight that I have in fine buildings, Не нравится мне скачущий размер, да им писать легко, Я спел бы на мотив «Mi Platz» 5, да трудно рифмовать, К тому же сладкозвучью моему поверят вряд ли слушателей пять. Я покажу свой кругозор. Устал от обсужденья пошлин я, Я тоже о Т. Рузвельте слыхал 6, я «Человека Среднего» встречал, Хотя обычно он невыносим, Как правило, тупица иль индюк. За благородных нескольких друзей, как Пларр или Фред Вэнс, или Уайтсайд 7, Благодарю Творца я, им, чудакам, я все грехи прощаю. Я верю, что в внутри вещей работают живительные соки Я верую в любовь к делам, в здоровое стремление к деянью;

Я верю в мысль двуострую, когда она беспечно сеет разрушенье. Я верю в кое что из Ницше, я по частям его читаю;

Я в глубине души подозреваю, что он и есть христианин, Прошу заметить, я читал лишь избранное по английски. Мне тошен проповедей смрад, беззубый слова Божьего распад, И богохульно скверные стишки, что продают впридачу к песенкам и гимнам. Я воспою и нежный ветерок, и свой восторг архитектурой, Pray that God better my voice before you are forced to attend me. I would turn from superficial things for a time, into the quiet I would draw your minds to learn of sorrow in quiet, To watch for signs and strange portents...... Delicate beauty on some sad, dull face Not very evil, but just damned, through weakness, Drawn down against hell’s lips by some soft sense;

When you shall find such a face how far will your thought’s lead fathom? Oh, it’s easy enough to say ’tis this, that and the other, But when some truth is worn smooth how many men really do think it? We speak to a surfeited age, Grant us keen weapons for speaking. Certain things really do matter: Love, and the comfort of friendship. After we are burnt clear, or even deadened with knowledge;

After we have gone the whole gamut, exhausted our human emotions, Still is there something greater, some power, some recognition, Some bond beyond the ordinary bonds of passion and sentiment And the analyzed method of novels, some saner and truer course That pays us for foregoing blindness. Whenever we dare, the angels crowd about us. There is no end to the follies sprung from the full fount of weakness;

There is great virtue in strength Молю, чтоб голос мне поставил Бог пред тем, как вас заставят слушать. На время от поверхностных явлений к покою обращусь, Я научу вас грусти в тишине, я научу вас замечать Чудны знаменья и знаки. е..... Тонкая красота на грустном, тусклом лице, Не столь порочном, сколь проклятом из за бессилья, К адским устам безволие заставило припасть — Когда такое встретите лицо, сколь глубоко за ним падёте мыслью? Довольно просто утверждать: это есть то, другое или третье, Но если истина изношена, то многие ли думают о ней? Пресыщенный мы просим век: Дай остроту речей. Но важно всё же кое что: любовь и утешенье дружбы. Когда мы сожжены дотла или убиты знаньем, Когда весь пройден спектр, истощены запасы чувств, Ещё есть нечто, есть признанье, сила, Бывают узы крепче обычных чувств, страстей, Изученные методы романа — верней и здоровей, Сей путь — за нашу слепоту награда. Когда б мы не дерзали, роятся ангелы вокруг. И глупостей не счесть, которые питает слабость, Есть добродетель в силе, even in passive resistance. God grant us an open mind and the poise and balance to use it. They tell me to «Mirror my age,» God pity the age if I do do it, Perhaps I myself would prefer to sing of the dead and the buried: At times I am wrapped in my dream of my mistress «To morrow» We ever live in the now it is better to live in than sing of. Yet I sing of the diverse moods of effete modern civilization. I sing of delicate hues and variations of pattern;

I sing of risorgimenti, of old things found that were hidden, I sing of the senses developed, I reach towards perceptions scarce heeded. If you ask me to write world prescriptions I write so that any can read it: A little less Paul Verlaine, A good sound stave of Spinoza, A little less of our nerves A little more will toward vision. I sing of the fish and the sauce, I sing of the rti de dindon;

I sing of delectable things that I scarcely ever can pay for. I love the subtle accord of rimes wound over and over;

I sing of the special case, The truth is the individual.

в сопротивленье, пусть пассивном. Господь нам дал пытливый ум, уменье применять его с оглядкой. Мне говорят: «Отображай сей век», о, Боже, смилуйся тогда над веком! Быть может, предпочел бы я вовсе петь о мёртвых: Я иногда мечтой окутан, о «Завтра» грежу, как о даме, В сегодня мы живем с трудом, но лучше жить, чем петь о том. Но всё же я пою о разных состояньях упадочной культуры современной. Я воспеваю тонкие оттенки, игру полутонов, узоров;

Пою risorgimenti 8, о древностях, вновь найденных, пою, Я чувств развитие пою, и достигаю редких ощущений. Коль выписать рецепт для мира, я б написал понятно для любого: Поменьше бы Верлена, Здоровой дозы бы Спинозы, Поменьше нервотрепки, А тяги к ви денью побольше. Пою о рыбе и приправе, о rti de dindon 9;

Я о вещах изысканных пою, которые себе позволить не смогу. Люблю созвучье рифм, их перевивы, обрамленье;

Я об особенном пою, ведь не бывает общих истин.

Tamlin is the truest of ballads, There is more in heaven and earth Than the priest and the scientists think of. The core in the heart of man Is tougher than any «system.» I sing devils, thrones and dominions At work in the air round about us, Of powers ready to enter And thrust our own being from us. I sing of the swift delight Of the clear thrust and riposte in fencing, I sing of the fine overcoming, I sing of the wide comprehension. I toast myself against the glow of life I had a trace of mind, perhaps some heart Nature I loved, in her selected moods, And art, perhaps a little more than need be. I have no objection to wealth, the trouble is the acquisition, It would be rather a horrible sell to work like a dog and not get it. Arma, virumque cano, qui primus, etcetera, ab oris, Even this hobbledy hoy is not my own private invention. We are the heirs of the past, it is asinine not to admit it. O Virgil, from your green elysium see how that dactyl stubs his weary toes. I too have been to the play house, often bored with vapid inventions;

I too have taken delight in the maze of the Russian dancers. I am that terrible thing, the product of American culture, Or rather that product improved «Тамлин» — правдивейшая из баллад 10, Есть много больше на земле и в небе, Чем думает священник и учёный. Ядро же сердца человека, Прочнее всех «систем». Я дьяволов пою, престолы, силы, Что в воздухе трудясь, вокруг роятся, Готовы эти силы в мир проникнуть И нашу жизнь отнять. Пою стремительный восторг, Когда клинок встречает точный выпад в фехтованье, Прекрасное пою преодоленье И всеобъемлющий охват и пониманье. На углях жизни жарю сам себя, Есть у меня и признаки ума, возможно, сердце, Люблю природу, но в её особых состояньях, Люблю искусство, но, быть может, чуть чрезмерно. Против богатства я не возражаю, да только нелегко разбогатеть, Ужасно было бы впустую работать, как собака, день деньской. Arma virumque cano, qui primus, etcetera, ab oris 11, Но даже эту неуклюжесть не я придумал. Мы прошлого наследники, и это одни ослы могли бы отрицать. Смотри с высот зелёного элизия, Вергилий, как в стоптанных ботинках твой дактиль ковыляет. Я тоже хаживал в театр, от плоских выдумок скучая часто;

Я тоже приходил в восторг от вихря русского балета. Я сам ужасное созданье, культуры я продукт американской, Вернее, чуть улучшенный продукт by considerable care and attention. I am really quite modern, you know, despite my affecting the ancients. I sing of the pleasure of teas when one finds someone brilliant to talk to. I know this age and its works with some sort of moderate intelligence, It does nothing so novel or strange except in the realm of mechanics. Why should I cough my head off with that old gag of «Nascitur ordo»? (The above is not strictly the truth I’ve just heard of a German named Ehrlich. Medical science is jolted, we’ll have to call back Fracastori To pen a new end for «De Morbo.») But setting science aside To return to me and my status;

I’m not specifically local, I’m more or less Europe itself, More or less Strauss and De Bussy. I even admire and am Klimt and that horrible Zwintscher. Shall I write it: Admiror, sum ergo? Deeds are not always first proof, Write it thus: By their Gods ye shall know them. The chief god in hell is convention, ’got by that sturdy sire Stupidity Upon pale Fear, in some most proper way. Where people worship a sham There is hardly room for a devil. You’ll find some such thing in Hen. Ibsen. I’m sorry Dame Fashion has left him and prefers to imbibe him diluted In… Why name our whole tribe of playwrights? Mistrust the good of an age That swallows a whole code of ethics. Schopenhauer’s a gloomy decadent вниманьем и усердьем постоянным. И, несмотря на всё пристрастье к древним, вы знаете, вполне я современен. Я радость чаепитья воспеваю, когда блестящий собеседник есть. И в меру разуменья своего, я знаю этот век, его свершенья, Он странного иль нового не изобрёл за исключением механики пока. С какой мне стати голову терять от бородатых шуток «Nascitur ordo»? 12 (Что верно не совсем, поскольку, я только что о немце Эрлихе 13 узнал. Науку медицинскую трясёт, придётся вызвать снова Фракастори 14 — переписать конец «De Morbo»). Но если от науки вновь вернуться К себе и положенью своему, одной стране я не принадлежу, Но всей Европе более иль менее, и Штраус я, и Дебюсси в какой то мере. Я равно восхищён и в равной мере я Климт 15 и тот ужасный Цвинтчер 16. Напишем, что ли: Admiror sum ergo? 17 Дела ведь не всегда есть доказанье, Напишем так: «Узнаете их по богам их», В аду верховный бог — условность, рождённая Боязнью бледной От племенного бугая Идиотизма. Где фальши служат, Там дьяволу найдётся вряд ли место. Такое в «Курице» 18 найдете. Ибсен. Жаль, отвернулась леди Мода от него и пьёт его разбавленным, как в пьесах… Зачем всех наших драматургов называть? В добро не верьте века, Который слопал весь моральный кодекс. А Шопенгауэр — мрачный декадент, Somewhat chewed by the worms of his wisdom. Our mud was excreted of mind, That mudless the mind should be clearer. Behold how I chivvy Lucretius, Behold how I dabble in cosmos. Behold how I copy my age, Dismissing great men with a quibble. I know not much save myself, I know myself pretty completely. I prefer most white wine to red, Bar only some lordly Burgundy. We all of us make mistakes, Give us reasonable time to retrieve them. The future will probably meet With people who know more than we do. There’s no particular end To this sort of a statement of being, no formal envoi or tornata But perhaps a sort of a bow. The musician returns to the dominant. Behold then the the that I am;

Behold me sententious, dgag, Behold me my saeculum in parvo, Bergson’s objective fact, London’s last foible in poets. I love all delicate sounds, The purple fragrance of incense;

I love the flaked fire of sunlight Where it glints like red rain on the water;

I love the quaint patterns inwoven In Mozart, Stiebelt, Scarlatti, I love their quavers and closes, The passionate moods of singing.

Обглоданный червями мудрости своей. Вся наша грязь изверглась из ума, Который чистый разум замутил. Глядите, как Лукреция терзаю, Как в космосе барахтаюсь, глядите Глядите, как изображаю век, Великим я даю отставку, каламбуря. Немного знаю, разве что себя, Себя то я изрядно таки знаю. Предпочитаю белое вино, За исключеньем благороднейших бургундских. Мы все ошибки совершаем, Так дайте время их исправить. Быть может, будущее встретит Людей, кто знает больше нас. Нет завершенья четкого такой Формулировке бытия — формальных нет envoi или tornata 19, Возможна раздновидность лишь поклона. Вернётся к доминанте музыкант. Глядите же на то То, что я есмь, Как я нравоучителен, dgag 20, Глядите, вот мой saeculum in parvo 21, Бергсона объективный факт, Поэты слабость Лондона. Люблю изысканные звуки, Пурпурный фимиама аромат;

Люблю чешуйчатое пламя солнца, Как будто красный дождь блестит на водной зыби;

Люблю узор изысканных мелодий Я в Моцарте и в Штeйбельте 22, в Скарлатти 23, Люблю их трели и кадансы, Люблю накал страстей в их пенье.

THE ALCHEMIST (TWO VERSIONS) АЛХИМИК (ДВА ВАРИАНТА) THE ALCHEMIST Chant for the Transmutation of Metals Sail of Claustra, Aelis, Azalais, As you move among the bright trees;

As your voices, under the larches of Paradise Make a clear sound, Sail of Claustra, Aelis, Azalais, Raimona, Tibors, Berangrё, ’Neath the dark gleam of the sky;

Under night, the peacock throated, Bring the saffron coloured shell, Bring the red gold of the maple, Bring the light of the birch tree in autumn Mirals, Cembelins, Audiarda, Remember this fire. Elain, Tireis, Alcmena ’Mid the silver rustling of wheat, Agradiva, Anhes, Ardenca, From the plum coloured lake, in stillness, From the molten dyes of the water Bring the burnished nature of fire;

Briseis, Lianor, Loica, From the wide earth and the olive, From the poplars weeping their amber, By the bright flame of the fishing torch Remember this fire. Midonz, with the gold of the sun, the leaf of the poplar, by the light of the amber, Midonz, daughter of the sun, shaft of the tree, silver of the leaf, light of the yellow of the amber, Midonz, gift of the God, gift of the light, gift of the amber of the sun, Give light to the metal. Anhes of Rocacoart, Ardenca, Aemelis, From the power of grass, АЛХИМИК 24 Заклинание для трансмутации металлов Саиль де Клаустра, Аэлис, Азалаис, Уходящие дальше и дальше в прозрачность рощи;

Покуда голоса ваши продолжаются в кронах Райских листвениц — шелестом, Саиль де Клаустра, Аэлис, Азалаис, Раймона, Тиборс, Беренгьера, В тёмном мерцанье небес, Под ночи покровом, разодранным криком павлина, Принесите шафраном одетую раковину, Принесите красное золото клёнов, Свет, которым сияют берёзы по осени Миральс, Цимбелинс, Аудиарда, Храните огонь наш. Элайн, Тиреида, Алкмена, В серебре, шуршащем спелой пшеницей, Аградива, Аньес, Арденса От озера, чья вода, цвета сливы, застыла покоем, От расплавленных красок вод Принесите сожжённую суть огня Брисеида, Линор, Лоиса, От распахнутых пустошей и олив, От тополей, плачущих янтарём, Осыпаясь ночными факелами рыбаков, Храните огонь наш. О, донна, пламенем солнца, листом тополиным, светом янтарным, Госпожа, дочь солнца, стволинка прямая, серебро листьев, свет желтизны янтаря, Госпожа, дар Бога, дар света, дар янтаря, что от солнца, Дай металлу сиянье. Аньес из Рошшуара, Арденса, Амелис, От силы, что гонит траву в рост, From the white, alive in the seed, From the heat of the bud, From the copper of the leaf in autumn, From the bronze of the maple, from the sap in the bough;

Lianor, Ioanna, Loica, By the stir of the fin, By the trout asleep in the gray green of water;

Vanna, Mandetta, Viera, Alodetta, Picarda, Manuela From the red gleam of copper, Ysaut, Ydone, slight rustling of leaves, Vierna, Jocelynn, daring of spirits, By the mirror of burnished copper, O Queen of Cypress, Out of Erebus, the flat lying breadth, Breath that is stretched out beneath the world: Out of Erebus, out of the flat waste of air, lying beneath the world;

Out of the brown leaf brown colourless Bring the imperceptible cool. Elain, Tireis, Alcmena, Quiet this metal! Let the manes put off their terror, let them put off their aqueous bodies with fire. Let them assume the milk white bodies of agate. Let them draw together the bones of the metal. Selvaggia, Guiscarda, Mandetta, Rain flakes of gold on the water, Azure and flaking silver of water, Alcyon, Phtona, Alcmena, Pallor of silver, pale lustre of Latona, By these, from the malevolence of the dew Guard this alembic. Elain, Tireis, Allodetta Quiet this metal.

[From Umbra (1920), where table of contents notes: «unpublished 1912.»] От белизны, что в семени жива, От весеннего жара почек, От меди листвы осенней, От бронзы клёнов, от сока ветвей древесных;

Линор, Иоанна, Лоиса, Шевелением плавников, Форелью, спящей в воде зеленисто серой;

Ванна, Мандетта, Виера, Алодетта, Пикарда, Мануела От жарко красного свечения меди, Изольда, Идона, лёгкое трепетание листьев, Вирна, Жослин, отважные духом, Зеркалом меди сгорающей, О, Кипарисов Царица, Из Эреба, простёршегося внизу, Дыхания, что колышется ниже нашего мира: Из Эреба, из плоской пустыни воздушной, пустыни, что ниже мира, Из бурого, цвета палой листвы, бесцветья Принесите прохладу нездешнюю. Элайн, Тиреида, Алкмена, Закрепите металл! Пусть маны совлекут личины ужасные, будто одежды, совлекут тела свои водяные, пройдя сквозь огонь. Да облекутся они в молочно белое тело агата. Да извлекут они из металла костяк его ветхий. Сельваджа, Гвискарда, Мандетта, Излейтесь дождём золотым на воду. Лазурью и хлопьями серебра этой воды, Алкиона, Фаэтона, Алкмена, Серебра бледность, тусклый светильник Латоны, — Сим, от росы злобных происков Охраняйте алембик. Элайн, Тиреида, Аллодетта, Закрепите металл.

[Из книги «Umbra» (1920), где в содержании указано: «не опубликовано 1912»]. THE ALCHEMIST АЛХИМИК Sail of Claustra, Aelis, Azalais As you move among the bright trees As your voices, under the larches of paradise Make a clear sound, Sail of Claustra, Aelis, Azalais, Raimona, Tibors, Berangrё, ’Neath the dark gleam of the sky, Under night, the peacock throated, Mirals, Cembelins, Audiarda. Bring the red gold leaf of the maple, Bring colour from the birch tree in autumn, Mirals, Cembelins, Audiarda, Remember our fire. Raimona, Tibors, Berangrё, seek the gleam on the cup. Raimona, Tibors, Berangrё, watch over our metal. Elain, Tireis, Alcmena, Amid the silver rustling of wheat Move with a light tread. Bring sound in metal Elain, Tireis, Alcmena, think of our longing. Agradiva, Anhes, Ardenca, From the plum coloured lake in stillness, From the molten dyes of the water Bring the burnished nature of fire Agradiva, Anhes, Ardenca, watch over our lembic. Briseis, Lianor, Loica, From the wide earth and the olive, Саиль де Клаустра, Аэлис, Азалаис, Уходящие дальше и дальше в прозрачность рощи Покуда голоса ваши продолжаются в кронах Райских листвениц — шорохом. Саиль де Клаустра, Аэлис, Азалаис, Раймона, Тиборс, Беренгьера, В тёмном мерцанье небес, Под ночи покровом, разодранным криком павлина, Миральс, Цембелинс, Аудиарда, Принесите красное золото клёнов, Принесите свет, которым сияют берёзы по осени, Миральс, Цембелинс, Аудиарда, Храните огонь наш. Раймона, Тиборс, Беренгьера, Следите отблеск на чаше. Раймона, Тиборс, Беренгьера, Над металлом стойте на страже. Элайн, Тиреида, Алкмена, Среди шороха серебряного пшеницы Пройдите, оставив дорожку света. Даруйте металлу звучанье, Элайн, Тиреида, Алкмена, Вспомните нашу жажду. Аградива, Аньес, Арденса, От глади озера, чёрно сливовой на солнце, От расплавленных красок вод Принесите сожжённую суть огня Аградива, Аньес, Арденса, Следите за алембиком нашим. Брисеида, Линор, Лоиса, От бескрайних пустошей и олив, From the poplars weeping their amber, By the flaked rain of the sunlight Bring body and glitter Briseis, Lianor, Loica, bring these to our fire By the flame of the fishing torch, Remember this fire. Midonz, with gold of sun, the leaf of the poplar, by the light of the amber. Midonz, daughter of the sun, shaft of the tree, silver of the leaf, light of the yellow of the amber, Midonz, gift of the god, gift of the light, gift of the amber of the sun. Give light to the metal. Anhes of Rocacoart, Ardenca, Aemelis From the power of grass, from the white alive in the seed, from the heat of the bud, from the copper of the leaf in autumn, from the bronze of the maple, from the sap in the bough Lianor loanna Loica By the stir of the fin, by the trout asleep by the green grey of streams, Vanna, Mandetta, Viera Alodetta, Picarda, Manuela, From the red gleam of copper, the hand of our lady of cypress, matter of fire. Ysaut, Ydone, Ysaves slight rustling of leaves, pure spirit of metal, Ysaut, Ydone, Ysaure Vierna, Jocelyn, Miquela daring of spirits The mirrour of burnished copper, o queen of Cypress. Out of Erebus, the flat lying breadth, The breath that is stretched beneath the world Out of Erebus, out of the flat waste of air lying Beneath the world, out of the brown leaf coloured colourless От тополей, плачущих янтарём, Окунув в расплав золотистого солнца Принесите сиянье и тело Брисеида, Линор, Лоиса, Принесите сиянье и тело к огню Пламенем факела среди ночи Зажгите память огня. О, донна, пламенем солнца, листвой тополиной, светом янтарным. Госпожа, дочь солнца, стволинка прямая, серебро листьев, свет желтизны янтаря, Госпожа, дар Бога, дар света, дар янтаря, что от солнца, Дай металлу свеченье. Аньес из Рошшуара, Арденса, Амелис, От силы, что гонит траву в рост, от белизны побегов, разрывающих семя, жара почек, от меди осенних листьев, от бронзы клёнов, от сока ветвей древесных Линор, Иоанна, Лоиса, Шевелением плавников, сонным движеньем форели, в зеленовато серых водах стремнины, Ванна, Мандетта, Виера, Алодетта, Пикарда, Мануела, От красного отблеска меди, от ладони нашей Госпожи кипарисов — сути огня. Изольда, Идона, Исавель, лёгкое трепетание листьев, чистый металла дух, Изольда, Идона, Исаура Вирна, Жослин, Микаела, ведомые духом, Зеркало меди сгоревшей, Кипарисов Царица.

Из Эреба, простёршегося без конца и края, Дыхания, что веет ниже нашего мира: Из Эреба, из плоской пустыни воздушной, из тени нижнего мира, из бурого, цвета палой листвы, бесцветья — Bring the imperceptible cool Elain Tireis Alcmena quiet this metal. Let the manes put off their terror, let them put off their aqueous bodies, with fire, let them assume the milkwhite bodies of agate, let them draw together the bones of the metal Selvaggia, Guiscarda, Mandetta rain flakes gold on the water. Rain that is entombed in the earth, rain under sun, As the rain of fire has fallen, a hail of suns out of night.

Принесите прохладу нездешнюю. Элайн, Тиреида, Алкмена, Закрепите металл. Пусть маны совлекут личины ужасные, будто одежды, совлекут тела свои водяные, пройдя сквозь огонь, да облекутся они в молочно белое тело агата, да извлекут они из металла костяк его ветхий. Сельваджа, Гвискарда, Мандетта, излейтесь дождём золотым на воду. Обрушьтесь ливнем, когда погребённое в недрах земных прольётся солнцем, Огненным ливнем, градом солнц из утробы ночи. Лазурь и хлопья серебра этой воды, золото в море. Из ихора моря, из страсти вод, золота крови, Наумака, синева над пустыней, голоса песка Магот, Цимбелинс, Аудьярт, Миралис, Алкмена, Маэнт, Раймона, Тиборс, Беренгьера, Алкиона, Мнасидика, Озеро цвета сливы, Аземар, Бресилиада, Пламя рыбацкого факела, отблеск на склонах гор, маны, идущие путями своими сквозь тьму Дориа, Фаэтона, Аленса, серебра бледность, тусклый светильник Латоны, От вечных духов воздуха, от росы злобных происков охраняйте алембик. Анимис, стой на страже алембика. Серебряный хруст дробимой пшеницы, Магот, Цембелинс, Эсменгарда, гром кимвалов Аллодетта, Пикарда, Беатриса де Диа. Тёмная кайма облака.

[Из машинописи и рукописей в архиве Паунда].

Azure and flaking silver of water, gold in the sea. Out of ichor of sea, out of passion of water, gold in the blood, Naumaka blue over desert, voices of sand Mahaut, Cembelins, Audiart, Mirals, Alcmena, Maent, Raimona, Tibors, Berangrё, Alcyon, Mnasidika, Plum coloured lake, Azemar, Bresiliada, Flame of the fisherman’s torch, gleam of many scales, manes coming through darkness Doria, Phaetona, Alena pallor of silver, pale lustre of Latona from the ever flowing, from the malevolence of the dew guard this alembic Animis guard this alembic. Silver crashing of wheat, Mahaut, Cembelins, Esmengards crashing of cymbals Allodetta, Picarda, Biatritz de Dia. Dark edge of the cloud.

[From typescript and manuscripts in the Pound Archive].

RIPOSTES ОТВЕТНЫЕ ВЫПАДЫ Whereto are appended the complete poetical works of T. E. HULME with prefatory note С приложением полного собрания стихотворений Т. Э. ХЬЮМА со вступительной заметкой * TO WILLIAM CARLOS WILLIAMS Gird on thy star, We’ll have this out with fate УИЛЬЯМСУ КАРЛОСУ УИЛЬЯМСУ Держись своей звезды, Мы превозможем это с помощью судьбы * Стихотворения Т. Э. Хьюма помещены в Приложении.

SILET SILET When I behold how black, immortal ink Drips from my deathless pen — ah, well away! Why should we stop at all for what I think? There is enough in what I chance to say. It is enough that we once came together;

What is the use of setting it to rime? When it is autumn do we get spring weather, Or gather may of harsh northwindish time? It is enough that we once came together;

What if the wind have turned against the rain? It is enough that we once came together;

Time has seen this, and will not turn again;

And who are we, who know that last intent, To plague to morrow with a testament!

Когда смотрю, как чёрные чернила Бессмертно льются с вечного пера,— Хотя зачем нам знать, что осенило — Довольно нам, что мне сказать пора. Довольно и того, что все мы вместе, — Что толку всё на свете рифмовать? Благие ль нам в полночном ветре вести? Весна ль придёт средь осени опять? Довольно и того, что все мы вместе. Что если б ветру дождик разогнать? Довольно и того, что все мы вместе — Не побежит свидетель время вспять. Кто мы, кто этой жизни полон знаньем — Чуму наслать на завтра завещаньем!

IN EXITUM CUIUSDAM On a certain one’s departure «Time’s bitter flood»! Oh, that’s all very well, But where’s the old friend hasn’t fallen off, Or slacked his hand grip when you first gripped fame? I know your circle and can fairly tell What you have kept and what you’ve left behind: I know my circle and know very well How many faces I’d have out of mind.

IN EXITUM CUIUSDAM 2 На уход некоего Известно нам: «Жесток времён поток», Но где же оступился старый друг Или ослабил славы он узду? Сказать могу, мне наш известен круг, Что сохранил, чего ты не сберёг — Наш знаю круг, скажу тебе, мой друг, Так много тех, кто ныне мне далёк.

APPARUIT APPARUIT Golden rose the house, in the portal I saw thee, a marvel, carven in subtle stuff, a portent. Life died down in the lamp and flickered, caught at the wonder. Crimson, frosty with dew, the roses bend where thou afar moving in the glamorous sun drinkst in life of earth, of the air, the tissue golden about thee. Green the ways, the breath of the fields is thine there, open lies the land, yet the steely going darkly hast thou dared and the dreaded ther parted before thee. Swift at courage thou in the shell of gold, cast ing a loose the cloak of the body, camest straight, then shone thine oriel and the stunned light faded about thee. Half the graven shoulder, the throat aflash with strands of light inwoven about it, loveli est of all things, frail alabaster, ah me! swift in departing, Clothed in goldish weft, delicately perfect, gone as wind! The cloth of the magical hands! Thou a slight thing, thou in access of cunning dar’dst to assume this?

Золото и роза чертога. Вижу: Ты, о диво, в дверном проеме, знаме Нье, печать резная. Жизнь умерла и жарко Вспыхнула в плошке. Алые в росе ледяные розы Пред тобой склоняются, в славе солнца Проходящей, впивающей землю, воздух, Плещущей златом. Зелены пути, для тебя единой Дышит поле, луга раскинулись, но сталью Ты проходишь, бестрепетно рассекая Дрогнувший воздух. В коконе золотом — о, как отважно Ты откидываешь одеянье тела На ходу! идешь, и сияют сени, и меркнет Свет потрясённый. Полувысечено плечо, у горла вспышки Световых полос, их узлы у беско Нечно милого: алебастра хрупкого, горе! Он покидает, В сети, в чешуе драгоценной рыбы Уходя, как ветер! Одежда чудотворных Рук! О лёгкая вещь, в изощреньи чуда Примешь ты это?

THE TOMB AT AKR AAR ГРОБНИЦА В АКР СААРЕ «I am thy soul, Nikoptis. I have watched These five millennia, and thy dead eyes Moved not, nor ever answer my desire, And thy light limbs, wherethrough I leapt aflame, Burn not with me nor any saffron thing. See, the light grass sprang up to pillow thee, And kissed thee with a myriad grassy tongues;

But not thou me. I have read out the gold upon the wall, And wearied out my thought upon the signs. And there is no new thing in all this place. I have been kind. See, I have left the jars sealed, Lest thou shouldst wake and whimper for thy wine. And all thy robes I have kept smooth on thee. O thou unmindful! How should I forget! — Even the river many days ago, The river? thou wast over young. And three souls came upon Thee — And I came. And I flowed in upon thee, beat them off;

I have been intimate with thee, known thy ways. Have I not touched thy palms and finger tips, Flowed in, and through thee and about thy heels? How ‘came I in’? Was I not thee and Thee? And no sun comes to rest me in this place, And I am torn against the jagged dark, And no light beats upon me, and you say No word, day after day. Oh! I could get me out, despite the marks «Никоптис, я, твоя душа, следила Я пять тысячелетий за тобой, Глаза ж твои недвижны и мертвы, Я ринулась в тебя огнём шафранным, Но чресла лёгкие не возгорелись. Смотри, трава взросла у изголовья, Тебя целуя сотней язычков, Меня ж ты не целуешь. Прочла на стенах надпись золотую, Пытаясь тщетно знаки разгадать. И ничего не происходит здесь. Смотри, я запечатала кувшины, Коль ты вина попросишь, пробудившись. Я за твоей одеждою слежу. Как ты забывчив! Я ль могла забыть! — Ту реку много много дней назад, Ту реку? Ты в те дни был очень юн, И три души сходили на Тебя, И я сошла. Я хлынула в тебя, отбросив их;

Я сблизилась с тобой, тебя познала. Я не вошла ль до кончиков ногтей, В тебя влилась — от головы до пят? Не стала ль я тобою и Тобой? Не дарит солнце мне покоя здесь, Я здесь исколота колючей тьмой, Здесь ни луча, а ты молчишь — ни слова Не проронил все дни. Я выбраться могла бы, несмотря And all their crafty work upon the door, Out through the glass green fields….... Yet it is quiet here: I do not go.» На хитрые те знаки на дверях, Сквозь изумруд полей зеркальных….... Но как же тихо здесь — Я остаюсь».

PORTRAIT D’UNE FEMME ПОРТРЕТ D’UNE FEMME Your mind and you are our Sargasso Sea, London has swept about you this score years And bright ships left you this or that in fee: Ideas, old gossip, oddments of all things, Strange spars of knowledge and dimmed wares of price. Great minds have sought you — lacking someone else. You have been second always. Tragical? No. You preferred it to the usual thing: One dull man, dulling and uxorious, One average mind — with one thought less, each year. Oh, you are patient, I have seen you sit Hours, where something might have floated up. And now you pay one. Yes, you richly pay. You are a person of some interest, one comes to you And takes strange gain away: Trophies fished up;

some curious suggestion;

Fact that leads nowhere;

and a tale for two, Pregnant with mandrakes, or with something else That might prove useful and yet never proves, That never fits a corner or shows use, Or finds its hour upon the loom of days: The tarnished, gaudy, wonderful old work;

Idols and ambergris and rare inlays, These are your riches, your great store;

and yet For all this sea hoard of deciduous things, Strange woods half sodden, and new brighter stuff: In the slow float of differing light and deep, No! there is nothing! In the whole and all, Nothing that’s quite your own. Yet this is you.

Ваш ум и вы — Саргассова трясина, Лет двадцать Лондон вами проплывал, В вас с кораблей попадали пустые Индейки, сплетни, пёстрые тряпицы И прочий вздор — в уплату за услуги. Великие умы искали вас — За неименьем никого получше. А вы — второго сорта. Что, трагично? Нисколько. Сами вы боялись будней, Единственного преданного мужа — Один и тот глупел бы год от года. О, ваша выдержка! Я видел, вы Часами ждёте, не плывет ли кто. Теперь вы сами платите за это. Вы чем то интересны. К вам заходят, От вас уносят странные предметы: Какой нибудь трофей, чудную мысль, Никчёмный фактик, сплетню, что приводит К химерам мандрагоры, что то там, Что вроде бы и может пригодиться, Да всё не пригождается, не может Занять свой угол, обрести свой час: Какой нибудь подсвечник или идол, Мозаика, янтарь или топаз. Вот ваше достояние;

и всё же В старинном барахле морского клада, Разбросанного меж подводных трав, На разной глубине, в различном свете — Нет ничего! Нигде нет ничего, Чтоб было вашим. Всё же это вы.

N. Y.

НЬЮ ЙОРК My City, my beloved, my white! Ah, slender, Listen! Listen to me, and I will breathe into thee a soul. Delicately upon the reed, attend me! Now do I know that I am mad, For here are a million people surly with traffic;

This is no maid. Neither could I play upon any reed if I had one. My City, my beloved, Thou art a maid with no breasts, Thou art slender as a silver reed. Listen to me, attend me! And I will breathe into thee a soul, And thou shall live for ever.

Мой Город Дева, о, возлюбленная, белая! О, стройная, Внимай! Меня послушай — душу я в тебя вдохну. Внемли прилежно тростнику, склони свой слух! Я понимаю, что сошла с ума В объятиях людского миллиона, от сутолоки злого. Не дева перед вами. И не сыграть на тростнике, возьмись он у меня. Мой Город Дева, о, возлюбленная сердца, Ты дева, чьи ещё не ви дны груди, Ты стройная, как сребролиственный тростник! Склони свой слух, внемли мне! Вдохну в тебя я душу, И жить ты будешь вечно.

A GIRL ДЕВУШКА The tree has entered my hands, The sap has ascended my arms, The tree has grown in my breast — Downward, The branches grow out of me, like arms. Tree you are, Moss you are, You are violets with wind above them. A child — so high — you are, And all this is folly to the world.

Вошло в мои руки дерево, По рукам заструился сок, Вросло в мою грудь дерево – Кроной вниз, Как руки, ветви растут из меня. Ты — это дерево, Ты — это мох, Ты — фиалки на ветру в высоте, Дитя — в высоте — это ты, Но всё это — глупость для мира.

«PHASELLUS ILLE» «PHASELLUS ILLE» This papier mch, which you see, my friends, Saith ’twas the worthiest of editors. Its mind was made up in «the seventies,» Nor hath it ever since changed that concoction, It works to represent that school of thought Which brought the hair cloth chair to such perfection, Nor will the horrid threats of Bernard Shaw Shake up the stagnant pool of its convictions;

Nay, should the deathless voice of all the world Speak once again for its sole stimulation, ’Twould not move it one jot from left to right, Come Beauty barefoot from the Cyclades, She’d find a model for St. Anthony In this thing’s sure decorum and behaviour.

Сие папье маше, друзья, пред вами Речёт, что был редактором он лучшим. Сформировался он в «семидесятых» И не менял он взглядов с той поры. Воздастся мастерам той школы мысли, Кто волосами стулья набивали, Сам Бернард Шоу угрозами не в силах Стоячий пруд их взглядов всколыхнуть;

Когда бессмертный голос всей земли Воззвал бы, чтоб его расшевелить, Он и тогда б не сдвинулся на йоту. Босая Красота с Киклад придя, За образец Антонию святому Преподнесла б декорум сей вещицы.

AN OBJECT ПРЕДМЕТ This thing, that hath a code and not a core, Hath set acquaintance where might be affections, And nothing now Disturbeth his reflections.

Лишь форма в сём предмете, а не суть, Он чувства заменил на лёгкое общенье, И в мире ничего теперь отнюдь Его не потревожит размышленье.

QUIES QUIES This is another of our ancient loves. Pass and be silent, Rullus, for the day Hath lacked a something since this lady passed;

Hath lacked a something. ’Twas but marginal.

Ещё одна старинная любовь. Молча пройдем, мой Рулл: в земных делах Что то зияет, если нет её. Что то зияет. Впрочем, на полях.

THE SEAFARER (From the early Anglo Saxon text) МОРЕСТРАННИК (Из древнего англосаксонского текста) May I for my own self song’s truth reckon, Journey’s jargon, how I in harsh days Hardship endured oft. Bitter breast cares have I abided, Known on my keel many a care’s hold, And dire sea surge, and there I oft spent Narrow nightwatch nigh the ship’s head While she tossed close to cliffs. Coldly afflicted, My feet were by frost benumbed. Chill its chains are;

chafing sighs Hew my heart round and hunger begot Mere weary mood. Lest man know not That he on dry land loveliest liveth, List how I, care wretched, on ice cold sea, Weathered the winter, wretched outcast Deprived of my kinsmen;

Hung with hard ice flakes, where hail scur flew, There I heard naught save the harsh sea And ice cold wave, at whiles the swan cries, Did for my games the gannet’s clamour, Sea fowls’ loudness was for me laughter, The mews’ singing all my mead drink. Storms, on the stone cliffs beaten, fell on the stern In icy feathers;

full oft the eagle screamed With spray on his pinion. Not any protector May make merry man faring needy. This he little believes, who aye in winsome life Abides ’mid burghers some heavy business, Wealthy and wine flushed, how I weary oft Must bide above brine. Neareth nightshade, snoweth from north, Не зачать ли правдивую песнь о себе, О хожениях слово в суровые дни, Как напасти одолевал я часто. Испытанья жестокие превозмог, Киль мой изведал много невзгод И бурных бурь, когда на носу Я часто глаз не смыкая стоял, А шхуна моя металась меж скал. Холод цепями сковывал ноги, Голод в море морил до мороки, И рвал мне сердце на части шквал. Не ведает тот, кто в достатке живёт На суше, как изнурён волной ледяной, Стужей истерзан и бешеным шквалом, Я зяб среди зыбей зимой, забыв о родстве, Убогий изгой. Снегом облеплен, градом побит, Оглох от грохота волн и рёва ветров, Только на миг лебедя крик Вой прорывал да бакланов ор, Вопли скопы были смехом забавой, Мёдом питьём только чаек кличи. Вал за валом вставал, разбиваясь о скалы, Гребешками льда на корме рассыпался, Часто кричал над пучиной орёл, Оперённый пеной. Странно тому, Кто на суше живёт, не зная забот, Что тяга странствий влечёт чудаков, Наживая добро и сограждан почёт, Пунцов от вина, доволен собой, Не верит он, как я изнурён, Frost froze the land, hail fell on earth then Corn of the coldest. Nathless there knocketh now The heart’s thought that I on high streams The salt wavy tumult traverse alone, Moaneth alway my mind’s lust That I fare forth, that I afar hence Seek out a foreign fastness. For this there’s no mood lofty man over earth’s midst, Not though he be given his good, but will have in his youth greed;

Nor his deed to the daring, nor his king to the faithful But shall have his sorrow for sea fare Whatever his lord will. He hath not heart for harping, nor in ring having Nor winsomeness to wife, nor world’s delight Nor any whit else save the wave’s slash, Yet longing comes upon him to fare forth on the water. Bosque taketh blossom, cometh beauty of berries, Fields to fairness, land fares brisker, All this admonisheth man eager of mood, The heart turns to travel so that he then thinks On flood ways to be far departing. Cuckoo calleth with gloomy crying, He singeth summerward, bodeth sorrow, The bitter heart’s blood. Burgher knows not — He the prosperous man — what some perform Where wandering them widest draweth. So that but now my heart burst from my breast lock, My mood ’mid the mere flood, Over the whale’s acre, would wander wide. On earth’s shelter cometh often to me, Eager and ready, the crying lone flyer, Whets for the whale path the heart irresistibly, O’er tracks of ocean;

seeing that anyhow My lord deems to me this dead life On loan and on land, I believe not That any earth weal eternal standeth Save there be somewhat calamitous С солёной боролся волной. Надвигается ночь из полночных краёв, Землю мороз оковал, и пал на поля Град крупой ледяной. Но паче всего Сердце гложет кручина, что мне над пучиной Бурунов бунт одному покорять. Разум же, странствий алкая, всё дальше толкает, К странной стремясь быстрине. Ибо на суше ни власть, ни почёт не влечёт, Ни доблесть, ни злато — юность безумством объята, Монарху верность отринет и парус поднимет, Повелителя волю презрев. Ни прелести мира, ни златокумиры, Ни ласки девы, ни арфы напевы его не блазнят, Лишь волн перехлёст и вод безбрежность влечёт. В рощах лепет листвы, ягод и трав лепота, Зеленеют поля, оживает земля, но тот, Кто странствием пьян, жаждой пространств обуян, Рвётся прочь, видеть это невмочь, Сердце зовёт его на простор. Кличет кукушка, тугу предвещает, В лето зовёт зазывает назад, В жилах кровь леденя. Горожанин живёт Достатком доволен — ему невдомёк, На что иной сподобиться смог. Ныне же сердце рвётся из персей, Око летит вровень с волнами За окаём вослед за китами. Часто приют у меня находил Одиночка летун, выбиваясь из сил, А сердце стремится вдаль неустанно, Взыскуя китовой тропы океана. Мой господин прельщает меня, В ссуду мне эту землю суля, Но блага прейдут, захиреют поля, Обречены человека пути, Только лишь чудо может спасти. Немощь, недуг и ненависть меч That, ere a man’s tide go, turn it to twain. Disease or oldness or sword hate Beats out the breath from doom gripped body. And for this, every earl whatever, for those speaking after — Laud of the living, boasteth some last word, That he will work ere pass onward Frame on the fair earth ’gainst foes his malice, Daring ado,.. So that all men shall honour him after And his laud beyond them remain ’mid the English, Aye, for ever, a lasting life’s blast, Delight mid the doughty. Days little durable, And all arrogance of earthen riches, There come now no kings nor Csars Nor gold giving lords like those gone. Howe’er in mirth most magnified, Whoe’er lived in life most lordliest, Drear all this excellence, delights undurable! Waneth the watch, but the world holdeth. Tomb hideth trouble. The blade is layed low. Earthly glory ageth and seareth. No man at all going the earth’s gait, But age fares against him, his face paleth, Grey haired he groaneth, knows gone companions, Lordly men are to earth o’ergiven, Nor may he then the flesh cover, whose life ceaseth, Nor eat the sweet nor feel the sorry, Nor stir hand nor think in mid heart, And though he strew the grave with gold, His born brothers, their buried bodies Be an unlikely treasure hoard.

Вышибут дух из бренного тела. И у таких же бренных потомков Молит вельможа вельми величаний, Ради сего на прекрасной земле В ковы врагов уловляет, являет Доблесть деяний… Дабы воздали славою вящей, Честью средь англов навеки покрыв, Дабы не смёл её жизни порыв, Но вечной звездою сияла б герою.

Дни преходящи, Пременна надменность кумиров земных, Не станет ни Цезарей, ни царей, Ни щедрых вельмож богачей. В какой бы роскоши ни купались, Как бы ни жили державно вельможно, Услады прейдут и померкнет величье! Время прейдёт, мир же пребудет. Горе сокроют гроба. Низко нависла коса. Стареет и меркнет слава земная. Всех ожидает забвенье и тлен, Старость зияет, cед и согбен, Каждый бредёт по дороге утрат, Всякий вельможа пожрётся жерлом, Персти во плоть не дано облачиться, Ни сострадать, ни яства вкушать, Ни десницу воздеть, ни сердцем взлететь, Пусть он насыпал злато в гробницы, Братьям его не дано возродиться, И с ними сгинет зарытый клад.

ECHOES ОТГОЛОСКИ I GUIDO ORLANDO, SINGING Befits me praise thine empery, Lady of Valour, Past all disproving;

Thou art the flower to me — Nay, by Love’s pallor — Of all good loving. Worthy to reap men’s praises Is he who’d gaze upon Truth’s mazes. In like commend is he, Who, loving fixedly, Love so refineth, Till thou alone art she In whom love’s vested;

As branch hath fairest flower Where fruit’s suggested. II * Thou keep’st thy rose leaf Till the rose time will be over, Think’st thou that Death will kiss thee? Think’st thou that the Dark House I ГВИДО ОРЛАНДО ПОЁТ: Тебя я славлю, дама Драгоценность, Ты безупречна. Цветок ты для меня — Любовь, смиренность, Чистосердечна. Сомнения отриньте! Достоин тот похвал, Кто в лабиринте Её распознавал. А кто влюблён, Тот просветлён Своей любовью, Тебе и ей наряд Любви дарован;

На ветке плод цветком Замаскирован. II 11 Свой лист хранишь ты, роза, Но время роз минует, А смерть к тебе нежна ли? И кто же в Доме Мрака, Как я, тебя ревнует, А новым розам ты нужна ли?

Will find thee such a lover As I? Will the new roses miss thee?

* Asclepiades, Julianus gyptus.

Prefer my cloak unto the cloak of dust ’Neath which the last year lies, For thou shouldst more mistrust Time than my eyes. This great joy comes to me, To me observing How swiftly thou hast power To pay my serving.

Ты праху предпочесть мой плащ решись, Он для тебя броня;

Ты времени страшись, А не меня. И пусть мне радость подтвердит В живом сближенье, Как ты вознаградить способна Моё служенье.

AN IMMORALITY БЕЗНРАВСТВЕННОСТЬ Sing we for love and idleness, Naught else is worth the having. Though I have been in many a land, There is naught else in living. And I would rather have my sweet, Though rose leaves die of grieving, Than do high deeds in Hungary To pass all men’s believing.

Поём безделье и любовь;

Всё прочее — пустое. Во многих странах я бывал;

Оставим их в покое. Не плачьте розы — лучше мне Восторгом жить любовным, Чем где то в Венгрии прослыть Героем баснословным.

DIEU! QU’IL LA FAIT From Charles D’Orleans For music DIEU! QU’IL LA FAIT * Из Карла Орлеанского.

Для музыки God! that mad’st her well regard her, How she is so fair and bonny;

For the great charms that are upon her Ready are all folk to reward her. Who could part him from her borders When spells are alway renewed on her? God! that mad’st her well regard her, How she is so fair and bonny. From here to there to the sea’s border, Dame nor damsel there’s not any Hath of perfect charms so many. Thoughts of her are of dream’s order: God! that mad’st her well regard her.

Бог красоту такую дал ей, Что близ любезной чаровницы Ей преданные вереницы, Но мало всё таки похвал ей. Упрёками не досаждал ей Тот, кто попал в её границы И держится близ чаровницы;

Бог красоту такую дал ей. И до морских солёных далей Не сыщешь дамы иль девицы Чьи так сияли бы зеницы, Пристанище моих печалей. Бог красоту такую дал ей.

* Dieu! Qu’il la fait – Бог! Её сотворивший… (франц.).

DRIA DRIA Be in me as the eternal moods of the bleak wind, and not As transient things are — gaiety of flowers. Have me in the strong loneliness of sunless cliffs And of grey waters. Let the gods speak softly of us In days hereafter, The shadowy flowers of Orcus Remember Thee.

Будь во мне, как бессмертные перепады ледяного ветра и не Как мимолетные вещи — веселье цветов. Держи меня в одиночестве крепком бессолнечных скал И седой воды. Пусть боги с улыбкой скажут о нас В иные дни, Лилии Ахерона Помнят тебя.

THE NEEDLE ИГЛА Come, or the stellar tide will slip away. Eastward avoid the hour of its decline, Now! for the needle trembles in my soul! Here have we had our vantage, the good hour. Here we have had our day, your day and mine. Come now, before this power That bears us up, shall turn against the pole. Mock not the flood of stars, the thing’s to be. O Love, come now, this land turns evil slowly. The waves bore in, soon will they bear away. The treasure is ours, make we fast land with it. Move we and take the tide, with its next favour, Abide Under some neutral force Until this course turneth aside.

Идём! Не то схлынет звёздный прилив. Скорей на восток, пока он не угас, Не мешкай! Ибо в душе моей трепещет игла! Здесь мы настигли с тобою наш звёздный час, Здесь мы застали наш день, твой и мой. Скорей, пока сила, что нас вознесла, Не обратилась на полюс другой. Не смейся над звёздным ливнем, нам повезло. Не мешкай, любовь, ибо земля сползает во зло. Вода прибывает, но скоро схлынет она. Сокровище — наше, к земле устремимся скорей, Пока благоприятна для нас волна, Себя подчинив Безучастной стихии сей, Пока назад не увлёк нас отлив.

SUB MARE SUB MARE It is, and is not, I am sane enough, Since you have come this place has hovered round me, This fabrication built of autumn roses, Then there’s a goldish colour, different. And one gropes in these things as delicate Alg reach up and out, beneath Pale slow green surgings of the underwave, ’Mid these things older than the names they have, These things that are familiars of the god.

И есть, и нет — но я ещё в уме. С тех пор, как ты пришла, оно вокруг Качается, как поле роз осенних, И золотистым цветом отливает. А ты в него вступаешь осторожно, Как если б погружалась, уходя В покой зеленоводных колебаний Среди того, что старше всех названий, Среди того, что близко Божеству.

PLUNGE ПОГРУЖЕНИЕ I would bathe myself in strangeness: These comforts heaped upon me, smother me! I burn, I scald so for the new, New friends, new faces, Places! Oh to be out of this, This that is all I wanted — save the new. And you, Love, you the much, the more desired! Do I not loathe all walls, streets, stones, All mire, mist, all fog, All ways of traffic? You, I would have flow over me like water, Oh, but far out of this! Grass, and low fields, and hills, And sun, Oh, sun enough! Out, and alone, among some Alien people!

Я в странность окунуться бы хотел — Меня удобства придавили эти! Горю, пылаю жаждой новизны — Туда, где лица новые, друзья, Края! О, только бы расстаться мне с рутиной, Всё, что хочу на этом свете — есть жажда новизны. А ты, Любимая, желанная моя! Я отторгал ли отродясь Все улицы, все стены, камни, Туман и мглу, и грязь, И транспорта поток? Я с головой бы окунуться в это мог, Да только бы всё бросил я сейчас! К траве, долинам и холмам И к солнцу, К солнцу без конца! Бродить бы в одиночестве, не видя Ни одного знакомого лица!

A VIRGINAL ЦЕЛОМУДРИЕ No, no! Go from me. I have left her lately. I will not spoil my sheath with lesser brightness, For my surrounding air has a new lightness;

Slight are her arms, yet they have bound me straitly And left me cloaked as with a gauze of ther;

As with sweet leaves;

as with a subtle clearness. Oh, I have picked up magic in her nearness To sheathe me half in half the things that sheathe her. No, no! Go from me. I have still the flavour, Soft as spring wind that’s come from birchen bowers. Green come the shoots, aye April in the branches, As winter’s wound with her sleight hand she staunches, Hath of the trees a likeness of the savour: As white their bark, so white this lady’s hours.

Нет, прочь! Я только что расстался с нею. Не запятнаюсь меньшей белизной, Ведь новый свет сияет надо мной, Легка её рука, но тем сильнее Эфирным облекла меня покровом, Как свежею пахучею листвой, Магической пленённый чистотой, Сживаюсь с ней, как бы с обличьем новым. Нет, прочь! Ещё со мной благоуханье, Как будто вешний ветерок принёс Дыханье зеленеющих берёз, Или когда зимы обдаст дыханье, Покрыв деревья инеем — полны Её часы такой же белизны.

PAN IS DEAD ПАН УМЕР Pan is dead. Great Pan is dead. Ah! bow your heads, ye maidens all, And weave ye him his coronal. There is no summer in the leaves, And withered are the sedges;

How shall we weave a coronal, Or gather floral pledges? That I may not say, Ladies. Death was ever a churl. That I may not say, Ladies. How should he show a reason, That he has taken our Lord away Upon such hollow season?

Пан умер. Мёртв великий Бог. Склоните головы, о, девы, Сплетите для него венок. Но в этих листьях лета нет И все цветы увяли, Как сможем выполнить обет — Сплести венок печали? Не знаю, девы, я того, Ведь смерть всегда груба и зла, Не знаю, девы, я того. Как объяснить бы смерть могла, Что Бога нашего взяла, Когда в природе всё мертво?

THE PICTURE * КАРТИНА * The eyes of this dead lady speak to me, For here was love, was not to be drowned out, And here desire, not to be kissed away. The eyes of this dead lady speak to me.

Красноречивы очи мёртвой дамы, Такая в них нетленная любовь, Не утолят желанье поцелуи. Красноречивы очи мёртвой дамы.

* «Venus Reclining,» by Jacopo del Sellaio (1442–1493).

* «Лежащая Венера», Якопо дель Селайо (1442–1493).

OF JACOPO DEL SELLAIO О ЯКОПО ДЕЛЬ СЕЛАЙО This man knew out the secret ways of love, No man could paint such things who did not know. And now she’s gone, who was his Cyprian, And you are here, who are «The Isles» to me. And here’s the thing that lasts the whole thing out: The eyes of this dead lady speak to me.

Он ведал тайные пути любви, Непосвящённый так писать не мог бы. Та, что была Кипридою, мертва, А вы все здесь, кто мне как «Острова». И вот, что всё навек соединяет: Красноречивы очи мёртвой дамы.

THE RETURN ВОЗВРАЩЕНИЕ See, they return;

ah, see the tentative Movements, and the slow feet, The trouble in the pace and the uncertain Wavering! See, they return, one, and by one, With fear, as half awakened;

As if the snow should hesitate And murmur in the wind, and half turn back;

These were the «Wing’d with Awe,» Inviolable. Gods of the winged shoe! ` With them the silver hounds, sniffing the trace of air! Haie! Haie! These were the swift to harry;

These the keen scented;

These were the souls of blood. Slow on the leash, pallid the leash men!

Вновь они, видишь — о, как же опасливы Движения, еле ступает нога, Тяжёл каждый шаг, и едва то поймешь, Что там колышется. Вновь они, видишь — один за другим Со страхом, сна не прогнав до конца, Как если бы снег, сомневаясь, потёк Назад и о чём то шептал в зимнем ветре;

Они, «окрылённые страхом», идут, Неприкасаемые. Боги в крылатых сандалиях! Вокруг — серебристые псы по следу воздушному, ноздри раздув. Гей, гей! Эти скоры для бега, Больно нюх их остёр — Ну, не звери, а — души пролившейся крови. Но привязь крепка у псаря побледневшего.

EFFECTS OF MUSIC UPON A COMPANY OF PEOPLE I DEUX MOUVEMENTS 1. Temple qui fut. 2. Poissons d’or.

ВОЗДЕЙСТВИЕ МУЗЫКИ НА ПУБЛИКУ 18 I DEUX MOUVEMENTS * 1. Temple qui fut. ** 2. Poissons d’or. *** A soul curls back, Their souls like petals, Thin, long, spiral, Like those of a chrysanthemum curl Smoke like up and back from the Vavicel, the calyx, Pale green, pale gold, transparent, Green of plasma, rose white, Spirate like smoke, Curled, Vibrating, Slowly, waving slowly. O Flower animate! O calyx! O crowd of foolish people!

Душа отпрянула, Их души — лепестки: Тонки, длинны, спиралевидны, Как хризантемы завитки, они Дымоподобны и стремятся вверх и прочь От сердцевины Бледнозелёные и бледнозолотые, Прозрачные, зелёные как плазма, И бело розовые, вьющиеся дымом, Дрожащие, Летящие И вьющиеся медленной волной O, ты, Цветок одушевлённый! Чаша! И вечная толпа Глупцов вокруг!

The petals! On the tip of each the figure Delicate. See, they dance, step to step. Flora to festival, О, Лепестки! И каждый завершается фигурой Изысканной. Смотри, они танцуют, шаг за шагом, Как будто Флора прибыла на бал.

* Две части (франц.) ** Храм, которого нет (франц.). Cм. комментарии в конце тома. *** Золотые рыбки (франц.).

Twine, bend, bow, Frolic involve ye. Woven the step, Woven the tread, the moving. Ribands they move, Wave, bow to the centre. Pause, rise, deepen in colour, And fold in drowsily. II FROM A THING BY SCHUMANN Breast high, floating and welling Their soul, moving beneath the satin, Plied the gold threads, Pushed at the gauze above it. The notes beat upon this, Beat and indented it;

Rain dropped and came and fell upon this, Hail and snow, My sight gone in the flurry! And then across the white silken, Bellied up, as a sail bellies to the wind, Over the fluid tenuous, diaphanous, Over this curled a wave, greenish, Mounted and overwhelmed it. This membrane floating above, And bellied out by the up pressing soul. Then came a mer host, And after them legion of Romans. The usual, dull, theatrical!

Изгиб, поклон, ещё один поклон, Игривые движенья. Шаг игривый, Круженье, волны, танец лепестков. Колышутся всем многоцветьем ленты, Теперь ещё поклон на середину, Вот замерли, взлетели, потемнели И вяло опадают внутрь цветка. II ИЗ ПЬЕСЫ ШУМАНА Как дышит грудь, волнуясь, подымая Их душу, быстро двигаясь под платьем, Волнуя золото одежд, колебля Вуаль над ними. Чеканка звуков, всё покрыв, Глубины обнажила;

И только дождь приходит, заливает, А следом — град и снег, В их мельтешеньи затерялся взгляд! И лишь затем сквозь белоснежность шёлка, Вздымая ткань, как ветер паруса, Струя флюид тончайший и прозрачный, Сквозь всё и вся — зелёная волна, Покрыла всё, накрыла, захлестнула — И только пена уплывает дальше, От сбросившей давление души. Потом придёт хозяин водяной, А там и римлян легион,— Привычный, скучный, театральный!

POEMS FROM THE SAN TROVASO NOTEBOOK СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗ ТЕТРАДИ САН ТРОВАЗО SAN VIO. JUNE САН ВИО. ИЮНЬ Old powers rise and do return to me Grace to thy bounty, O Venetian sun. Weary I came to thee, my romery A cloth of day strands raveled and ill spun, My soul a swimmer weary of the sea, The shore a desert place with flowers none. Old powers rise and do return to me. The strife of waves, their lusty harmony A thundered thorough bass the rocks upon, Makes strong forgotten chanteys, and anon My heart’s loud shouted burden proves to thee Old powers risen have returned to me.

June Былые силы мне возвращены Венецианским солнцем щедрых лет. Жизнь повторима в странствиях весны День пряжею запутанной одет. Мой дух — пловец, уставший от волны. Цветов на берегу пустынном нет. Былые силы мне возвращены. Гармонией безбрежной глубины Тон основной над скалами пропет. Забытый стих среди других примет Лишь вторит сердцу ладом старины: Былые силы мне возвращены.

[22 июня (1908)] ROUNDEL FOR ARMS РОНДЕЛЬ К ОРУЖИЮ All blood and body for the sun’s delight, Such be the forms, that in my song bid spring, Should lead my lyric where the ways be dight With flowers fit for any garlanding And bid the lustre of our arms be bright Who do our chaunting ’gainst the «Lord Gloom» fling. All blood and body for the sun’s delight, I bid ye stand, my words, and in the fight Bear ye as men and let your glaive strokes ring Basnet on falchion ’till the chorusing Proclaim your triumph and ye stand aright, All blood and body for the sun’s delight.

Cino. June.

Для солнца кровь и плоть — сладчайший клад;

Вот формы;

среди них мой стих рождён, Влекома песнь моя в заветный сад, Где строй цветов как множество племён, Пока мечами с блеском наших лат Лорд Мрак навек не будет побеждён. Для солнца кровь и плоть — сладчайший клад. Слова мои, вы доблестней солдат, Чьи мечены мечи в лучах времён, А знаменья видней среди знамён, И вы других не чаете наград. Для солнца кровь и плоть — сладчайший клад.

Чино, июнь ROUNDEL After Joachim du Bellay РОНДЕЛЬ Из Иоахима дю Белле I come unto thee thru the hidden ways, Soul of my soul, whose beauty quivereth Within her eyes to whom my former days As wined libation poured I, while my breath Strove to her homage in unskillful lays And bade my heart make his high vaunt ’gainst death. I come unto thee thru the hidden ways Who art the soul of beauty, and whose praise Or color, or light, or song championeth, And of whom Time as but an herald saith, «Trust tho thou sense not, spite of my delays, Her whom I bring thee thru the hidden ways.» Cino. June К тебе ведёт меня мой тайный путь, Душа души моей, чья красота В твоих глазах;

я рад ей присягнуть, Вином былого трогая уста, А безыскусный стих колышет грудь, Где наглой смерти сердце не чета. К тебе ведёт меня мой тайный путь, Чтоб в душу красоты мне заглянуть, Где свет, где песнь, где звуки и цвета;

Герольдом Время служит неспроста, Вещая: «В проявленьях медлит суть. Лишь к ней тебя ведёт мой тайный путь».

Чино, июнь SONNET OF THE AUGUST CALM СОНЕТ АВГУСТОВСКОМУ ПОКОЮ When Summer hath her noon, it likes me lie Somewhile quite parted from the stream of things, Watching alone the clouds’ high wanderings, As free as they are in some wind free sky, While naught but weirds of dream as clouds glide by Or come as faint blown wind across the strings Of this odd lute of mine imaginings And make it whisper me quaint runes and high. In such a mood have I such strange sooth seen And shapes of wonder and of beauty’s realm Such habitants, that time’s uncertainty Upwells within me and doth nigh o’erwhelm My body’s life, until Truth dawns to me That where the treasure is the heart hath been.

S. Trovaso. June Я летним днём, не ведая тревог, Люблю лежать от буден в стороне, Когда не властен в ясной вышине Над облаками тихий ветерок. В мечтаньях странных мой покой глубок, Хотя блуждает ветер в тишине То по одной, то по другой струне: На лютне сокровенной струны строк. Мне остаётся ввериться мечтам За неименьем красоты иной, Которой на земле не изъяснишь. Но брезжит истина передо мной: «Где ты своё сокровище хранишь, Твоё, не сомневайся, сердце там».

Сан Тровазо, июнь TO YSOLT. FOR PARDON ИЗОЛЬДЕ. С МОЛЬБОЙ О ПРОЩЕНИИ My songs remade that I send greet the world Thou knowest as at first they came to me, Freighted with fragrance of thyself and furled In stumbling words that yet us seemed to be True music, sith thy heart and mine empurled Their outer sense with inner subtlety. My songs remade that I send greet the world Me seem as red leaves of the Autumn whirled Out thru the dust grey ways, that dearer we, As green bough banners, held more lovingly With simpler color than these turn coats hurled, As songs remade sent forth to greet the world.

? San Trovaso Мир в песнях изменённых мной воспет. Ты знаешь, как они пришли ко мне С твоим благоуханьем, чей секрет В словах, которые шепчу во сне, И в музыке, когда различий нет Внутри между сердцами или вне. Мир в песнях изменённых мной воспет. Краснеют листья осенью чуть свет, Стыдясь измены в пыльной быстрине, А мы верны по прежнему весне, Зелёные, мы не считаем лет, И в песнях изменённых мир воспет.

? Сан Тровазо FOR YSOLT. THE TRIAD OF DAWN.

Phila. 07. August, or Sept.

ИЗОЛЬДЕ. ТРИАДА ЗАРИ Филадельфия, 1907, август или сентябрь [I] Unto her wonderful, the night’s own might That is the spirit of the gloom and keys These seven dol’rous lays of mine ill ease With freight of malice, venomous of blight, Have born out all my grief upon the night. Lo, with the dawn there whirreth mid the trees Thru foliate sunlight madrigal of bees Crying to Myop «See God’s earth aright.» Wherefor I turn me now from all her splendor That is all mystery and portent strange, And all the lure of pain such might should lend her Is broken night before the law of change Nor secret lore availeth to defend her When dawn is up and takes the sky his range. [II] May hap my words are dark, as were the lays That shew me bitter on a vanquished field. But now, sith sunlight for a brand I wield Behoov’th me sing thru unencumbered ways. Black gloom I cried to open earth’s dispraise And praised her singing where the mock’ry pealed In tearful bell note for all wounds ill healed, And wept for Truth’s sake Truth’s o’er clouded days. Because she sang me might amid the gloom I cried unto her when the gloom’s returning Had dammed my soul unto such bitter tomb I saw him not for might of all my yearning [I] Пусть власть её, власть ночи облекла Дух мрака, затаив ключи лады, Семь песен, эти скорбные следы Моих утрат с горчайшим ядом зла, Летает с мадригалами пчела, Жужжанием приветствует сады;

От Бога в листьях солнечной страды Весть близорукому: Земля цела. Я уклонился от ночных заклятий, Хранимый таинством среди примет;

Вольно меня сияньем ослеплять ей: Ночь рушится, и тьме продленья нет. День ясный невозможно отдалять ей, Когда Заря дарует небу свет. [II] Темны слова, быть может, как мой стих На поле битвы, где постиг разгром Войска, но служит солнце мне тавром, Петь позволяя на путях глухих. Мрак окликаю, чтобы не затих Дразнящий звон в пространстве мировом, Смеющийся над правдой и добром, Когда земля стыдится ран своих. Она мне пела в скорбной темноте, И я желал возврата мрачным чарам;

Когда душа томилась в пустоте Своей могилы с горьким перегаром;

And fought against my visions narrow room Till heat of words set all my heart a burning. [III] If for so small a flame I praise the light Shall I be tacit of munificence, Hold back wing’d words from running throat ways whence These low bowed pilgrims won to broader sight And from the barren hold, inchoate flight Foreboded. Sun child shall my alms dispense Pot scrapings solely of gloom’s opulence Or shall bard fiat and all things be bright. I cry no less her grace who sing to thee For wonder of the chords her soul unfoldeth. I own her glory in no less degree And yet some truth that only thine heart holdeth And reacheth toward my knowing lovlily Bids me cry, sun, the soul of earth beholdeth.

Пока виденья бились в тесноте, Слова зажгли мне сердце новым жаром. [Ш] За малый пламень светочу хвала! Благодарю за множество щедрот, Из мрака заселяющих оплот Моей гортани, где свои крыла Слова простёрли, не подняв чела, Паломники, почуявшие свод Святынь, куда дочь солнца, мне народ Вещей даруя, барда призвала.

Ты только милости её внемли, И к струнам ты прислушайся чудесным;

Её сиянье вечное вдали, А правда внушена союзом тесным;

Мне явлена тобой душа земли, Хоть солнцем остаёшься ты небесным.

PIAZZA SAN MARCO June ПЬЯЦЦА САН МАРКО Июнь [I] Master Will, so cussed human, Careless clouted god o’ speech, Is there twist o’ man or woman Too well hidden for thy reach? Diadems and broken roses, Wind and Tritons loud at horn, Sack stains half thy screed discloses, Th’ other half doth hold the morn. [II] Some comfort ’tis to catch Will Shaxpeer stealing. All bards are thieves save Villon, master thief, Who pilfered naught but wine and then, wide reeling, Lilted his heart out, Ballad Lord in chief. (True to his song’s good, spit the fate hands dealing, With lips the bolder for a soul hid grief.) [III — AFTER SHAKESPEARE’S SONNET] XCVIII When proud pied April leadeth in his train And yellow crocus quick’neth to the breath Of Zephyr fleeting from the sun shot rain, Then seek I her whom mine heart honoureth. She is a woodland sprite and suzerain Of every power that flouteth wintry death.

[I] Ты чертовски человечен, Мастер Виль, ты речебог, И тобой ли не замечен Женско мужеский подвох? Трубный глас тритона внятен Среди роз и диадем;

Письменами винных пятен Возвещаешь всё ты всем. [II] Шекспира в кражах обвинять забавно;

Как всякий бард, Вийон был мастер вор, Но лишь вино он воровал исправно, В балладах затаив хмельной раствор, Судьбе перечил песней своенравно, Оспаривая смертный приговор. [III — ПО СОНЕТУ ШЕКСПИРА] ХСVШ 2 Когда, роскошно пёстр, апрель придёт И жёлтый крокус чает ветерка, С дождём и солнцем ощутив полёт, Я чувствую: владычица близка, И лес преодолел смертельный гнёт, Так что проходит зимняя тоска, When proud pied April leadeth in his train And freeth all the earth from cold’s mort main, Then with her fairness mine heart journeyeth Thru bourgeon wood ways wherein tourneyeth Earth’s might of laughter ’gainst all laughter slain Ere proud pied April led in feat his train.

Когда, роскошно пёстр, апрель придёт, И радостям теряет сердце счёт, Мне с госпожой моей среди леска Тропа не широка и не узка;

Смех против зимних гибельных тенёт, Едва, роскошно пёстр, апрель придёт.

LOTUS BLOOM What tho the lotus bloom This our Fenice Doth hold its strong enchantment oer my soul What tho the lotus of heaven oer this our Fenice Shedeth a stole, Shedeth a stole of white light that cloud broken Maketh a dream «the Salute» white token Of grace of old graunted In this our Fenice Two candles offered unto that Queen ` That for new dreaming «coelum regnit Et regnet in semper» O Matri Dei, Yea these twain towers, to thee? And yet the older queen? Upon the hills of Greece, I ween, Her diadem, her arc, hath been Of older Times than thine the altar lamp. She lighteth thy candles O Matri Dei Yea, by her light are they brightened that give thee their praise. «The song of the Lotus of Kumi!» Yea the old lays That to Isis they chaunted of eld Praised thy lamp in the night. ` Regina sub quale?

ЦВЕТЕНЬЕ ЛОТОСА Цветеньем лотоса Сия наша Fenice 3 К себе мою приворожила душу ты Но лотосом небес, над нашею Fenice Сквозь облака Ниспали ризы света, преобразив мечты, Спасенья церковь la Salute В сиянье белизны одета, Дарует символ древней благодати Тебе, наша Fenice, И две свечи дарованы Царице В залог мечтаний новых «coelum regnit Et regnet in semper» O Matri Dei, Две башни близнецы даны тебе? И всё же старшею царицей? Однако на горах Эллады Огни древней твоей лампады, Её аркада и венец твоих древнее, Те свечи в алтаре, O Matri Dei, Она зажгла — даруют свет и славу Твоим свечам её огни. «Песнь Лотоса из Кум»! Да, в оны дни Изиде гимны пели, Твою лампаду славя по ночам. Regina sub quale?

II What tho the lotus bloom This our Fenice Doth hold its strong enchauntment Oer my soul What tho the lotus of heaven Oer this our Fenice Looseth her stole! Unto three queens mine homage Unto thine eyes my heart «For tis our wont to dream of distant friends And half forgotten Times.» Unto three queens mine homage Unto thine eyes my heart Sendeth old dreams of the spring time. Yea of wood ways my rime Found thee and flowers in, and of all streams That sang low burthen, and of roses That lost their dew bowed petals for the dreams We scattered o’er them passing by. What tho the lotus bloom This our Fenice Doth hold its strong enchantment Oer my soul Shall stronger wizardry than her’s not roll The might of old dreams toward me or the scroll Of old imaginings not ope?

II Цветеньем лотоса, наша Fenice, К себе мою приворожила душу ты, Как лотосом небес Облечена, Fenice, Ты ризами мечты! Я трём царицам дань воздам Но сердце лишь твоим глазам «Ибо мечта влечёт к друзьям далёким, К полузабытым Временам». Я трём царицам дань воздам, Но сердце лишь твоим глазам 4 Шлёт древние мечты весны. Мои напевы, рифм полны, Нашли тебя средь троп лесных, ручьёв, Рокочущих напевы, среди роз, Чьи чаши лепестки из рос опали под потоком грёз, Которые мы пролили на них. Цветеньем лотоса, Fenice, Мою приворожила душу ты, Но магии мощней твоей стократ Не суждено ль явиться иль свитку не раскрыться И древних чар не узрит взгляд?

III Once I have seen the law scrolls bound Upon two staves that bear strange names And saw there holy things opened and read while round The synagogue, beneath quaint flames Of high hung lamps of silver, gowned In older fashion than our own There went processional levite and priest. IV E’en as the coil of the Law between its staves So is this coil «the Salute» where the waves, The low rising flow of Giudecca, run in behind it. And e’en as such staves the twin pillars Bear it between them. So of the older law Shall I not read? Grace to who holds my screed Regina sub quale?

S. Vio. June.

III Однажды видел я законов свитки Меж стержней двух с чудны именами 5, ми Когда ж святые свитки развернув, читали, По синагоге шли под древними огнями Светильников, свисающих с высот, Священник и левит в высокой зале, В наряд древней, чем наш, облачены. IV Как между стержней заключён Закон, Так вкруг Salute переливы волн Прилива низкого Джудекки со всех сторон. Канал меж близнецов колонн, Как между стержней заключён. Неужто не прочту древнейший сей закон? Ужель не обрету Я милость свыше той, кто держит мои вирши Regina sub quale?

Сан Вио. Июнь FOR A PLAY (Maeterlinck) СЮЖЕТ ДЛЯ ПЬЕСЫ (Из Метерлинка) Personality — amour brings me to death, My lady Willow wisp that brings me to light (a wandered forest gleam that fades) leaving me to see the rocks turn as if sans her connection and then the sun, The sea sapphire, the grass emerald and the white blue above.

S. Vio. June.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.