WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ЭДВАРД СОЙЯ1 Постметрополис.

Критические исследования городов и регионов Города призраки: распадение городского воображаемого Данный (шестой) дискурс постметрополиса непосредственно связан с дру гой реструктуризацией конца ХХ века, другой продолжающейся деконструк цией и реконституцией нашего современного жизненного мира, мировоз зрения и жизненного пространства. Таким первичным фокусом является ре структуризация городского воображаемого, нашего ситуативного и фиксирован ного на городе сознания, а также формы и способы воздействия этой идео логической рефабрикации на повседневную жизнь постметрополиса. Далее мы коснемся того, как реструктуризация фиксированного на городе созна ния распространяет свою сферу влияния на способ формирования области, в которой городское пространство и общество упорядочены и подконтроль ны;

как они объединяются перед лицом мощных дезинтегративных сил. По скольку предшествующая глава была посвящена скорее непосредственному упорядочению технологий наблюдения, территориальных запретов, заклю чения в тюрьму, вообще полицейской сферы, шестой дискурс исследует бо лее тонкую и дифференцированную форму социальных и пространственных регуляций, тех, что буквально и фигурально «играют с разумом», манипули Этот текст представляет собой неполный перевод заключительной, одиннадцатой части вто рого раздела («Шесть дискурсов постметрополиса») книги Эдварда Сойя «Postmetropolis.

Critical Studies of Cities and Regions», увидевшей свет в американском издательстве «Blackwell Publishers» (Мэлден, штат Массачусетс) в 2001 году. Переводчик взяла на себя смелость ограничиться теми фрагментами книги, которые имеют отношение непосредст венно к философии городского пространства, оставив за границами перевода апелляции Эдварда Сойи к столь актуальным сегодня компьютерным играм (параграф «Simsities, Simsitizens, and hyperreality generated crisis» [«Города призраки, их жители и кризис, порож денный гиперреальностью] и конкретно политическим реалиям и злободневностям (пара граф «SimAmerica: a concluding critique» [Воображаемая Америка: заключительная крити ка] — ничто не устаревает так быстро, как актуальность и злободневность. — Прим. перев.

Л ОГОС 6 ( 40) 2003 руя направляя цивилизованное сознание и популярные образы городского пространства и городской жизни к поддержанию порядка.

Городское воображаемое в том смысле, в котором этот термин использует ся здесь, относится к нашему ментальному и когнитивному картографирова нию (топологии) городской реальности и интерпретативных координатных сетей, согласно которым мы мыслим о чем либо, знаем по опыту, оцениваем и решаемся на действие в местах, пространствах и коммуникациях, в которых мы живем. Постфордистская экономическая реструктуризация, усиливающая ся глобализация, коммуникационная и информационная революция, детерри ториализация и ретерриториализация культур и идентичности, рекомпози ция городских форм и социальных структур, и многие другие обстоятельства, формируя переходный период постметрополиса, значительно реконфигури ровали наше городское воображаемое, делая его с одной стороны более раз мытым, с другой же — проясняя его границы и значения, творя новые способы мышления и действия в городской социальной среде. Мы, как никогда, живем в ситуации одновременно глобального городского пространства, где сцепле ния перспективы, которые казались удаляющимися и в то же время непонят ными барьерами для человеческой коммуникации, теперь становятся более проницаемыми и открытыми. Просматривая заголовки представленных выше текстов2, мы, кажется, вводим новый городской «гиперкосмос» невидимых го родов, постмодерного урбанизма, электронных сетей, виртуальных коммуни каций, отсутствующих географий (nowhere geographies), сотворенных ком пьютером искусственных миров, кибергородов, городов призраков (Simsities), городов бит. В настоящее время ученые, мэтры и не очень, предприняли по пытки создать теоретическое и практическое чувство этих реальных и вообра жаемых городов и соответствующей реконституции образа города в нашем со знании, которое и определяет широкое поле шестого дискурса.

«Разобранная образность» города космоса:

путешествия в гиперреальность Город существует как серии двойных оппозиций;

это официальная и низовая культу ры;

это реальное место и сайт воображения. Он создает сеть улиц, частной застрой ки, общественных зданий, транспортных систем, парков и магазинов параллельно комплексу позиций, характерных черт, привычек, ожиданий и надежд, которые за ключены в нас как в городских субъектах. Мы обнаруживаем, что городская «реаль ность» не сингулярна, но множественна, что внутри города всегда есть другой город.

Яан Чамберс: Популярная культура:

опыт метрополиса (1986)... Логическое различие между Реальными Миром и Возможными Мирами было оп ределенно подорвано.

Умберто Эко, Путешествия в Гиперреальность (1986, 14) В английском оригинале перед текстом содержится список так называемых «Representative Texts» — список использованной литературы, которая служит ключом к кратким библиогра фическим описаниям, содержащимся в тексте. Поскольку подавляющее большинство этих источников указано в подстрочных примечаниях, мы не приводим их здесь, чтобы не ус ложнять текст. — Прим. перев.

134 Эдвард Сойя Включенный в практически каждый аспект изменения городского восприя тия был реализацией того, что стало труднее, чем когда либо прежде, пере дать разницу между тем, что есть «реальное», а что — «воображаемое», что мо жет быть надежно идентифицировано как факт в противоположность тому, что должно быть ясно маркировано как фикция. Это неоднозначное размыва ние породило новый словарь, нацеленный на фиксацию одной фундаменталь ной предпосылки: та действительность, Реальный Мир, упомянутый Эко, не является больше тем, чем был раньше. Мы слышим о книгах, описанных как «фэкшн», о «реальности телевидения» и имитации ежедневных новостей, о «спин докторах», ткущих действительность на потребу в удобоваримых «кад рах дня» и ловких изображениях. Словами Эко, мы постоянно погружены в море «реалий фальсификаций» и «абсолютно фальсифицированных горо дов», реконструированных фантастических миров, которые являются «более реальными, чем сама реальность». Целые новые кибермиры были созданы из «виртуальной реальности», «искусственного интеллекта» и «цифровой общ ности». Внешняя политика, политические кампании, судебные разбиратель ства, даже войны происходят с привлечением внимания к публичной и част ной системе образов, замещающей впечатлениями от происходящего точное познание действительных фактов.

Термин, который возник для того, чтобы получить широкое распростра нение для дефиницирования и концептуализации этого увеличивающегося смешения и слияния реального и воображаемого — это термин гиперреаль ность. Интересно отношение между префиксами терминов «гиперреаль ность» и «постмодерн». Оба префикса, «пост » и «гипер », также, как и сход ные префиксы «мета » и «транс », включают в себя понятие движения за, по другую сторону существующего положения вещей, хотя каждый имеет допол нительные значения по отношению этого движения. Пост и мета означает «после», а также важное изменение размещения, позиции, или природы.

Транс — это, скорее, «через, сквозь», но также может относиться и к измене нию в условиях. Гипер добавляет ко всему этому ощущение ускорения, часто с оттенком избытка. В дебатах по поводу нового состояния мира (современ ности или модерности) последнего периода современности, каждый из этих префиксов (постмодерн, метамодерн, гипермодерн, трансмодерн) упо треблялся для того, чтобы обозначить тонкие вариации этой темы. Точно таким же образом мы можем привести множество аргументов для использо вания таких терминов, как «постреальность», «метареальность» и «трансре альность» вместо «гиперреальности». Но так же, как «постмодерн», термин «гиперреальность» был введен в повседневный и научный оборот (в том числе и неверные его интерпретации) и остается наиболее предпочтитель ным термином.

Есть много разнообразных путей внутрь шестого дискурса и его практи ческих и теоретических исследований того, как гиперреальность влияет на образ города. Многие из этих «путешествий в гиперреальность» вызывают ощущение «дежа вю», и многие составляющие этого ощущения были уже об суждены в этой книге (к примеру, в Части 2). В этих связях с тем, к чему мы пришли раньше, и заключается перемещение центра дискурсов постметро полиса относительно перспектив и репрезентативного стиля культуркрити Л ОГОС 6 ( 40) 2003 ческих исследований. Принимая во внимание, что непосредственный куль турный критический анализ был введен в предшествующих главах только окольным путем, здесь именно он становится основным.

Жан Бодрийяр и прецессия симулякра Абстракция сегодня — это не более чем карта, дубликат, зеркало или понятие. Симу ляция — не более чем территория, отражающая бытие или субстанцию. Это — генера ция моделей реального без подлинности или реальности: гиперреальное. Террито рия более не предуготовляет путь карте, не переживает ее. Теперь это — карта, кото рая предшествует территории — прецессия симулякра, это — карта, которая порождает территорию.... территория, чьи обломки медленно гниют на карте, чьи остатки суще ствуют здесь и там в пустынях, которые больше не принадлежат Империи, но наши собственные. Пустыня реального самого по себе.

Жан Бодрийяр. Симуляции (1983): 1— Мир, в котором мы когда то уверенно обсуждали изменение и возрождение, течения и направления, был твердью, в которой мы могли сообщить разницу между идеей и ее отражением, представлением и тем, что представляется, образом и реальностью.

Но теперь эти две вещи безнадежно перепутаны, говорит Бодрийяр... Возьмем наи более важное из его понятий: это симуляция («симулирующий иметь, что не имеет»).

Можно подумать, что симуляция состоит в претензии на то, что что то — совсем не то, что оно есть фактически;

это не пугает нас, поскольку мы чувствуем, что мы зна ем, как отличить притворство от реальности. Бодрийярова симуляция, однако, озна чает совсем не это;

она уничтожает любое различие между категориями истины и лжи, реального и воображаемого. Мы больше не имеем никаких критериев провер ки на притворство или реальность или знания, что есть что. Из этого положения нет никакого выхода. Чтобы дать отчет о происходящих изменениях, мы должны ска зать, что «с этого момента» «отношения полностью изменились», что карта сама по себе предшествует территории как символ вещи. Однако этот разговор сам по себе незаконен, поскольку симуляция неуправляема, даже слова, которые мы используем как «симулякры, обладающие тем, что они не имеют», также имеют значения и ссыл ки. Фактически мы не знаем разницы между картой и территорией и не узнали бы ее, даже если столкнулись бы с самими вещами непосредственно, нос к носу.

Зигмунт Бауманн, Исчезновение внутрь Пустыни Жан Бодрийяр, французский социолог и философ, возможно, является наи более известным теоретиком и интерпретатором расширяющейся сферы ги перреальности и вызванного ею размывания границ между «реальным» и «предполагаемым». Его гиперреальные путешествия крутятся вокруг того, что он называет «прецессией симулякра», совокупной заменой реального (ми ра) его симулятивными представлениями или образами, процесс, который он обозначил, в высшей степени характерен для таких мест, как Южная Кали форния, где виртуальным образом вся реальность является сейчас реалистич ной симуляцией5. В первой половине Simulations (1983), маленькой книги, в ко торой обсуждается эта прецедентно разрушительная прецессия в деталях, он Части этого раздела взяты непосредственно из Главы 8 Thirdspace, 1996: 239—44.

Zygmunt Bauman, «Disappearing into Desert», Times Literary Supplement, December 16—22, 1988;

см.

также: America, London and New York: Verso, 1988.

Лос Анджелес был в сознании Бодрийяра еще до его путешествия по Америке. В Simulations 136 Эдвард Сойя начинает с пассажа из Экклезиаста, напоминая нам библейское использование термина simulacrum (совершенная копия оригинала, которого никогда не бы ло в действительности) для отсылки к вере в то, что хлеб и вино причастия ре ально есть тело и кровь Христова, что статуя в алькове реально является Девой Марией: «Симулякр — это не то, что скрывает правду, это — и правда, которая скрывает, что ее нет. Симулякр правдив». Таким образом, симулякр «предуго товляет путь», или предшествует, или становится во главе реальности самой по себе, по крайней мере для тех, кто искренне верит. Бодрийяр секуляризует библейское понятие симулякра в качестве мощного ресурса для понимания наиболее конкретных тем современности, особенно для расширяющейся об ласти домена и господства доминирования гиперреальности.

В своей наиболее известной пространственной аллюзии, вдохновленной волшебным реализмом Хорхе Луиса Борхеса, Бодрийяр показывает, что сего дня карта, картографическая репрезентация или имидж имеют все больший и больший приоритет перед реальной территорией, которая есть область значений репрезентации. Другими словами, репрезентация становится ре альностью, без чего либо еще, что лежит за ней. Для Бодрийяра нет больше никаких двойных или скрытых территорий или городов, которых можно най ти по ту сторону поверхности. Все, включая образ города, теперь сконцентри ровалось вокруг симуляций и симулякра. Бодрийяр разрушает убежище своих воззрений тысячью различных путей. «Закон и порядок», и, вместе с этим, все формы инкарцерации (насильственного заключения в тюрьму) и поли цейского регулирования, реально не могут быть ни чем иным, как симуляци ей» (1983: 39). Сейчас «невозможно различить процесс реальности или дока зать реальность», поскольку «гиперреализм симуляции повсюду выражен ак центированным реальным сходством с самим собой» (1983: 41, 45). Претерпе ли трансформацию даже сферы нашего производства. «То, что ищет общест во через производство и перепроизводство, является реставрацией реально сти, которая убегает от него. Именно поэтому современное «материальное» производство является само по себе гиперреальным» (1983: 44)6.

(Нью Йорк: Semiotext(e), 1983: 26) он описывает Лос Анджелес как окруженный «воображае мыми станциями», которые подают «энергию реальность» к месту, которое не является бо лее ничем. Это только «сеть бесконечных, нереальных циркуляций», «бессмысленная руко пись» и «картина вечного движения», «бессрочный кинофильм», который «скачивает» «сигналы детства и фантомы» в старый образ города.

Это наблюдение над производством и воспроизводством лежат в основе критического анализа положений марксистской теории. В ранних работах Бодрийяра о «зеркале производства», «политической экономии знака» и особенно «символическом обмене» он попробовал переос мыслить марксизм настольно, насколько это соответствовало его собственному интересу к материальному производству и одновременно позволяло распространить концепты потреби тельской стоимости и обменного курса на более широкие культурные и символические про изводственные процессы. В Simulations он символически разрывает свои связи с марксизмом и родственными формами исторического материализма и структуралистского анализа, ре конституируя полную материальную основу производства и перепроизводства (внутренний механизм капиталистических кризисов) сначала как «суперструктуру», а затем как гиперре альность. Из ранних работ Бодрийяра см. The Mirror of Production [Зеркало производства], tr. and intro by Mark Poster, St Louis: Telos Press, 1975;

For a Critique of the Political Economy of the Sign [К кри тике политической экономии знака], tr. and intro by Charles Levin, St. Louis: Telos Press, 1981.

Л ОГОС 6 ( 40) 2003 Проводя различие между симуляцией (моделированием) или диссимуля цией (сокрытием, простой нерелевантностью или ложью), Бодрийяр поле мизирует:

Диссимулировать — притворяться не имеющим то, что имеешь. Симулировать — при творяться имеющим то, что не имеешь. Одно предполагает присутствие, другое — от сутствие. Но дело еще более усложнилось, поскольку симулировать — это не просто притворяться.... [для] придуманных листьев принцип действительности неповрежден:

разница всегда чиста, она только замаскирована;

поскольку симуляция угрожает разли чию между «истиной» и «ложью», между «реальным» и «воображаемым». (1983: 5) Помещая свои аргументы в современный контекст, Бодрийяр убеждает нас узнать статус, например, «реальной» войны в Персидском Заливе, кото рая фактически велась не на Ближнем Востоке, а, скорее, в траншеях СИ ЭН ЭН и глобальных средств массовой информации. Война в Персидском заливе (и, по существу, почти каждое другое крупное событие прошедших двух десятилетий) состояла из имиджей, репрезентаций и впечатлений по крайней мере на столько же, насколько она состояла из пушек, нефти и дру гих «основных» материальных условий. Он переосмысляет Уотергейтский скандал тем же самым образом, заявляя, что «первоначальной проблемой было диссимулировать, скрыть скандал», то есть лгать по его поводу, в то время как сегодня — «проблема — скрыть факт, что его не было», поскольку то, что выступало в качестве скандала, фактически является нормальной ра ботой американского правительства (1983: 28). Как всегда, Бодрийяр (ги пер)ярко преувеличивает этот момент, для того, чтобы подчеркнуть важ ность отвергнутого им аргумента, поскольку что то глубоко отличное проис ходит сегодня в отношении между реальным и воображаемым, создавая эпо хальное изменение того, как мы постигаем мир и действуем в его пределах.

Мы видим: реальность уже более не то, чем имела обыкновение быть.

Постоянное и часто целенаправленное преувеличение Бодрийяра возму тило и дезориентировало многих его читателей. Многие, особенно левые, отклоняют его работы из за их, по видимому, сведенных на нет политичес ких импликаций, из за очевидного призыва смириться и жить с непреодоли мым миром симуляций, нежели бороться с ними. Но основой его наиболее фантастических выкладок является мощный критический анализ современ ной эпистемологии (науки о том, каким образом мы знаем, что наше позна ние истинно и полезно), который достоин внимания из за новых открытий, привнесенных в понимание реструктурированного образа города и перехо да к состоянию, обозначенному нами как постметрополис, т.е. «город после города». Прежде чем резко отвергать Бодрийяра (или собрание его сочине ний), полезно рассмотреть эти эпистемологические аргументы.

Бодрийяр начинает свою критику с того, что он называет «последова тельными фазами имиджа», философским регламентом, чья периодизация может интерпретироваться как звено критической эпистемы, (ключевого способа познания) в разработке культуры Запада после Просвещения, или, проще, серии различных моделей для создания практического смысла мира.

Первая эпистема или фаза зафиксирована в метафоре зеркала, с образом, обозначенным как «отражение базисной действительности». Практическое познание происходит из нашей способности схватывать в рациональной 138 Эдвард Сойя мысли чувственно воспринимаемые «отражения» реального эмпирического мира, выбирать и классифицировать точную, хорошую, полезную информа цию из сопровождающего шума и искажения. По преимуществу, это эписте мология современной науки и научного метода. Она работает по сей день в биологических и физических науках, ряде гуманитарных дисциплин как до минирующая эпистемология, и все еще рассматривается, несмотря на ее ху лителей, как важное основание для критической мысли и практики, то есть для создания практического смысла мира, чтобы изменить его к лучшему.

Вторая критическая эпистема была наиболее систематически разработана в девятнадцатом столетии, хотя, так же, как и для первой, предпосылки для ее формирования можно найти в гораздо более ранних эпохах. Ее метафориче ским воплощением было не зеркало, но маска, вера в то, что «правильные» от ражения, потенциально получаемые из эмпирического мира реальности, бло кированы вводящим в заблуждение покровом ложных или поддельных явле ний. По словам Бодрийяра, изображение «маскирует и извращает базовую ре альность». Практическое познание и критическое понимание нуждаются в срываньи масок, демистификации внешних явлений, углублении и проникно вении за покровы эмпирического мира отражений, которые можно изме рить. Систематическая экспозиция этого способа критического дискурса тес но связана с разработкой различных форм структурализма, от Маркса, Фрей да и Соссюра, к более современной культурной критике в искусстве, литерату ре, и эстетике (где можно утверждать, что в живописи, поэзии или в истори ческом тексте всегда существовала нетеоретическая форма исследования, ко торая скрыта за явлениями). Эта альтернативная эпистема, вероятно, была доминирующей контрэпистемологией для открытой критической теории и практики на протяжении всего двадцатого столетия.

По Бодрийяру, третья эпистема может быть обнаружена рядом с другими в конце двадцатого столетия в новой критической эпистемологии, метафо рическим выражением которой выступает симулякр. Здесь образ начинает служить маской «отсутствия базовой реальности», демонстрируя переход от простого сокрытия (т.е. притворство не иметь то, что реально имеешь, ложь или иллюзии, которые происходят из за восприятия внешней стороны вещей) к увеличению «ликвидации всех референций», замене знаков и симу ляций реальностью, которая реальна сама по себе. Эта прецессия симулякра уг рожает самому существованию различий (и, следовательно, нашей способ ности их различать) между истиной и ложью, реальностью и воображае мым, знаком и значением. Даже лучшие формы материалистической науки и критической теории не могут уловить важности и значения этой прецес сии симулякра, с ее эрозией традиционной системы референций и запутан ности в обозначениях того, что реально, а что — нет.

Бодрийяр, однако, на этом не останавливается. К первым трем эписте мам он добавляет четвертую фазу, разновидность окончательного положе ния вещей, где образ «не имеет абсолютно никакого отношения к какой бы то ни было действительности;

он — чистый симулякр самого себя», «непре рывный замкнутый контур без референции или круговой референции». Од нако, мы можем возразить, что у Бодрийяра эта четвертая фаза представле на лишь как стратегия, как надвигающаяся возможность — как его собствен Л ОГОС 6 ( 40) 2003 ная версия апокалипсиса постмодерна, то, что требует непосредственной политики действия и сопротивления, — в любом случае правомерно интер претировать все, написанное Бодрийяром, начиная с Simulation, как реак цию на свершившийся факт;

мир, в котором базисная реальность полностью исчезла и все, что осталось, есть лишь «экстаз коммуникации», — фраза, ко торая помогла сделать его культовой фигурой и учителем для всех сетевых серверов и поклонников киберпространства. Я предпочитаю представить себе предыдущий аргумент и согласиться с ним, поскольку последний мог бы скрыть слишком много противоречий прогрессивного противодействия и реакции по отношению к превалирующим условиям постмодерна и совре менного постметрополиса. В заключение этого раздела и как вступление к следующему, я процитирую Селест Олалкуага.

... дискуссии о постмодерне не выходят за границы тех, которые пару десятилетий назад Умберто Эко окрестил «apocalittici e integrati» и которые касались бурной по лемики относительно добра и зла средств массовой информации. В Соединенных Штатах они имели несколько самостоятельных оттенков, в частности, особой пост модерной шизофрении, вследствие которой теоретики одновременно любят и нена видят постмодернизм. Возможно, наиболее интересным представителем из них яв ляется эксцентричный космический профет Жан Бодрийяр, простое упоминание его имени производит на участников дискуссии примерно тот же эффект, что Мои сея на Красное Море. Лично я склоняюсь к неоднозначной его оценке, с некоторых пор, несмотря на несомненное влияние взглядов Бодрийяра и веру, что симуляция является фундаментальной для пониманию постмодернизма, я не соглашусь полно стью с его окончательным выводом об исчезновении референта.

(Olalquiaga, 1992: xv) Селест Олалкуага и постсовременная психастения Тела становятся подобно городам, их временные координаты трансформируются в пространственные. В поэтической конденсации, история была заменена географи ей, легендами карт, памятками сценариев. Мы больше не чувствуем себя как непре рывность, но как локализацию или, скорее, дислокацию в городском/окологород ском космосе. Прошлое и будущее заменились иконками (значками): фотографии, почтовые карточки и фильмы скрывают их утрату. Избыток информации управляет этим исчезновением времени, сводя его к принудительной хронологии. Процесс и изменение сейчас объясняют кибернетическим преобразованием, при котором все труднее и труднее почувствовать разницу между нашими органическими и нашими технологическими самостями. Более невозможно быть внедренным в историю. Вме сто этого мы связаны с топографией компьютерных экранов и видеомониторов.

Они дают нам язык и образы, которые мы пытаемся передать другим и увидеть са мих себя (1992: 93).

Постмодерное смешение времени и пространства, в котором временная непрерыв ность сжалась (коллапсировала) в протяженность и пространственный размер свел ся к дублю, городская культура трансформировалась в гигантскую голограмму, способ ную к созданию любого изображения, кроме очевидной пустоты. В этом процессе время и пространство преобразовано в иконки значки самих себя и последовательно превращены в сценарии. (1992: 19) Олалкуага представляет другую картину гиперреальности повседневной жизни в новую Информационную Эру, более специфично урбанистическую 140 Эдвард Сойя и более отчетливо пространственную, нежели Бодрийяр. В Megalopolis:

Contemporary Cultural Sensibilities (1992), она пишет о растущем психологичес ком недомогании, принесенном коммуникационной революцией и многи ми другими факторами, влияющими на то, как мы относимся к среде наше го обитания, к месту и миру, в котором мы живем. Она называет это недомо гание психастенией и связывает его с тем, что неоднократно было описано как «условия постмодерна», выражаясь литературно и фигурально, «поте рянность в пространстве». Как указано во Введении к Части II, Олалгуага оп ределяет психастению как «нарушение в отношениях между собой и окружа ющей территорией», беспокоящую неспособность определить границы на ших собственных тел. Нормальные пространственные параметры тела, эта «ближайшая география», все более и более смешивается с воображаемыми пространствами, ведущими нас к отказу от собственной идентичности, «что бы охватить пространство вовне», к приспособлению самих себя к широкой социальной среде, где мы превращаемся в ничто как дифференцированный объект (1992: 1—2).

Этот виртуальный и пространственный кризис идентичности непосредст венно связан с размыванием различий между телом, собой, городом и каждым из этих миров, их воображаемыми или симулятивными формами. Все более и более наши воображаемые карты реального мира кажутся «предшествующи ми» и соединяются скорее, чем просто зеркало или маска, с реальными гео графиями повседневной жизни, (возвращаясь к терминам Бодрийяра). Эти представления или образы, в свою очередь, затрагивают все, что мы делаем, начиная с того, где мы покупаем и заканчивая тем, за кого мы голосуем;

от на ших мнений относительно глобальных вопросов, до того, кого мы выбираем в качестве сексуальных партнеров. Жители все более и более приспосаблива ют самих себя к социальной среде пространственных представлений и симу ляций. Пространственное расположение и образы местообитания заменили память, опыт, историю. Связь с «топографией компьютерных экранов и ви деомониторов» обеспечивает непосредственный язык и образы, необходи мые для того, чтобы «передать другим и увидеть самих себя».

Такая пространственная психастения не уникальна по отношению к куль туре постмодерна. Города и другие пространства социальной жизни всегда имели власть абсорбировать и репрезентировать сознание и идентичность.

Отличие сегодняшних дней — в эпидемическом масштабе и возможностях этих симулятивных пространств, и в их заразительной мощности прини мать очертания субстанции и значения нашего современного жизненного мира, мировоззрения и жизненного пространства. Но Олалгуага не только представляет их как совершенно отрицательную или полностью неизмен ную силу, и это очень важно. Как она полагает, у нас есть критический выбор для действия. Мы можем просто получать удовольствие от бесспорного оча рования психастенического растворения в космосе, изменяющего наш кос тюм через присоединение нас к каждому искушающему новому сценарию, будь то мир Диснея или электронный Интернет. Или мы можем повернуть процесс вспять, к участию в более творческой пространственной практике трансгрессии, пересечению границы и их новому устройству, к согласию на право быть различным, которое может перенаправить распространение гиперре Л ОГОС 6 ( 40) 2003 альности с его изначально консервативных каналов к более прогрессивным целям, — попутно при этом обсуждая преимущества расширяющегося прост ранственного размаха, размытых границ, разрушения жесткой иерархии, гибкости и фрагментации.

В противоположность бодрийярову сценарию судного дня культуры постмодерна, где, кажется, нет никакого выхода, или альтернативных мора листических лево либеральных версий, которые погрязли в ностальгии и носят траур по всему, что было утрачено в культуре постмодерна, Олалгуага замечает новые возможности для творческого сопротивления и ниспровер жения, открытым перцессией симулякра, распространением гиперреально сти, и радуется этим возможностям. Обращая свое внимание на современ ные культурные пространства Латинской Америки и их влияние на «латини зацию Соединенных Штатов», она получает свой собственный постколони альный мегалополис, названный Тупиникополисом, по имени «ретрофуту ристической» группы индейцев Тупи, которые выступили в соревновании на лучшую «самбу» на Бразильском карнавале 1987 года, раскатывая на сверхзвуковых японских мотоциклах, нарядившись в ярко раскрашенные теннисные туфли и фосфоресцирующие перья, и принесли с собой «урбани стический сценарий “хай тек”»: экспрессионистические диагонали и спира ли, обозначающие хайвэи, небоскребы, неоновые рекламные щиты, торго вые центры, Тупиколониальный Банк, Тупи Палас Отель и дискотеку. Ис пользуя этот и другие латиноамериканские примеры (чилийский панк мону мент;

Супербаррио — культовая фигура для Латинской Америки, он вышел из трущоб Мехико Сити в конце 1980 х, чтобы противостоять коррупции по лиции, грязи и бедности) Олалгуага, несомненно, говорит о постколониаль ной ситуации, о постмодерне, о «постметрополисной» версии новой куль турной политики различия, репрезентации и идентичности, о латиноаме риканском стиле.

Собственная латиноамериканская версия интернациональной культуры повернула гиперреализм к уникально пародийным атрибутам. Этот «волшебный гиперреа лизм» часто превращает имидж колонизированного народа, смиренно подвластного открытиям метрополии, в одну циничную публику, со смехом карнавализирующую то, что чувствовалось (ощущалось, воспринималось) как бесплодные оттенки куль тур с очень небольшим чувством их собственного приукрашивания (1992: 75).

Она находит этот гибридизированный «знаковый радикализм», с его па родийным желанием «перевернуть парадигмы, произведенные Первым Ми ром», в месте, где... могут быть найдены наиболее захватывающие культурные предложения момента.

Находясь за постиндустриальной меланхолией и ностальгией идентичности и на стороне рыночной глобализации этничости, юмористическая карнавализация обра зов масс медиа, как и артистическая экспозиция научных дисциплин... работают ис ключительно в пределах знаковой области, чтобы провозгласить таким образом гиб кий язык, который может быть изогнут, искривлен, направлен на удовлетворение го раздо большего количества нужд, чем тот, который создавал прежнюю систему зна ков. Путешествуя по долгой истории переплетающихся кодов и театрализованных ролей, постколониальные культуры в этом повороте показывают, как мир может так же быть сценарием для своего собственного режиссируемого и зрительского на слаждения (1992: 91).

142 Эдвард Сойя И здесь снова у нас появляются намеки на то, что уже было описано как «обнаружение пределов пространства радикальной открытости», места тра диционного притеснения достоверности, но одновременно и нечто, могу щее быть трансформированным в творчески деструктивные симуляции и эк лектические сообщества сопротивления7. Такие пространства радикальной открытости должны сохраняться открытыми и активными, в противополож ность нигилистической закрытости бодрийяризма и прожорливой силе кибер пространства. Последующий путь мы будем проделывать внутрь гиперреаль ности, транслируя все, позитивное и негативное, в нашу сферу управления.

Кибер пространство и электронное поколение гиперреальности Перенос философских и эпистемологических дебатов по поводу гиперреаль ности в жизненные миры посметрополиса требует перехода через опосред ствующую подобласть шестого дискурса, ту, которая представляет себя как определение первичной причинной среды для производства и воспроизвод ства гиперреальности. Эта подобласть связана как с многими неологизмами и изобретенными словарями, так и как многим другим из того, что уже обсуж дались. Но есть один, который возник из вербальных глубин современного сознания и культуры, чтобы стать почти главным. Этот термин — киберпрост ранство, греко латинская комбинаторная форма, подобно терминам телеви дение или гетеросексуал. Критическое путешествие по этому захватывающе му миру порожденной электроникой гиперреальности предусматривает дру гую точку ввода в реструктурированное городское воображаемое.

Префикс cyber произошел от греческого глагола, означающего править (к примеру, упряжкой волов, колесницей или судном), или, в более широком смысле, управлять. Наиболее широко этот префикс стал использоваться в английском языке более сорока лет назад, чтобы определить новую науку «кибернетику», изучающую контролирование и коммуникации как в живых организмах, так и машинах, с помощью так называемой «теорией информа ции». В последующей эволюции кибердискурса кибернетика дала толчок к созданию целой семьи терминов, обозначающих открытие порожденного технологиями нового мира СМС8 (компьютерной коммуникативной среды), которая все больше и больше становилась связанной с понятиями гиперре альности (с постоянными кивками в сторону философии Бодрийяра)9. Од нако, одновременно используя слова «кибер » и «пространство», кибернети ка явно и настойчиво заставляла трактовать «управление пространством» Эта серьезная игровая традиция transgressive «магического гиперреализма» является особен но богатой в Латинской Америке и достигает особой глубины в современной литературе chicanoa, часто фокусируясь на Лос Анджелесе. См., напр.: Guillermo Gomez Pena, Warriors for Gringostroika, St. Paul: Graywolf Press, 1993.

От computer mediated communication См. сервер «Baudrillard on Web»: http://www.edu/english/apt/collab/baudweb.html. Сайт содержит большой список «ссылок на работы о Бодрийяре и самого Бодрийяра», включая эссе Мар ка Ньюнса (Nunes) — «Бодрийяр в киберпространстве: интернет, виртуальность и постмо дерн» («Baudrillard in Cyberspace: Internet, Virtuality и Postmodemity», первоначально изданную в Style 29, 1995:314—27.

Л ОГОС 6 ( 40) 2003 не просто как метафору. Несмотря на то, что кибернетику редко вспомина ют в наши дни, понятие киберпространства проникло в глубины массового сознания и во многом определяет современную культуру пространства и времени на пороге двадцать первого столетия10.

Вообще первое использование термина «киберпространство» приписы вается романисту Уильяму Гибсону. В его книге 1984 года «Neuromancer» — научная фантастика или магический гиперреализм? — рассказ посвящен ком пьютерным «ковбоям» (или «кибернаутсам»), сводящим нашу нервную систе му к «Матрице», Гибсон создал свою собственную модель того, что теперь превратилось в «искусственный» мир виртуальной реальности, наиболее ши роко используемый современный синоним киберпространства11. Гибсон представляет киберпространство как «согласованную галлюцинацию, вызы ваемую ежедневно биллионами законных операторов, в каждой нации... гра фическое представление данных вычленяется из банков данных каждого компьютера в человеческой системе. Немыслимая сложность. Линии света размечены в не пространстве сознания, кластеры и совокупности данных.

Как удаляющиеся городские огни» (1984: 51), городские огни, которые, в контексте романа, вызваны видом Лос Анджелеса с воздуха. В своем позднем «киберпанк» романе, Виртуальный свет (1994), Гибсон берет нас с собою в те самые удаляющиеся городские огни, чтобы исследовать постметрополис Сан Франциско, с попутными экскурсиями в Лос Анджелесу через Город Квар ца Майка Дэвиса, похвалившего гибсоновские констатации за их «наблюде ние за приватизацией общественного пространства» (1994: 351—2). Эта крат кая цитата поможет оценить Виртуальный свет:

Ямазаки остановился. Он стоял очень прямо, одна рука на деревянных перилах, ис пещренных черточками аэрозольного серебра. Рассказ Скиннера казался лучащимся сквозь тысячу вещей, неумытые улыбки и кухонный чад, подобно концентрическим кольцам звука от какого то тайного колокольчика, слишком низкого для чуждого, не слышащего уха.

Мы подходим не только к концу столетия, думал он, повороту тысячелетия, но и к концу кое чего еще. Эра? Парадигма? Всюду символы завершения.

Современность кончилась.

Здесь, на мосту, это уже произошло.

Он хотел бы теперь вернуться в Окленд, чувствуя странную сердцевину этой истории.

(1994:105) Две книги Говарда Рейнголда, редактора Whole Earth Review, воплощают бо лее широкий дискурс, продолжающий темы гибсоновской фантастически реальной киберпространственной повседневности13. В главе «Киберпрост Замечательная устойчивость термина киберпространство, я полагаю, по крайней мере отчас ти связано с широким влиянием одноименного пространственного поворота и в гуманитар ных науках, и в городском воображаемом.

William Gibson, Neuromancer, New York: Ace Books, 1984;

и Virtual Light, New York: Bantam Books, 1994.

Окленд был родным местом известного утверждения Гертруды Стайн о современном урба низме, (здесь нет здесь) «there is no there there», афоризма, который, вероятно, в высшей сте пени применим к Лос Анджелесу.

Hovard Rheingold, Virtual Reality: A Revolutionary Technology of Computer Generated — and How It Promises 144 Эдвард Сойя ранство и серьезный бизнес» Виртуальной реальности (1991), Рейнголд рас сматривает развитие «киберрынка» через миф о «Проекте Киберия», создан ный фирмой «Автодеск», крупнейшим продавцом программного обеспече ния Калифорнии. Автодеск определяет «киберии» как «места, где начинает ся опыт киберпространства». С точки зрения президента фирмы «Автодеск» Джона Уокера, киберпространство — наиболее предпочтительный термин, намного более точный, чем оксюмороны «виртуальная реальность» или «ис кусственная реальность». Автодеск был настолько очарован киберпростран ством, что его юристы действительно попытались зарегистрировать копи райт термина с помощью имени одного из своих главных программистов, Эрика Гулличсена, да получили письмо от юристов Уильяма Гибсона, намека ющих, что Гибсон уже имел наглость придумать торговую марку под именем «Эрик Гулличсен» (1991: 184). Ах, чудеса метонимии постмодерна!

В книге Виртуальное Собщество (1993) Рейнголд глубже проникает в «по вседневную жизнь гиперпространства» через «WELL» (Whole Earth ‘Lectronic Link — Всемирную электронную связь), «виртуальную деревню», созданную сетью Сан Франциско, которую он использует для любой информации, безот носительно оценки ее содержания: о похоронах, пикниках, рождениях и строительствах сараев. В метафорическом возвращении от пространственно сти к биологии, Рейнголд воскрешает дебаты о «киберкультуре»:

Хотя пространственные образы и ощущение места помогают передать опыт пребы вания в виртуальном сообществе, биологические образы зачастую в большей степе ни соответствуют для описания путей изменения киберкультуры. В если мы перей дем на этот язык, целостная система размножается и эволюционирует, ментальность киберпространства как социальная чашка Петри, а новости — как агаровая среда, и виртуальная общность, во всей полноте ее различия, подобна колониям микроорга низмов, которые растут в чашках Петри. Каждая из маленьких колоний микроорга низмов — сообщества на Сети — являются социальным экспериментом, который ни кто не планировал но, тем не менее, он происходит.

(1993:6) Я ввожу Рейнголда в настоящую дискуссию не для того, чтобы содейство вать распространению его визионерских и галлюцинаторных опытов кибер нетической утопии, а для того, чтобы исследовать его сопутствующую предо стерегающую критику слепого погружения в ее усиливающееся очарование.

Он поступает так, достаточно любопытно апеллируя к «гиперреалистам»:

Гиперреалисты рассматривают использование коммуникационных технологий свя зи как установку на полную замену природного мира и общественного порядка тех нологически установленной гипер реальностью, «обществом зрелища», в котором мы даже не знаем, что мы работаем весь день, чтобы заработать деньги на оплату средств массовой информации, которые предписывают нам, чего желать и указыва ют, что потреблять и какому политическому деятелю верить. Мы не видим нашу сре ду как искусственную конструкцию, которая использует средства массовой информа ции, чтобы извлечь наши деньги и власть. Мы видим ее как «реальность» — установ to Transform Society, New York: Simon and Shuster, 1991 [Говард Рейнголд, Виртуальный мир: рево люционная технология создаваемых компьютером искусственных миров — и Как она обе щает трансформировать общество];

и Virtual Community: Homesteading on the Electronic Frontier, Reading, MA: Addison Wesley, 1993.

Л ОГОС 6 ( 40) 2003 ленный порядок вещей. Для гиперреалистов СМС подобно другим коммуникатив ным технологиям прошлого, должна уступить место другим мощным проводникам дезинформсреды [и, как Рейнголд называет ее ранее, «дезинформократии»]. В то время как некоторые люди получат более достоверную информацию с помощью су персети, большая часть населения, если история есть лишь инструкция, вероятно, станет более одурманенной, более управляемой. Гиперреальность — это когда мы пришли к тому, что Паноптикон достиг точки, где он может убедить каждого, что он не существует;

люди продолжают верить, что они свободны, хотя их власть исчезла Телевидение, телефоны, радио и компьютерные сети — мощные политические инст рументы, поскольку их задача — не производить или транспортировать физические товары, но влиять на человеческую веру и восприятие. Поскольку электронная сре да становилась все более и более «реалистичной», постольку она использовалась как все более и более мощное средство пропаганды. Наиболее радикальная политичес кая критика гиперреализма предписывает, чтобы чудеса коммуникационных техно логий грамотно камуфлировали исчезновение и тонкую замену истинной демокра тии — и всего остального, что имело обыкновение быть аутентичным, от природы до человеческих отношений — симуляцией, коммерческой версией. С точки зрения этого критического анализа реальности, иллюзия демократии, предлагаемая СМС утопиями, есть только другое отвлечение от игры реальных за сценой новых техно логий — замена демократии глобальным коммерческим государством, которое обес печивает контроль путем медиа манипулирования желанием скорее, чем более орто доксальные средства контроля и управления. Зачем управлять людьми непосредст венно, когда вы можете заставить их оплачивать доступ к электронному контролю над разумом?

(1993: 297—8) Предупреждения Рейнголда и нейромансинг Гибсона занимают не только существенное место в их риторике и ссылках, они также странно урбанис тичны15. Я говорю «странно», потому что столь многое из беседы о виртуаль ном мире киберпространства, виртуальной реальности и опосредованных компьютером коммуникаций (СМС) (так же, как и многое из глобализацион ного дискурса) было изложено в проекциях пространственной повсеместно сти, усиливающегося исчезновения границ дистанции (см. Бодрийяр), лока лизационной особенности и региональных различий в гомогенизированном шуме Интернета, супер сети, которая появилась на свет в Отделе Министер ства обороны в странно роковом 1984 году. Теперь часто объявляют, что мы «победили» пространство. Мы не только не можем быть здесь и сейчас одно временно в двух разных местах, мы можем быть везде … и также нигде. Про странство и место, дистанция и относительная локализация, и, возможно, также упорядоченность, этот жизненный стимул городской агломерации, ка жется поэтому больше не столь важной, как это было в человеческой исто рии, предвещая то, что кто то называет «концом географии». В более крити ческом дискурсе киберпространства, таким образом, требование буквальной и фигуральной утопии (в переводе с греческого языка ou topos имеет значение Бодрийяр пишет о «конце системы паноптикона» и о «полной отмене зрелищности» как о процессе электронного «насильственного вторжения» в Simulations, 1983: 49—58.

Поэтому замечательное путешествие по киберпространственной городской среде Сингапура позволяет обнаружить, «что чистая дистопия (dystopia) представляет наше технобудущее».

См.: William Gibson «Disneyland with the Death Penalty», Wired 1.4 (1993), 51 5, 114—16.

146 Эдвард Сойя «не место», «отсутствие места») буквально и фигурально подвергнуто сомне нию самими основаниями городской среды и, что особенно характерно, со циальной среды постметрополисов: Лос Анджелеса, Нью Йорка, Вашингто на, Майями, Чикаго, Ванкувера, Лондона, Токио, Парижа и т.д. Локализация и неравномерности развития, обусловленные географией, продолжают обеспечивать существенные различия. Даже «войдя в Сеть» или «погрузив шись в Веб», мы находимся в постоянной связи с городом (бесспорно, рест руктурированным), или пространством, знанием и властью.

Неудивительно поэтому, что киберпространство все более и более стано вится спорным политическим космосом со своими собственным брэндами электронного анархизма (во главе с «хакерами») и новыми (виртуальными?) движениями, активно борющимися за гарантии он лайновой доступности для бедных, пожилых, различного рода меньшинств, покидающих Сеть. В этом спорном пространстве нет только дистопических возможностей под черкнутого социального и пространственного неравенства и развитых форм политического и идеологического контроля, однако есть обещание неиерар хического многоцентрового, более открытого и демократического сообще ства, информированного и действующего, мультикультурного и постколони ального, выходящего за границы традиционных влияний расы, класса и ген дера. Эти пути киберборьбы есть и будут важной частью политики постмет рополиса16. И неудивительно поэтому, что киберпространство стало плодо родным полем для критических исследований по урбанистике, особенно в выраженной зоне критицизма, которая связывает архитектуру и городское планирование. Одной из наиболее проницательных исследовательниц этого поля является М. Кристин Бойер, чьи основные работы творчески близки критическим пространственным перспективам Анри Лефевра и Мишеля Фу ко пересмотреть историю градостроительных профессий17. Позвольте нам добавить бойеровские путешествия по гиперреальности в наш маршрут.

M. Кристин Бойер и воображаемо реальный мир кибергородов С момента, возвещенного Уильямом Гибсоном в дистопической научной фантастике Neuromancer (1984), что новая информационная сеть или компьютерная матрица, названная киберпространством, напоминает Лос Анджелес, рассматриваемый с вы соты в пять тысяч футов, появилась возможность установить параллели между вир туальным космосом компьютерных сетей и пост урбанических мест беспорядка и распада. Киберпространство также было названо огромным мегалополисом без цен тра, одновременно городом, расползающимся во все стороны и городскими джунг лями... Эта громоздкую смесь городской дистопии и киберпространства — называе См., напр., Дж. Шивер мл.: («Уничтожение барьеров по отношению к киберпространству»):

Режим on line позволяет бедным, пожилым и меньшинствам не покидать Век Информации, Los Angeles Times, Column One, March 29, 1995.

М. Kristine Boyer, Dreaming the Rational City: The Myth of American City Planning 1893 1945 [Мечтая ра циональный город: миф американского городского планирования 1893 1945], Cambrige, MA, MIT Press, 1983;

Manhattan Manners: Architecture and Style, 1851 1900 [Манеры Манхеттена:

архитектура и стиль], New York,: Rizzoli, 1985, The City and Collective Memory: Its Historical Imagery and Entertainments [Город и коллективная память: Его исторические образы и архитектурные дивертисменты], Cambrige, MA, MIT Press, 1994.

Л ОГОС 6 ( 40) 2003 мая здесь кибергородами — поворачивает (приводит) реальность времени и прост ранства в воображаемую матрицу компьютерных сетей, с помощью электроники свя зывающих вместе отдаленные места земного шара, и многолинейно коммуницирую щих с обширными множествами информации, сохраненной как электронные ко ды.... Это преобразование, скажем, заменяет традиционное западное пространство геометрии, работы, дороги, здания и машин новыми формами схематического изо бражения... и сетей, выражающих «новую этериализацию географии», в которой принципы обычного пространства и времени изменены до неузнаваемости.

M. Кристин Бойер, CyberCities (1996): 14— В «Воображаемо реальном мире кибергородов» и других главах книги Ки бергорода: Визуальное восприятие в эру электронных коммуникаций, Бойер пригла шает нас в свое язвительное путешествие в мире трансформаций «Города ме ханизмов» модернизма в «Информационный кибергород» постмодернизма, оставляя по пути (en rout) серию афористических описаний городского кибер пространства18. Из серии, редактируемой Майклом Бенедиктом, Киберпрост ранство: Первые шаги (1992), она берет фразу «новая этериализация геогра фии» (1992: 22);

и из главы из той же серии Майкла Хайма — замечание об «эротической онтологии» киберпространства, «совращающей» архитектора и планировщика в формальные законы информационного менеджмента. Ис пользуя Жиля Делеза, Бойер начинает глубокую дисциплинарную критику:

Жиль Делез недавно предположил, что замкнутые пространства Фуко все более и бо лее деформируются. Так, семья, фабрика, школа, деиндустриализированный город, и, конечно, процесс городского планирования находятся на различных стадиях дис социации, отражения дисциплинарного разбиения, которое кибергорода влекут за собой. Так, с точки зрения Делеза, дисциплинарные общества, поведение в которых зависело от модели, уступают свое место числовым обществам модуляционного кон троля, облегченного компьютерными технологиями. Мы эволюционировали от ис пользования машинной продукции, которая требует дисциплинированной рабочей силы и эффективно спланированного и организованного города к той среде обита ния, которая известна как пространство потоков, определяемых глобальной Сетью компьютерной среды управления и контроля, опутавшей землю сверхскоростными формами единства и обеспечивающих возникновение нового экономического по рядка транснациональных корпораций. В этом новом порядке контрольные дейст вия подобны микрофильтру (компьютерной матрице), чья ячейка трансмутирует от точке к точке, прерывая сигнал и одновременно постоянно работая. Код, не норма, становится важным устройством;

теперь это пароль, не лозунг, который обеспечива ет или запрещает доступ.

(1996:18) Обращаясь к Хоми Бхабха, Полю Вилирио и другим, Бойер приводит ар гумент относительно «задержек», временных разъединений, и колониаль ных «не мест (у топий)», которые теперь заменяют «исчезающие» центры М. Kristine Boyer, Cybercities [Кибергорода], New York, Princeton Architectural Press, 1996. Глава о «Воображаемо реальном мире кибергородов» была первоначально опубликована в Assemblage 18 (1992), 115—28. Приведенные цитаты взяты из: Cyberspace: First Steps / ed. by Michael Benedikt [Киберпространство: Первые шаги], Cambrige, MA, MIT Press, 1992;

кроме того, см. статью Майкла Хайма «Эротическая онтология киберпространства» в Cyberspace, а также Жиля Делеза «Постскриптум к контролируемым обществам», October 59 (1992), 3—7;

и Хоми К Бхабха [Homi К. Bhabha], «Раса, время и ревизия современности» в Oxford Literary Review 13 (1991), 193—219.

148 Эдвард Сойя постметрополиса и формируют находящееся на стадии становления новое городское воображаемое.

В последнем, двадцатом столетии, неизвестные и угрожающие территории лежат внутри границ метрополиса, где существует много задержек, временных разрывов в воображаемой матрице, и площади вынужденных разрывов полагают к удержанию процесс постмодернизации. Эти разделы, разрывы и прерывания городского вообра жаемого позволяют нам отрицать наше соучастие в создании различий между облас тями флуктуаций и пустыми бессодержательными местами. Отрицаемые, пропускае мые, кажущиеся второстепенными, выброшенными из наших расчетов, они являют ся истинным центром невидимых мест — непостижимых, неполных, отсутствующих — которые были обозначены как отсутствующие и забыты… [В]оображаемая матрица представляет пространственные и временные дизъюнк ции, которые дают возможность нам думать о городских центрах, как если бы они были естественными биполярными местами неравномерного развития в большей степени, нежели результатом своевольного разделения на части, которое размещает конечные жизни и локализации вне и только иногда около главных событий совре менных городов. Двузначная логика компьютерной матрицы позволяет нам дости гать именно этот тип разбиения с относительной легкостью. Такое расположение, например, обеспечивает Поля Вилирио его образами исчезающего города — где хро нологические топографии заменяет сконструированное географическое простран ство, где невещественные электронные рассеянные излучения расчленяют и уничто жают ощущение места.

(1996:118—19) В последующих главах Бойер возвращается в свой собственный Нью Йорк, «черную» феминистскую версию Наказания, подобную Кибергороду, с его аллюзиями и ссылками на Кровавого Наездника, Чайнатаун, Робокоп, — де тективные истории, технологии насилия, системы наблюдения, милитари зацию космоса, увеличение приватизированных закрытых территорий, зон безопасности, аморфности и растянутости американских городов, типичес ки городской формы коммерциализации сознания (boosterism) и деструк ции публичной сферы. То, что убедительно показывает Бойер, является раз рушающим поздний модерн (более, чем постмодерн) радикальным критиче ским анализом дистопического отпечатка киберпространства современных городов и городской застройки, менее грубой и более архитектуризирован ной транскрипцией City of Quarts Майка Дэвиса. Это — приглашение к благо устройству, добавляющее знаменательно пространственную городскую пер спективу к более апространственному и историцистскому «pomo bashing», который характеризует большинство реакций левого толка на киберхип.

Но, как и очень многое из этого радикального анти пост модернизма, прину дительный выбор между Утопией и дистопией, «розовым» и «черным», по рой насильственно сводит политические дебаты относительно кибер прост ранства к суммированию моральных выборов, к бинарной оппозиции 0 = плохо против 1 = хорошо19.

Один недавний пример такого дистопианского киберудара со стороны последних левых мо дернистов см.: Julian Stallabras, «Empowering Technology: Exploration of Cyberspace» [Упол номоченная технология: исследование киберпространства], New Left Review 221 (1995).

Л ОГОС 6 ( 40) 2003 Наконец, Бойер отказывается от слишком многих путей потенциально эффективного сопротивления, воспринимая Кибергород как всего лишь историческое продолжение Машинного Города, создающего большее коли чество того же самого, но не что то достоверно и качественно другое. Эта позиция фактически отклоняет все потенциально позитивные возможнос ти киберпространства (включая те, которые относятся к расе, гендеру и классу) как галлюцинаторные обещания. Ее финальные слова в главе «Вооб ражаемо реальный мир киберпространства» содержат в себе сдержанный цинизм и не подвергнутый сомнению историцизм, которые так часто со провождают лучшее из последних критических анализов модернистами постмодернизма: «Позвольте кортежу пройти!» (1996:38). Вся же книга за канчивается другим вероятным ответом. После выяснения, представляет ли Кибергород «финальное и необратимое стирание пространственных форм, которые когда то сохранили наши иконки и образы, восковые фи гурки, внутрь которых наша память было однажды вовлечена.... символиче ски разрушенное небытие [как] сакральные сайты киберпространства», она говорит, что, возможно, эти страхи — «все таки другая фикция» (1996:

244). Непосредственный результат этих двух точек зрения — будем ли мы «делать то, что мы делали всегда» и не волноваться по поводу чего то ново го, или предпочтем глумление и бесстрастный цинизм, сопоставимый с тя желовесной неподвижностью экстремального бодрийрдизма, в отношении существующего городского пейзажа.

Перевод с английского Анны Резниченко




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.