WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 12 |

«ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ Том 108 Фридрих Вильгельм Иозеф ШЕЛЛИНГ СОЧИНЕНИЯ В ДВУХ ТОМАХ ТОМ 2 АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ ИЗДАТЕЛЬСТВО «мысль » М О С К В А — 1 0 8 0 ББК 87.3 ...»

-- [ Страница 5 ] --

как известно, приводившиеся у Робертсона 13 свидетельства того же со­ держания о некоторых американских племенах уже вы­ зывали подобные возражения;

однако вопрос о том, по­ клоняется ли какому-либо зримому или незримому сущест­ ву горстка людей, живущих у нас на глазах и открыто, без опаски совершающих все, что сообразно с их природой, — это вопрос такого свойства, что наблюдение решает тут все и позволяет прийти к несомненному выводу;

ведь жесты поклонения — это зримые действия. Глубокомыс­ ленного Азару не поставишь на одну доску с обычными путешественниками. Если нашего знаменитого Александра фон Гумбольдта в его южноамериканском путешествии сопровождал дух всеобъемлющего испытания природы, то Азара вступил в этот край с сознанием независимого не­ предвзятого мыслителя, философа, отсюда он привез с со­ бою задачи — задачи для естественной истории, для исто­ рии человеческого рода, задачи, еще ждущие своего реше­ ния, ждущие того, чтобы наша торопящаяся с выводами эпоха, чтобы наши естествоиспытатели обратили на них свое внимание. Азара не мог обмануться в том, что никакое действие тех дикарей не выдавало в них религиозного по­ читания какого бы то ни было предмета. Неоспорим и вы­ вод — у них нет религии *.

Если бы незримые, находящиеся в связи с природными явлениями существа были Богами, то тогда Богами бы­ ли бы горные и водные духи кельтов, кобольды германских племен, феи западных и восточных стран;

однако никто не * Поскольку факт этот важен для последующего изложения, по­ местим здесь слова, доказывающие справедливость этих тезисов. Вот место, где автор высказывается в общем смысле: «Церковники добавили к этому положительную ложь, говоря, что у этих людей есть религия.

Уверенные в том, что человек не может жить без религии, доброй или дурной, и видя на их трубках, луках, посохах, горшках какие-то нарисо­ ванные или вырезанные фигуры, они сочли, что это идолы, и пожгли их.

Эти люди и поныне пользуются такими рисунками, но они лишь забав­ ляются ими, потому что у них нет религии» (Azara F. Op. cit., t. II, p. 3);

о пайагуах он, между прочим, рассказывает: «Когда ветер или гроза опрокидывают их хижины, они берут в руки горящие головешки, бегут против ветра и грозят ему головешками. А чтобы испугать грозу, они наносят удары кулаками по воздуху;

иногда они поступают так же, когда завидят нарождающуюся луну, однако они утверждают, что этим выра­ жают радость, — это подало некоторым идею, будто они почитают луну, однако положительный факт заключается в том, что они не почитают ничего на свете и что у них нет религии» (Ibid., p. 137).

принимал их за Богов. И греческой фантазии известны ореады, дриады, нимфы;

их отчасти почитали как служи­ тельниц Богов, но не считали божествами. Таких существ люди боятся, им приносят подарки, чтобы снискать их благорасположение, задобрить, настроить дружески, но это еще не доказательство того, чтобы их почитали как Богинь, т. е. как существа с религиозным значением. Итак, пред­ ставляется, что попытки произвести Богов без Бога не до­ стигли подлинной силы понятия. Такие существа именова­ лись Богами лишь в несобственном смысле. Сам Юм при­ знает это, говоря так: «Если хорошо разобраться, то эта мнимая религия просто атеизм, смешанный с суеверием.

Эти предметы почитания не имеют ни малейшей связи с на­ шей идеей божества» *. В другом месте он высказывается так: если отнять у веры старой Европы Бога и ангелов (как послушные орудия божества, их нельзя мыслить помимо него) и оставить фей и кобольдов, то получится вера, по­ добная тому мнимому политеизму **.

После такого не терпящего возражений заявления Д. Юма мы вправе объединить все прежние способы объяс­ нения мифологии под рубрикой «иррелигиозных» и на этом кончить разговор о них, и столь же ясно, что мы лишь теперь переходим к объяснениям религиозным как предме­ ту совершенно нового развития. Последнее звено в развитии относилось лишь к вопросу, какие способы объяснения могут быть названы религиозными, какие нет. Здравый рассудок говорит: политеизм не может же быть атеизмом, настоящий политеизм не может быть чем-то таким, в чем вовсе нет теизма. Настоящими, в собственном смысле сло­ ва, Богами могут называться лишь те, в основе которых лежит Бог, пусть разделенный множеством промежуточ­ ных звеньев или еще как-то. И в этом ничто не переменит­ ся, если мы решимся сказать: мифология — это лжерели­ гия. Потому что лжерелигия — это отнюдь не отсутствие религии, подобно тому как и заблуждение (по крайней мере то, что заслуживает такого наименования) — это от­ нюдь не полное отсутствие истины, но лишь сама же исти­ на, только извращенная.

Мы высказываем тем самым, что требуется нам для под­ линно религиозного взгляда, и тут тотчас же встает труд­ ность реализации такого способа объяснения, — она лишь * Hume D. Histoire naturelle de la Religion, p. 25. Это и следующие места привожу по (хорошему!) французскому переводу.

** Ibid., p. 35.

и показывает нам, по каким причинам более ранние толко­ ватели столь решительно отступали перед религиозным значением мифологии и почему они были готовы идти на крайность и скорее смириться с какой-нибудь нелепостью, нежели признать нечто собственно-религиозное в мифоло­ гии или хотя бы в якобы домифологических представле­ ниях, о которых сам Юм отзывается так, что в них вовсе отсутствует Бог. Ведь отступать перед трудностями, кажу­ щимися непреодолимыми, и искать обходных путей — все это в природе человека;

только когда увидишь, что ложные средства облегчения себе задачи ни на что не годны, тогда сдаешься перед неизбежным и неоспоримым.

Коль скоро мы предпосылаем подлинно религиозное значение мифологии как изначальное, мы должны объяс­ нить трудность — каким образом в основе политеизма мог лежать Бог. Здесь открываются различные возможности, обсуждение которых будет нашим ближайшим делом. Ибо, коль скоро остался лишь религиозный взгляд на вещи, мы останемся в его пределах и посмотрим, каким образом смо­ жем реализовать его, и здесь мы вновь будем стремиться исходить из первой возможной предпосылки, с помощью какой можно понять изначально религиозное значение ми­ фологии.

Но первая возможная предпосылка — это всегда такая, какая содержит меньше всего допущений, т. е. в данном случае менее всего предполагает действительное познание Бога, а предполагает лишь потенцию или зародыш такого познания. В качестве потенции сама собою напрашивается notitia Dei insita l 5, идущая еще от древних (раньше во всех школах учили этому понятию);

с нею на деле невозможно связать иное понятие, нежели лишь potentia наличест­ вующего сознания Бога, которое, однако, в самом себе со­ держало бы необходимость перехода в actus, т. е. возвыше­ ния до действительного сознания Бога. Вот тут-то, навер­ ное, и находится момент, где инстинктообразное возникно­ вение мифологии (затронутое нами выше) могло бы до­ стичь определенности понятия, — тогда религиозный инстинкт порождал бы мифологию, — ибо что иное должно понимать под таким чисто общим и неопределенным веде­ нием Бога? Всякий инстинкт сопряжен с поисками пред­ мета, с каким он сопрягается. По таким попыткам наощупь, наугад отыскать Бога, какого требует темное влечение, можно было бы, как представляется, без особой затраты сил понять, что такое политеизм в реальности. Между тем и здесь нет недостатка в ступенях.

Непосредственным предметом человеческого познания остается природа, или чувственный мир;

Бог — это только неясная цель, к которой стремятся и которую поначалу ищут в природе. Излюбленный способ объяснения обоже­ ствлением природы как раз и обрел бы себе место здесь, потому что такому обожествлению должно же предшест­ вовать по меньшей мере прирожденное темное ведение Бога.

Раньше мы не могли вести речи о таком способе объясне­ ния. Если предположить религиозный инстинкт, то станет понятно, что сначала человек мнит найти Бога (которого ищет) в вездесущих стихиях и созвездиях, оказывающих на него могучее и благодетельное влияние, затем постепен­ но, чтобы приблизить к себе Бога, спускается на землю, представляет себе Бога даже в неорганических формах, иногда же в органических и определенное время даже думает, что может вообразить его в формах животного, и, наконец, представляет его себе в чистом образе человека.

Сюда относились бы все толкования, согласно которым мифологические божества — это обожествленные силы природы, и по преимуществу одна из таких сил — Солнце, которое, занимая различное положение в течение года, ста­ новится иным;

таковы объяснения Вольнея («Руины»), Дюпюи («Происхождение всех культов») и других.

Объяснение, исходящее из notitia insita, приняло бы более философский вид тогда, когда мы совершенно отста­ вили бы природу и представили бы, что мифология возни­ кает совершенно независимо от внешнего мира, как всецело внутренний процесс, предположив, что инстинкт следует своему имманентному закону (тому самому, который опре­ делял и последовательность в природе);

в силу этого закона инстинкт проходит через всю природу, на каждой ступени обладает Богом и вновь утрачивает Бога, пока не достигает превосходящего все отдельные моменты, отлагающего их от себя как прошлое, тем самым полагающего их как от­ дельные моменты природы, следовательно, стоящего даже и над природой Бога. Коль скоро в этом восходящем движе­ нии Бог — это цель (terminus ad quem), то в Бога веруют на каждой ступени, и последнее содержание возникающего вместе с тем политеизма — это все же действительно Бог.

Вот первый способ объяснения, когда мифология воз­ никает вследствие чисто внутреннего и одновременно не­ обходимого движения, которое было бы свободно от всех внешних и чисто случайных предпосылок, — такой способ можно было бы рассматривать по крайней мере как про­ образ высшего объяснения, к которому мы и должны будем перейти. Потому что сам этот способ не мог бы считаться окончательным и высшим — уже потому не мог бы, что и он допускает одно не постигнутое еще предположение — именно инстинкт, который должен быть чем-то действен­ ным, реальной потенцией, чтобы поддержать человечество в его движении к Богу истинному;

в объяснении такой по­ тенции нельзя надеяться обойтись просто идеей Бога, если только не думать, что все дело в простом логическом фоку­ се, когда, быть может, очень помогла бы для целей этого исследования жалкая философия, которая свела бы к са­ мому жалкому обличью ничтожное — идею Бога, а затем искусственно вновь довела бы ее в мыслях до совершенства.

Речь идет ведь о такой взаимосвязи, в которой материаль­ ную сторону, конечно, можно положить с помощью чистой идеи (мифология стерпит это, как терпит природа), но ни природу такой фокус не объясняет, не объяснит он и мифо­ логии, а ведь речь идет именно об объяснении — не о чисто идеальной возможности, но о реальном возникновении мифологии. Предпослать религиозный инстинкт, не менее реальный в своем роде, чем любой другой, — это могло бы быть первым шагом к усмотрению того, что мифология не­ объяснима чисто идеальным отношением, в каком нахо­ дится сознание к какому-либо предмету.

Во всяком случае предпослать политеизму строгое, по всей форме, учение, а не просто прирожденное ведение Бо­ га — это сопряжено с гораздо большими трудностями. Если предполагать учение, то тут препятствие в необходимости предположить искажение учения, которое обязано перейти в политеизм. Дэйвид Юм с успехом оспаривает как воз­ можность возникновения такого учения, так и возможность его искажения. О notitia insita он даже и не думал. Вообще Юм относится к тем, кто не желает ничего знать ни об ин­ стинкте, ни о врожденных понятиях. Из того положения, что, как утверждает он, нет двух народов, нет даже двух человек, которые сошлись бы во взглядах на религию, Юм делает вывод о том, что религиозное чувство в отличие от себялюбия или взаимной склонности полов не может осно­ вываться на естественном влечении и допускает в лучшем случае лишь некоторую общую для всех нас склонность неопределенно верить в существование какой-то незримой и наделенной умом с ил ы, — склонность, относительно кото­ рой он очень сомневается, чтобы она опиралась на изна­ чальный инстинкт *.

* Hume D. Op. cit., p. 110.

Намерение Юма состоит в том, чтобы оспорить подлин­ но религиозное значение мифологии как значение изна­ чальное;

в этом отношении ему надлежало бы прежде всего оспаривать notitia insita, если бы (по уже указанной причи­ не) он не счел это излишним, ведь в его время это учение о прирожденном знании совершенно устарело и утратило авторитетность. Поэтому он полагает необходимым оспари­ вать лишь возможность того, чтобы какое-либо религиозное учение предшествовало политеизму и мифологии, где бы оно было искажено. Если же допускать учение, то таковое было известно Юму только в форме учения, научно уста­ новленного и опирающегося лишь на строгие умозаключе­ ния теизма (theisme raisonne). Однако ни один способ объяснения не предполагал подобный теизм в качестве предпосылки мифологии. Юм же приводит такой способ объяснения лишь для того, чтобы опровергнуть его и, по­ скольку никакой иной способ не известен ему, опроверг­ нуть вообще изначально теистическое значение мифологии.

А тогда уж ему очень легко показать, что подобный theisme raisonne не мог возникнуть во времена, предшествующие возникновению мифологии, а если бы возник, то не мог бы принять искаженную форму политеизма.

Замечательно, что в своей «Естественной истории ре­ лигии» Юм считает возможным то, что не допускал в своих более общих «Философских исследованиях», — разум буд­ то бы способен исходя из видимой природы, путем умоза­ ключений прийти к понятию разумного творца мира, само­ го совершенного существа и т. д., к убеждению в его суще­ ствовании, короче говоря, способен достичь всего, что пони­ мает Юм под теизмом и что, надо сказать, по своей бессо­ держательности скорее принадлежит отжившей или же подбирающейся к своему концу эпохе, нежели свежей и полной сил, так что Юм вполне мог бы оставить свое дока­ зательство при себе.

Кто знаком с естественным поступательным движением наших знаний, кто наблюдал его, рассуждает Юм, тот убе­ дится в том, что невежественная толпа поначалу была способна лишь на крайне грубые и ложные представления.

Как бы могла она подняться до понятия самого совершен­ ного существа, от которого происходят порядок и правиль­ ность во всех частях природы? Можно ли думать, что такое человечество станет представлять себе божество как чи­ стый дух, как мудрое, всемогущее, бесконечное существо, а не как ограниченную силу, наделенную могуществом, страстями, желаниями и даже органами тела наподобие наших? Столь же легко вообразить себе, что дворцы строи­ лись раньше хижин, что геометрия предшествовала земле­ делию *.

Когда же люди путем умозаключений, основанных на чудесах природы, убедились в существовании высшего су­ щества, то для них стало невозможным оставить эту веру и предаться идолопоклонству. Это блестящее воззрение, как только оно возникло среди людей, поддерживалось самими принципами, которые сделали его возможным, потому что бесконечно труднее открыть, доказать истину, нежели при­ держиваться ее, когда она уже открыта и доказана. Судьба умозрительных, полученных путем рассуждения выводов совсем иная, нежели судьба исторических фактов. Эти по­ следние подвержены искажению. Воззрения же, получен­ ные путем умозаключений, либо опираются на ясные и об­ щедоступные доказательства и убеждают каждого, а тогда их достаточно, чтобы воззрения сохранялись в своей перво­ начальной чистоте повсеместно, где бы они ни распростра­ нялись, либо же доказательства туманны и превосходят разумение обычных людей — в таком случае опирающиеся на них тезисы доступны лишь немногим людям и предают­ ся забвению, как только эти немногие перестают ими за­ ниматься. Допустим то или другое — в любом случае теизм, который предшествовал бы многобожию и был бы так искажен, немыслим. Легкие умозаключения воспре­ пятствовали бы порче, а трудные и абстрактные сделали бы его недоступным для усвоения толпой, которая только и вносит порчу в принципы и взгляды **.

Настоящий теизм, т. е. то, что Юм называет этим сло­ вом, может, заметим попутно, возникнуть, по его мнению, лишь в эпоху достаточно упражнявшегося и вполне разви­ того разума. Итак, в ту пору, к которой восходит исток по­ литеизма, нельзя думать о теизме и все, что напоминает его в праистории, только выглядит так и получает простое объяснение: народность, поклоняющаяся своим кумирам, возводит одно из незримых существ, в которые верует, в са­ мый высший ранг — то ли люди думают, что их область земли состоит именно под его началом, то ли они полагают, что у этих существ все как у людей — один монарх правит всеми. Если же кумира вознесли столь высоко, то его рас­ положения особенно добиваются, кадят ему, награждают его все более возвышенными эпитетами, как это бывает и * Hume D. Op. cit., p. 5.

** Ibid., p. 8-10.

с земными монархами, которых не просто предписывается именовать «величайшими» и «милостивейшими», но мож­ но даже слышать, что их по доброй воле называют почитае­ мыми монархами даже христиане. Коль скоро началось такое состязание в лести и один стремится превзойти дру­ гого, то эпитеты, становясь все более изысканными и пом­ пезными, гиперболы — все более дерзкими, не могут не до­ стигнуть предела, откуда уж не будет хода вперед;

теперь говорят об этом превознесенном существе — высшее, бес­ конечное существо, несравненное, владыка мира, жизнепо датель *. Возникает представление о существе, которое с внешней стороны сходно с тем, что именуем мы Богом, по­ тому что сам Юм, выводя парадоксальное и даже гротеск­ ное положение «политеизм предшествовал теизму», слиш­ ком ясно понимает, что такой теизм — это, собственно, атеизм.

Однако предположим, что по какой бы то ни было при­ чине считается неизбежным предпослать политеизму рели­ гиозное учение;

в таком случае надо определить его содер­ жание, его возникновение. Что касается одного — мате­ риального содержания, то никак нельзя было бы удовольст­ воваться пустым и абстрактным учением (вроде того, какому обучают в нынешних школах);

задаче соответство­ вало бы лишь содержательное, систематическое, богатое, развитое учение, но тогда тем невероятнее, чтобы такое уче­ ние было изобретено, и мы вынуждены, с формальной сто­ роны, допустить такое религиозное учение, которое сущест­ вовало бы у человечества независимо от человеческой изоб­ ретательности, — таким учением может быть лишь учение божественное, откровенное. Тем самым мы вступили бы в совершенно новый круг объяснения, потому что божест­ венное откровение — это реальное отношение Бога к чело­ веческому сознанию. Сам акт откровения есть реальный процесс. А вместе с тем был бы достигнут полюс, диамет­ рально противоположный человеческому изобретению, — противоположность, какой мы требовали, но не могли най­ ти ранее;

во всяком случае божественное откровение было бы более солидной предпосылкой, чем те, что предлага­ лись раньше, — состояние сна, ясновидение и т. д. Юм в свою эпоху не считал нужным даже упоминать такую воз­ можность. Герман же, как он говорит **, не завидует ни * Hume D. Op. cit., p. 45—46.

** Hermann G. Ueber das Wesen und die Behandlung der Mythologie, S. 25-26.

кому, чьи взгляды столь благочестивы. И однако, возмож­ но, у него имелось основание думать о подобных взглядах не столь пренебрежительно, ведь они сходятся с его собст­ венной теорией в главном, в гипотезе искажения, а кроме того, если верна его дилемма либо человеческого изобрете­ ния, либо божественного откровения, наряду с чем будто бы нельзя мыслить нечто третье, то вполне могло случиться так, что ему пришлось бы разделять благочестивый взгляд.

Теория Германа была бы несомненно превосходной, если бы только мифология существовала на бумаге или в виде школьных упражнений. А что скажет эта теория, если напомнить ей о противоестественных жертвах, при­ носившихся народами их мифологическим представле­ ниям? Германа можно было бы спросить: Tantum quod sumis potuit suadere malorum? 20 — To, что ты предпола­ гаешь, могло побудить к такому злу? Из столь невинной предпосылки и такая беда? Ко всем тем, кто, оспаривая из­ начально религиозное значение мифологии, соглашается с Германом, мы могли бы обратиться с такой речью: При­ знайтесь! Такие последствия не бывают от таких причин!

Признайте — нужна категорическая власть как для того, чтобы требовать подобные жертвы, так и для того, чтобы приносить их, например сжигать любимых детей ради ка­ кого-то Бога! Если бы за всем этим стояла лишь философ­ ская космогония, а не воспоминание о реальном событии, доставляющее таким представлениям непререкаемую власть над сознанием, разве природа не вступила бы тот­ час же в свои права? Лишь сверхъестественный факт, от­ печаток которого оставался в душе, несмотря на все смяте­ ние, мог бы принудить молчать естественное чувство, кото­ рое непременно восстало бы против столь неестественных требований.

Если же смотреть на мифологию как на искажение от­ кровенной истины, то уже недостаточно предпосылать ей простой теизм, потому что в теизме заключено лишь то, что Бог вообще мыслится. В откровении же выступает не про­ сто Бог, а определенный Бог, Бог сущий, истинный Бог откровения, он и являет себя Богом истинным. Итак, долж­ но прибавиться определение — не теизм, а монотеизм пред­ шествует политеизму, ведь именно так всеми и всегда обо­ значается не религия вообще, а религия истинная. И мне­ ние такое (что политеизму предшествовал монотеизм) пользовалось полным и всеобщим одобрением, начиная с христианских времен и кончая новейшими, по крайней мере до Д. Юма. Полагали невозможным, чтобы политеизм возник не как порча более чистой религии;

а что последняя брала начало в божественном откровении, было мыслью, неотделимой от такого предположения.

Однако само по себе слово «монотеизм» опять же не выход из положения. В чем его содержание? Таково ли оно, чтобы в нем заключался материал позднейшего политеиз­ ма? Безусловно нет, если только содержание монотеизма состояло просто в понятии единичности Бога. Ибо что зна­ чит эта единичность? Лишь отрицание иного, помимо одно­ г о, — отрицание множественности;

так как же из отрица­ ния вышла прямая противоположность? Какой же мате­ риал, какую возможность множественности оставляет абст­ рактная единичность, коль скоро она высказана? Эту труд­ ность почувствовал Лессинг — в «Воспитании человече­ ского рода» он писал так: «Если первый человек и был тотчас наделен понятием единого Бога, то это сообщенное, а не обретенное в опыте понятие не могло долго оставаться в чистоте. Будучи предоставлен самому себе, разум начал обрабатывать его, он разложил Единого неизмеримого на множество измеримых и каждой из частей придал особен­ ный признак — так, естественным путем, возникло много­ божие и кумирослужение» * (§ 6 и 7). Слова эти ценны для нас тем, что доказывают: и этот замечательный муж тоже занимался нашим вопросом, хотя и мимоходом, потому что можно уверенно полагать, что Лессинг в своем посвящен­ ном гораздо более обширной задаче трактате (в котором он стремился быть предельно лаконичным) как можно скорее оставляет этот трудный пункт. Одно истинно в его высказы­ вании: понятие, не обретенное в опыте, — пока оно не обре­ тено — подвержено порче. Вообще же политеизм возни * Сам Лессинг в письме брату говорит о «Воспитании человеческого рода» в таком тоне, который показывает, что трактат не удовлетворял его. « Я, — пишет Лессинг, — отправил «Воспитание человеческого рода» ему (книгопродавцу Фоссу) — он должен растянуть его на полдюжины листов. Я могу ведь отправить эту вещицу в свет, поскольку никогда не признаю ее своей работой, между тем как многие интересовались планом целого». Если из подчеркнутых слов пытаться заключать, что Лессинг не был автором этого сочинения, то из них скорее следует противополож­ ное. Ведь если Лессинг говорит, что никогда не признает трактат своей работой, то тем самым он признаёт его своей. А большой автор, и притом как раз такой, как Лессинг, вправе издавать сочинение, которое его не удовлетворяет (и разве могло «Воспитание человеческого рода» удовлет­ ворить такой ум — в более широком плане разве не должен был Лессинг рассматривать его как нечто временное, на место чего должно было прий­ ти совсем иное, пока неисполнимое?), в качестве перехода, в качестве ступени высшего развития.

кает, по Лессингу, вследствие обработки разумом сообщен­ ного ему понятия (выражение, употребленное им ниже, поясняет иное, то, что было употреблено в ыше, — человек «был наделен» этим понятием), т. е. возникает рациональ­ ным путем: не сам политеизм, а лишь предшествующее ему понятие независимо от человеческого разума. Средство предположенного разложения единого понятия Лессинг, вероятно, увидел в том, что единство все равно одновремен­ но мыслится как совокупность всех отношений Бога к при­ роде и миру — к каждой стороне природы и мира Бог об­ ращен как бы иным своим ликом, не будучи оттого многим.

Естественно, что каждый из таких возможных ликов боже­ ства обозначается особым именем — примеры таких имен, выражающих различные связи, можно найти в Ветхом за­ вете. С течением времени подобные имена, число которых легион, становятся именами отдельных божеств. Множест­ во заставляет забыть о единстве, и так, по мере того как тот или другой народ, в народе же то или другое колено, в ко­ лене — тот или другой индивид в согласии с своими потреб­ ностями или склонностями обращаются к одной из особен­ ных сторон, возникает многобожие. Таким легким, неза­ метным представлял себе этот переход по крайней мере Кэдворт. Расхождение во множественность имен послужи­ ло прелюдией к реальному расхождению.

Здесь уместно вспомнить, что мифологический поли­ теизм — это не просто учение о Богах, но и история Богов.

Коль скоро и откровение полагает истинного Бога в извест­ ном историческом отношении к человечеству, мы могли бы думать, что такая данная вместе с откровением божествен­ ная история и становится материалом политеизма, только что ее моменты искажаются и превращаются в мифологию.

Выведение мифологии из откровения именно в этом на­ правлении могло бы дать много заслуживающих внимания плодов. Однако в числе реально выдвигавшихся способов объяснения мы не находим такого — отчасти, должно быть, представляло слишком большие трудности исполнение, отчасти его можно было считать слишком рискованным в ином отношении. Напротив, исследователи обратились к человеческой стороне откровенной истории и поначалу старались воспользоваться чисто историческим содержа­ нием (прежде всего Моисеевых книг), толкуя его в духе Евгемера. Так, Кронос греческой мифологии, поглумив­ шийся над своим родителем Ураном, — это будто бы обоже­ ствленный язычниками Хам, поглумившийся над своим отцом Ноем. И действительно, хамитские народности по преимуществу почитают Кроноса. Об ином, обратном объяснении — что сказания о Богах, принадлежавшие иным народам, подверглись в Ветхом завете евгемеровско му толкованию — в те времена не могли и помыслить.

Главным зачинателем евгемеровского по духу обраще­ ния с Ветхим заветом был Герхард Фосс, сочинению кото­ рого «De origine et progressu idolatriae» принадлежит та заслуга, что для своего времени оно воплощало совершен­ ную ученость, вобрало в себя все. Самюэль Бошар 24 порой применял эту ученость с неуместной остротою ума, и со­ вершенно опошлил ее небезызвестный французский епи­ скоп Даниэль Юэ 25: в его «Demonstrate Evangelica» мож­ но прочитать доказательство того, что финикийский Тааут, сирийский Адонис, египетский Осирис, персидский Зо¬ роастр, греческие Кадм и Данай, короче говоря, все лично­ сти самых разных мифологий, и Боги, и люди, что все это лишь один индивид, а именно... Моисей. Такие толкования стоит упомянуть разве что как sententiae dudum explo¬ sae 26 — на случай, что их вновь вытащат на свет, как то недавно случилось с иным.

Так и сложилось, что в конце концов объяснения древ­ нейших мифов стали искать не в самом откровении, а в вет­ хозаветных книгах, причем прежде всего в книгах истори­ ческого содержания. В более догматических разделах Мои­ сеевых книг, содержание которых, как предполагали, еще ранее наличествовало в предании, тем менее можно было найти материал для возникновения мифологических пред­ ставлений, что заметнее в них были, притом уже в самых первых изречениях Книги Бытия, например в изложении сотворения мира, явно учитывавшиеся уроки наличной лжерелигии. По тому, как возникает тут по Божьему про­ изволению свет — а тем самым и противоположность света и т ь мы, — по тому, как Бог говорит, что свет — это «хоро­ шо» (однако не называет тьму «злом»), наконец, по не однажды повторенным заверениям в том, что все — «хоро­ шо», представляется, что этот рассказ о сотворении мира противопоставлен здесь иным учениям, таким, которые на свет и тьму смотрят как на два принципа, добрый и злой, не сотворенные, но, напротив, в споре и противоборстве производящие мир. Я высказываю это как возможный взгляд на вещи, чтобы с тем большей определенностью от­ вергнуть мысль о том, что эти главы сами содержат фило­ софемы и мифы нееврейских народов. По крайней мере никто не станет предполагать, чтобы в них содержались греческие мифы, а между тем легко показать, что, напри мер, история грехопадения имеет больше общего с эллин­ скими мифами о Персефоне, чем с чем бы то ни было иным, что разведано в персидских или индийских источни­ ках.

Попытка связать мифологию с откровением придержи­ валась такого ограничения до конца прошлого века, а с того времени, когда наше знание различных мифологий, особен­ но религиозных систем Востока, значительно расширилось, заявил о себе более свободный взгляд на вещи, гораздо бо­ лее независимый от письменных свидетельств открове­ ния.

Совпадения, обнаруженные в египетской, индийской, греческой мифологии, при объяснении мифологии возводи­ ли к общему целому представлений, единому для различ­ ных учений о Богах. Такое единство, лежащее в основе всех учений о Богах, послужило затем вершинной точкой опре­ деленной гипотезы. А именно: нельзя было думать, что это единство наличествует в сознании отдельного народа (он ведь и осознает себя как народ, лишь отходя от единства) или даже первородного племени, — как известно, понятие такого первородного племени вошло в употребление благо­ даря книгам Байи «История астрономии» и «Письма о про­ исхождении наук», однако это понятие само уничтожает себя. Потому что либо мы мыслим это племя со свойствами реального народа, а тогда оно не может содержать в себе единство и уже предполагает существование иных народов, либо же мы мыслим его без всякого своеобразия, без инди­ видуального сознания, но тогда это не народ, а первоздан­ ное человечество, нечто более общее, чем народ. Так что в итоге, заметив совпадения между мифологиями, посте­ пенно пришли к тому, чтобы предполагать в праистории существование целой системы, сообщенной в праоткрове¬ нии (или заложенной праоткровением), уделенной не от­ дельному народу, но всему человеческому роду, и далеко выходящей за рамки Моисеевых книг с их буквальным со­ держанием, — о такой системе учение самого Моисея не дает полного представления, а содержит лишь как бы из­ влечения из нее;

оно, это учение, выдвинутое в противовес политеизму, было призвано подавить последний, а потому из него мудро устранены все те элементы, которые, будучи неверно истолкованы, порождали многобожие;

поэтому такое учение придерживается скорее негативного — оно отрицает многобожие. Если же нужно составить представ­ ление о самой первозданной системе, то тут недостаточно Моисеевых книг, и недостающих звеньев следует искать в учениях иных народов, во фрагментах религии Востока, в различных мифологиях *.

Первым, внимание кого было привлечено совпадением восточных мифологий с греческими представлениями, с од­ ной стороны, с ветхозаветными учениями — с другой, кто еще более того привлек к этому внимание других, был Уильям Джонс, основатель и первый президент Азиатско­ го общества в Калькутте;

его заслуги в истории восточной поэзии, в изучении азиатских религий бессмертны. Быть может слишком взволнованный и изумленный при виде новооткрывшегося мира, он в чем-то пошел дальше, нежели впоследствии могли допустить и одобрить холодный рас­ судок и спокойное рассуждение, однако красота и благо­ родство ума высоко возносят его над суждением низкой толпы топорно работающих ученых-ремесленников — в глазах всех, кто способен понять это.

Если сопоставлениям и выводам Уильяма Джонса часто недоставало скрупулезного обоснования и разработки, то Фридрих Крейцер силой всесторонней, безоговорочно убеждающей индукции возвысил изначально религиозное значение мифологии до степени неоспоримой историче­ ской очевидности. Однако заслуги его знаменитого сочине­ ния не ограничиваются лишь этим общим * *, — философ­ ская глубина, с которой автор открывал самые потаенные нити связей между различными мифологиями и аналогич­ ными им представлениями, живо вызвала в сознании идею первозданного целого — здания существовавшего с неза­ памятных времен человеческого ведения, здания, посте­ пенно разрушавшегося или же подвергшегося внезапному разрушению и покрывшего всю землю своими развалина­ м и, — этими развалинами владеет не один какой-нибудь народ, но владеют все народы вместе;

после Крейцера ни * Ср. место в моей работе «О божествах на острове Самофракия» 2 (с. 30 ), где, как показывает контекст, ничто не утверждается катего­ рически и где лишь мнению, строго придерживающемуся буквы Моисее­ вых свидетельств, противопоставляется иное, возможное. Вообще же автор больше занимался тогда материальной стороной мифологии и от­ странялся от формальных проблем, которые обсуждаются лишь в настоя­ щем курсе.

** См.: Creuzer F. Symbolik und Mythologie der alten Volker, beson ders der Griechen, 3. Aufl. Leipzig, Darmstadt, 1836-1843, Bd 1-4. При подготовке настоящего курса использовано второе издание (1819—1823).

Рекомендуем студентам вышедшее в том же издательстве извлечение Мозера, содержащее все существенное в одном томе;

заслуживает внима­ ния французская обработка Гиньо, дополняющая материал ценными и новыми комментариями (Religions de I'Antiquite. Paris, 1825, t. I — III).

кто уже и не возвращался к прежним способам объяснения, атомистически, по крупицам собиравшим содержание ми­ фологии *.

Более конкретно мнение Крейцера можно подытожить в следующем виде. Не непосредственно само откровение, но лишь результат его, оставшийся в сознании, подвержен изменению, поэтому в центре внимания оказывается — это так — учение, но только такое, которое представляет Бога не теистически, как Бога, и только, в его отрешенности от мира, но одновременно и как единство, обнимающее собою и природу и ми р, — то ли так, как то свойственно всем тем системам, какие (все без различия) известный пустоватый теизм рассматривает в качестве пантеизма, то ли так, как то свойственно древневосточным учениям об эманации, когда божество, свободное в себе от любой множественно­ сти, нисходя в мир, воплощается во множество конечных обликов — манифестаций, или, если прибегнуть к модному ныне слову, «инкарнаций», его бесконечной сущности. Как ни представлять себе это учение, оно в обоих случаях будет не абстрактным, абсолютно исключающим множествен­ ность, но реальным, полагающим множественность в себе самом монотеизмом.

Пока множественность элементов подчиняется и покор­ ствует единству, в сознании не уничтожается (bleibt...

unaufgehoben) единство Бога;

переходя же от одного наро­ да к другому или существуя в одном и том же народе на протяжении ряда эпох, это учение все более окрашивается в тона пантеизма — элементы перестают органически под­ чиняться господствующей идее, складываются как более самостоятельные, и, наконец, целое рассыпается — единст­ во отступает, множественность выходит на первый план.

Так, уже У. Джонс находил в индийских ведах далекую от позднейших индийских верований систему, ближе стоя­ щую к прарелигии, — по мнению Джонса, веды написаны задолго до Моисеева призвания, в первые времена после всемирного потопа. Позднейший индийский политеизм не непосредственно происходит от древнейшей религии — он складывается в процессе последовательного вырождения традиции, которую еще содержали священные книги вед.

* Мифологию можно сравнить с большой музыкальной пьесой, кото­ рую продолжают чисто механически исполнять люди, утратившие всякое чувство музыкальной связи, ритма и такта;

музыка обращается в хаос диссонансов, в которых немыслимо разобраться, тогда как та же пьеса, исполненная по всем правилам, сейчас же явит свою гармонию, связь и изначальный смысл.

Вообще для более пристального внимания в различных учениях о Богах открывается картина того, как постепен­ но, можно сказать, ступенями отступает единство. Пред­ ставления индийского и египетского учений носят больше характер доктрины, они пропорционально могуществу, каким отличается единство, более колоссальны, простран­ ны, отчасти даже чудовищны — в греческой мифологии, напротив, меньше доктринерства и больше поэзии пропор­ ционально отказу от единства;

заблуждение, можно ска­ зать, очистилось от истины, а вместе с тем перестало, в свою очередь, быть заблуждением и стало истиной особого свой­ ства — истиной, отрешившейся от любой реальности, заключенной в единстве;

если все же рассматривать содер­ жание такой мифологии как «заблуждение», то это по крайней мере прелестное, красивое, а в сравнении с более реальным заблуждением восточных религий, пожалуй, невинное заблуждение.

Тогда мифология — это разбредшийся, разложившийся монотеизм. Вот та последняя высота, на какую, ступень за ступенью, поднялись взгляды на мифологию. Никто не станет отрицать, что такой взгляд величественнее прежних, уже потому, что он исходит не из неопределенного множе­ ства предметов, случайно выделяемых в природе, а из сре­ доточия единства, какое правит множественностью. Не какие-то частные существа, отличающиеся случайной и двусмысленной природой, но идея необходимого, всеобщего существа, перед каким склоняется человеческий д у х, — вот что царит в мифологии, вот что возвышает ее до подлинной системы сопринадлежащих моментов: даже распадаясь, эта система налагает свою печать на любое отдельное пред­ ставление, и именно поэтому она не расходится на неопре­ деленное множество, но завершается лишь политеизмом, т. е. множественностью Богов.

Этим последним выводом уже не просто философски утверждается, что политеизм в своем реальном виде пред­ полагает монотеизм;

здесь монотеизм стал исторической предпосылкой мифологии — прошу вас хорошо заметить это, потому что для того, чтобы понимать курс, подобный настоящему, во всем его значении, нужно прежде всего внимательно относиться к переходам, — итак, сам моно­ теизм в свою очередь ведется от исторического факта, пра откровения;

в силу таких исторических предпосылок сам этот способ объяснения становится гипотезой, и притом подлежащей исторической оценке.

Эта гипотеза предлагает наипростейшее средство для объяснения родства представлений, содержащихся в совер­ шенно различных учениях о Бог ах, — вот ее главная исто­ рическая опора, и можно лишь удивляться тому, что Крей­ цер недостаточно учитывал такое преимущество и большее значение придавал историческим связям народов, связям, трудно устанавливаемым и в основном вообще не фикси­ руемым, из которых он отчасти и выводит совпадения пред­ ставлений. Однако уже наши прежние разработки привели нас к следующему положению: мифология народа может возникнуть лишь вместе с самим народом. Итак, различные мифологии, а поскольку мифология никогда не существует in abstracto, то и политеизм вообще, могут возникать лишь вместе с народами, а потому для предполагаемого моно­ теизма есть лишь одно место — это время до возникновения народов. Крейцер, как кажется, рассуждал подобным же образом, поскольку говорил: монотеизм, преобладавший в самом древнем учении, мог существовать лишь до тех пор, пока колена оставались вместе, — когда же они разошлись, необходимо появилось многобожие *.

Мы не можем, правда, сказать, что понимал Крейцер под расхождением колен;

однако если мы скажем вместо этого — расхождение народов, то оказывается, что между этим событием и появлением политеизма существует двой­ ная причинная связь. Можно либо, в полном согласии с Крейцером, сказать: человечество разделилось на народы, и монотеизм не мог уже существовать, поскольку господ­ ствовавшее до той поры учение затемнялось и все более раз­ нообразилось по мере удаления народов от первоистока.

Либо с тем же правом можно сказать: возникавший поли­ теизм послужил причиной разделения народов. И нам нуж­ но выбрать между этими двумя возможностями, чтобы все не осталось в колеблющемся, неверном состоянии.

Решение же вопроса зависит от следующего. Если поли­ теизм был только следствием разделения народов, то надо искать иную причину разделения, т. е. необходимо исследо­ вать, есть ли вообще таковая, а это значит, что мы должны исследовать и решить вопрос, к которому давно уже подво­ дит нас сам материал, — какова причина разделения чело­ вечества на отдельные народы? Прежние способы объясне­ ния уже принимали существование народов за данность.

Но как же возникли народы? Можно ли думать, что столь обширное и всеобщее явление, как мифология и политеизм, * Hermann G., Creuzer F. Briefe iiber Homer und Hesiodus, S. 100 — 101.

или — здесь впервые уместно это выражение — язычест­ в о, — можно ли, повторяю я, думать, что столь мощное яв­ ление постижимо вне всеобщей взаимосвязи великих собы­ тий, затронувших вообще все человечество? А это значит, что вопрос о происхождении народов — не надуманный, не произвольный, мы подведены к нему всем ходом наших рассуждений, а потому он необходим и неизбежен, и мы мо­ жем радоваться тому, что этот вопрос выводит нас из тесно­ го пространства наших разысканий и переносит нас в более широкую, всеобщую область исследования — она и обе­ щает нам всеобщие, высшие результаты.

ПЯТАЯ ЛЕКЦИЯ Физические гипотезы относительно возникновения на­ родов. — Связь этой проблемы с вопросом о различии рас. — Причина разделения народов — духовный кризис, доказы­ ваемый на основании узла связей, существующих между разделением народов и возникновением языков, — Кн. Бы­ тия, II. — Объяснение кризиса и позитивной причины воз­ никновения народов. — Средство воспрепятствовать рас­ падению на отдельные народы — поддерживать сознание единства (праисторические монументы. Вавилонская башня).

Как возникли народы? Кто считает этот вопрос излиш­ ним, должен был бы выставить такое положение: народы существуют испокон века. Или же иное: народы возникают сами собою. На первое вряд ли кто отважится. А утверж­ дать, что народы возникают сами собою, можно попробо­ вать: пусть они возникают вследствие постоянного умноже­ ния человеческих родов, вследствие чего они вообще насе­ ляют все большее пространство, а, кроме того, генеалогиче­ ские линии все более расходятся между собой. Однако все это вело бы к возникновению колен, а не народов. Можно было бы сказать так: сильно разросшиеся колена принуж­ дены разделиться и поселиться на удаленных друг от друга местах, по мере чего они отвыкают друг от друга. Однако и от этого они еще не делаются разными народами, если только иные привходящие моменты не превратят каждый такой осколок племени в народ, ведь колена еще не превра­ щаются в народы от одного внешнего размежевания. Убе­ дительнейший пример — огромные расстояния, разделяю­ щие арабов Запада и Востока. Отделенные от соплеменни­ ков морями, арабы в Африке, за вычетом немногих нюансов общего языка и общих нравов, и сегодня остаются теми же, что и их соплеменники в Аравийской пустыне. И наоборот:

единство племени не препятствует его разобщению и скла­ дыванию отдельных народов — в доказательство того, что здесь должен привходить независимый, отличный от про­ исхождения момент, чтобы возник народ.

Пространственное разобщение родит лишь однород­ ные — не неоднородные части, подобно народам, которые начиная с момента своего возникновения и физически и ду­ ховно неоднородны. В историческую эпоху мы наблюдаем:

один народ теснит другой, заставляет его сосредоточивать­ ся на более узком пространстве, даже совсем покинуть пер­ воначальные места жительства, и, однако, изгнанный, за­ несенный вдаль народ не утрачивает своего характера и не перестает быть все тем же самым народом. Среди арабских племен — тех, что живут у себя на родине, и тех, что ко­ чуют в центре Африки, прозываясь по имени своих родона­ чальников и тем различаясь между собой, — бывают и взаимные стычки, схватки, но они, эти племена, не превра­ щаются от этого в отдельные народы и не перестают быть гомогенной массой, — так на море часты штормы, они взды­ мают гигантские волны, а спустя короткое время поверх­ ность вод вновь спокойна, как прежде, не видно и следа бурь, все остается прежним;

так смерч поднимает песок пустыни, собирает его в столпы, несущие разрушение, а вскоре песок опять лежит ровно, как прежде.

Внутреннее и в силу этого необратимое, непререкаемое разделение народов не может быть произведено ни чисто внешними, ни чисто природными событиями, как можно думать поначалу. Извержения, землетрясения, повышение и понижение уровня моря, разрывы земной поверхности, сколь бы катастрофическими мы их ни представляли, по­ влекли бы за собой разделение на однородные, а не на неод­ нородные части. Итак, в любом случае должны быть внут­ ренние, возникающие в самом гомогенном человечестве причины, чтобы человечество распалось, чтобы оно начало разлагаться на неоднородные, исключающие друг друга части. Однако внутренние причины все равно могли бы быть причинами природными. В любом случае в качестве причин, принудивших человечество разделиться на наро­ ды, легче внешних событий представлять себе внутренние различия физического развития, проявляющиеся внутри человечества, выходящие наружу согласно скрытому за­ кону человеческого рода и влекущие за собой также извест­ ные духовные, моральные и психологические различия.

Дабы доказать силу разделения, присущую физическим различиям, можно было бы сослаться на те последствия, какие имели место всякий раз, когда огромные человече­ ские массы — народы, которых словно само Провидение развело в разные концы, — приходили в соприкосновение или даже смешивались (напрасно, жалуется уже Гора­ ций, божественный промысел разделил несоединимые земли океаном, потому что на своей преступной ладье чело­ век бороздит запретные просторы вод);

вспомним влияв­ шие на мировую историю болезни, распространенные кре стовыми походами, открытием Америки, вновь обретенной по прошествии тысячелетий, эпидемии, возникавшие, когда мировые войны сводили в одном и том же пространстве отдаленные народы, на мгновение обращенные в один на­ р о д, — все это регулярные следствия таких событий. Если внезапная встреча народов, дотоле разделенных реками, болотами, горами, пустынями, может способствовать воз­ никновению заболеваний типа чумы;

если (чтобы присово­ купить к основательным примеры, скорее частные) немно­ гочисленных обитателей Шетландских островов, совершен­ но изолированных от мира и лишенных общения со всем прочим человеческим родом, поражает сопровождающийся конвульсиями кашель всякий раз, когда прибывает (а это случается каждый год) из-за моря корабль, доставляющий им пропитание и другие предметы жизненной необходимо­ сти, и когда команда корабля ступает на их пустынные бе­ рега, и если кашель такой не проходит до тех пор, пока чужаки не удалятся восвояси, если нечто подобное, даже в еще более сильной степени, происходит на Фарерских островах, где появление чужеземного судна вызывает у обитателей их, как правило, странный катар, уносящий жизни многих слабосильных обитателей этих островов, если нечто подобное наблюдали и на островах Южного моря, где иной раз достаточно было появиться нескольким миссионе­ рам, чтобы вспыхнула лихорадка, прежде никому не ведо­ мая, а теперь сокращавшая численность населения, — итак, если возобновляемое на короткое время сосуществование отвыкших друг от друга человеческих родов уже вызывает болезни, то точно таким же образом различия физической конституции, антипатии, постепенно развивающиеся, воз­ буждаемые этим, или даже настоящие болезни могли быть причиной обоюдного, быть может, даже инстинктивного разобщения человеческих пород, какие не могли уже больше уживаться друг с другом.

Такая гипотеза среди всех чисто физических, наверное, наиболее согласуется с той закономерностью, с какой со­ вершались все первоначальные события;

однако она объяс­ няет не появление народов, а лишь появление человеческих пород, не уживающихся друг с другом;

кроме того, как по­ казывает опыт, скорее духовные и нравственные различия вызывают физическую несовместимость известных челове­ ческих пород. Сюда же, вероятно, относится и то, что дика­ ри, вступив в общение с европейцами, быстро вымирают, — если народности не защищены своей многочисленностью, как китайцы или индийцы, или климатом, как негры, то им словно на роду написано исчезать без следа, соприкоснув­ шись с европейцами. В стране Вандимена 2 вымерло все коренное население, когда там поселились англичане. Так было и в Новом Южном Уэльсе. Более высокое и свободное развитие европейских народов словно бы губительно для всех прочих!

Нельзя говорить о физических различиях, существую­ щих в человеческом роде, не вспомнив о так называемых человеческих расах — их различие некоторым представля­ лось достаточно значительным, чтобы отказаться от идеи общего происхождения человеческого рода. Однако что касается такого мнения (в нашем исследовании мы неиз­ бежно должны как-то высказаться на эту тему), то следует назвать поспешным суждение, согласно которому различие рас — решительный аргумент против изначального един­ ства человеческого рода;

ведь если гипотеза общего проис­ хождения сопряжена с трудностями, то это еще ничего не значит: мы новички в такого рода исследовании, и многие факты нам просто недостаточно известны, чтобы мы могли утверждать, что в дальнейшем исследования не придадут совершенно иное направление нашему рассмотрению этого предмета, не приведут к такому расширению нашего круго­ зора, о каком мы не можем и подумать сейчас. Ведь даже и то, что молчаливо предполагается при всяком обсужде­ нии этого вопроса, до сих пор остается лишь гипотетиче­ ским, недоказанным представлением — именно то, что про­ цесс, приведший к возникновению рас, затронул лишь часть человечества, притом ту, которая низведена ныне на положение рас (населяющее Европу человечество не следовало бы, собственно, именовать расой). Между тем вполне возможно посмотреть на вещи так: процесс затро­ нул все человечество, и более благородная его часть — отнюдь не та, что не была задета им, но та, которая сумела превозмочь его и вследствие этого была способна подняться до более высокой духовности, тогда как реально сущест­ вующие расы — это та часть человечества, которая подда­ лась этому процессу, а потому в ней закрепилось и стало постоянным каждое из отклонений физического развития.

Если нам удастся довести наше исследование до самого конца, то мы можем надеяться обнародовать факты, кото­ рые, очевидно, способны будут убедить всех во всеобщности того процесса, — эти факты не просто взяты из естествен­ ной истории (новые открытия показывают подвижность границ, разделяющих расы), они коренятся совсем в ином.

Пока же достаточно сказать, что мы придерживаемся взгляда об общем происхождении всего человечества и по­ ступаем так не просто в интересах традиции или под влия­ нием нравственного чувства, но вследствие чисто научных соображений (на нашей стороне никем не опровергнутый факт, что потомок относящихся к разным расам индивидов сам способен к продолжению рода);

мы должны придержи­ ваться такого взгляда, пока нам не докажут, что эта пред­ посылка делает невозможным понимание природных и исторических различий в человеческом роде.

Если же, кстати говоря, факты, которые мы обнародуем позднее, послужат доказательством того, что расовый про­ цесс (назовем его так для краткости) продолжался в пору возникновения народов, то следует все же заметить, что по крайней мере не все народы различаются по расам. А с дру­ гой стороны, можно привести пример народов, у которых между различными классами обнаруживаются различия, вполне сопоставимые с расовыми. Так, еще Нибур 3 упоми­ нал бросающуюся в глаза белизну кожи индийских брами­ нов — у других каст кожа темнеет *: чем ниже каста, тем темнее кожа, и у париев, которых не рассматривают даже как касту, кожа совсем коричневая. Можно доверять Нибу ру в том, что он не смешивал изначального различия цвета кожи со случайным, вызванным образом жизни — между людьми праздными и пребывающими в тени и теми, кто на­ ходится на природе и подставляет кожу прямому воздейст­ вию солнца и воздуха, повсюду замечаешь различия. Если индийцы — это пример народа, в котором физические раз­ личия, близкие по степени к расовым, привели лишь к раз­ делению на касты и не уничтожили единство народа, то египтяне, вполне вероятно, пример такого народа, в кото­ ром расовые отличия были изжиты, — куда исчезла не­ гроидная раса с вьющимися волосами и черным цветом ко­ жи, какую наблюдал в Египте Геродот (II, 104) и какую показали ему там как наидревнейшую (на этом основании он строит заключения о происхождении египтян), если только не считать, что Геродот вообще не бывал в Египте и просто все придумал?

Всем изложенным мы, видимо, подготовлены к такому вопросу: не были ли расходящиеся направления физиче­ ского развития не причиной, а, напротив, лишь побочным следствием великих духовных движений, связанных с воз­ никновением и образованием народов? Ведь само собой * В индийском языке каста — джати, а также варна, т. е. цвет.

См.: Journal Asiatic, t. VI, p. 179.

приходит на память то, что в некоторых случаях полная духовная неподвижность задерживает в чем-то физическое развитие и, напротив, большая подвижность духа вызывает определенное физическое развитие или отклонения, что с многообразием духовного развития умножаются и услож­ няются болезни людей;

в полном соответствии с тем наблю­ дением, что в жизни индивидуума перенесенная болезнь нередко отмечает момент глубокого духовного перерожде­ ния, новые, энергично проявляющиеся болезни человечест­ ва выступают как симптомы, параллельные великим про­ цессам духовной эмансипации *. И если народы разделены не просто пространственно и внешне и точно так же не про­ сто разобщены природными различиями, если они духовно и внутренне исключают друг друга, а в то же время непрео­ долимая сила удерживает их вместе, то ни изначального единства еще не разобщенного человечества (за ним мы обязаны ведь признать какую-либо длительность существо­ вания) нельзя мыслить помимо духовной силы (которая удерживала бы человечество в неподвижности и подавля­ ла бы даже наличествующие в нем побеги отклоняющегося в разные стороны физического развития), ни возможно представлять себе, чтобы человечество покинуло это со­ стояние, когда имелись только различия колен, но не наро­ дов, помимо духовного кризиса глубочайшего значения, который должен был бы происходить в основаниях челове­ ческого сознания и быть достаточно сильным, чтобы чело­ вечество могло или принуждено было разобщиться и обра­ зовать народы.

Мы сейчас в самом общем виде выразили то, что причи­ на должна быть духовной, и можем лишь изумляться тому, что столь очевидное не было понято сразу же. Ибо различ­ ных народов нельзя и помыслить без различия языков, а язык — это нечто духовное. Коль скоро ни одно из внеш­ них различий (к числу которых относится и язык одной своей стороной) не разделяет народы так, как язык, и коль скоро по-настоящему разобщены лишь народы, говорящие на разных языках, то возникновение языков неотделимо от возникновения народов. И если народы не различались с самого начала, а возникли лишь позднее, то это же надо сказать и о различии языков. Если было время, когда не было народов, то было и такое, когда не было различных языков, и если мы неизбежно должны предпосылать разде * См. известные сочинения безвременно почившего доктора Шнур¬ рера.

ленному на народы человечеству человечество неразделен­ ное, то столь же неизбежно и другое — чтобы разобщаю­ щим народы языкам предшествовал общий для всего чело­ вечества язык. О таких положениях обычно совсем не ду­ мают или же вообще налагают запрет на подобные мысли, пользуясь средствами критики бесплодно-глубокомыслен­ ной, изнуряющей и лишающей мужества ум (такая крити­ ка чувствует себя как дома в некоторых местах нашего оте­ чества), а между тем стоит их только высказать, как их придется безоговорочно признать, и не менее неопровержи­ мо следствие их: возникновению народов уже потому, что оно непременно влекло за собой разобщение языков, дол­ жен был предшествовать духовный кризис внутри челове­ чества. Вот тут мы и сходимся с древнейшим документом человеческого рода, с книгами Моисея, к которым многие лишь потому чувствуют в себе такую антипатию, что не знают, что с ними делать, как их понимать, как ими поль­ зоваться.

А именно, Книга Бытия (гл. 11) связывает возникно­ вение народов с возникновением различных языков, однако так, что смешение языков принимается за причину, возник­ новение народов — за следствие. Потому что цель расска­ за — не только объяснить различие языков, как пытаются представить те, кто считает его придуманной ради этого мифической философемой. Да и рассказ этот не просто выдумка, он, напротив, почерпнут в реальной памяти, со­ храненной отчасти и другими народами *;

это реминисцен­ ция, относящаяся к мифическому времени, но тем не менее к действительному событию;

ведь те, кто без промедления принимает за поэзию рассказ, берущий начало в мифиче­ ской эпохе и при мифических обстоятельствах, вовсе не думают о том, что та эпоха и те обстоятельства, какие мы привыкли называть мифическими, были же вместе с тем и реальными! Этот же миф (как следует именовать этот рассказ по языку и по сути дела, но только отвлекаясь от указанного ложного понимания) наделен ценностью реаль­ ного предания, причем конечно же разумеется само собою, что мы оставляем за собой право различать суть дела и то, как видит все со своей позиции рассказчик. К примеру, для него возникновение народов — это несчастье, бедствие и даже кара. Кроме того, мы должны простить ему и то, что * См. известные фрагменты Абидена в первой книге «Хроники» Евсевия и рассказ Платона («Политик», 272 в), где все это просвечивает, пусть слабо.

у него все это событие — вероятно, весьма внезапное, но с последствиями, какие заполнили собою целую эпоху, — совершается в один день.

Однако именно в том, что для него возникновение наро­ дов — это событие значит нечто такое, что не происходит само собой, без причины, именно в том заключается истина рассказа, противоречащего мнению, будто тут нечего объяснять, будто народы незаметно возникают сами по себе, от долгого времени и естественным путем. Для по­ вествователя это неожиданно разразившееся событие, оно непостижимо для человечества, которое затронуто им, а то­ гда не удивительно уже и то, что событие это оставило столь глубокое, долго не проходившее впечатление, так что и в историческое время о нем все еще помнили. Возникнове­ ние народов — это для старинного повествователя суд Бо­ жий, а потому на деле то, что мы назвали кризисом.

Непосредственной причиной разделения народов рас­ сказ считает «смешение языка», до тех пор единого и обще­ го для всего человечества. Тем самым возникновение на­ родов объясняется духовным процессом.

Потому что «смешение языка» нельзя мыслить помимо внутреннего процесса, помимо потрясения самого созна­ ния. Если все происходившее расположить в естественном порядке, то самое внутреннее — это изменение в сознании, далее следует уже более внешнее — непроизвольное сме­ шение языка, а наиболее внешнее — это разделение челове­ ческого рода на массы, в дальнейшем исключающие друг друга не только пространственно, но также внутренне и духовно, т. е. разделение на народы. При таком порядке то, что занимает место в середине, по-прежнему продолжает находиться в отношении причины к наиболее внешнему, к тому, что есть просто следствие;

оно находится к нему в отношении ближайшей причины;

в повествовании и на­ звана именно такая причина, наиболее вразумительная для всякого, кто обратит свой взор к различиям, сущест­ вующим между народами, — именно такая причина пред­ ставится ему первой постольку, поскольку различие языков доступно восприятию и с внешней стороны.

Сознание же было затронуто (что и имело следствием смешение языка), и затронуто не просто поверхностно, — оно было затронуто в своем принципе, в своем основании и — чтобы могло наступить предполагаемое следствие, сме­ шение языков на месте единого для всех яз ыка, — было потрясено в том, что служило прежде общим для людей и объединяло все человечество;

духовная сила заколеба лась — духовная сила, препятствовавшая до той поры центробежному движению и сохранявшая человечество в совершенной, абсолютной однородности, невзирая на раз­ деление на колена, чисто внешнее дотоле различение.

Духовная сила производила все это. Потому что пребы­ вание в единстве и нераспадение человечества тоже требует для своего объяснения позитивной причины — не только последующее распадение. Какой срок отведем мы этому гомогенному человечеству, безразлично в той мере, в какой время, когда ничего не происходит, сохраняет лишь значе­ ние исходной точки, чистого terminus a quo, с какого на­ чинают вести счет, но в каком по-настоящему нет времени, т. е. последовательности различных времен. Тем не менее мы должны отвести какой-то срок этому единообразному времени, — длительность пребывания нельзя мыслить по­ мимо силы, которая предотвращала бы любое центробеж­ ное развитие. Если же спросить, какая духовная сила была достаточно мощной, чтобы сохранять человечество в непо­ движности, то непосредственно можно усмотреть то, что это был принцип, и притом единый принцип, которым было всецело полонено сознание людей, который исключительно владел им, ибо если бы два принципа делили между собой господство над сознанием людей, то в человечестве непре­ менно возникли бы различия, потому что человечество не­ избежно распределялось бы между ними. Далее, таким принципом, не оставлявшим места для чего-либо иного в сознании, не допускавшим ничего иного, помимо самого себя, мог быть лишь Бог — Бог, заполнявший собою со­ знание, общий для всего человечества, как бы втягивавший все человечество в свое собственное единство и воспрещав­ ший человечеству всякое движение, всякое отклонение — «влево» или «вправо», как нередко говорится в Ветхом за­ вете;

лишь такой Бог мог придать длительность пребыва­ ния абсолютной неподвижности, замершему на месте раз­ витию.

Подобно тому, далее, как нельзя было более решитель­ но, нежели абсолютным единством Бога, какой владел че­ ловечеством, сводить в единство и удерживать в неподвиж­ ном покое человечество, так, с другой стороны, нельзя по­ мыслить потрясение более глубокое и мощное, нежели то, какое должно было произойти, когда неподвижное до той поры Единое вдруг само пришло в движение, а то было неизбежно, как только иные Боги внедрились в сознание или выступили в нем. Этот политеизм, как бы он ни начался (более конкретное объяснение пока невозможно), сделал невозможным единство человеческого рода. Итак, поли­ теизм — вот разлагающее средство, которое попало внутрь гомогенного человечества. Различные, расходящиеся между собой, впоследствии даже исключающие друг друга учения о Богах — вот безотказное орудие разделения наро­ дов. Если и можно придумать иные причины — после всего рассмотренного мы сомневаемся в эт ом, — которые привели к распаду человечества, тем началом, какое должно было повлечь за собой, неудержимо и беспрекословно, разделе­ ние, а потом и полное размежевание народов, был решитель­ ный политеизм и неотделимое от него различие несовмести­ мых друг с другом учений о Богах. Тот самый Бог, который в своей несокрушимой самотождественности поддерживал единство, должен был — не равный себе самому, перемен­ чивый — рассеяться в человеческом роде, который прежде собирал воедино;

как в своей тождественности он был при­ чиной единства, так теперь, в своей множественности, он стал причиной для того, чтобы народы рассеивались 6.

Этот самый внутренний процесс, правда, не определяет­ ся так в Моисеевой традиции, однако если эта традиция называет лишь более близкую причину (смешение язы­ ков), то она по крайней мере указывает на причину отда­ ленную и окончательную (возникновение политеизма). Из всех этих указаний упомянем пока лишь одно — местом смешения языков традиция называет Вавилон, т. е. место будущего большого города, который во всем Ветхом завете имеет значение начала и первого местопребывания реши­ тельного, неудержимо распространявшегося политеизма;

пророк говорит: «Вавилон был золотою чашею в руке Гос­ пода, опьянявшею всю землю;

народы пили из нее вино и безумствовали» (Иер. 51, 7). Вполне независимая исто­ рическая наука — впоследствии мы убедимся в этом — тоже приводит нас к тому, что именно в Вавилоне совер­ шился переход к подлинному политеизму. Понятие языче­ ства, т. е., собственно говоря, принципа народов, потому что еврейское и греческое слова, которые передаются сло­ вом «язычество», ничего иного не выражают, — это понятие столь неразрывно связано с Вавилоном, что вплоть до по­ следней книги Нового завета Вавилон считается символом всего языческого и скрыто языческого. Такое символиче­ ское значение, какое присуще Вавилону, — оно не сти­ рается в памяти — возникает лишь тогда, когда коре­ нится во впечатлениях, относящихся к незапамятным временам.

В новейшие времена пытались отделить название этого большого города от того значительного воспоминания, ко­ торое хранит оно, пытались иначе, чем древний рассказ, объяснить его этимологически. Вавилон, Бабель — это буд­ то бы то же самое, что Баб-Бель (врата, двор Бела, Баала).

Но тщетно! Этимология сама опровергает себя — «баб» в таком значении известен лишь в арабском. На деле же все именно так, как говорит нам древний рассказ: «Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли» (Быт. 11, 9). Бабель — это просто стяжение слова «бальбель», в котором заключено нечто ономато-поэтиче ское. Странно, что этот звукоподражательный элемент, стершийся в слове «бабель», сохранился в ином слове, про¬ изводном от того же «бальбель», в другом, гораздо более «бар» — вне (extra), «барья» — чужеземец (extraneus) *7.

Однако слово «варвар» имеет у греков и римлян не это общее значение, но подразумевает лишь невнятно, непонят­ но говорящего, что явствует уже из известного стиха Овидия:

Barbarus hic ego sum, quia non intelligor ulli...

Кроме того, выводя слово из bar, позабыли о повторе­ нии слога, в чем по преимуществу и заключается звуко­ подражательный момент — он один уже доказывает, что слово это относится к языку, что отметил уже Страбон9.

Греческое слово «барбарос» образовано (с известным, весьма нередким смешением согласных R и L) от восточ­ ного слова «бальбаль», подражающего речи сбивчивой, не­ внятной, путающей звуки,— со значением «путаной речи» это слово сохраняется в арабском и сирийском языках**.

Теперь же естественно встает другой вопрос: можно ли представлять возникающий политеизм причиной смешения ** В арабском переводе Нового завета словом balbal пользуются и для передачи слов поколебать душу (Деяи. 15, 24) Примеры таких же звукоподражаний — латинское balbus, balbutiens — «болтать», немецкое (швабское) babeln, babbeln;

plapper;

французское babiller, babil.

языка;

какая связь между кризисом религиозного сознания и проявлениями речевой способности?

Мы могли бы отвечать просто: это так, усматриваем ли мы связь или нет. Достижения науки — не только в том, что она разрешает трудные вопросы;

быть может, еще боль­ шая заслуга в том, чтобы создавать и отмечать для будущих исследований новые проблемы или же находить новые сто­ роны в старых вопросах (вроде вопроса об основании и взаимосвязи языков). Может быть, поначалу кажется, что новая сторона лишь глубже низвергает нас в пропасть неве­ жества, однако она тем более мешает нам доверяться слиш­ ком легким и поверхностным решениям, а потому может стать средством для более успешного разрешения главного вопроса, вынуждая нас подходить к себе с такой стороны, о какой раньше никто не думал. К счастью, есть и некото­ рые факты, подтверждающие такую взаимосвязь;

правда, их сразу тоже не объяснишь. У Геродота находишь немало загадочного — к числу самых поразительных вещей отно­ сится то, что говорит он о народе Аттики: «Будучи народом пеласгов, аттический народ, превратившись в греков, пере 57). Превращение пеласгов в эллинов, как уже было по­ казано в нашем курсе лекций в связи со знаменитым мес­ том у Геродота, было именно переходом от сознания, еще не выразившегося явно, к развитому мифологическому сознанию.

Считается, что во многих случаях под влиянием рели­ гиозных состояний наблюдалось (оставлю сейчас эти на­ блюдения в стороне) возбуждение речевой деятельности, притом не только внешне, но и внутренне. Однако глоссо­ лалия коринфской общины 10, которую апостол, заметим, не допускает безусловно и лишь терпит и щадит, но именно тем самым и подтверждает как имевший место факт,— что иное эта глоссолалия, как не следствие религиозного воз­ буждения? Мы не очень привыкли к тому, чтобы в принци­ пах, определяющих непроизвольные религиозные движе­ ния человеческого сознания, видеть принципы всеобщего значения, какие при известных обстоятельствах могут слу­ жить причиной иных, даже чисто физических действий.

Однако не будем выяснять эту взаимозависимость именно сейчас, ведь очень многое становилось понятным челове­ ческому знанию лишь благодаря осторожному, постепенно­ му движению вперед. Связь религиозных аффектов с воз­ буждением речевой деятельности не более загадочна, чем связь определенной мифологии или системы верований и известных особенностей физической конституции. Одно органическое строение египтянина, другое — индийца, третье — эллина, и если исследовать повнимательнее, то всякий раз оно находится в известной гармонии с природой их учений о Богах.

Однако не столько для того, чтобы привести новый при­ мер взаимосвязи религиозных движений души с языком, сколько ради оправдания существующей здесь связи с по­ литеизмом вспомним иной феномен, представляющий па­ раллель смешению языка. Рядом с событием смешения языка во всей религиозной истории можно поставить лишь одно событие — это временное восстановление единства языка в день Пятидесятницы;

в этот день начинается великий путь христианства, призванного по­ знанием единого Истинного Бога вновь связать в единство весь человеческий род *.

Да не покажется излишним, если я прибавлю к сказан­ ному, что разделению народов во всей истории соответст­ вует лишь одно событие — переселение народов, оно более похоже, однако, на собирание народов, чем на рассеяние их. Ибо лишь сила, приберегаемая для высших поворотных пунктов всемирной истории, сила притяжения, равновели­ кая прежней силе отталкивания и разъединения, могла вывести предназначенные для того народы из вечно неис­ черпаемой кладовой на арену мировой истории, с тем чтобы они вобрали в себя христианство и превратили его в то, чем суждено ему было стать и чем оно могло стать лишь благо­ даря им.

Одно ясно: для ветхозаветного способа мышления воз­ никновение народов, смешение языка, политеизм — поня­ тия родственные, взаимосвязанные явления. Если взгля­ нуть теперь отсюда на установленное нами ранее, то народ появляется лишь тогда, когда он определился и решился на что-то касательно своей мифологии. Таковая, следова * Именно поэтому я в своих лекциях по философии Откровения назвал явление в день Пятидесятницы «Вавилоном наоборот» — выраже­ ние, которое я впоследствии встречал и у других. Мне тогда не был еще известен намек Гезениуса в его статье «Вавилон» в Галльской энциклопе­ дии. Но уже для отцов церкви такое противопоставление не было чем-то необычным — его можно считать вполне естественным. В «Философии Откровения» упоминается и параллель из персидского учения — там раз­ личие языков описывается как дело Аримана и провозве­ щается, что после победы над Ариманом и восстановления чистого царст­ ва света восстановится единство языков.

тельно, не может возникать для него в эпоху уже совершив­ шегося отделения и после того, как он стал народом, а по­ скольку она не могла возникнуть для него и тогда, когда он, как пока еще незримая часть целого, обнимался целым че­ ловечеством, то, следовательно, начало мифологии должно прийтись на самый переход, когда он не наличествовал еще как определенный народ, но как раз готовился к тому, что­ бы отделиться от целого и замкнуться в себе.

Это же будет верно сказать и о языке любого народа:

язык определяется тогда, когда народ решает стать наро­ дом. До тех пор пока народ пребывает в кризисе, т. е. в ста­ новлении, и язык его текуч, подвижен, не вполне отделен от других, так что в известном смысле тогда действительно говорили на разных языках вперемешку *, ведь и древний рассказ принимает лишь смешение, а не полное отъедине­ ние языков друг от друга. От того времени, когда языки еще не были отделены друг от друга, а лишь постепенно отделя­ лись, вероятно, и идут негреческие, праисторические имена греческих Богов;

во всяком случае Геродот, от которого можно было бы ждать чувства эллинского языка и который, наверное, не хуже грамматика наших дней ** расслы­ шал бы греческую этимологию имени Посейдон, говорит так: почти все имена Богов пришли к грекам от варваров, что, очевидно, не значит, что сами Боги пришли к ним от варваров. Этим объясняются и отдельные материальные совпадения в языках, притом что образованы языки по со­ вершенно разным принципам. При сравнении языков во­ обще имеет место следующая градация: одни языки — это лишь наречия того же языка, как-то: арабский и еврей­ с к ий, — здесь родовое единство;

другие относятся к одной и той же формации, как-то: санскрит, греческий, латынь, немецкий;

наконец, третьи — ни к тому же роду, ни к той же при условии, что язык, на каком говорят, — instar omnium, а не тогда, когда языки утрачивают свою противонаправленность и исключитель­ ность;

в последнем случае говорящий — для апостола, согласно уже названному месту.

** Герман, как известно, выводит Посейдона из и quod potile videtur, non est. Вместо potile, если не ошибаюсь, должно стоять potabile, потому что, как и все жидкое, морская вода — potile в общем смысле, однако она только кажется «питьевой» в особен­ ном смысле, в смысле приемлемости для человеческого вкуса.

формации, и тем не менее есть такие сходства языков, кото­ рые не объясняются ни историческими обстоятельствами, как арабские слова в испанском и французском *, ни тем, что языки принадлежат к тому же роду или той же ступени развития (формации). Примеры — семитские слова в сан­ скрите, в греческом, кажется, и в древнеегипетском;

все это совпадения, выходящие за рамки истории. Язык не возни­ кает у уже сложившегося, наличествующего народа, и, сле­ довательно, ни у одного народа язык не складывается без связи с изначальной языковой общностью, — она стремится утвердить себя даже и в разделении языков.

Ибо на единство, мощь которого сохраняется даже в рассеянии, указывают явления, указывает поведение на­ родов, насколько, невзирая на огромную удаленность, его еще можно рассмотреть в тумане праистории.

Не внешнее жало — жало внутреннего беспокойства, чувство, что народ перестал уже быть целым человечест­ вом, а стал лишь частью его, что он не принадлежит уже безусловно-единому, а достался в удел особенному Богу или особенным Богам, — вот что гнало их из страны в стра­ ну, от берега к берегу, пока народ не видел, что остался наедине с собою, отделился от всех чужеродных и нашел определенное ему, сообразное ему местопребывание **. Или же и тут царил лишь случай? Случай ли привел в тесную долину Нила древнейшее население Египта, темным цве­ том кожи возвещавшее мрачное настроение своего нутра (Геродот, II, 104), или же чувство, что лишь в обособленно­ сти от других народ сохранит то, что суждено ему сохра­ нить? Ведь и по рассеянии страх не покидал их — они чув­ ствовали, что первозданное единство разрушено, что оно уступило место путаной множественности и завершится полнейшей утратой сознания единства и тем самым — все­ го человеческого.

Подтверждения этого крайнего состояния тоже сохра­ нены для нас,— вообще, невзирая на все бедствия, несо мненно сохранились памятники всего, что познает и в чем испытывает нужду подлинная и закономерно идущая впе­ ред наука;

такова (об этом я не раз говорил) вера подлин­ ного ученого, которая не расточится. Вновь припоминаю не раз уже названное разложившееся и лишь с внешней стороны человекоподобное население Южной Америки.

Совершенно невозможно видеть в нем пример первого, как предполагают — самого грубого и приближающегося к жи­ вотному, состояния;

напротив, они самым определенным образом опровергают ложный взгляд на такое тупое перво­ бытное состояние человеческого рода — опровергают тем, что показывают: отсюда невозможно поступательное дви­ жение вперед;

равным образом я не способен сопоставить с этим племенем пример народов, вновь вернувшихся от культурного состояния к варварству. Их нынешнее состоя­ ние — это для голов, которые обходятся поношенными мыслями, не проблема, однако основательный мыслитель до сих не ведает, какое место отвести таким племенам. Если нельзя предполагать, что народы возникают сами по себе, если мы понимаем необходимость объяснять появление народов, то, следовательно, мы должны объяснять и те массы, которые, сохранив физическую гомогенность, со­ вершенно утратили всякое нравственное и духовное един­ ство. Мне представляется, что они сложились в итоге того самого кризиса, в котором все прочее человечество сохра­ нило основу человеческого сознания, тогда как они на­ всегда утратили ее. Они — живое свидетельство совершив­ шегося, ничем не заторможенного распадения, которое в этом случае ничем не сдерживалось;

проклятие исполни­ лось в них вполне, они рассеялись — вот паства без пасты­ ря;

они не стали народом и погибли в том самом кризисе, который наделил все народы их бытием. Если верно то, что в них, как мне хотелось бы думать, — впрочем, независимо от свидетельств, на достоверность которых я не хотел бы полагаться, — сохранились некоторые следы культуры или, вернее, слабые остатки обычаев, которым они продол­ жают — бездумно — следовать, то и этим не доказывается, чтобы они были осколками народа, разрушенного в истори­ ческих или природных катастрофах и развеянного во все концы света. Ибо праисторическое, предшествующее воз­ никновению народов состояние, к которому причастны и о н и, — это состояние, как достаточно ясно вытекает из на­ ших объяснений, отнюдь не было бескультурным состоя­ нием животной грубости, от которого нельзя было бы пе­ рейти к общественному развитию. Ведь человечество в том состоянии по меньшей мере подразделялось на колена, а там, где существуют подобные роды, есть и брак, и семья, им подобные отношения;

кроме того, колена, еще не прев­ ратившиеся в народы, знают хотя бы движимое имущество, а коль скоро есть такая собственность, то существуют, бес­ спорно, и договоры, но ведь не может же быть так, чтобы политический распад низвел это целое, которое было наро­ дом, у которого были соответствующие нравы, законы, гражданские институции и все, что непременно связано с ними, своеобразные религиозные представления и обря­ д ы, — чтобы распад низвел это целое на уровень абсолютно­ го беззакония и бесчеловечности (дикости) вроде той, в ка­ кой пребывают эти племена, не имеющие ни малейшего понятия о законе, обязательстве, правопорядке и к тому же лишенные каких-либо религиозных представлений. При­ родные катастрофы могут разрушить народ в материаль­ ном отношении, но они не могут отнять у него предание, память, прошлое — так, как у этой человеческой породы, лишенной прошлого наподобие звериного племени. Однако такое состояние нетрудно понять, если только эти существа есть часть первоначального человечества, такая часть, в ко­ торой потухло всякое сознание единства. Я уже отмечал, что нельзя объяснить существование народов лишь раз­ общенностью — оно одновременно нуждается и в собираю­ щей, единящей силе;

на примере этого племени мы видим, что сделалось бы с человечеством, если бы не удалось со­ хранить что-то от изначального единства.

И еще одно соображение отводит им такое место. Эти племена особым образом свидетельствуют об истине, за­ ключенной в старинном рассказе о смешении языка. Мы уже подчеркнули это выражение — «смешение». Ведь сме­ шение возникает лишь тогда, когда недовольные элементы, которые не могут сложиться в единство, точно так же не могут и разойтись. Во всяком возникающем, становящемся языке продолжает свое действие изначальное единство, что отчасти и показывает родство языков;

упразднить единство значило бы упразднить сам язык, а вместе с тем и все чело­ веческое, ибо человек лишь в той мере человек, в какой он способен обладать всеобщим, выходящим за пределы своей единичности сознанием, и язык имеет смысл лишь как об­ щее достояние. Языки народов, по преимуществу сохра­ няющих человеческую и духовную целостность, занимают огромные территории, и таких языков очень немного. Вот, значит, где сохранилась — в большом объеме — общность сознания. Кроме этого в таких языках продолжает сохра няться и сопряженность с иными, сохраняются и следы первоначального единства, знаки общего происхождения.

Я же сомневаюсь в том, что между манерой выражения упомянутого населения Америки и настоящими языками существует какое-либо материальное сходство, равно как оставляю в стороне вопрос о том, в какой мере изучение этих идиом позволит открыть в них (а в надежде на это и было предпринято такое изучение) реальные, т. е. генети­ ческие, элементы языков;

быть может, исследования и до­ брались до последних элементов, но только до элементов разложения, а не сложения и становления. По наблюде­ ниям Азары, лишь язык гварани население тех мест по­ нимает на более широкой территории (да и это требует, наверное, более точных разысканий). Потому что в целом, как замечает все тот же Азара, — а он ведь не проехал по этим странам, а жил там, жил годами, — язык меняется от орды к орде, от хижины к хижине, так что иной раз только члены одной семьи и понимают друг друга;

мало этого — сама способность говорить, кажется, близка у них к тому, чтобы исчерпаться и затухнуть. Их голоса, не сильные, не звучные, раздаются тихо;

они никогда не кричат — не кри­ чат даже тогда, когда их убивают. Разговаривая, они еле шевелят губами и не привлекают внимания к речи движе­ нием глаз. К этому безразличию добавляется еще и нежела­ ние говорить: если им нужен человек, который идет за сто шагов от них, они никогда не окликнут его, им легче до­ гнать его. Язык их дрожит на последней грани — по ту сто­ рону грани он кончается совсем, и встает вопрос, следует ли считать языком такую манеру речи, когда пользуются не грудными и губными, а больше всего носовыми и горловы­ ми звуками, какие по большей части не выразимы знаками нашей письменности *.

Итак, этот страх — этот ужас перед утратой всякого сознания единства — вот что удерживало вместе оставших­ ся, вот что заставляло их укреплять хотя бы частное един­ ство, оставаясь если уж не человечеством, так народом.

Страх перед полным исчезновением единства, а вместе с тем и всякого подлинно человеческого сознания — вот что даровало им и первые религиозные обряды, и даже первые гражданские учреждения;

целью их было сохранить и обезопасить от дальнейшего разрушения все, что сумели они сохранить от былого единства. Поскольку единство * Azara F. Op. cit., t. II, p. 5;

cf. p. 14, 57.

было утрачено и даже каждый индивид стремился за­ мкнуться в себе и обеспечить себе свое достояние, то люди делали все, чтобы удержать ускользающее: 1) они образо­ вали особые, иногда замкнутые союзы тех, в ком должно было жить сознание общего, сознание единства — к тому времени относится кастовое разделение, само основание которого ветхо, как история, и общо для всех народов;

цель его была не иная, но более надежное охранение, в замкнуто­ сти, сознания единства — даже и для всех тех, кто неиз­ бежно все больше и больше утрачивал его;

2) они выработа­ ли строгие жреческие уставы, знание было сформулирова­ но в форме доктрины, что прежде всего произошло в Егип­ те *;

3) со стороны внешней они старались держаться вме­ сте при посредстве, очевидно, принадлежащих праистори ческой эпохе монументов, которые находятся во всех ча­ стях известной нам земли, своей колоссальностью и упоря­ доченностью свидетельствуют о почти нечеловеческой силе и невольно напоминают нам о той злосчастной башне, что упоминается древнейшим повествованием, где речь заходит о рассеянии народов. Строители говорят, обращаясь друг к другу: «Построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя»,— а то, может быть, мы рассеемся по всей земле. Это было сказано еще до смешения языка, они предчувствуют предстоящее, кризис, какой возвещает им о себе.

Они намерены «сделать себе имя». Это обычно зна­ чит — прославиться. Однако говорящая здесь толпа не может же думать о том, чтобы (как, однако, надо было бы переводить согласно словоупотреблению) прославиться, ведь у нее нет еще «имени», т. е. она не стала еще народом;

так и человек не может, как говорится, «сделать себе имя», пока у него нет его, нет имени. Итак, по самой сути дела это выражение надо понимать здесь в его непосредственном значении, следствием которого и выступает иное, обычное («прославиться»). Итак, в согласии с речами самих же этих людей они до той поры были человечеством без имени, имя же отличает от иных, обособляет, а вместе с тем и удер­ живает в целости как индивида, так и народ. Следователь но, слова «сделаем себе имя» значат «станем народом»*;

они называют и причину — чтобы не рассеяться по всей земле. Значит, подвигает их на это предприятие страх, что они рассеются, что они не будут уже составлять целое, а окончательно распадутся. О прочных обиталищах думают лишь тогда, когда человечество стоит перед опасностью со­ вершенно потеряться и раствориться, однако с первым укрепленным городом начинается процесс обособления, т. е. отталкивания, отделения друг от друга: вавилонская башня, которая должна была предотвратить окончательное рассеяние, становится началом разделения народов и пово­ дом к нему. Значит, именно к эпохе этого перехода и отно­ сятся монументы праисторического времени — особенно циклопические (названные так греками) постройки в Гре­ ции, на островах Средиземного моря, иногда даже и на ма­ терике — в Италии;

творения эти видели уже Гомер и Ге¬ сиод ** — стены и башни, то возведенные из неотесанных камней без раствора, то сложенные из неправильных мно­ гогранников, памятники мифического уже для позднейших греков племени, не оставившего иных следов своего пребы­ вания на земле и тем не менее в куда большей степени, чем обычно полагают, наделенного реальным историческим значением. Гомер в «Одиссее» описывает жизнь цикло­ пов — те не знают законов, народных собраний, каждый с женами и детьми живет сам по себе — «о других не забо­ ­ тясь», и мы должны сделать вывод о том, что здесь уже было положено начало совершенно распавшимся племенам, которые от­ личаются как раз тем, что никто не заботится о других, что, живя рядом, они остаются друг для друга столь же чужи­ ми, как животные, и что они не связаны сознанием сопри­ надлежности. В Новом Свете это состояние, представленное гомеровскими циклопами, сохранилось, тогда как в Греции подобное же племя захлестнулось все более мощным напо­ ром движения и сохранилось лишь в памяти народа, воз­ никшего благодаря этому движению. У Гомера эти люди еще живут в естественных (но, кажется, искусственно рас­ ширенных) пещерах, позднейшая легенда приписывала им * Иегова обещает Аврааму произвести от него «великий народ» и возвеличить его «имя» (Быт. 12, 2).

** Пока (надеясь вернуться к этому позже) сошлюсь, касательно догомеровской древности циклопических построек в Греции, на свою работу, прочитанную в Мюнхенской академии наук и опубликованную в извлечениях во втором годичном отчете этой Академии (1829 —1931).

строительство подземных сооружений, гротов и лабиринтов в Мегаре, Науплие (Наполи ди Мальвазиа) и т. д. Это же племя от сооружения таких выполненных в земле построек переходит к монументам, возвышающимся над поверх­ ностью земли и возведенным из особых, не зависящих от земли, свободных материалов, однако, воздвигнув мону­ менты, племя исчезает, ибо с этими сооружениями связан переход к бытию народом, а в этом народе и тонет само переходное племя.

ШЕСТАЯ ЛЕКЦИЯ Принцип изначального единства — всеобщий Бог всего человечества. — Ближайшее исследование этого принципа с промежуточным обсуждением различий политеизма в одновременности и последовательности. — Решение глав­ ного вопроса: кто есть общий Бог. — Понятие относитель­ ного монотеизма и на этой основе объяснение мифологии как процесса, в котором одновременно с учением о Богах возникают, в закономерном порядке, народы и языки. — Сопоставление этого итога с гипотезой предшествующего политеизму чистого монотеизма. — Отношение относитель­ ного монотеизма к откровению.

После непосредственно предшествовавшего развития, по которому сразу же видно, как много более конкретных определений следует еще ждать нам от науки в будущем, кажется совершенно несомненным, что мы должны будем остановиться на том способе объяснения, который пред­ посылает политеизму монотеизм, причем не монотеизм «вообще», а монотеизм исторический, относящийся к эпохе до разделения народов. Теперь же — мы, пожалуй, можем сделать такой вывод — решен и последний вопрос, какой оставался невыясненным между нами и этим способом объяснения, а именно вопрос — что предшествовало, разде­ ление ли народов, имевшее своим следствием политеизм, или наоборот;

мы ведь, кажется, достаточно убедились на материале, изложенном выше, в том, что нельзя найти та­ кой причины разделения народов, которая была бы незави­ сима от политеизма, — поэтому следующий итог, вытекаю­ щий из всего предшествующего развития, мы рассматри­ ваем как основание, на котором и будем строить в даль­ нейшем.

Коль скоро в дотоле едином сознании разделявшегося на народы человечества выступили различные Боги, то предшествовавшее разделению единство человеческого ро­ да, какое мы также не можем мыслить помимо положитель­ ной причины, ничем не поддерживалось столь решительно, как сознанием единого всеобщего, общего для всего челове­ чества Бога.

Это наше заключение не предрешает, однако, был ли этот всеобщий и общий для всего человеческого рода Бог непременно единым именно в смысле монотеизма, т. е.

9* в смысле откровения, был ли он вообще немифологическим, исключающим все мифологическое Богом.

Тут могут спросить: а чем же мог быть такой общий для всего человечества Бог, если не истинно единым и совер­ шенно немифологическим? Вот и все дело в том, как отве­ чать на такой вопрос, и в ответе на него мы надеемся обре­ сти базис, на котором можно будет строить уже не гипоте­ тические, а категорические выводы о происхождении мифологии.

Однако я не смогу ответить на этот вопрос, не проник­ нув глубже, чем то было необходимо до сих пор, в природу политеизма — он ведь стал для нас главным вопросом, лишь когда мы занялись религиозным способом объясне­ ния мифологии.

Теперь давайте обратим внимание на некоторое разли­ чение в политеизме, мимо которого проходили все встречав­ шиеся на нашем пути способы объяснения, и мы по этой причине не уделяли ему внимания, теперь же мы должны говорить о нем.

Стоит только показать, и любой сразу же увидит, сколь велико различие между таким политеизмом, который воз­ никает, когда мыслится большее или меньшее число Богов, подчиненных одному и тому же верховному, господствую­ щему над ними Богу, и таким, который возникает, когда предполагается существование нескольких Богов, из кото­ рых каждый выступает как верховный и господствующий в свое время, так что они могут лишь следовать друг за другом. Представим себе, что в греческой мифологии вме­ сто трех следующих друг за другом поколений Богов есть лишь одно, скажем поколение Зевса;

тогда мифологии бы­ ло бы известно лишь об одновременно данных, сосущест­ вующих Богах, которые все разрешались бы в Зевса как общее для них единство, мифологии был бы известен тогда лишь одновременный, симультанный политеизм. На деле же ей известны три системы Богов, в каждой из которых один Бог выступает как верховный, — в первой системе это Уран, во второй — Кронос, в третьей — Зевс. Эти три Бога не могут быть одновременными, они взаимно исключают друг друга, а потому следуют друг за другом во времени.

Пока царит Уран, не может царить Кронос, а чтобы воца­ риться Зевсу, Кроносу надо отойти в прошлое. Такой по­ литеизм назовем последовательным, сукцессивным.

Надо, однако, видеть и следующее. Лишь второй род политеизма решительно устраняет единство, или, чтобы выразиться вполне определенно, единственность Бога;

лишь последовательный, сукцессивный политеизм — это настоящий, истинный политеизм. Ибо что касается Богов, которые совместно подчинены одному верховному Богу, то они, если угодно, современны ему, но не равны, — они пребывают в нем, он же — вне их, он обнимает их, но не обнимается ими, он не входит в их число, и, если даже пред­ ставлять его лишь как причину их эманации, все же он по своей природе и по своей сущности предшествует им. Мно­ жественность этих иных Богов не затрагивает его — он все равно один, ему нет равных, ибо его отличие от них — это не различие индивидуальности, как между ними самими, но различие целого рода (differentia totius generis);

здесь нет настоящего политеизма, потому что все вновь разре­ шается в единство, или же это политеизм в духе того, как иудейская теология ангелов тоже именует элоимами (Бо­ гами), не опасаясь, что единому Богу будет причинен ущерб этими его служителями и орудиями. Тут множест­ венность Богов, но не многобожие. Последнее возникает тогда, когда следуют один за другим несколько верховных, притом равных друг другу Богов, которых невозможно раз­ решить в высшее единство. Итак, мы должны твердо фиксировать это различие между множественностью Богов и многобожием, а затем перейти к существу дела, которым мы, собственно, заняты.

Ибо вы понимаете ведь и мне не надо напоминать об этом, что у каждого вида политеизма свое, совсем иное от­ ношение к каждому способу объяснения. Если спросить, какой из видов политеизма требует прежде всего объясне­ ния, то им будет, очевидно, сукцессивный политеизм — здесь загадка, здесь вопрос, но именно поэтому здесь же и разрешение. А первый вид вполне легко и просто по­ стигается как разложение изначального единства, — сукцессивный так просто не понять, по крайней мере не по­ нять без искусственных и натужных побочных гипотез.

Сукцессивный политеизм еще и потому должен быть рассмотрен первым, что он шире любого симультанного, он в целом включает в себя симультанный политеизм, сам же наличествует абсолютно и независимо.

Сейчас же мы должны откровенно признаться, что во всем, что трактовали мы до сих пор, не содержалось ровно ничего для объяснения сукцессивного политеизма, так что мы, собственно, находимся в положении людей, которым надо все начинать заново;

так мы и поступим, задавшись вопросом: как понимать многобожие?

Но как только мы приступаем к исследованию такого вопроса, так нам становится ясно, что вместе с ним мы переходим в совсем другую область — в область действи­ тельности — и приближаемся к такой истине, перед кото­ рой все гипотезы должны растаять как туман.

Согласно греческой теогонии (так по крайней мере в ней рассказывается), было некогда время, когда правил один Уран. Что такое этот рассказ — просто «басня», про­ сто выдумка, чистый вымысел? Не было ли действительно такого времени, когда почитался лишь Бог неба, когда ни­ чего и знать не знали о другом Боге, о каком-нибудь Зевсе или даже о Кроносе, и не так ли обстоит дело, что доведен­ ная до конца теогония — это и есть исторический документ своего возникновения? Можем ли мы, перед лицом такой истории Богов, считать вероятным, чтобы мифология воз­ никла вдруг и сразу, как изобретение одного отдельного человека или нескольких отдельных людей или же (вторая гипотеза) как простое разложение единства, откуда в луч­ шем случае мог бы выйти лишь симультанный политеизм, статическая рядоположность, в конечном счете какое-то безрадостное «все одно и то же», а не живое последование подвижной, многообразной, богато расчлененной мифо­ логии?

Если только мы судим верно, то как раз в сукцессивном, в последовательности, и заключается вообще реальное, реально-историческое, и подлинное, что присуще мифоло­ гии, ее истина;

вместе с такой последовательностью мы оказываемся на почве истории, на почве действительного процесса.

Что в последовательной смене Богов мифология дейст­ вительно сохраняет реальную историю своего возникнове­ ния — это окончательно становится непреложным фактом, если сопоставлять мифологии различных народов. Оказы­ вается, что учения о Богах, встречающиеся в мифологиях более поздних народов и относимые в них к прошлому, были реальными и относимыми к настоящему учениями более ранних народов, и наоборот: верховные Боги ранних народов вошли в мифологии более поздних лишь как мо­ менты прошлого. Лишь теперь правильно объяснено и по­ нято взаимосогласие мифологий, упоминаемое столь часто.

В самом главном или, правильнее говоря, в самодержавно правящем Боге финикийцев эллины со всей определен­ ностью узнают Кроноса своей истории Богов и так и назы­ вают его — не трудно продемонстрировать различия между финикийским Богом и Богом греческим, чтобы тем самым доказать, что один Бог вовсе ни в какой связи (ни в каком родстве) не находится с другим, однако все эти различия получают свое полное объяснение благодаря одному-един ственному обстоятельству: в финикийской мифологии Кро¬ нос — это верховно правящий Бог, а в эллинской — он Бог оттесненный, уже побежденный позднейшим Богом;

Кро¬ нос в одной мифологии — Бог настоящего, в другой — лишь Бог прошлого. Но как же могли бы эллины узнавать в финикийском Боге своего, если бы они не сознавали Кро¬ носа как свою же реальность, реальность прошлого, не про­ сто воображаемую и выдумываемую?

Какие ненатуральные объяснения не возникали бы, если бы только прежние гипотезы не довольствовались тем, чтобы объяснять политеизм вообще, вместо того чтобы пер­ вым делом и прежде всего заниматься политеизмом истори­ ческим! Такую последовательность Богов невозможно про­ сто вообразить — ее не придумать;

кто творит Бога для себя и других, тот по крайней мере творит для себя и дру­ гих такого Бога, который Бог в настоящем, сейчас. Проти­ воестественно полагать такого Бога, который с самого же начала будет прошлым, — можно только стать таким, а для этого надо поначалу быть Богом настоящего;

если я хочу почувствовать прошлое, мне сначала надо почувствовать его как настоящее. Что не обладало для нас реальностью, не может стать для нас ступенью, моментом, а более ранне­ го Бога надо действительно удерживать как ступень, как момент, иначе и не возникнет сукцессивный, последова­ тельный политеизм;

нужно, чтобы Бог когда-то владел со­ знанием, чтобы в определенное время он совершенно поло­ нил его, а исчезая, он не может исчезнуть без борьбы и со­ противления, иначе бы он не был сохранен.

Пусть бы мы даже допустили — чтобы пойти на край­ ность, — будто некий праисторический философ сделал следующее наблюдение: мир в его современном состоянии нельзя объяснить одной-единственной причиной, он мог возникнуть лишь благодаря известным, выступавшим по­ следовательно одна за другой силам, или потенциям, каж­ дая из которых становилась основанием для последующей;

рассудив так, этот философ пусть бы принял в свою космо­ гонию соответствующую последовательность таких при­ чин, какие бы он представлял себе в виде личностей, тогда, какого бы успеха мы ни ждали от его изобретения, никто бы не испытывал перед этим Богом прошлого, перед Богом, который мыслью и воображением отнесен к прошлому, того религиозного страха и благоговения, каким окружен Кро¬ нос даже в греческой поэзии, в греческом искусстве, не говоря о мифологии. Эти потоки религиозного страха перед бессильным ныне Богом — не поэтическая ложь, страх испытывают здесь на деле, и только поэтому он становится подлинной поэзией;

а испытывать реальный страх можно было лишь при условии, что в сознании осталось воспоми­ нание о Боге, что непрерывавшаяся традиция, передавае­ мая от поколения к поколению, внушала и теперь еще вну­ шает, что этот Бог действительно царил — пусть в давние, пусть в незапамятные времена.

У мифологии нет иной реальности, кроме сознания, — да, это так;

вся мифология исчерпывается определениями сознания, т. е. его представлениями, однако сам процесс, эта последовательность представлений — они-то не могут в свою очередь быть просто воображаемыми, они-то долж­ ны были реально иметь место, действительно происходить в сознании;

не мифология создает эти представления, на­ оборот, мифология создается ими, ибо мифология — это только целое этих учений о Богах, какие действительно выступали последовательно, друг за другом, так она и воз­ никла благодаря этой последовательности.

Именно потому, что Боги существуют лишь в представ­ лении, последовательный — сукцессивный — политеизм может становиться реальностью лишь благодаря тому, что сознание полагает сначала одного Бога, потом его место заступает другой, который не просто уничтожает его (тогда бы сознание перестало что-либо знать о нем), но переносит из настоящего в прошедшее и не отнимает у него всяческую божественность, но отнимает лишь исключительность.

Тем самым высказан чистый факт (а ведь как часто хвалят­ ся этим и как же редко найдешь таковой!) — факт этот не раскрыт в сукцессивном политеизме, а он наличествует как такой политеизм. Мы не объясняем, почему первый Бог был таковым, что за ним последовал другой, не объясняем, по какому закону этот второй следует за первым, — все это остается сейчас в стороне, а в качестве факта утверждается одно то, что так было, что мифология, как показывает она сама, возникла таким путем: она не изобреталась, не выхо­ дила из распадения единства, но возникла благодаря такой последовательности, какая реально имела место в созна­ нии.

Мифология — это не такое учение о Богах, какое просто представлялось бы в последовании. Борьбе между следую­ щими друг за другом Богами, о какой повествует теогония, вообще не было бы места среди мифологических представ­ лений, если бы только она не совершалась реально в созна нии народов, которым известно об этой борьбе, в сознании человечества, частью которой является всякий народ.

Сукцессивный политеизм можно объяснить, лишь предпо­ ложив, что сознание человечества последовательно оста­ навливалось — реально останавливалось — на каждом из этих моментов. Боги, следующие друг за другом, один за другим реально овладевали сознанием человечества. Мифо­ логия — история Богов, т. е. настоящая мифология, — мог­ ла зарождаться лишь в самой жизни, она должна была быть пережита и испытана.

Произнося эти последние слова, я с радостью замечаю, что те же самые выражения применил к мифологии Крей­ цер в одном устном высказывании о ней, в разговоре. Оче­ видно, естественное впечатление одержало тогда верх над предвзятой гипотезой, и потому когда мы в чем-то возра­ жаем этому глубокомысленному мужу, разбирая по форме его способ объяснения, то мы лишь противопоставляем его словам то, что было высказано его совершенно правильным, истинным чувством.

Всякий поймет, что последование представлений, сквозь которые реально прошло сознание, — это единствен­ но натуральное объяснение мифологического политеизма.

Если с таким выводом в руках вернуться теперь к на­ шему главному вопросу, ради которого и было предпринято все это рассуждение, к вопросу, который настоятельно тре­ бует ответа — был ли общий для всего человеческого рода Бог непременно безусловно-единым и, следовательно, не­ мифологическим, то вы сами видите теперь, что тут нет непременности вывода и что действие, что касается как единства человечества, так и затем разделения его на наро­ ды, достигается в любом случае, даже если этот Бог — про­ сто первый (только не объясненный и не познанный так) элемент последования Богов, т. е. сукцессивного политеиз­ ма. Пусть этот первым явившийся в сознание Бог будет А;

тогда сознание не подозревает, что ему предстоит еще вто­ рой, В, который сначала встанет рядом с первым, потом над ним. Итак, первый Бог пока не только вообще один, но он один в таком смысле, в каком уже не сможет быть одним никакой последующий Бог. Ибо Богу В уже предшествовал в сознании Бог А, Богу С (ведь есть причина предполагать, что второй, оттеснивший первого, просто прокладывает путь для третьего) в сознании предшествовали — коль скоро он заявится — Боги А и В. Но Бог А — это тот Бог, прежде которого не было иного и после которого — так представляло себе сознание — не будет иного;

следователь но, он не просто случайно, он на деле вообще безусловно единый. Многобожия — в том смысле, как мы определяем его теперь, — многобожия вообще еще нет. Поэтому если под монотеизмом понимать лишь противоположное много­ божию, то в сознании реально есть монотеизм;

однако легко усмотреть и то, что этот монотеизм, абсолютный для челове­ чества, объятого им, сам по себе и для нас есть лишь отно­ сительный монотеизм. Ведь абсолютно-единый Бог — это тот, который не допускает и возможности иных Богов, кро­ ме себя, а относительно-единственный — тот, прежде кото­ рого и после которого нет иных. Сюда вполне приложимо проницательное замечание Германа: учение, которому по случайности известен лишь один Бог, по своей сути есть самый настоящий политеизм, потому что оно не отменяет возможности существования иных Богов и лишь потому знает только об одном, что ему не доводилось слышать об иных Богах, или — скажем для начала — об ином Боге *.

Итак, мы скажем о нашем Боге А: он для человечества, пока человечеству неведом второй, совершенно немифоло­ гический Бог. Ведь в последовании, элементы которого обозначены у нас А, В, С, — А лишь тогда член, когда за ним действительно следует В;

мифологический же Бог — это член генеалогии Богов, но принимаемый нами Бог А еще не является на деле членом последования, однако по этой самой причине он немифологичен не по природе, хотя он и может казаться таким, пока иной не возвестил о себе и не лишил его абсолютности.

Если вместе с первым Богом, но в подчинении ему по­ ложить пусть даже целую систему Богов, то этим хотя и будет положена множественность Богов, но все не много­ божие, и Боги такой системы могли бы по-прежнему оста­ ваться общим достоянием всего человечества — они еще не разно-образные Боги, как, к примеру, в греческой теогонии Боги Урана, Боги Кроноса, Боги Зевса — это разно-образ­ ные Боги;

те же пока еще одно-образные Боги. Если у эле­ мента нет иного вне себя, чем он определялся бы, то он не­ обходимо продолжает оставаться равным себе. Если вер­ ховный Бог не меняется, то и подчиненные ему Боги не могут меняться, а оставаясь постоянно все теми же, они и не могут быть различными и иными для различных лю­ дей, следовательно, не перестают быть общими для всех.

Изложенного достаточно в доказательство того, что для * Hermann G. Ober das Wesen und die Behandlung der Mythologie, S. 37.

объяснения как изначального единства, так и последующе­ го расхождения человечества по крайней мере нет необхо­ димости в абсолютном монотеизме, в Боге, который был бы вообще единым, помимо которого невозможен был бы ни­ какой иной;

поскольку, однако, из двух предпосылок лишь одна может быть истинной, то мы не можем остановиться на таком результате. Мы должны выбирать между двумя предпосылками, а потому должно исследовать, не объяс­ няет ли относительный монотеизм и то и другое (т. е. един­ ство и расхождение) даже лучше, чем монотеизм абсолют­ ный, не может ли быть даже так, что первый дает единст­ венно реальное объяснение. Вместе с этим мы вновь возвра­ щаемся к возникновению народов. Только что найденное различение абсолютного и относительного монотеизма (относительного — значит, такого, который в течение изве­ стного времени может казаться абсолютным) показывает нам, что в нашей первой разработке еще заключалась не­ кая неопределенность;

вообще в таком исследовании, как наше, вперед можно продвигаться лишь шаг за шагом, обо всем в каждый отдельный момент говоря лишь так, как все это представляется в такой-то точке развития. Все наше изложение постепенно и равномерно, во всех своих частях, растет и поступательно движется вперед, и познание, к ко­ торому оно стремится как к цели, нельзя считать завершен­ ным, пока не поставлена последняя точка.

Когда вопрос «Как возникли народы?» впервые раз­ несся из моей аудитории и достиг более широких кругов, приём, какой отчасти встретил он, ясно показал, сколь но­ вым и неожиданным был он для многих;

с тех пор у меня был не один случай наблюдать, как мало задумывались лю­ ди над первыми элементами философской этнологии, пред­ полагающей в качестве своей предпосылки этнологию. Все было точно так, как я говорил в предыдущей лекции, — большинству казалось, что объяснение излишне, народы-де возникают сами собою, никакой особенной причины для этого не надо. Если с достигнутых нами позиций (после того как разделение народов было понято как духовный кризис) связывать еще какую-то идею с этим «самовозник­ новением» народов, то пришлось бы принять, что те духов­ ные различия, которые впоследствии вышли наружу в раз­ личиях народов и их отклоняющихся друг от друга учений о Богах, содержались в скрытом виде в первоначальном человечестве, никак не проявляя себя, и лишь затем, по мере разветвления родов, выразились внешне и развились.

Тогда единственным определяющим началом выступило бы все увеличивающееся отстояние от средоточия общего исто­ ка. Когда достигнута известная точка, различия становятся действенными. В таком случае народы возникают просто от времени. Однако может ли идти тут речь о какой-либо закономерности? Кто рискнет сказать, в котором поколе­ нии, на каком удалении от праотца рода человеческого раз­ личия обретают такую мощь, что способны уже разделять народы? Но чтобы в столь великом событии царил не один только голый случай и развитие совершалось в очевидном для рассудка порядке, не происходило sine numine 1, срок, какой отведем мы эпохе вполне гомогенного человечества, не может быть просто делом случая, он должен быть как бы гарантирован принципом, такой силой, которая сдержива­ ла бы, тормозила всякое более высокое развитие, какое еще только предстояло человечеству и должно было повести к появлению иных, нежели просто природных, различий между людьми. Если же принять такую силу, то мы уже не вправе говорить о ней, что она просто слабеет со време­ не м, — если даже так, то для этого нужен иной, независи­ мый от нее реальный второй принцип, который подры­ вал бы, а потом и совсем преодолевал бы ее. Возникновение народов — это не такое событие, какое, на основе существо­ вавших условий, с самого начала сама спокойная последо­ вательность развития повлекла бы за собой, — нет, это со­ бытие, которое прерывает прежний ход вещей и начинает совершенно новый порядок. Переход от гомогенного бытия к более высокому и развитому, когда уже существуют на­ роды, т. е. наделенные духовными различиями целостно­ сти, не совершается сам собою, как не совершается сам собою, например, переход от неорганической природы к ор­ ганической;

оба процесса вполне сопоставимы. Ведь если в неорганическом царстве все тела покоятся в общем для них тяготении и даже теплота, электричество и все тому подобное продолжают оставаться общими для них, то вме­ сте с органическими существами возникают самостоятель­ ные центры, существующие для себя, которые всем назван­ ным владеют как своим собственным, — овладевая тяготе­ нием, они даже пользуются им как свободной силой дви­ жения.

Итак, принцип, который удерживал человечество в единстве, не мог быть принципом абсолютным, он должен был быть таким, за которым мог бы последовать иной, ка­ кой приводил бы его в движение, преобразовывал, в конце концов совершенно одолевал.

Однако, как только такой второй принцип начинает оказывать свое воздействие на человечество, сразу же, слов­ но единым махом, полагаются все возможные (благодаря такому отношению) в человечестве различия — возможные как в ближайшем, так и в более отдаленном смысле, разли­ чия, и признака которых не было прежде. Ближайшая при­ чина всех различений такова — недвижимый дотоле Бог А, будучи вынужден принимать определения со стороны ино­ го, не может оставаться тем же самым и, вступая в конф­ ликт с этим иным, неизбежно переходит от одного облика к другому, принимает то одно, то другое обличье в зависи­ мости от того, как Бог В овладевает им. Вполне возможно, что даже Боги греческой теогонии, которых мы до сих пор рассматривали как примеры последовательно выступаю­ щих Богов (Уран, Кронос, Зевс), на деле суть лишь различ­ ные облики, какие последовательно принимает единый, или первый, Бог, и что второй, который вынуждает его прохо­ дить сквозь все эти облики, есть Бог, стоящий совершенно вне всего этого ряда, — имя которого не было до сих пор произнесено. Но как только положен первый облик Бога, то вместе с этим положены и все последующие — пусть как более отдаленные возможности. Различным обликам Бога соответствуют столь же различные, материально разнст­ вующие учения о Богах, все они равно наличествуют вместе с появлением второго принципа, наличествуют потенциаль­ но, хотя они и не могут выступить все сразу, но выступают реально лишь по мере того, как это допускает, или по мере того, как им уступает поступательно преодолеваемый, все же удерживающий при себе человечество Бог. Различ­ ным учениям о Богах соответствуют разные народы;

и на­ роды эти тоже потенциально наличествуют вместе с появ­ лением второй причины, хотя и они не могут выступить все сразу, но вступают в реальность в некоторой размерен­ ной последовательности. Сукцессивность — последование, присущее политеизму, — разводит народы и в том, что ка­ сается их появления в истории, их вступления в историю.

Пока не наступает момент, который должен представлять, репрезентировать вот этот народ, народ остается в своем потенциальном состоянии частью еще не определившегося, не разрешившегося, хотя и предназначенного к разложе­ нию на отдельные народы человечества;

мы видели, что пе­ ласги, прежде чем превратиться в эллинов, пребывали в та­ ком состоянии неразрешенности. Поскольку, однако, кри­ зис (действие второй причины), будучи всеобщим, распро­ страняется на все человечество, то народ, приберегаемый для позднейшей эпохи и для более позднего решения, все равно проходит через все его моменты — хотя не как реаль­ ный народ, но как часть еще не разрешившегося человече­ ства. Только так и возможно, чтобы уделенные различным народам моменты соединялись в завершенной мифоло­ гии — в сознании самого последнего народа.

Вы видите: благодаря такому взгляду на движение, берущее начало в относительном монотеизме, сам процесс возникновения как различных учений о Богах, так и парал­ лельных им народов обретает совсем иной и более опреде­ ленный вид, нежели просто расхождение изначального монотеизма. Убедитесь и в том, что наше исследование продвигается вперед — мы постигаем теперь не только воз­ никновение народов вообще, но и их последовательное по­ явление. Мы обязаны учесть еще одно возможное возраже­ ние. Кто-то мог бы сказать так: расхождения, различные характеры, какие мы усматриваем у народов, — они и рань­ ше существуют в коленах;

так, если сохранить прежнее, идущее от трех сынов Ноя — Сима, Хама и Иафета, оправ­ дывающее себя и поныне разделение, то, к примеру, семи­ ты отличаются от яфетитов тем, что первые сохраняют в це­ лом большую близость к прарелигии, вторые дальше ото­ шли от нее;

может быть, все это заложено уже в самих име­ нах, и очень вероятно, что имя яфетитов служит предзна­ менованием 2 самого широкого распространения и разра­ стания политеизма и самого широкого географического его распространения. А такое различие, которое, надо думать, дано уже вместе с различением колен, противоречит при­ нимаемой нами полной гомогенности человеческого рода.

На это следует отвечать так: прежде чем вообще могло на­ личествовать названное различие, сначала должна быть дана сама возможность удаляться от прарелигии. Такая возможность возникла лишь с появлением второго принци­ па;

прежде того различие не имеет даже возможности про­ явиться, а если называть возможным то, что может про­ явиться, то оно даже и невозможно. Колена обретают духовное значение лишь в итоге, и в противоречии с тем, что обычно предполагается, мы должны сказать: таким зна­ чением колена наделяются лишь с той поры, как сущест­ вуют народы, и если приведенное значение имени верно, то колена получают свои имена, лишь становясь народами.

Итак, лишь относительный политеизм объясняет не только возникновение народов вообще, но, как мы только что видели, и в особенных обстоятельствах — так, он объяс­ няет последование, в каком являются народы. Однако оста­ лось еще одно, о чем мы признавались, что не можем впол не прояснить это с помощью наших понятий (какие были у нас тогда), — это неразрывно связанное с возникновением народов возникновение различных языков — смешение языка как следствие религиозного кризиса. Не поможет ли обретенное теперь разумение хотя бы сколько-то прибли­ зиться к полному пониманию этого узла проблем, казавше­ гося нам раньше неопределенно далекой от своего решения проблемой?

Если когда-то, как говорится в Ветхом завете, «на всей земле был один язык и одно наречие» 3 — почему бы нам противиться такому представлению (больше, чем друго­ м у, — о времени, когда не было народов)? — то подобную неподвижность языка можно мыслить только так: языком владел тогда лишь один принцип, сам неподвижный и не допускавший никаких изменений в языке, т. е. удерживав­ ший язык на ступени субстанциальности, — подобно тому как первый Бог А был чистой субстанцией и был принуж­ даем принимать акцидентальные определения лишь вто­ рым Богом В. Коль скоро язык удерживался на этой ступе­ ни принципом, и притом бесспорно принципом духовным, то уже гораздо легче понять, что между этим прин­ ципом языка и религиозным принципом, который в это же время безраздельно владел не только частью со­ знания, но и всем сознанием, существовала и даже должна была существовать взаимосвязь. Ибо язык мог быть подоб­ ным лишь Богу, который заполнял все сознание. Теперь же является новый принцип и задевает, затрагивает первый принцип (тоже как определяющий язык принцип) — он преобразует этот первый принцип, наконец, делает его со­ вершенно неузнаваемым и оттесняет вглубь. Тогда, коль скоро язык определяется уже двумя принципами, неизбеж­ ными становятся не только материальные различия языка, которые, напирая, во множестве выходят наружу, но в за­ висимости от более глубокого или более поверхностного внедрения второго принципа и, следовательно, в зависимо­ сти от того, в какой, большей или меньшей, степени язык утрачивает свой субстанциальный характер, выступают уже языки, которые исключают друг друга не просто мате­ риально, но и формально, в своем отношении к принципам.

Вот что можно видеть, еще не перейдя к ближайшему рассмотрению действительных фундаментальных разли­ чий языков.

А теперь прошу вас приобщить к сказанному следую­ щее. Если наши предпосылки обоснованны, то человечест­ во переходит от относительного монотеизма, или единобо жия (здесь уместно это обычно поминаемое некстати сло­ во), к двубожию (дитеизму) и затем к решительному мно­ гобожию (политеизму). И вот то же самое поступательное движение совершается в принципах языка, которые пере­ ходят от изначального моносиллабизма к дисиллабизму и затем к совершенно раскованному полисиллабизму.

Моносиллабизм сохраняет слово в его чистой субстан­ ции, и, когда он выступает как принцип, мы не можем не предполагать принцип, фиксирующий данное, отвергаю­ щий все случайные определения. Но — мы слышим, нам возражают: на свете нет ни одного моносиллабического языка. Да, это так! Нам известна лишь одна языковая си­ стема, в которой царит принцип моносиллабизма, — это китайский язык, и как раз этому языку ученый муж, счи­ тавшийся до последнего времени величайшим знатоком китайского языка и китайской литературы (Абель Ремю¬ за * 4 ), полагал возможным отказывать в моносиллабиче­ ском характере. Если же присмотреться повнимательнее, то этот ученый муж руководствовался лишь представле­ нием о том, что такой взгляд на китайский язык, в изучении которого ему принадлежат столь значительные заслуги, ставит позорное пятно варварства на этом народе и на его языке. Мы беремся совершенно успокоить его на сей счет;

наше мнение таково, что состояние, когда сознанием вла­ дел лишь один принцип, не было состоянием варварства, что же касается материалов, почерпнутых им в самом язы­ ке, то, по всей вероятности, наших заверений хватило бы для того, чтобы он усомнился в их доказательности. Глав­ ное в его суждениях, видимо, в следующем: слово «одно­ сложный» будто бы не имеет смысла, потому что если по­ нимать под слогом корень, то все языки на свете моносил лабичны, если же понимать под слогом — слово, то языки, какие обычно принимают за моносиллабические, не более моносиллабичны, чем все остальные, ибо слова таких язы­ ков — сцепления слогов, которые лишь представляются раздельными, потому что к этому приводит природа при­ нятых в этих языках письменных знаков. В этом рассужде­ нии ложна сама предпосылка — будто корни во всех язы­ ках односложны. Ведь дисиллабизм семитских языков — не что-то случайное, дисиллабизм — специфический прин­ цип этих языков, принцип, который нарушает существо­ вавшее прежде ограничение и полагает начало нового раз­ вития. Правда, в последнее время, чтобы не сворачивать * Fundgruben des Orients. Wien, 1813, Bd III, S. 279-287.

с пути, на каком воздерживаются от объяснения принципов и по возможности все выводят из случайностей, была сдела­ на попытка (сама по себе очень старая *) возвести семит­ ские языки к односложным корням: подчеркивали, что многие еврейские глаголы, у которых совпадают только два и даже всего один корневой согласный, родственны по сво­ ему значению, третья согласная — это, как правило, лишь приращение, и такое удлинение слова обычно лишь служит признаком расширения первоначального значения слова.

Так, например, говорили: cham (собственно, chamam) зна­ чит по-еврейски «быть теплым, теплеть», откуда впослед­ ствии chamar — «быть красным», потому что краснота — последствие разгоряченности;

значит, chamar — это, собст­ венно, не корень, а корень — cham (который, однако, лишь произносится в один слог!). Но как раз упомянутый факт, если бы он подтвердился во всем, послужил бы нам доказа­ тельством того, что моносиллабизм — это реальный прин­ цип, а семитские языки были призваны преодолеть его и лишь потому сохранили преодоленное в качестве следа или отдельного момента. Для яфетических же языков, значит для германского, санскрита, греческого и т. д., нужно бы­ ло бы думать, этот преодолевавшийся семитскими языками принцип не мог уже иметь никакого значения, не мог иметь и силы в них. И однако, вот самая большая новость! Оказы­ вается, как раз корни этих языков определенно моносил лабичны, так что после этого надо сделать только один шаг, чтобы признать семитскую языковую ветвь (с ее двуслож­ ными корнями) более молодой, санскрит же — более древ­ ним, подлинным, изначальным. Я уже раньше в общей форме высказался против этого переворачивания всякого разумного порядка, сейчас же не будем задерживаться на том, насколько трудно бывает устанавливать корни в не­ мецком, а особенно в греческом языке, где, если отнять у слова его акцидентальные (грамматические) определе­ ния, иной раз остается всего лишь одна гласная, тогда как, с другой стороны, неизвестно, что делать со словами, кото­ рые явно указывают на двусложные корни вроде греческого, которое, быть может, действительно связано с со­ ответствующим словом еврейского языка. Проще будет приоткрыть само основание обмана. Быть может, дело об­ стоит так, что 1) китайский язык состоит лишь из корней, будучи чистой субстанцией, 2) в семитских языках прин * Давным-давно предшествовал Вал. Лёшер с его известным трудом «De causis linguae Hebraeae».

цип моносиллабизма уже преодолен и 3) в яфетических языках точно так же уже исчез дисиллабизм как противо­ положность и, следовательно, как принцип. Кто устремляет взор лишь на последнее (третье), у того возникает соблазн вытащить на свет принцип моносиллабизма, тогда как че­ ловек, постигший истинную взаимосвязь, незамедлительно скажет, что эти языки по своему принципу полисиллабич ны, потому что и моносиллабизм, и дисиллабизм одинаково утратили в них свое значение принципа.

В самой философии мифологии будет еще случай вер­ нуться к этому отношению и при этом опровергнуть лож­ ные толкования вроде того, что мы считаем китайский язык праязыком человеческого рода. Но и к параллелизму язы­ кового и религиозного развития мы тоже вернемся там с большей обстоятельностью, с привлечением новых опреде­ лений, которые невозможно обсуждать сейчас, и, как я на­ деюсь, наше изложение будет убедительным.

Вообще все последние наши рассуждения давайте счи­ тать лишь косвенными доказательствами существования относительного монотеизма в сознании первозданного чело­ вечества! Теперь же именно эта предпосылка будет оконча­ тельно продемонстрирована и явлена как единственно воз­ можная прямым умозаключением.

Если сукцессивный политеизм есть нечто такое, что действительно явилось в человечестве, т. е. если человече­ ство действительно прошло через такой последовательный ряд Богов, какой мы приняли, — напомним, что все это — неопровержимый факт, как и любой иной, засвидетельство­ ванный исторически, — то, следовательно, когда-то в чело­ вечестве должен был наличествовать такой первый Бог, как наш Бог А, который, будучи лишь первым элементом буду­ щего последования, является еще не как таковой, но дейст­ вительно есть безусловно-единый, а потому распространяет по всей земле мир и покой безраздельного господства, ни с чьей стороны не встречая противоречия. Однако такой мир не мог существовать, как только появился иной Бог, ибо, как показано, вместе с ним полагается смешение и рассея­ ние. Поэтому если искать такую эпоху, в какую было еще место для одного, первого Бога, то очевидно, что такое ме­ сто следует искать не в эпохе уже совершившегося разде­ ления народов и что его нельзя найти в переходную эпоху уже начавшегося отделения, так что, следовательно, его можно найти лишь в праисгорическое время как таковое.

Итак, либо никогда не существовал Бог, подобный нашему Богу А, т. е. никогда не существовало такого последования, какое распознаем мы в настоящем политеизме, либо же такой Бог царил в сознании первозданного, еще совершен­ но не разделенного человечества.

Отсюда следует и обратное: единый, царивший над всем тихим праисторическим временем Бог был единственным существовавшим в ту эпоху, однако единственным не в том смысле, чтобы никакой иной не мог последовать за ним, но только в том, что никакой иной еще не последовал реаль­ но за ним. Итак, он по своей сущности (potentia) уже был мифологическим Богом, тогда как реально (actu) он стал таким лишь тогда, когда действительно явился второй Бог, когда второй Бог стал господином человеческого созна­ ния...

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 12 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.