WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 12 |

«ФИЛОСОФСКОЕ НАСЛЕДИЕ Том 108 Фридрих Вильгельм Иозеф ШЕЛЛИНГ СОЧИНЕНИЯ В ДВУХ ТОМАХ ТОМ 2 АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ ИЗДАТЕЛЬСТВО «мысль » М О С К В А — 1 0 8 0 ББК 87.3 ...»

-- [ Страница 3 ] --

Нетрудно понять, что благодаря противодействию, необ­ ходимому для совершенного рождения, глубочайшая связь сил распадается лишь в процессе постепенного разверты­ вания и что на каждой ступени разделения сил в природе возникает новое существо, чья душа тем совершеннее, чем в большей степени в нем содержится разделенным то, что еще нераздельно в других. Показать, как каждый после­ дующий процесс все более приближается к сущности при­ роды, пока наконец при высшем разделении сил не откры­ вается глубочайший внутренний центр, является задачей завершенной натурфилософии. Для настоящей же цели существенно лишь следующее. Каждое возникшее в при­ роде указанным образом существо содержит в себе двойное начало, которое по существу есть одно, рассматриваемое с двух возможных сторон. Первое есть то, посредством чего они отделены от Бога или суть только в основе;

однако поскольку между тем, что предобразовано в основе, и тем, что предобразовано в разуме, существует изначальное единство и процесс творения состоит только во внутреннем превращении или преображении первоначально темного начала в свет (ибо разум или положенный в природу свет ищет в основе, собственно говоря, только родственный ему, направленный вовнутрь свет), то темное по своей при­ роде начало есть именно то, которое одновременно преоб­ ражается в свет, и оба начала, хотя только в определенной степени, едины в каждом природном существе. Начало, поскольку оно происходит из основы и темно, есть свое­ волие твари, которое, однако, поскольку оно еще не поднято до полного единства со светом (в качестве начала разума), еще не вмещает его, есть только страсть или вожделение, т. е. слепая воля. Этому своеволию твари противостоит разум в качестве универсальной воли, которая пользуется этим своеволием и подчиняет его себе как простое орудие.

Когда же наконец посредством поступательного преобра­ жения и разделения всех сил сокровеннейшая и глубочай­ шая точка первоначальной тьмы в некоем существе пол­ ностью озаряется светом, то воля этого существа, которая, будучи единичной, по-прежнему есть частная воля, сама по себе или в качестве центра всех других частных воль становится единой с изначальной волей или с разумом, из обоих возникает единое целое. Это озарение глубочай­ шего центра светом совершается среди всех зримых для нас тварей только в человеке. В человеке содержится вся мощь темного начала и в нем же — вся сила света.

В нем — глубочайшая бездна и высочайшее небо, или оба центра. Воля человека есть сокрытый в вечном стремлении зародыш Бога, существующего еще только в основе, со­ крытая в глубине искра божественной жизни, которую узрел Бог, когда он возымел волю к природе. В нем одном (в человеке) Бог возлюбил мир;

и это подобие Божие было охвачено в центре желанием, когда оно вступило в противоречие со светом. Из-за того, что человек возникает из основы (что он тварен), он содержит в себе относительно независимое от Бога начало;

однако из-за того, что именно это начало преображено в свет, не переставая вследствие этого быть темным в своей основе, в нем одновременно зарождается нечто высшее, дух. Ибо вечный дух изрекает единство, или слово, внося его в природу. Но изреченное (реальное) слово есть лишь в единстве света и тьмы (глас­ ных и согласных). Оба эти начала существуют, правда, во всех вещах, однако не в полном созвучии из-за несовер­ шенства того, что возвысилось из основы. Следовательно, лишь в человеке полностью высказывается слово, сдержи­ ваемое и не полностью высказанное в других вещах. В изре­ ченном же слове открывает себя дух, т. е. Бог, как сущест­ вующий actu. Будучи живым тождеством обоих начал, душа есть дух, а дух есть в Боге. Если бы в духе человека тождество обоих начал было столь же неразрывно, как в Боге, то между Богом и человеком не было бы различия, т. е. Бог не открывал бы себя как дух. Следовательно, то единство, которое в Боге нераздельно, должно быть в чело­ веке раздельным — это и есть возможность добра и зла.

Мы со всей решительностью утверждаем возможность зла и постараемся сначала пояснить раздельность обоих начал. Действительность зла — предмет совершенно иного исследования. Поднятое из основы природы начало, кото рое отделяет человека от Бога, есть в нем самость;

однако в единении с идеальным началом она становится духом.

Самость как таковая есть дух, т. е. человек есть дух в каче­ стве обладающего самостью, особенного (отделенного от Бога) существа — это объединение и составляет сущность личности. Но благодаря тому что самость есть дух, она вместе с тем поднята из тварности в надтварность, она есть воля, которая зрит себя в полной свободе, уже не ору­ дие созидающей в природе универсальной воли, но есть над всякой природой и вне ее. Дух выше света, ибо он возвышается в природе над единством света и темного на­ чала. Следовательно, будучи духом, самость свободна от обоих начал. Однако она (или своеволие) лишь потому есть дух и тем самым свободна и возвышается над приро­ дой, что действительно преобразована в изначальную волю (свет);

таким образом, хотя она (в качестве своеволия) еще остается в основе (поскольку основа всегда должна быть), она — подобно тому как в прозрачном теле возвы­ шенная до тождества со светом материя не перестает от это­ го быть материей (темным началом) — остается в ней только как носитель и вместилище высшего начала, света.

Благодаря тому, однако, что она имеет в себе дух (посколь­ ку дух властвует над светом и тьмой), самость может — если этот дух не есть дух вечной любви — отделиться от света, или, иными словами, своеволие может стремиться к тому, чтобы в качестве частной воли быть тем, что оно есть лишь в тождестве с универсальной волей;

быть тем, что оно есть лишь постольку, поскольку оно остается в центре (так, как покоящаяся воля в тихой основе природы именно потому и есть универсальная воля, что она остается в основе) и на периферии или в качестве сотворенного (ибо воля тварей в самом деле вне основы, но тем самым есть только частная воля, она не свободна, а связана).

Следовательно, таким образом в воле человека происходит отделение ставшей духовной самости (поскольку дух выше света) от света, т. е. разделение начал, неразрывно соеди­ ненных в Боге. Если же, напротив, своеволие человека остается в качестве центральной воли в основе и божествен­ ное отношение начал, таким образом, не нарушается (по­ добно тому как в центре природы воля никогда не возвы­ шается над светом, но остается под ним в основе как базис) и если вместо духа раздора, который хочет отделить соб­ ственное начало от всеобщего, в своеволии царит дух люб­ ви, то воля божественна по своему характеру и типу. Что именно названное возвышение своеволия и есть зло, явству ет из следующего. Воля, которая выступает из своей сверх природности, чтобы, будучи всеобщей волей, сделать себя также частной и тварной, стремится перевернуть отноше­ ние начал, возвысить основу над причиной, использовать дух, который она получила лишь для центра, вне его и про­ тив твари, из чего происходит разрушение в самой воле и вне ее. Волю человека надлежит рассматривать как связь между живыми силами;

до тех пор пока она сама остается в своем единстве с универсальной волей, эти силы также пребывают в божественной мере и равновесии. Но едва только своеволие отклоняется от центра как от предназна­ ченного ему места, разрывается и связь между силами;

вместо нее теперь господствует лишь частная воля, которая уже не способна, подобно изначальной воле, объединить силы, подчинив их себе, и должна поэтому стремиться сформировать или составить из отделившихся друг от дру­ га сил, из восставшего войска вожделений и страстей (по­ скольку каждая единичная сила есть также страсть и жела­ ние), собственную обособленную жизнь, а это возможно, ибо в зле все еще сохраняется первая связь сил, основа природы. Но так как эта жизнь все-таки не может быть подлинной — она могла бы быть таковой только при перво­ начальном отношении начал, — то возникает, правда, соб­ ственная, но ложная жизнь, жизнь во лжи, порождение беспокойства и гибели. Наиболее близким подобием ее яв­ ляется болезнь;

в качестве беспорядка, привнесенного в природное состояние человека злоупотреблением свободой, она есть истинное подобие зла или греха. Болезнь в уни­ версальных масштабах возникает всегда только тогда, когда на поверхность выходят скрытые силы основы, когда раздражимое начало, которое должно было пребывать в безмолвии глубин в качестве внутренней связи сил, само активизируется или когда возбужденный архей 20 поки­ дает свою обитель в центре и выходит на периферию. На­ против, всякое коренное лечение состоит в восстановлении отношения периферии к центру, и переход болезни к здо­ ровому состоянию может, собственно говоря, совершиться только посредством противоположного, а именно посред­ ством возвращения отделенной и единичной жизни во вну­ тренний свет сущности, где снова происходит разделение (кризис). Болезнь единичного также возникает лишь из-за того, что то, что имеет свою свободу или жизнь только для того, чтобы оставаться в рамках целого, стремится быть для себя. Зло, как и болезнь, не есть нечто сущностное, собственно говоря, оно — не более чем видимость жизни, как бы мимолетное ее явление, подобное метеору, колеба­ ние между бытием и небытием;

тем не менее для чувства оно вполне реально.

Недавно то единственно правильное понятие зла, со­ гласно которому оно основано на положительном обраще­ нии или перемещении начал, вновь выдвинул и пояснил глубокими физиологическими аналогиями, в частности аналогией с болезнью, прежде всего Франц Баадер*21.

Все остальные объяснения зла оставляют рассудок и нравственное сознание в равной мере неудовлетворенными.

Все они в сущности основываются на снятии зла как поло­ жительной противоположности и на сведении его к так называемому malum metaphysicum 23 или к отрицатель­ ному понятию несовершенства твари. Бог не мог, говорит Лейбниц, дать человеку полное совершенство, не превра­ тив его тем самым в Бога;

то же следует отнести и к сотво­ ренным существам вообще;

поэтому и необходимы были различные степени совершенства и все виды его ограниче­ ния. На вопрос же «Откуда зло?» ответ гласит: оно проис­ ходит из идеальной природы твари, в той мере, в которой она зависит не от воли Бога, а от вечных истин, содержа­ щихся в божественном разуме. Область вечных истин есть * В работах «Ober die Behauptung, daB kein ubler Gebrauch der Vernunft sein kann». — Morgenblatt, 1807, № 197 и «Ober Starres und FlieBendes».— Jahrbiicher der Medizin als Wissenschaft. Bd 3, Hf. 2. Для сравнения и дальнейшего разъяснения приведем относящееся к нашему толкованию примечание в конце последней статьи на с. 203: «Поучи­ тельным примером может служить обычный огонь (в качестве дикого.

пожирающего, уничтожающего пламени) в отличие от так называемого органического, благодетельного жизненного огня;

здесь огонь и вода объединяются в некоей (растущей) основе или образуют связь, тогда как там они разъединяются в раздоре. Однако в органическом процессе ни огонь, ни вода не были в качестве таковых, т. е. в качестве разделен­ ных сфер;

огонь был центром (mysterium), вода, как нечто открытое в нем, была периферией, и, лишь когда раскрывалось, возвышалось, за­ горалось первое и одновременно закрывалось второе, наступала болезнь и смерть. Так вообще я, индивидуальность, есть в самом деле базис, фундамент или естественный центр каждой тварной жизни;

однако, как только она перестает служить центром и властно выступает на пери­ ферию, в ней загорается злобное танталово себялюбие и эгоизм (возго­ ревшегося Я). 0 превращается в О, а это означает: в одном-единственном месте планетной системы замкнут, латентен темный центр природы, и именно поэтому он в качестве носителя света служит проникновению высшей системы (излучению света или открытию идеального). Поэ­ тому, следовательно, это место есть открытая точка (солнце, сердце, глаз) в системе — а если бы и здесь поднялся или открылся темный центр природы, то ео ipso погасла бы светлая точка и свет стал бы в системе тьмой или погасло бы солнце!» идеальная причина зла и добра, и ее следует поставить на место материи у древних *. Есть, правда, говорит Лейбниц в другом месте, два начала, интеллект и воля, но оба они в Боге. Из разума проистекает начало зла, хотя сам он не становится из-за этого злым;

ибо он пред­ ставляет природные существа такими, какие они суть в соответствии с вечными истинами;

в нем содержится основание того, что зло допускается, воля же направлена только на добро **. Эта единственная возможность зла не создана Богом, поскольку разум не есть его собственная причина ***. Хотя это различение разума и воли как двух начал в Боге, благодаря чему первичная возможность зла становится независимой от божественной воли, и соответ­ ствует глубокому мышлению Лейбница и хотя представле­ ние о разуме (о божественной мудрости) как о чем-то, где Бог выступает скорее как страдательный, нежели деятельный, и указывает на нечто более глубокое, однако зло, которое может происходить из этой чисто идеальной основы, вновь сводится к чему-то только пассивному, к ограничению, недостатку, лишению — к понятиям, пол­ ностью противоречащим подлинной природе зла. Ведь уже одно то, что к злу способен только человек — совершенней­ шее из всех зримых созданий, может служит доводом в пользу того, что основа зла никак не может состоять в недостаточности или лишении. Дьявол был, по христиан­ скому воззрению, не наиболее ограниченным, но, напротив, самым неограниченным из всех созданий****. Несовершен­ ство в общем метафизическом смысле не есть обычное свойство зла, ибо оно часто выступает в соединении с таким совершенством отдельных сил, которое значительно реже сочетается с добром. Следовательно, основа зла должна находиться не только в некоем положительном вообще, но скорее в высшем положительном, содержащемся в при­ роде, что и соответствует нашему воззрению, ибо эта основа лежит в ставшем открытым центре или в изначальной воле первой основы. Лейбниц всячески пытается пояснить, как * Tentam theod. Opp., t. 1, p. 136.

** Там же, § 149.

*** Там же, § 380.

**** В этой связи поразительно, что не только схоласты, но и уже некоторые отцы церкви раннего периода, в первую очередь Августин, полагали зло просто как недостаточность. Особенно замечательно в этом отношении следующее место: Querunt ex nobis, unde sit malum? Responde¬ mus ex bono, sed non summo, ex bonis igitur orta sunt mala. Mala enim из природного недостатка может возникнуть зло. Воля, го­ ворит он, стремится к добру во всеобщем и должна требо­ вать совершенства, высшая мера которого находится в Боге;

но если воля оказывается в плену чувственных вожделений и теряет высшие блага, то именно этот недостаток дальней­ шего стремления и есть то лишение, которое составляет зло. В остальном, полагает он, зло столь же не нуждается в особом начале, как холод или тьма. То, что составляет в зле утверждающее, лишь привходит в него попутно, как сила и деятельность в холод;

вода разрывает при замерза­ нии самый прочный сосуд, в котором она содержится, и тем не менее холод состоит, собственно говоря, в уменьшении движения *. Однако поскольку лишение для себя есть ничто и, для того чтобы стать заметным, ему необходимо нечто положительное, в котором оно себя являет, то воз­ никает следующая трудность: объяснить то положитель­ ное, которое все-таки следует признать в зле. Так как Лейбниц может вывести зло только из Бога, он вынуж­ ден считать Бога причиной материальной стороны греха и приписывать изначальной ограниченности твари лишь его формальную сторону. Это отношение он пытается по­ яснить с помощью открытого Кеплером понятия естест­ венной силы инерции материи. Она, говорит Лейбниц, совер­ шенный образ изначальной (предшествующей всякой деятельности) ограниченности твари. Если два различных по своей массе тела, приведенные в движение одинаковой силой, перемещаются с различной скоростью, то причина медленности движения одного из них заключается не в этой силе, а в свойственной материи особой склонности к инер­ ции, т. е. во внутренней ограниченности или в несовершен­ стве материи**. Однако следует заметить, что саму эту инерцию не следует мыслить просто как недостаточность;

она есть и нечто положительное, а именно выражение внутренней самости тела, силы, посредством которой оно стремится утвердиться в своей самостоятельности. Мы не отрицаем того, что указанным способом можно объяснить omnia participant ex bono, merum enim et ex omni parte tali dari repug nat. — Haud vero difficulter omnia expediet, qui conceptum mali semel recte formaverit, eumque semper defectum aliquem involvere attenderit, perfec¬ tionem autem omnimodum incommunicabiliter possidere Deum;

neque magis possibile esse, creaturam illimitatam adeoque independentem creari, quam creari alium Deum (Contr. Jul. L. 1, с. III).

* Tentam theod., p. 242.

** Там же, § 30.

г метафизическую конечность: мы отрицаем только, что конечность для себя самой есть зло *.

Объяснения такого рода вообще основаны на безжиз­ ненном понятии положительного, согласно которому поло­ жительному может противостоять только лишение. Однако существует и среднее понятие, которое образует реальную противоположность положительному и весьма далеко от понятия просто отрицаемого. Это понятие возникает из отношения целого к единичному, единства к множеству или как бы ни выразить еще это отношение. Положитель­ ное есть всегда целое, или единство;

противостоящее ему — разъединение целого, дисгармония, атаксия 26 сил. В разъ­ единенном целом содержатся те же элементы, которые были в едином целом;

материальное в них одинаково (в этом аспекте зло не более ограничено и не хуже, чем добро), но формальное в них совершенно различно, и это формальное проистекает из самой сущности или из поло­ жительного. Поэтому как в зле, так и в добре необходимо должна быть сущность, но в зле эта сущность противопо­ ложна добру и превращает содержащуюся в добре гармо­ нию в дисгармонию. Догматическая философия неспособ­ на понять эту сущность, поскольку ей неведомо понятие личности, т. е. поднятой до духовности самости, и она рас­ полагает только отвлеченными понятиями конечного и бес­ конечного. Поэтому если бы кто-либо возразил нам, что дисгармония и есть лишение, а именно лишение единства, то даже если бы в общем понятии лишения и содержалось понятие снятия или разъединения единства, то понятие это все-таки было бы само по себе неудовлетворительным.

Ибо дисгармония — это не разъединение сил само по себе, а их ложное единство, которое можно называть разъедине­ нием лишь по отношению к истинному единству. С полным уничтожением единства уничтожается и противоречие.

Со смертью приходит конец болезни, а отдельный звук для себя никогда не образует дисгармонию. Однако именно для того, чтобы объяснить ложное единство, необходимо нечто положительное;

следовательно, его необходимо допустить в зле, но оно останется необъясненным, пока в независимой основе природы не будет познан корень свободы.

* По той же причине для объяснения зла недостаточно и любое другое объяснение конечности, например то, которое исходит из понятия отношений. Зло возникает не из конечности самой по себе, а из конечно­ сти, возведенной до самобытия.

О платоновском воззрении, в той мере, в какой мы можем о нем судить, уместнее будет говорить при рас­ смотрении вопроса о действительности зла. Представления нашего времени, значительно более легковесные в решении этого вопроса и доводящие свои филантропические устрем­ ления до отрицания зла, ни в коей степени не связаны с подобными идеями. В соответствии с этими представле­ ниями единственная основа зла коренится в чувственности, животности или в земном начале, причем Небу противо­ поставляется не ад, как следовало бы ожидать, а Земля.

Это представление есть естественное следствие учения, согласно которому свобода состоит в простом господстве разумного начала над чувственными вожделениями и склонностями, а добро проистекает из чистого разума, следовательно, само собой разумеется, что для зла не может быть свободы (поскольку здесь господствуют чувственные склонности);

вернее, зло полностью уничтожается. Ибо слабость или недейственность разумного начала может быть основанием недостатка добрых или добродетельных деяний, но отнюдь не положительно-злых и противных добродетели. Допустим, однако, что чувственность или страдательное отношение к внешним впечатлениям вызы­ вали бы с известного рода необходимостью злые действия;

но ведь тогда человек, совершая их, сам был бы только страдательным, т. е. зло по отношению к нему, т. е. субъек­ тивно, не имело бы значения;

поскольку же то, что следует из назначения природы, объективно также не может быть злом, то зло вообще не имело бы никакого значения.

Если же говорят, что разумное начало в зле недейственно, то и это не может само по себе служить основой зла. Ибо почему же оно не осуществляет свою власть? Если оно хочет быть недейственным, то основа зла находится в этой воле, а не в чувственности. Если же оно никак не может преодолеть сопротивление последней, то здесь присутст­ вуют лишь слабость и недостаточность, а отнюдь не зло.

Поэтому, согласно такому объяснению, существует лишь единая (если можно ее так назвать), а не двойственная воля, и теперь, когда в философскую критику уже успешно введено наименование ариан 2 и других еретиков, сторон­ никам данного объяснения также можно было бы дать наи­ менование, взятое из истории церкви (только в ином его значении), а именно назвать их монофелитами 28. Однако так как в добре разумное начало, или начало света, дейст­ вует отнюдь не само по себе, а будучи связано с самостью, т. е. поднятое до духа, то и зло следует не из начала конеч ности для себя, приведенного в тесное соприкосновение с центром темного начала, или начала самости;

и так же, как существует энтузиазм добра, существует и воодушевле­ ние злом. В животном, как вообще в каждом существе природы, также действует это темное начало, однако в нем оно еще не вышло на свет, как в человеке, оно еще не есть дух и разум (Verstand), а слепое стремление и вожделение.

Короче говоря, здесь невозможно отпадение, разъединение начал, ибо здесь еще нет абсолютного, или личностного, единства. Бессознательное и сознательное объединены в инстинкте животного лишь одним известным и определен­ ным, а поэтому и неизменным образом. Ибо именно потому, что они суть лишь относительное выражение единства, они подчинены ему, и действующая в основе сила сохра­ няет предназначенное им единство начал всегда в равном соотношении. Животное никогда не может выйти из един­ ства, тогда как человек может произвольно разорвать вечную связь сил. Поэтому Баадер справедливо замечает:

следовало бы желать, чтобы испорченность человека не шла дальше его уподобления животному;

но к сожалению, человек может быть только либо ниже животного, либо выше его *.

Мы пытались вывести понятие зла и его возможность из первооснов, а также выявить общий фундамент этого учения, который заключается в различении между сущест­ вующим и тем, что есть основа существования **. Однако в возможности еще не заключена действительность, между тем именно она составляет важнейшую сторону этого вопроса. Ведь дело не в том, чтобы объяснить только, как зло становится действительным в отдельном человеке, а в том, чтобы выявить его универсальную действенность или показать, как оно в качестве начала, бесспорно все­ общего, находящегося повсюду в борьбе с добром, могло появиться в творении. Поскольку нельзя отрицать, что оно по крайней мере в качестве всеобщей противополож * В названной выше работе, напечатанной в Morgenblatt за 1807 г., с. 786.

** Отрицая учение об эманации бога, Августин говорит: «Из субстан­ ции Бога не может выйти ничего, кроме Бога;

поэтому тварь создана из ничего, чем и объясняется ее испорченность и недостаточность» (De libero 2 arbitrio, L. I, с. 2 ). Это ничто давно уже стало крестом для разума;

объяснение дает выражение Писания: человек создан из того, что не есть в наличии, а также знаменитым древних, которое, так же как и создание из ничего, впервые обретает положительное значение благода­ ря сделанному выше различению.

ности действительно, можно заранее сказать — и это не вы­ зывает сомнения, — что оно было необходимо для открове­ ния Бога;

именно это и следует из сказанного ранее. Ибо если Бог в качестве духа есть нераздельное единство обоих начал и то же единство действительно только в духе чело­ века, то, будь оно в человеке столь же неразрывно, как в Боге, человек ничем бы не отличался от Бога;

он раство­ рился бы в Боге, и не существовало бы ни откровения, ни движения любви. Каждая сущность может открыться толь­ ко в своей противоположности: любовь только в ненависти, единство — в борьбе. Если бы не было разъединения начал, единство не могло бы обнаружить свое всемогущество;

не будь разлада, не могла бы стать действительной любовь.

Человек вознесен на такую вершину, на которой он в рав­ ной степени содержит в себе источник своего движения в сторону добра и в сторону зла;

связь начал в нем не необ­ ходима, а свободна. Он находится на перепутье: что бы он ни выбрал, решение будет его деянием, но не принять решения он не может, так как Бог необходимо должен открыться и так как в творении вообще не может оставаться ничего двойственного. Вместе с тем Он как будто и не может выргти из этого состояния нерешительности именно потому, что оно таково. Поэтому должно быть некое общее основание влечения к злу, искушения, хотя бы для того, чтобы сделать в нем живыми, т. е. довести до его сознания, оба начала. Однако влечение к злу может как будто исхо­ дить только из некоей основной сущности зла, поэтому признать ее необходимо;

и совершенно верно истолкование материи у Платона, согласно которому она есть изначально противодействующая Богу и поэтому сама по себе злая сущность. Правда, до тех пор, пока эта часть учения Платона остается по-прежнему темной *, вынести опреде­ ленное суждение по данному вопросу невозможно. Однако из предшествующего изложения явствует, в каком смысле можно говорить об иррациональном начале как о противо­ действующем разуму (Verstand) или единству и порядку, не рассматривая его при этом как основную злую сущность.

В рамках этого истолкования можно объяснить и высказы­ вание Платона: зло происходит из древней природы;

ибо * Пусть это когда-либо объяснит нам тонкий знаток Платона или еще раньше славный Бёк, который уже своими замечаниями в связи с данным им изложением платоновской гармонии и уведомлением о том, что готовит издание Тимея, вселил в нас надежду на это.

всякое зло стремится вернуться в хаос, т. е. в состояние, когда изначальный центр еще не был подчинен свету и есть возмущение центра, еще лишенное разума (verstand¬ losen) стремление. Однако мы ведь раз и навсегда доказали, что зло как таковое может возникнуть лишь в твари, так как только в ней возможно такое соединение света и тьмы или обоих начал, которое может быть разъединено.

Изначальная основная сущность никогда не может быть сама по себе злой, ибо в ней нет двойственности начал.

Но мы не можем предположить и наличие некоего сотво­ ренного духа, который, отпав сам, возбудил в человеке желание отпасть. Ведь вопрос заключается именно в том, как в сотворенном возникло зло. Таким образом, для объяснения зла нам не дано ничего, кроме обоих начал в Боге. Бог как дух (вечная связь обоих начал) есть чистейшая любовь, в любви же никогда не может быть воли к злу, не может быть ее и в идеальном начале. Но и Бог, для того чтобы существовать, нуждается в основе, только эта основа находится не вне его, а в нем и содержит в себе природу, которая, хотя и принадлежит ему самому, все-таки отлична от него. Воля любви и воля основы — две различные воли, каждая из которых есть для себя;

однако воля любви не может противостоять воле основы, не может и снять ее, так как в противном случае она должна была бы противодействовать самой себе. Ибо, для того чтобы любовь могла быть, должна действовать основа, и действовать независимо от любви, для того чтобы любовь реально существовала. Если бы любовь захотела сломить волю основы, ей пришлось бы бороться с самой собой, она оказалась бы в несогласии с самой собой и перестала бы быть любовью. Это принятие действования основы — един­ ственно допустимое мыслимое понятие, которое при обыч­ ном отнесении его к человеку совершенно несостоятельно.

Воля основы, правда, тоже не может сломить любовь и не требует этого, хотя часто так может казаться;

ибо воля основы, отвратившаяся от любви, должна быть собствен­ ной, особенной волей, чтобы любовь, когда она все-таки прорывается через нее, как свет сквозь тьму, являлась бы в своем всемогуществе. Основа есть только воля к открове­ нию, но для того, чтобы откровение было, она должна вызывать особенность и противоположность. Следователь­ но, воля любви и воля основы становятся едины именно потому, что они разделены и каждая из них изначально действует для себя. Поэтому воля основы сразу же в первом творении возбуждает своеволие твари, чтобы дух, высту пая как воля любви, обнаружил нечто противостоящее ему, в чем он может осуществиться.

Вся природа убеждает нас в том, что произошло подоб­ ное возбуждение, посредством которого жизнь только и обрела последнюю степень отчетливости и определенности.

Иррациональное и случайное, которое в формировании существ, особенно органических, выступает в связи с необ­ ходимым, доказывает, что здесь действовала не просто геометрическая необходимость, но участвовали также сво­ бода, дух и своеволие. Правда, повсюду, где есть стремле­ ние и вожделение, обнаруживается и своего рода свобода сама по себе, и вряд ли кто-нибудь предположит, что вожделение, составляющее основу каждой особенной жиз­ ни в природе, и стремление сохранить себя не только вообще, а в данном определенном существовании, лишь приданы уже сотворенному созданию, а не были в нем самим творящим началом. Открытое эмпирическим путем понятие базиса, которое будет играть важную роль в естест­ вознании, должно, получив научное признание, привести к понятию самости и понятию Я. Однако в природе это случайные определения, которые могут быть объяснены только из происшедшего в первом же акте творения возбуждения иррационального, или темного начала твари, только из активизированной самости. Откуда же в природе наряду с предобразованными нравственными отношениями несомненные признаки зла, если власть его пробуждена лишь человеком? Откуда явления, которые и независимо от того, что они опасны для человека, возбуждают всеобщее отвращение *? То, что удел всех органических существ — разложение, может вполне рассматриваться не как изна­ чальная необходимость;

связь сил, составляющих жизнь, могла бы по своей природе быть также нерасторжимой, и если чему-либо предназначено быть perpetuum mobile, то, по-видимому, тому созданию, которое собственными * Безусловно, не случайно в воображении всех народов, особенно в сказаниях и религиях Востока, зло тесно связано со змеем. Полное развитие вспомогательных органов, которое достигает своей вершины в человеке, уже указывает на независимость воли от вожделений или на единственно подлинно здоровое отношение между центром и перифе­ рией: в нем центр отступил в свою свободу и рассудительность и отделился от того, что есть только орудие (периферийное). Напротив, там, где вспомогательные органы неразвиты или вообще отсутствуют, центр вступает в периферию и образуется лишенное центра кольцо, о котором говорится в приведенном выше (в примечании) месте в работе Ф. Баадера.

силами восполняет ошибочно ставшее в нем. Между тем зло возвещает о себе в природе только в своем действии;

само оно в своем непосредственном явлении может вы­ явиться только в цели природы. Ибо, подобно тому как в изначальном творении, которое есть не что иное, как рождение света, темное начало должно было быть в качестве основы, чтобы из него (как из простой потенции к actus) мог быть вознесен свет, должна быть другая основа и для рождения духа, и поэтому второе начало тьмы, настолько более высокое, чем первое, насколько дух выше света. Это начало и есть пробужденный в творении посредством возбуждения темной основы природы дух зла, т. е. раздвое­ ние света и тьмы, которому дух любви противопоставляет теперь высшее идеальное начало, как раньше он противо­ поставлял беспорядочному движению изначальной приро­ ды свет. Ибо так же как самость в зле присвоила свет, или слово, и именно поэтому являет себя как более высокая основа тьмы, и изреченное в мир в противоположность злу слово должно принять человеческую природу, или самость, и само стать личностью. Это происходит только посредством откровения в самом определенном смысле слова;

это откровение должно обладать теми же ступенями, как первое проявление в природе, а именно чтобы и здесь высшей вершиной откровения был человек, но человек в своем первообразе и божественности, тот, который был вначале у Бога и в котором созданы все остальные вещи и сам человек. Рождение духа есть царство истории, подобно тому как рождение света есть царство природы.

Те же периоды творения, которые суть в одном, суть и в другом, и каждое из них — подобие и объяснение другого.

То же начало, которое было в первом творении основой, есть и здесь — лишь в более высоком образе — росток и семя, из которого развивается высший мир. Ведь зло — не что иное, как изначальная основа существования, по­ скольку она стремится в сотворенном существе к актуали­ зации и, следовательно, в самом деле есть лишь более высокая потенция действующей в природе основы. Но по­ добно тому как она вечно остается лишь основой, не имея своего бытия, так и зло никогда не может достигнуть осуществления и служит лишь основой для того, чтобы добро, развиваясь из него собственными силами, было посредством своей основы независимым и отделенным от Бога, тем, в чем Бог имеет и познает самого себя и что в качестве такового (в качестве независимого) есть в Боге.

Однако, так же как нераздельная власть исконной основы только в человеке познается как нечто внутреннее (базис или центр) единичного, так и в истории зло вначале остается еще скрытым в основе и эпохе вины и греха предшествует время невинности или неведения греха.

Подобно тому как первооснова природы, быть может, долгое время действовала самостоятельно и посредством заключенных в ней божественных сил пыталась создать для себя творение, которое, однако (поскольку в нем недоставало связи любви), в конце концов всегда возвра­ щалось в хаос (на что, быть может, указывают погибшие до нынешнего сотворения и не возвратившиеся ряды поколений) до тех пор пока не изречено было слово любви и с ним не возникло длящееся творение, — так и в истории дух любви открылся не сразу;

но поскольку Бог ощущал волю основы как волю к своему откровению и познал по своему предвидению, что независимая от него (в качест­ ве духа) основа необходима для его существования, он предоставил основе действовать в ее независимости, или, другими словами, он сам действовал только согласно своей природе, а не согласно своему сердцу или любви.

Поскольку и основа содержала в себе всю божественную сущность, только не как единство, то в этой для-себя деятельности основы могли выступать лишь единичные божественные сущности. Поэтому древнейшее время начи­ нается с золотого века, бледное воспоминание о котором современный человеческий род сохранил лишь в легенде;

это — время блаженной неопределенности, когда не было ни добра, ни зла. За ним последовал век господства богов и героев или всемогущества природы, когда основа пока­ зала, на что она способна для себя. В те времена разум и мудрость приходили к людям только из глубины;

их жизнь направлялась и формировалась властью вышедших из глубин Земли оракулов;

на Земле господствовали все божественные силы основы и в качестве могущественных властителей прочно восседали на своих тронах. Пришло время высочайшего прославления природы в зримой кра­ соте богов, в блеске искусства и глубокой науки, и оно длилось до той поры, пока действующее в основе начало не выступило наконец как начало завоевывающее, стремясь подчинить себе все и основать прочную и устойчивую мировую империю. Однако, так как сущность основы никогда не может породить для себя истинное и совершен­ ное единство, неизбежно приходит время, когда все это великолепие распадается, прекрасное тело существующего мира гибнет, словно от страшной болезни, и в конце концов снова возникает хаос. Еще до этого, до наступления пол­ ного упадка, господствующие в этом теле силы перерож­ даются в злых духов, подобно тому как силы, которые в период здоровья были благодетельными духами, храни­ телями жизни, становятся при приближении распада зло­ вредными и ядовитыми. Вера в богов исчезает, и ложная магия с ее заклинаниями и теургическими 33 формулами стремится вернуть устремляющихся в бегство благодетель­ ных духов и умиротворить злых. Все определеннее про­ является притяжение основы, которая, предчувствуя при­ ближение света, заранее выводит все силы из состояния нерешительности, чтобы встретить его во всеоружии. По­ добно тому как гроза вызывается опосредствованно Солн­ цем, а не непосредственно противодействующей силой Земли, так и дух зла (метеорическую природу которого мы уже пояснили) возбуждается приближением добра, не по­ средством некоего сообщения ему силы, а скорее посред­ ством разделения сил. Поэтому только тогда, когда реши­ тельно выступает добро, выступает вполне решительно и в качестве такового зло (не потому, что оно возникло только теперь, а потому, что только теперь дана противополож­ ность, в которой оно может явиться полностью и в качестве такового). И так же момент, когда Земля вторично станет необитаемой и пустой, явится вновь моментом рождения высшего света духа, который от века был в мире, но оставался не понятым действующей для себя тьмой и пре­ бывал в замкнутом и ограниченном откровении;

и чтобы противостоять личностному и духовному злу, он являет себя также в личностном, человеческом образе в качестве посредника, восстанавливающего на высшей ступени связь творения с Богом. Ибо исцелить личностное может только личностное, и Бог должен стать человеком, чтобы человек вернулся к Богу. Только с восстановлением отношения основы к Богу дана возможность исцеления (спасения).

Начало исцеления — состояние ясновидения, даруемое божественным провидением отдельным людям (как из­ бранным для этого органам), время знамений и чудес, когда божественные силы противодействуют повсюду выступающим демоническим силам, умиротворяющее единство — разделению сил. Наконец происходит кризис в turba gentium 34, народы затопляют основу древнего мира, как некогда воды начала покрыли все творения, чтобы сделать возможным второе творение — новое разделение народов и языков, новое царство, где живое слово высту­ пает как прочный и постоянный центр в борьбе с хаосом и начинается открытая, продолжающаяся до настоящего времени борьба добра и зла, в которой Бог действительно открывает себя как дух, т. е. как actu *.

Таким образом существует всеобщее, хотя и не изна­ чальное зло, с самого начала пробужденное в откровении Бога реакцией основы, зло, которое, правда, никогда не до­ стигает осуществления, но постоянно к нему стремится.

Лишь познав всеобщее зло, можно также понять добро и зло в человеке. Если уж в первом творении было возбуж­ дено зло, которое посредством для-себя-деятельности основы превратилось в конце концов во всеобщее начало, то этим может быть, по-видимому, объяснена природная склонность человека к злу, так как однажды возникший в твари посредством пробуждения своеволия беспорядок сил сообщается человеку уже в момент рождения. Однако основа продолжает непрерывно действовать и в отдельном человеке, возбуждая особенность и особенную волю, имен­ но для того, чтобы в противоположность ей могла явить себя воля любви. Воля Бога состоит в том, чтобы все уни­ версализировать, поднять до единства со светом или со­ хранить в нем;

воля основы — в том, чтобы все обособить или сделать тварным. Она хочет только неравенства, чтобы равенство стало ощущать себя и ощущаться ею самой.

Поэтому воля основы необходимо реагирует на свободу как на нечто сверхтварное и пробуждает в ней желание к тварному, подобно тому как человеку, стоящему на высокой крутой вершине и охваченному головокружением, кажется, будто некий тайный голос призывает его бросить­ ся вниз, или, как, согласно древнему сказанию, звучащее из глубины вод чарующее пение сирен увлекает в водо­ ворот того, кто проплывает мимо них. Соединение в чело­ веке всеобщей воли и воли особенной уже само по себе представляется противоречием, разрешение которого труд­ но, если не невозможно. Самый страх, свойственный жиз­ ни, гонит человека из центра, для пребывания в котором он создан;

ибо этот центр в качестве чистейшей сущности всякой воли есть всепожирающий огонь для каждой осо­ бенной воли;

чтобы жить в нем, человек должен умереть для всякой особенности, поэтому попытка выйти из центра на периферию и искать там покой для своей самости почти необходима. Отсюда и всеобщая необходимость греха * Ср. со всем этим разделом Лекции о методе академических заня­ тий ;

лекцию VIII об исторической конструкции христианства.

и смерти как действительного отмирания особенности, пройти через которое, как через огонь, должна, чтобы очиститься, каждая человеческая воля. Несмотря на эту всеобщую необходимость зла, оно всегда остается следст­ вием собственного выбора человека;

зло как таковое основа творить не может, и тварь всегда гибнет по собственной вине. Однако то, как человек принимает решение следовать злу или добру, еще полностью окутано мраком и требует, по-видимому, отдельного исследования.

До сих пор мы вообще уделяли меньше внимания формальной сущности свободы, хотя понимание ее связано с не меньшими трудностями, чем объяснение ее реального понятия.

Ибо хотя обычное понятие свободы, согласно которому она полагается в совершенно неопределенную способность хотеть без определяющих оснований то или иное из двух контрадикторных противоположностей, хотеть просто вследствие хотения как такового, подтверждается, правда, по идее изначальной нерешительностью человеческой сущ­ ности, однако в применении к отдельным действиям ведет к величайшим нелепостям. Возможность решиться без каких-либо существенных оснований в пользу А или — А была бы, если сказать правду, лишь привилегией действо­ вать совершенно неразумно и не лучшим образом отличала бы человека от известного принадлежащего Буридану животного 36, которое, по мнению защитников данного понятия произвола, должно было, находясь на равном расстоянии между двумя снопами сена одинаковой вели­ чины и одинакового качества, умереть с голоду (поскольку оно было лишено этой привилегии произвола). Единствен­ ное доказательство в пользу такого понятия состоит в ука­ зании на тот факт, что каждый может, например, по своей воле без всякого основания прижать или вытянуть свою руку;

ибо если утверждать, что он вытягивает руку, чтобы доказать наличие произвола, то он мог бы ведь доказать то же самое, прижав руку к себе;

заинтересованность в доказательстве этого положения могла его только побу­ дить предпринять то или другое, следовательно, здесь очевидно равновесие и т. д. Это — весьма несовершенное доказательство, поскольку от незнания определяющего основания делается заключение о его несуществовании, между тем вывод здесь должен был бы быть обратным;

ибо именно там, где обнаруживается незнание, тем несом­ неннее можно допустить определяемость. Главное же то, что это понятие привносит совершенную случайность от дельных поступков и в этом отношении с полным основа­ нием сравнивалось со случайным отклонением атомов, которое Эпикур измыслил в физике с той же целью, а именно чтобы избежать фатума. Но случайность невоз­ можна, она противоречит разуму и необходимому единству целого, и если свободу можно спасти только при полной случайности поступков, то ее вообще спасти нельзя. Этой системе равновесия в произволе противополагает себя, и с полным правом, детерминизм (или предетерминизм по Канту), утверждая эмпирическую необходимость всех действий на том основании, что каждое из них определено представлениями или иными причинами, которые относят­ ся к прошлому и при совершении действия уже не нахо­ дятся в нашей власти. Обе системы — следствия одной и той же точки зрения, но, если бы не существовала более высокая, предпочтения, бесспорно, заслуживала бы вторая.

Обеим в равной степени неизвестна та высшая необходи­ мость, которая одинаково далека от случайности как при­ нуждения или внешней определяемости и есть внутренняя необходимость, проистекающая из сущности самого дейст­ вующего лица. А все поправки, которые пытались внести в детерминизм, например поправка Лейбница, согласно которой движущие причины лишь влияют на волю, но не определяют ее, ничего по существу не дают.

Вообще лишь идеализм возвысил учение о свободе до той области, где оно только и становится понятным.

Согласно этому учению, умопостигаемая сущность каждой вещи, и в первую очередь человека, находится вне всякой причинной связи, а также вне всякого времени или над ним. Поэтому она никогда не может быть определена чем либо предшествующим ей, поскольку она сама предшест­ вует всему, что в ней есть или становится — не по времени, а по понятию — в качестве абсолютного единства, которое всегда должно быть уже целостным и завершенным, чтобы отдельное действие или определение было в нем возможно.

Мы излагаем кантовское понятие не в полном соответствии с его словами, а таким образом, как его, по нашему мнению, следует сформулировать, чтобы сделать его понятным.

Если же принять это понятие, то надо, очевидно, считать правильным и следующее заключение. Свободное действие следует непосредственно из умопостигаемости в человеке.

Однако оно необходимо есть определенное действие, напри­ мер, останавливаясь на ближайшем, доброе или злое.

Однако от абсолютно неопределенного к определенному нет перехода. Если предположить, что умопостигаемая сущность определяет себя без всякого основания из чистой неопределенности, это приведет нас опять к рассмотренной выше системе безразличия произвола. Для того чтобы определить самое себя, она должна уже быть определена в себе, и не извне, что противоречит ее природе, и не изнут­ ри какой-либо случайной или эмпирической необходи­ мостью, ибо все это (как психологическое, так и физиче­ ское) ниже ее;

но определением для нее должна быть она сама в качестве своей сущности, т. е. своей собственной природы. Она ведь не есть некое неопределенное всеобщее, а определена как умопостигаемая сущность данного чело­ века. К такой определенности отнюдь не относится изрече­ ние determinatio est negatio 37, поскольку она едина с пози­ цией и понятием самой сущности, следовательно, собствен­ но говоря, есть сущность в сущности. Поэтому умопости­ гаемая сущность, действуя совершенно свободно и абсо­ лютно, может действовать лишь в соответствии со своей собственной внутренней природой, другими словами, дей­ ствие может следовать из внутренней природы сущности только по закону тождества и с абсолютной необходи­ мостью, которая только и есть абсолютная свобода;

ибо свободно лишь то, что действует в соответствии с законами своей собственной сущности и не определено ничем ни в себе, ни вне себя.

Подобное представление имеет по крайней мере то преимущество, что устраняет нелепость случайности в отдельном действии. Непоколебимым в каждом высшем воззрении должно быть и то, что единичное действие сле­ дует из внутренней необходимости свободной сущности и по­ этому само происходит с необходимостью, которую только не следует, что все еще часто происходит, смешивать с эмпирической, основанной на принуждении необходи­ мостью (которая и сама есть лишь замаскированная слу­ чайность).

Но что же такое эта внутренняя необходимость сущно­ сти? В этом пункте необходимость и свобода должны быть соединены, если их вообще можно соединить. Если бы умо­ постигаемая сущность была мертвым бытием, а в при­ менении к человеку чем-то просто данным ему, то, посколь­ ку его действия могли бы быть только необходимыми, всякая вменяемость и свобода человека были бы исклю­ чены. Однако именно сама эта внутренняя необходимость и есть свобода, сущность человека есть сущностно его собственное деяние. Необходимость и свобода заключены друг в друге как единая сущность, которая являет себя той или другой, только будучи рассмотрена с разных сто­ рон;

сама по себе она — свобода, формально — необходи­ мость. Я, утверждает Фихте, есть его собственное деяние;

сознание есть самополагание, но Я не есть нечто отличное от него, а само это самополагание. Однако это сознание, поскольку оно мыслится только как самопостижение или познание Я, даже не есть первое и, как все, что есть только познание, уже предполагает наличность собственно бытия.

Это предполагаемое до познания бытие не есть, однако, бытие, хотя оно не есть и познание;

оно есть реальное самополагание, исконное и основное воление, которое само делает себя чем-то и есть основа и базис всякой существен­ ности.

Однако еще более определенное значение, чем в этом общем смысле эти истины имеют в непосредственном отношении к человеку. В изначальном творении человек, как мы показали выше, есть существо, не принимающее решение (что в мифе может быть показано как предшест­ вующее этой жизни состояние невинности и первоначаль­ ного блаженства);

только он сам способен принять реше­ ние. Но это решение не может возникнуть во времени;

оно совершается вне всякого времени и поэтому совпадает с первым творением (хотя и как отличное от него деяние).

Хотя человек и рождается во времени, но создан он в начале творения (в центре). Деяние, которым определена его жизнь во времени, само принадлежит не времени, а веч­ ности: оно не предшествует жизни по времени, а проходит сквозь время (не охватываемое им) как вечное по своей природе деяние. Посредством этого деяния жизнь человека достигает начала творения;

поэтому посредством его он также — вне созданного — свободен и сам есть вечное начало. Сколь ни непостижимой эта идея может показаться обычному мышлению, тем не менее в каждом человеке есть соответствующее ей чувство, что тем, что он есть, он был уже от века и отнюдь не стал таковым во времени.

Поэтому, невзирая на несомненную необходимость всех действий и несмотря на то, что каждый человек, относя­ щийся со вниманием к своему поведению, должен при­ знаться, что он отнюдь не случайно и не произвольно зол или добр, злой человек, например, отнюдь не ощущает принуждения (так как принуждение может быть ощущае­ мо только в становлении, а не в бытии), но совершает свои поступки по своей воле, а не против воли. То, что Иуда предал Христа, не мог предотвратить ни он, ни кто-либо другой из созданных существ, и все-таки он предал Христа не вынужденно, а добровольно и вполне свободно *. Так же обстоит дело и с добрыми поступками;

добрый человек добр не случайно и не произвольно, и тем не менее он настолько не испытывает принуждения, что никакое при­ нуждение, даже сами врата ада, неспособно было бы заставить его изменить свое убеждение. Правда, в созна­ нии, поскольку оно только самопостижение и лишь идеаль­ но, свободное деяние, которое становится необходимостью, не может иметь места, так как это деяние предшествует сознанию, как и существу, производит его;

однако это не значит, что у человека полностью отсутствует сознание о свободном деянии;

ведь тот, кто, стремясь оправдаться в дурном поступке, говорит: таков уж я, тем не менее прекрасно сознает, что таков он по своей вине, хотя он и справедливо считает, что не мог бы поступить иначе.

Как часто человек уже в детстве, в возрасте, когда с эмпи­ рической точки зрения нельзя допустить, что он способен свободно действовать и размышлять, проявляет склон­ ность к злу, которую, как заранее можно предвидеть, нельзя будет искоренить ни дисциплиной, ни воспитанием и которая впоследствии действительно приносит дурные плоды, замеченные нами в зародыше. И все же никто не сомневается в том, что это должно быть вменено ему в вину, и все настолько же убеждены в его вине, как были бы убеждены, если бы каждый отдельный поступок пол­ ностью находился в его власти. Подобное общее суждение о совершенно не осознанной по своему происхождению и даже непреодолимой склонности ко злу как об акте свободы указывает на деяние и, следовательно, на жизнь до этой жизни;

не надо только мыслить ее предшествующей во времени, ибо умопостигаемое вообще вне времени. По­ скольку в творении есть высшая связь и ничто не выступает тай раздельно и последовательно друг за другом, как мы вынуждены это изображать, но в раннем действует уже и более позднее и все происходит одновременно в одном магическом акте, то человек, который является здесь решительно и определенно, принял в первом творении определенный образ и рождается в качестве такого, какой он есть от в е ка, — посредством этого деяния определяется даже характер и структура его телесности. С давних пор * Так утверждает в своем трактате «De servo arbitrio» Лютер, и утверждает справедливо, хотя он и неправильно понимает соединение подобной непреодолимой необходимости со свободой действий.

предполагаемая случайность человеческих поступков в их отношении к заранее предначертанному в божественном разуме единству мироздания была величайшей труд­ ностью в учении о свободе. Отсюда, поскольку отречься от божественного предвидения и от божественного прови­ дения было невозможно, и вера в предопределение 39.

Создатели этого учения ощущали, что поступки людей должны быть определены от века, но искали они это определение не в вечном, одновременном с сотворением деянии, составляющем саму сущность человека, а в абсо­ лютном, т. е. совершенно необоснованном, решении Бога, которое предопределяет одного к гибели, другого — к бла­ женству, и тем самым уничтожили корень свободы. Мы также утверждаем предопределение, но в совершенно ином смысле, а именно следующим образом: человек действует здесь так, как он действовал от века и уже в начале творе­ ния. Его действование не становится, так же как и он не становится в качестве нравственного существа, но по своей природе есть вечно. Тем самым отпадает и тот мучительный вопрос, который так часто приходится слышать: почему именно этот человек определен быть злым и подлым, а тот, другой — благочестивым и справедливым в своих дейст­ виях? Ибо данный вопрос основан на предположении, что человек не был уже от начала действованием и деянием и что он в качестве духовного существа обладает бытием до своей воли и независимо от нее, а это, как мы показали, невозможно.

Как некогда в творении, посредством реакции основы на откровение, повсеместно было возбуждено зло, человек от века утвердил себя в особенности и себялюбии и все рождающиеся рождаются с присущим им темным началом зла, хотя своего самосознания это зло достигает лишь с появлением противоположности. Только из этого темного начала может быть при теперешнем состоянии человека образовано посредством божественного преображения доб­ ро в качестве света. Изначальное зло в человеке, отрицать которое может только тот, кто лишь поверхностно изучил человека в себе и в других, будучи совершенно независимо от свободы в своем отношении к нашей эмпирической жизни, тем не менее есть по своему происхождению собст­ венное деяние человека и только поэтому — первородный грех, что нельзя сказать о том, также несомненном бес­ порядке сил, распространившемся, как зараза, после на­ ступившего распада. Ибо не страсти сами по себе суть зло, и бороться нам приходится не только с плотью и кровью, а со злом внутри и вне нас, которое есть дух. Поэтому радикальным злом может называться только совершенное посредством собственного деяния, но присущее от рожде­ ния зло;

интересно, что Кант, не возвысившийся в теории до трансцендентального, определяющего все человеческое бытие деяния, посредством простого пристального наблю­ дения феноменов нравственного суждения пришел в своих позднейших исследованиях к признанию, как он выражает­ ся, субъективной, предшествующей всем чувственным дей­ ствиям основы человеческих поступков, которая сама ведь должна быть актом свободы;

тогда как Фихте, постигший в умозрении понятие подобного деяния, в своем учении о нравственности вновь подчинился господствующему фи­ лантропизму и объяснял предшествующее всякому эмпи­ рическому действованию зло лишь косностью человеческой природы.

Против приведенного здесь воззрения может быть вы­ сказано лишь одно возражение, а именно что оно полностью устраняет, во всяком случае в этой жизни, всякое обраще­ ние человека от зла к добру и наоборот. Однако пусть даже человеческая или божественная помощь (в помощи человек всегда нуждается) предназначает обращение чело­ века к добру, но ведь уже одно то, что он допускает такое воздействие доброго духа, не закрывает полностью доступ к себе, также заключено в том изначальном деянии, по­ средством которого он есть такой, а не другой. Поэтому в человеке, в котором еще не произошло такое преображе­ ние, но и не вполне угасло доброе начало, внутренний голос его собственной, лучшей, чем он есть теперь, сущно­ сти не перестает призывать к перерождению;

и только истинное и решительное обращение дает ему внутреннее умиротворение, и он ощущает себя примиренным со своим духом-хранителем, словно только теперь обрела свое удов­ летворение изначальная идея. В самом строгом смысле верно, что, каков бы ни был человек, действует не он сам, но добрый или злой дух в нем;

и тем не менее это ни в коей мере не умаляет его свободу. Ибо именно это попуститель­ ство действия в себе доброго или злого начала есть следст­ вие умопостигаемого деяния, которое определило его сущ­ ность и жизнь.

Таким образом, после того как мы выяснили начало и возникновение зла до его становления действительным в отдельном человеке, нам остается, по-видимому, только описать его явление в человеке.

Общая возможность зла состоит, как было показано, в том, что человек вместо того, чтобы сделать свою самость базисом, органом, способен стремиться возвысить ее до господствующей всемогущей воли, духовное же в себе, напротив, сделать средством. Если в человеке темное начало самости и своеволия полностью пронизано светом и едино с ним, то Бог как вечная любовь или как действи­ тельно существующий есть в нем связь сил. Если же оба начала находятся в разладе, то место, где должен был бы быть Бог, занимает другой дух, а именно обратная сторона Бога, возбужденная к актуализации посредством открове­ ния Бога сущность, которая никогда не может перейти из потенции к акту, которая никогда не есть, но всегда хочет быть и поэтому, наподобие материи у древних, может быть постигнута (актуализирована) как действительная не совершенным разумом, а только ложным воображением *, что и есть грех. Поэтому такая сущ­ ность, не будучи сама сущей и заимствуя видимость у истинного бытия, подобно тому как змея заимствует краски у света, стремится с помощью отраженных пред­ ставлений привести человека к неразумию, при котором она только и может быть признана и познана им. Поэтому ее с полным основанием считают не только врагом всего сотворенного (так как оно пребывает только благодаря узам любви), и прежде всего человека, но и его искусите­ лем, который соблазняет его познать ложные радости и допустить в свое воображение не-сущее;

этому способст­ вует собственная склонность человека к злу, чей взор, не способный длительно созерцать сияние божественного и истины, всегда обращается на не-сущее. Таким образом, начало греха состоит в том, что человек переходит из подлинного бытия к небытию, от истины к лжи, из света в тьму, чтобы самому стать творящей основой и посредст­ вом содержащейся в нем мощи центра господствовать над всеми вещами. Ибо даже у того, кто удалился из центра, все еще остается чувство, что он был всеми вещами, был в Боге и с Богом;

поэтому он вновь стремится к этому, но для себя, а не там, где он мог быть таковым, а именно в Боге. Отсюда возникает голод себялюбия, которое в той мере, в какой оно отрекается от целого и от единства, стано­ вится все более скудным и жалким, но именно поэтому все более алчным, голодным, ядовитым. Пожирающее и всегда * Выражение Платона (Timaos, S. 349. Vol. 9 der Zweiburg Ausgabe;

раньше в Tim. Locr. de an.mundi. Там же, с. 5).

уничтожающее само себя противоречие, присущее злу, заключается в том, что, именно уничтожая связь тварности, оно стремится стать тварным и, желая в своем высокомерии стать всем, впадает в небытие. Надо сказать, что явный грех в отличие от простой слабости и неспособности вызы­ вает не сожаление, а страх, ужас, чувство, которое может быть объяснено лишь тем, что грех стремится сокрушить слово, посягнуть на основу творения и профанировать мистерию. Однако и это должно было стать явным, так как лишь в противоположность греху открывается глубочай­ шая связь в зависимости вещей, а также сущность Бога, которая есть как бы до всякого существования (еще не смягчена им) и поэтому страшна. Ибо Бог сам объемлет в твари это начало, облекая его любовью, и превращает его в основу и как бы в носителя существ. Актуальным оно становится для того и против того, кто возбуждает его, злоупотребляя превращенным в самобытие своеволием.

Ибо поскольку Бог ведь не может быть поколеблен или — тем более — снят в своем существовании, то в соответствии с необходимым соотношением, существующим между Бо­ гом и его основой, именно та светящаяся в глубине тьмы в каждом человеке искра жизни возгорается в грешнике пожирающим его пламенем, подобно тому как в живом организме оторвавшийся от целого член или система ощу­ щают даже само единство и дыхание, которым они себя противопоставляют, как огонь (жар), и сгорают от внут­ реннего жара.

Мы видели, как вследствие ложного воображения и познания, направленного на не-сущее, дух человека откры­ вается духу лжи и лицемерия и как, зачарованный им, он вскоре теряет первоначальную свободу. Из этого сле­ дует, что, напротив, истинное добро может быть вызвано только божественной магией, а именно непосредственным присутствием сущего в сознании и познании. Произвольное добро столь же невозможно, как и произвольное зло. Истин­ ная свобода есть в согласии со святой необходимостью, которую мы ощущаем в сущностном познании, ибо дух и сердце, подчиняющиеся только своему собственному за­ кону, добровольно утверждают то, что необходимо. Если зло состоит в разладе обоих начал, то добро может состоять лишь в совершеннейшем их согласии, и соединяющая их связь должна быть божественной связью, поскольку они едины не обусловленным, а совершенным и безусловным способом. Поэтому отношение обоих начал нельзя пред­ ставлять как самопроизвольную или возникшую из само определения нравственность. Последнее понятие заставило бы предположить, что они не едины сами по себе;

но как же они могут стать едиными, если они не таковы? К тому же это понятие возвращает нас к нелепой системе равновесия произвола. Отношение обоих начал есть отношение связан­ ности темного начала (самости) со светом. Да будет нам дозволено назвать это религиозностью в соответствии с изначальным значением этого слова. Под религиозностью мы понимаем не то, что именует этим словом болезненная эпоха, — праздные размышления, ханжеское предчувствие или желание чувствовать божественную близость. Ибо Бог есть в нас ясное познание или сам духовный свет, в котором только и становится ясным все остальное, и уж никак нельзя предположить, что он может быть сам неясным;

и тому, в ком это познание есть, оно воистину не позволяет быть праздным или бездеятельным. Там, где оно есть, оно — нечто значительно более субстанциальное, чем пола­ гают наши философы чувства. Мы понимаем религиозность в изначальном практическом значении этого слова. Она есть совестливость, или побуждение действовать согласно своему знанию и не противоречить в своих действиях свету познания. Человека, для которого невозможность действовать иначе определяется не человеческими, физи­ ческими или психологическими, а божественными причи­ нами, называют религиозным, совестливым в высшем смысле этого слова. Совестливым нельзя назвать того, кто перед тем, как принять в определенном случае решение, должен, чтобы поступить правильно, вспомнить сначала о велении долга, дабы поступить так, как требует от него долг. Уже по самому значению слова религиозность не допускает выбора между противоположными решениями, не допускает aequilibrium arbitrii 40 (чумы всякой морали), а требует высшей уверенности в том, что правильно, исключающей какой бы то ни было выбор. Совестливость не обязательно и не всегда являет себя как энтузиазм или необычайное воспарение над самим собой, какой ее хотел бы видеть, после того как подавлена спесь самопроизволь­ ной нравственности, дух другого, наихудшего высокоме­ рия. Совестливость может являть себя совершенно фор­ мально в строгом выполнении долга — тогда ей бывает свойственна даже известная суровость и строгость, как, например, душе Марка Катона, которому древний писатель приписывает внутреннюю, едва ли не божественную не­ обходимость в действиях, говоря, что Катон был наиболее близок добродетели, ибо он всегда поступал справедливо не потому, что стремился к этому (из желания следовать велению долга), а потому, что иначе поступить не мог 41.

Подобная строгость нравственных убеждений, как и стро­ гость жизни в природе, — тот росток, из которого только и возникает цветок истинной грации и божественности;

что касается якобы более благородной моральности, сто­ ронники которой считают себя вправе подвергнуть это презрению, то она подобна пустоцвету, не приносящему плодов *. Высшее именно потому, что оно таково, не всегда общезначимо;

и тот, кому знакомо поколение духовных сластолюбцев, которым именно высшее в науке и чувстве служит для разнузданнейшего духовного распутства и уверенности в своем превосходстве над так называемым обычным следованием долгу, безусловно, остережется считать высшее общезначимым. Можно предвидеть, что, пребывая на том пути, где каждый предпочитает иметь прекрасную, а не разумную душу, считаться благородным, а не быть справедливым, мы еще окажемся свидетелями того, как наука о нравственности сведется к всеобщему понятию вкуса, в результате чего порок будет заключаться только в дурном или испорченном вкусе **. Когда в серьез­ ной настроенности проступает ее божественное начало как таковое, добродетель являет себя как энтузиазм;

она являет себя как героизм (в борьбе со злом), как прекрасное, свободное и мужественное решение человека действовать в соответствии с божественным указанием и не отступать в своих действиях от того, что ему открылось в знании;

как вера, но не в смысле убежденности в знании истины (что даже рассматривается как заслуга) или как нечто, лишь несколько отличающееся от уверенности (значение, часто приписываемое слову «вера» вследствие применения его к обычным вещам), а в своем изначальном значении — как доверие, как упование на божественное, исключающее всякий выбор. Когда же наконец в несокрушимую серьез * Весьма верные замечания по поводу этой моральной гениаль­ ности нашей эпохи содержатся в многократно цитированной нами рецен­ зии г-на Ф. Шлегеля в Heidelberger Jahrbucher, с. 154.

** Некий молодой человек, вероятно слишком высокомерный, подоб­ но многим другим в наши дни, чтобы честно следовать по пути Канта, и вместе с тем не способный подняться до действительно лучшего, уже провозгласил, разглагольствуя об эстетике, подобное обоснование морали эстетикой. При столь быстрых успехах мы вправе ожидать, что высказан­ ное Кантом шутливое замечание, будто геометрию Эвклида следует рассматривать как несколько тяжеловесное руководство к рисованию, еще станут воспринимать всерьез.

ность настроенности, которая всегда предполагается, па­ дает луч божественной любви, возникает высшее преобра­ жение нравственной жизни в грацию и божественную красоту.

Мы исследовали, насколько это возможно, возникнове­ ние противоположности между добром и злом и то, как оба они, одно посредством другого, действуют в творении;

но остался еще высший вопрос всего этого исследования.

До сих пор мы рассматривали Бога только как самооткры­ вающееся существо. Однако как же он относится к этому откровению в качестве нравственного существа? Совер­ шается ли это действие со слепой и бессознательной необходимостью, или оно есть свободное и сознательное деяние? И если верно второе, то как Бог в качестве нравст­ венного существа относится ко злу, возможность и действи­ тельность которого зависят от самооткровения Бога? Хотел ли Бог и зла, когда он хотел откровения, и как сочетать это воление с его святостью и высшим совершенством, или, пользуясь обычным выражением, как оправдать Бога в том, что он допускает зло?

Предшествующий вопрос о свободе Бога в самооткрове­ нии как будто решен в предыдущем изложении. Если бы Бог был для нас чисто логической абстракцией, то все должно было бы следовать из него с логической необходи­ мостью;

он сам был бы только высшим законом, из которого все вытекает, но не обладал бы сознанием этого и не был бы личностью. Однако в соответствии с нашим пониманием Бог есть живое единство сил;

и если личность, согласно нашему предшествующему объяснению, покоится на связи некоего самостоятельного начала с независимой от него основой, причем так, что оба они взаимно полностью проникают друг друга и суть лишь одно существо, то Бог есть посредством связи в нем идеального начала с незави­ симой (по отношению к нему) основой высшая личность, так как основа и существующее необходимо объединяются в нем в абсолютное существование;

и если живое единство обоих есть дух, то Бог в качестве абсолютной их связи есть дух в самом высшем и абсолютном смысле. Совершен­ но несомненно, что личность в Боге основана только на его связи с природой и, напротив, Бог чистого идеализма, как и Бог чистого реализма, необходимо есть безличное суще­ ство, наиболее очевидным доказательством чего служит понятие о Боге у Фихте и Спинозы. Однако поскольку в Боге есть независимая основа реальности и поэтому два одинаково вечных начала самооткровения, то Бога в его свободе следует рассматривать в отношении к обоим этим началам. Первоначало в творении есть стремление единого порождать самого себя, или воля основы. Второе начало есть воля любви, посредством которой в природу изрекает­ ся слово и посредством которой Бог только и делает себя личностью. Поэтому воля основы не может быть свободна в том смысле, в котором свободна воля любви. Она не есть свободная или связанная с рефлексией воля, хотя не есть и воля, полностью бессознательная, движимая слепой механической необходимостью, но нечто среднее, подобно вожделению или стремлению, и ближе всего она к прекрас­ ному порыву становящейся природы, которая стремится раскрыться и внутренние движения которой непроизволь­ ны (не могут быть предотвращены), хотя она и не чувст­ вует себя принужденной ими. Полностью же свободная и сознательная воля — это воля любви, именно потому, что она такова;

откровение, которое из нее следует, есть дея­ ние и акт. Вся природа говорит нам, что она существует отнюдь не вследствие простой геометрической необходи­ мости;

в ней присутствует не только чистый разум, но также личность и дух (это столь же очевидно, как возмож­ ность отличить автора разумного от просто остроумного);

в противном случае столь долго господствовавший геомет­ рический рассудок (Verstand) уже давно должен был бы проникнуть в нее и в большей степени, чем это происходило до сих пор, утвердить незыблемость своего идола — все­ общих и вечных законов природы, тогда как, напротив, он с каждым днем вынужден все более признавать ирра­ циональность отношения к нему природы. Творение — не событие, а деяние. Действуют не следствия всеобщих законов;

всеобщий закон есть Бог, т. е. личность Бога, и все, что происходит, происходит посредством личности Бога, не в силу абстрактной необходимости, которую не вынесли бы в своем действовании мы, не говоря уже о том, что ее не вынес бы Бог. Одной из самых привлека­ тельных сторон философии Лейбница, в целом чрезмерно проникнутой духом абстракции, является признание того, что законы природы необходимы нравственно, а не геомет­ рически и что они не произвольны. «Я пришел к выводу, — говорит Лейбниц, — что действительно обнаруживаемые в природе законы не могут быть абсолютно демонстриро­ ваны, в чем, впрочем, и нет необходимости. Они могут быть, правда, различным образом доказаны, но при этом всегда необходимо предполагать нечто не вполне необхо­ димое с геометрической точки зрения. Тем самым эти законы служат доказательством существования высшего, разумного и свободного существа, что противоречит систе­ ме абсолютной необходимости. Они не вполне необходимы (в том абстрактном понимании) и не вполне произвольны, но находятся посредине между тем и другим, будучи законами, которые проистекают из всесовершеннейшей мудрости» *. Высшая цель динамического объяснения — не что иное, как это сведение законов природы к душе, духу и воле.

Однако, для того чтобы определить отношение Бога как морального существа к миру, общего познания свободы в творении недостаточно;

возникает еще один вопрос:

было ли деяние самооткровения свободно в том смысле, что все его последствия предусмотрены в Боге? И на это следует ответить утвердительно, ибо сама воля к открове­ нию не была бы живой, если бы ей не противостояла другая, направленная вовнутрь сущности воля;

и в этой по-себе-направленности возникает отраженный образ всего того, что implicite содержится в сущности, в которой Бог идеально осуществляет себя, или, что то же самое, заранее познает себя в своем осуществлении. Следовательно, по­ скольку в Боге есть тенденция, противодействующая воле к откровению, то для того, чтобы осуществилось открове­ ние, должны получить перевес любовь и благость, или communicativum sui 42;

и это, это решение, только и завер­ шает понятие откровения как сознательного и нравственно свободного деяния.

Невзирая на это понятие и хотя деяние откровения необходимо в Боге лишь нравственно или на основании благости и любви, представление о совещании Бога с самим собой или о выборе между несколькими возможными мирами остается неосновательным и несостоятельным.

Напротив, как только принимается во внимание более точное определение нравственной необходимости, стано­ вится совершенно неоспоримым положение, что из божест­ венной природы все следует с абсолютной необходимостью, что все возможное в силу этой природы должно быть и действительным и что недействительное должно быть не­ возможно и в нравственном отношении. Недостаток спино­ зизма отнюдь не в утверждении подобной непоколебимой необходимости в Боге, а в том, что он придает ей безжиз­ ненный и безличный характер. Ибо поскольку в этой * Tentam theod. Opp. 1, § 346, 347.

системе вообще постигается лишь одна сторона абсолюта, а именно реальная, или поскольку Бог действует только в основе, то эти положения действительно приводят к сле­ пой и бессмысленной необходимости. Но если Бог есть по своему существу любовь и благость, тогда и то, что в нем нравственно необходимо, следует с истинно метафизиче­ ской необходимостью. Если бы для совершенной свободы в Боге требовался выбор в собственном смысле слова, то в наших рассуждениях надо было бы идти дальше. Ибо совершенная свобода выбора существовала бы лишь в том случае, если бы Бог мог сотворить и менее совершенный мир, нежели было возможно по всем условиям, а так как не существует нелепости, которая не была бы хоть однажды провозглашена, некоторые действительно вполне серьезно (не так, как король Кастилии Альфонс 43, известное выска­ зывание которого относилось лишь к господствовавшей тогда Птолемеевой системе) утверждали, что, если бы Бог хотел, он мог бы сотворить мир лучший, чем наш. Из совер­ шенно формального понятия возможности, согласно кото­ рому возможно все, что не противоречит самому себе, исходят и основания, направленные против единства в Боге возможности и действительности;

известно, например, воз­ ражение, что в этом случае все осмысленно сочиненные романы должны были бы излагать действительные собы­ тия. Подобного чисто формального понятия мы не обнару­ живаем даже у Спинозы;

он признает всякую возмож­ ность лишь в отношении к божественному совершенству, а Лейбниц безусловно пользуется этим понятием только для того, чтобы, допуская в Боге возможность выбора, по возможности отдалиться от Спинозы. «Бог делает выбор, — говорит о н, — между возможностями и поэтому выбирает свободно, без принуждения: выбора, свободы не было бы лишь в том случае, если бы возможно было только одно». Если для свободы недостает только такой пустой возможности, то можно признать, что формально, или отвлекаясь от божественной сущности, возможно было, и теперь еще возможно, бесконечно многое. Однако это означало бы утверждать божественную свободу с помощью самого по себе ложного понятия, возможного лишь в нашем рассудке, но не в Боге, в котором отвлечение от его сущно­ сти или его совершенства мыслиться не может. Что же касается множества возможных миров, то нечто само по себе столь беспорядочное, каким является, согласно наше­ му объяснению, изначальное движение основы, может, будучи еще не оформившейся, но восприимчивой ко всем формам материей, действительно допускать бесконечность возможностей, но если на этом предполагалось основывать возможность многих миров, то следует лишь заметить, что это еще отнюдь не ведет к допущению такой возможности в Боге, поскольку основу нельзя называть Богом и Бог в своем совершенстве может хотеть лишь одного. Однако и эту беспорядочность не следует мыслить так, будто в основе не содержится единственно возможный в соответ­ ствии с сущностью Бога прообраз мира;

он возвышается в действительном творении от потенции к акту посредством только разделения, упорядочения сил и исключения того беспорядочного, которое препятствует ему или затемняет его. В самом же божественном разуме, как в изначальной мудрости, в которой Бог осуществляет себя идеально или в качестве первообраза, есть лишь один Бог и один мир.

В божественном разуме содержится система, но сам Бог есть не система, а жизнь, и только в этом заключен ответ на вопрос, которому мы предпослали предшествую­ щее изложение, — о возможности того, что Бог допускает существование зла. Всякое существование, чтобы стать действительным, т. е. личностным, существованием, тре­ бует определенного условия. И существование Бога не могло бы быть личностным без такого условия, однако Бог содержит это условие в себе, а не вне себя. Уничтожить это условие он не может, так как в противном случае он уничтожил бы самого себя;

он может только преодолеть его любовью и подчинить себе во славу свою. В Боге также была бы основа тьмы, если бы он не сделал это условие собой, не соединился бы с ним воедино в абсолютной лич­ ности. Человеку никогда не удается овладеть этим усло­ вием, хотя он и стремится к этому в зле;

ему это условие лишь дано, и оно независимо от него;

поэтому его личность и самость никогда не могут возвыситься до совершенного акта. В этом и состоит связанная со всякой конечной жизнью печаль, и если в Боге также есть хотя бы относи­ тельно независимое условие его существования, то в нем самом заключен и источник печали, которая, однако, никогда не достигает действительности, а служит лишь вечной радости преодоления. Отсюда и покров грусти, лежащий на всей природе, глубокая, неискоренимая мелан­ холия всякой жизни. Радости нужно страдание, страдание должно преображаться в радость. Поэтому то, что исходит только из условия существования или из основы, исходит не от Бога, хотя оно и необходимо для его существования.

Однако нельзя также утверждать, что зло исходит из основы или что воля основы — источник зла. Ибо зло может возникать лишь в сокровеннейшей воле собственного серд­ ца и никогда не совершается независимо от собственного деяния человека. Возбуждение основы, или реакция на сверхтварное, пробуждает только влечение к тварному или собственную волю, но пробуждает ее лишь для того, чтобы была независимая основа добра и чтобы воля была преодолена добром и проникнута им. Ибо не возбужденная самость сама по себе есть зло, но лишь постольку, посколь­ ку она полностью отрывается от своей противоположности, от света или универсальной воли. Именно этот отказ от добра и есть грех. Активизированная самость необходима для силы жизни;

без нее была бы только смерть, дрема добра;

ибо там, где нет борьбы, нет и жизни. Следовательно, воля основы направлена только на пробуждение жизни, а не на зло непосредственно как таковое и само по себе.

Если воля человека охватывает активизированную самость любовью и подчиняет ее свету как всеобщей воле, то из этого только и возникает актуальное добро, которое стано­ вится ощутимым благодаря заключенной в человеке силе.

Следовательно, в добром реакция основы ведет к добру, в злом — ко злу;

как сказано в Писании, в благочестивых ты благочестив, в нечестивых нечестив 44. Добро без дейст­ венной самости есть недейственное добро. То, что становит­ ся злом по воле твари (если оно полностью отрывается, чтобы быть для себя), есть само по себе добро, пока оно поглощено добром и остается в основе. Только преодолен­ ная, следовательно, возвращенная из активности в потен­ циальность самость есть добро и по своей потенции, в каче­ стве преодоленной добром, она и продолжает постоянно пребывать в добре. Если бы в теле не было корня холода, не могло бы ощущаться тепло. Мыслить силу притяжения для себя и силу отталкивания невозможно, ибо на что действовало бы отталкивание, если бы притяжение не давало ему предмета отталкивания, и на что действовало бы притяжение, если бы оно одновременно не заключало в себе самом нечто отталкивающее? Поэтому диалектически со­ вершенно верно утверждение: добро и зло суть одно и то же, лишь рассмотренное с разных сторон, или зло само по себе, т. е. рассмотренное в корне своей тождествен­ ности, есть добро, как и обратное — добро, рассмотренное в своей раздвоенности или не-тождественности, есть зло.

Поэтому верно и то, что тот, в ком нет ни материала, ни сил для зла, не способен и к добру, примеры чего мы достаточно часто видели в наше время. Страсти, с которыми борется наша отрицательная мораль, суть силы, каждая из которых имеет общий корень с соответствующей ей добродетелью.

Душа всякой ненависти есть любовь, и в самом яростном гневе проявляется лишь затронутый и нарушенный в глу­ бочайшем центре покой. Страсти соответствующей степени и пребывающие в состоянии органического равновесия, суть сила самой добродетели и ее непосредственные ору­ дия. «Разве от того, что страсти служат поборниками бесчестия, — говорит несравненный И. Г. Гаман, — они перестают быть оружием мужества? Лучше ли понимаете вы букву разума, чем понял букву Писания тот аллегори­ ческий казначей александрийской церкви, который кастри­ ровал себя, чтобы обрести царство небесное? Любимцы князя Эона сего те, кто приносит величайшее зло самому себе;

его (дьявола) придворные шуты — злейшие враги прекрасной природы, у которой есть, правда, в качестве жрецов-чревовещателей корибанты и галлы, но и сильные духом истинные поклонники *. Только пусть те, чья фило­ софия пригодна более для гинекея, чем для академии или палестры лицея, не выносят эти диалектические поло­ жения на суд публики, которая так же не поймет эти положения, как не понимают их они сами, и увидит в них устранение всякого различия между правдой и неправдой, добром и з лом, — публики, суду которой эти диалектиче­ ские положения столь же не подлежат, как и положения древних диалектиков, Зенона и остальных элеатов суду поверхностных остряков.

Возбуждение своеволия происходит только для того, чтобы любовь обрела в человеке материал или противопо­ ложность, в которой она может осуществиться. Поскольку самость в своем отрыве от добра есть начало зла, основа действительно возбуждает возможное начало зла, но не само зло и не для зла. Но и это возбуждение происходит не по свободной воле Бога, который в основе движется не сообразно своей свободной воле или своему сердцу, но только сообразно своим свойствам.

Поэтому тот, кто стал бы утверждать, что Бог сам хотел зла, должен был бы искать основание для этого утвержде­ ния в акте самооткровения как творения;

впрочем, уже неоднократно высказывалось мнение, будто тот, кто хотел, чтобы был мир, должен был также хотеть, чтобы было и зло. Однако тем, что бог упорядочил беспорядочные порож * Kleeblatt hellenistischer Briefe II, S. 196.

дения хаоса и изрек в природу свое вечное единство, он противодействовал тьме и противопоставил беспорядоч­ ному движению неразумного начала слово как постоянный центр и вечный светоч. Следовательно, воля к творению была непосредственно лишь волей к рождению света и тем самым добра;

зло же не предполагалось этой волей ни в качестве средства, ни даже, как полагает Лейбниц, в качестве conditio sine qua поп 46 величайшего возможного совершенства мира *. Зло не было ни предметом божествен­ ного решения, ни тем более его позволения. Вопрос же, почему Бог, необходимо предвидя, что зло будет хотя бы побочным следствием самооткровения, не предпочел во­ обще не открываться, действительно не заслуживает отве­ та. Ибо это было бы равносильно тому, чтобы во избежание противоположности любви не было бы и самой любви, другими словами, чтобы абсолютно положительное было принесено в жертву тому, что обладает существованием лишь в качестве противоположности, вечное — лишь вре­ менному. Что самооткровение в Боге надлежит рассматри­ вать не как безусловно произвольное, а как нравственно необходимое деяние, в котором любовь и благость пре­ одолели абсолютную сокровенность, мы уже объяснили.

Следовательно, если бы Бог, желая избежать зла, не совер­ шил откровения, зло победило бы добро и любовь. Лейбни цевское понятие зла как conditio sine qua поп может быть применено только к основе — она возбуждает тварную волю (возможное начало зла) в качестве условия, при котором только и может быть осуществлена воля любви.

Почему Бог не препятствует воле основы или не снимает ее, мы также уже показали. Это было бы равносильно тому, что Бог снял бы условие своего существования, т. е. свою собственную личность. Следовательно, чтобы не было зла, не должно было бы быть и самого Бога.

Другое возражение, которое, однако, относится не толь­ ко к данному воззрению, но и ко всякой метафизике * Teotam theod., p. 139: «Ex his concludendum est, Deum antecedenter velle omnem bonum in se, velle consequenter optimum tunquam finem;

indifferens et malum physicum tanquam medium;

sed velle tantum permit¬ tere malum morale, tanquam conditionem, sine qua non obtineretur opti­ mum, ita nimirum, ut malum nonnisi titulo necessitatis hypotheticae, id ip¬ sum cum optimo connectentis, admittatur».— p. 292: «Quod ad vitium attinet, superius ostensum est, illud non esse objectum decreti divini, tan­ quam medium, sed tanquam conditionem sine qua non — et ideo duntaxat permitti». В этих двух местах содержится суть всей лейбницевской Теодицеи.

вообще, сводится к тому, что, если Бог и не хотел зла, он все-таки продолжает действовать в грешнике и дает ему силу совершать зло. Это — при надлежащем различении — можно вполне принять. Первооснова существования про­ должает действовать и в зле, подобно тому как в болезни продолжает еще действовать здоровье, и даже самая разру­ шенная, испорченная жизнь остается и движется еще в Боге, поскольку он есть основа существования. Однако эта жизнь ощущает Бога как всеистребляющий гнев и посредством притяжения основы сама полагается во все большее напряжение по отношению к единству, завершаю­ щееся самоуничтожением и окончательным кризисом.

После всего сказанного все еще остается вопрос: насту­ пит ли конец злу и каким образом? Есть ли вообще в тво­ рении конечная цель и если есть, то почему она не дости­ гается непосредственно, почему совершенное не есть сразу с самого начала? На это нет другого ответа, кроме того, который уже был дан: потому что Бог есть жизнь, а не только бытие. У каждой жизни — своя судьба, жизнь под­ вержена страданию и становлению. И следовательно, Бог добровольно покорился и становлению уже тогда, когда он вначале, чтобы стать личностью, разделил мир света и мир тьмы. Бытие становится ощутимым для себя лишь в становлении. Правда, в бытии нет становления;

напротив, в становлении само бытие вновь полагается как вечность;

но в осуществлении посредством противоположности необ­ ходимо становление. Без понятия испытывающего чело­ веческие страдания Бога — понятия, общего всем мистери­ ям и духовным религиям прошлого, — остается непонят­ ной вся история. Писание также различает периоды от­ кровения и полагает как далекое будущее время, когда Бог будет все во всем, т. е. когда он будет полностью осуще­ ствлен. Первый период творения есть, как было показано раньше, рождение света. Свет, или идеальное начало, есть в качестве вечной противоположности темному началу творящее слово, освобождающее скрытую в основе жизнь из небытия, возвышающее ее от потенции к акту. Над словом восходит дух, и дух есть первая сущность, которая соединяет мир тьмы и мир света и подчиняет себе оба на­ чала для того, чтобы осуществиться и стать личностью.

Однако на возникновение этого единства реагирует основа и утверждает первоначальную двойственность, но дости­ гает только все большей противоположности и окончатель­ ного отделения добра от зла. Воля основы должна пребы­ вать в своей свободе, пока не исполнится, не станет дей ствительным все. Если бы воля основы была подчинена раньше, то добро и зло остались бы скрытыми в ней. Но добро должно быть поднято из тьмы к актуальности, что­ бы жить в непреходящем единстве с Богом;

зло же должно быть отделено от добра, чтобы навек быть низвергнуто в небытие. Ибо конечная цель творения состоит в том, чтобы то, что для себя не могло бы быть, было бы для себя, будучи возвышено к существованию из тьмы как независимой от Бога основы. Отсюда необходимость рождения и смерти.

Бог отдает идеи, которые были в нем лишены самостоятель­ ной жизни, самости и не-сущему, чтобы, вызванные оттуда к жизни, они вновь были бы в нем в качестве независимо существующих *. Таким образом основа производит в своей свободе разделение и творит суд и тем самым со­ вершенное актуализирование Бога. Ибо зло, если оно пол­ ностью отделено от добра, уже не есть зло. Оно могло дей­ ствовать только посредством добра (злоупотребляя им), которое, не осознанное им самим, пребывало в нем. Живя, оно пользовалось еще силами внешней природы, пытаясь посредством них творить, и было еще косвенно причастно благости Бога. Умирая же, оно полностью отделяется от добра и хотя еще остается в качестве вожделения вечного голода и жажды деятельности, но выйти из состояния потенциальности уже не может. Поэтому его состояние есть состояние небытия, состояние постоянного уничто­ жения активности или того, что стремится в нем быть ак­ тивным. Следовательно, для реализации идеи конечного всестороннего совершенства нет никакой необходимости в обращении зла в добро (восстановлении всех вещей), ибо зло есть зло, лишь поскольку оно выходит за пределы потенциальности;

сведенное же к небытию или к состоянию потенциальности, оно есть то, чем всегда должно было быть, т. е. базисом, подчиненным и в качестве такового уже не находящимся в противоречии ни со святостью, ни с любовью Бога. Поэтому конец откровения есть отторжение зла от добра, объявление его полнейшей нереальностью.

Напротив, поднятое из основы добро связывается в вечное единство с изначальным добром;

рожденные из тьмы на свет присоединяются к идеальному началу как члены его тела, в котором это идеальное начало полностью осуще­ ствляется и есть теперь всецело личное существо. До тех пор пока сохранялась первоначальная двойственность, * Philosophie imd Religion. Tubingen, 1804, S. 73.

творящее слово господствовало в основе, и этот период творения проходит через все остальные периоды до самого конца. Если же двойственность уничтожена разделением, слово, или идеальное начало, подчиняет себя и ставшее с ним единым реальное духу и дух в качестве божественного сознания живет одинаковым образом в обоих началах;

так, в Писании говорится о Христе: ибо ему надлежит царст­ вовать доколе низложит врагов под ноги свои 48. Последний враг, который уничтожается, есть смерть (ибо смерть была необходима только для разделения, добро должно умереть, чтобы отделиться от зла, а зло — чтобы отделиться от добра). Когда же все покорится Ему, тогда и сам сын по­ корится Покорившему все Ему, да будет Бог всё во всём 49.

Ибо и дух еще не есть наивысшее;

он только дух или дуновение любви. Высочайшее же — любовь. Любовь есть то, что было до того, как были основа и существующее в качестве разделенных, но была еще не любовью, а — как бы нам ее определить?

Мы достигли наконец высшей точки своего исследова­ ния. Уже давно мы слышим вопрос: чему же должно слу­ жить то первое разделение между сущностью, поскольку она есть основа, и сущностью, поскольку она существует?

Ведь либо для того и другого нет общего средоточия — тогда мы должны признать абсолютный дуализм;

либо такое средоточие есть — тогда оба они в конечном рас­ смотрении вновь объединяются, и мы обретаем одну сущ­ ность для всех противоположностей, абсолютное тождест­ во света и тьмы, добра и зла, и все те нелепые последствия, к которым неизбежно приходит каждая система разума и на которые давно уже указывали и применительно к дан­ ной системе.

То, что мы полагаем по первому пункту, нами уже объяснено: до всякой основы и всего существующего, следовательно, вообще до всякой двойственности должна быть некая сущность;

как бы можно было ее еще назвать, если не праосновным или, скорее, безосновным (Ung¬ rund) 60? Поскольку она предшествует всем противопо­ ложностям, они не могут быть в ней ни различимыми, ни вообще каким-либо образом наличествовать. Поэтому та­ кая сущность не может быть определена как тождество обоих начал, а только как их абсолютная неразличенность.

Большинство философов, достигая в своем рассмотрении пункта, когда они вынуждены признать исчезновение всех противоположностей, забывают, что эти противоположнос­ ти действительно исчезли, и вновь связывают их в качестве таковых с неразличенностью, которая ведь возникла толь­ ко благодаря их полному устранению. Неразличенность не есть продукт противоположностей, они не содержатся в ней и implicite, она — особая, свободная от всех проти­ воположностей сущность, в которой все противоположнос­ ти уничтожаются, которая есть не что иное, как именно их небытие, и поэтому имеет только один предикат, а имен­ но отсутствие предикатов, не будучи при этом ничто или не-вещью. Следовательно, они либо действительно полага­ ют неразличенность в это предшествующее всякой основе безосновное — тогда у них нет ни добра, ни зла (что рас­ смотрение противоположности между добром и злом на этой стадии вообще несостоятельно, мы пока оставляем в стороне), и они не могут связывать с безосновным ни одно, ни другое, ни то и другое одновременно. Либо они полагают добро и зло, тем самым полагают двойственность и, следовательно, уже небезосновное или неразличенность.

Для лучшего понимания последнего добавим следующее!

Реальное и идеальное, тьма и свет или как бы ни обозначать еще оба эти начала никогда не могут быть присущи безос­ новному как противоположности. Но ничто не препят­ ствует тому, чтобы они были присущи ему в качестве не­ противоположностей, т. е. в обособлении и каждое для себя, посредством чего, однако, полагается двойственность (действительная двоичность начал). В самом безосновном нет ничего, что могло бы воспрепятствовать этому. Ибо именно потому, что оно относится к обоим как тотальная неразличенность, оно безразлично по отношению к обоим.

Если бы оно было абсолютным тождеством обоих начал, то оно могло бы быть лишь обоими одновременно, т. е. оба должны были быть присущими ему как противоположно­ сти и тем самым вновь составить единство. Следовательно, непосредственно из этого «ни то, ни другое», или из нераз личенности, выступает двойственность (нечто совсем иное, чем противоположность, хотя до сих пор, пока мы еще не достигли этой стадии исследования, мы пользовались тем и другим в равном значении), и без неразличенности, т. е. безосновного, не было бы двоичности начал. Следова­ тельно, она не только не снимает различие, как считали многие, но полагает и подтверждает его. Различение между основой и существующим было, таким образом, отнюдь не только логическим или привлеченным как вспомога­ тельное средство, которое в конечном счете оказалось бы неверным, но и вполне реальным, полностью открывшимся и понятым лишь исходя из высшей точки зрения.

После этого диалектического разъяснения мы уже мо­ жем совершенно определенно пояснить свою мысль сле­ дующим образом. Сущность основы, как и сущность существующего, может быть только предшествующей всякой основе, следовательно, неким абсолютным, рас­ смотренным как таковое безосновным. Но быть таковым оно может (как было доказано), только распадаясь на два в равной степени вечных начала, не так, чтобы быть в обоих одновременно, но в каждом из них одинаково;

следовательно, в каждом оно есть целое или особая сущ­ ность. Безосновное делится на два одинаково вечных на­ чала только для того, чтобы эти два начала, которые в нем в качестве безосновного не могут быть одновременны или едины, стали бы едины посредством любви, т. е. безоснов­ ное делится лишь для того, чтобы была жизнь, и любовь, и личное существование. Ибо любовь пребывает не в не различенности и не там, где соединены противополож­ ности, нуждающиеся в этом соединении для бытия, а (пов­ торяя уже сказанное) тайна любви в том, что она соединяет такие противоположности, каждая из которых могла бы быть для себя и все-таки не есть и не может быть без дру­ гой *. Поэтому, как только в безосновном появляется двой­ ственность, в нем появляется и любовь, которая соединяет существующее (идеальное) с основой в существование.

Но основа остается свободной и независимой от слова вплоть до окончательного, полного разделения;

тогда она разделяется так же, как в человеке разделяется первона­ чальное стремление, когда он возвышается до ясности и утверждается как пребывающее существо;

все истинное и доброе в нем поднимается до светлого сознания, а все остальное, ложное и нечистое, навек погружается во тьму, чтобы оставаться вечной темной основой самости, caput mortuum 51 своего жизненного процесса, потенцией, кото­ рая никогда не сможет проявить себя в акте. Тогда все под­ чиняется духу: в духе существующее и основа существо­ вания едины;

в нем действительно оба одновременны, или он — абсолютное тождество обоих. Однако над духом нахо­ дится первоначальное безосновное, уже не неразличен ность (безразличие) и все-таки не тождество обоих начал, а всеобщее, одинаковое по отношению ко всему и тем не ме­ нее ничем не затронутое единство, свободное от всего, но * Aphorismen uber die Naturphilosophie. — "Jahrbiicher der Medizin als Wissenschaft". Bd 1, Hf. 1, Aphor, 162, 163.

проникающее во все милосердие — одним словом, любовь, которая есть всё во всём.

Следовательно, тот, кто сказал бы (на это мы указыва­ ли раньше): в этой системе для всего существует одно на­ чало, одна и та же сущность действует как в темной основе природы, так и в вечной ясности, одно и то же создает как жесткость и обособленность вещей, так и единство и кро­ тость, властвует волей любви в добре и волей гнева в зле, тому следовало бы, хотя сказанное им совершенно правиль­ но, не забывать, что единая сущность действительно раз­ деляется в двух видах своей деятельности на две сущности, что в одной она только основа существования, в другой — только сущность (и поэтому только идеальна);

далее, что только Бог как дух есть абсолютное тождество обоих на­ чал, но лишь благодаря тому и постольку, поскольку оба эти начала подчинены его личности. Тот же, кто обнару­ жил бы на высшей точке этого воззрения абсолютное тож­ дество добра и зла, проявил бы свое полное невежество, так как добро и зло отнюдь не составляют изначальную противоположность и уж менее всего двойственность.

Двойственность есть там, где две сущности действительно противостоят друг другу. Но зло не есть сущность, оно не­ сущность (Unwesen) и обладает реальностью только в противоположении, а не само по себе. К тому же абсолют­ ное тождество, дух любви именно потому и предшествует злу, что зло может явиться только в противоположность ему. Поэтому зло не может быть охвачено и абсолютным тождеством, но навек исключено и отвергнуто им *.

И если наконец кто-либо захочет назвать эту систему пантеизмом на том основании, что в абсолютном, рассмот­ ренном как таковое, исчезают все противоположности, то мы ему в этом препятствовать не будем **. Мы охотно предоставляем каждому объяснять по-своему свое время * Из этого явствует, как странно требовать, чтобы противополож­ ность добра и зла находила свое объяснение уже в первоначалах. Так может говорить лишь тот, кто считает добро и зло действительной двой­ ственностью, а дуализм — наиболее совершенной системой.

** Вряд ли кто-либо более охотно, чем автор данной работы, присое­ динится к пожеланию, высказанному г-ном Ф. Шлегелем в «Heidelberger, Jahrbucher», Hf. 2, S. 242, чтобы в Германии было покончено с недо­ стойным пантеистическим надувательством, тем более что г-н Шлегель имеет в виду также и эстетические грезы и фантазии и что к этому можно отнести также мнение, будто спинозизм — единственная подлинная си­ стема разума. Правда, в Германии, где философские системы становятся предметом литературного промысла и где столь многие, кому природа и все, что в нем происходит. Название роли не играет;

все дело в сути. Суетности полемики, выступающей исходя только из общих понятий философских систем против определенной системы, которую смешивают со всеми ос­ тальными лишь потому, что она соприкасается с ними в ряде пунктов, хотя в каждом отдельном пункте она дает свои особые определения, — суетности подобной полемики мы уже касались во введении к данной работе. Так, можно, не вдаваясь в суть дела, утверждать, что в такой-то системе речь идет об имманентном пребывании вещей в Боге;

и тем не менее для понимания, например, нашей системы этим еще ничего не было бы сказано, хотя назвать это просто неверным и нельзя. Мы ведь достаточно показали, что все природные существа обладают только бытием в основе или в еще не достигшем единства с разумом перво­ начальном стремлении, что они, следовательно, суть по отношению к Богу лишь периферийные существа. Только человек есть в Боге и именно благодаря этому бытию-в Боге он способен к свободе. Он один есть центральное существо и поэтому должен оставаться в центре. В нем отказала в понимании даже повседневных вещей, мнят себя призван­ ными участвовать в философствовании, очень легко распространить ложное мнение или даже выдать надувательство за философию. Нас успокаивает только сознание, что мы лично никогда не участвовали в такого рода делах, не поддерживали их своим поощрением и можем в дан­ ном случае вместе с Эразмом (как бы мы в остальном ни были далеки от него) сказать: «Semper solus esse volui nihilque pejus odi quam juratos et factiosos». Автор данной работы никогда не был склонен созданием секты лишать свободы других и тем более самого себя;

эту свободу он всегда признавал и всегда будет признавать необходимым условием своего исследования. Характер изложения, принятый в данной работе, где внешняя форма беседы хотя и отсутствует, но все возникает как бы в ходе беседы, автор намерен применять и в дальнейшем. Кое-что могло бы быть здесь выражено с большей определенностью и более законченно, в ряде случаев можно было бы решительнее предотвратить неверное истолкова­ ние. Отчасти это не было сделано намеренно. Пусть тот, кто не может или не хочет принять мысли автора такими, как они высказываются, вообще ничего у него не ищет и обратится к другим источникам. Но может быть, непрошеные последователи и противники отнесутся к данной работе с таким же уважением, которое они проявили к более ранней, близкой ей работе под названием «Философия и религия», что нашло свое выражение в полном ее игнорировании;

первых к этому побудили, несомненно, не столько угрозы, содержащиеся в предисловии, или харак­ тер изложения, сколько само содержание работы.

созданы все вещи, и только через посредство человека Бог принимает природу, соединяя ее с собой. Природа есть первый, или Ветхий завет, ибо вещи здесь еще находятся вне центра и поэтому подвластны закону. Человек — на­ чало нового союза, посредством которого в качестве пос­ редника — так как он сам связан этим союзом с Богом — Бог (после последнего разделения) принимает природу и вовлекает ее в себя. Таким образом, человек — спаситель природы, на него как на свою цель направлены все ее прообразы. Слово, исполненное в человеке, существует в природе как темное, пророческое (еще не полностью из­ реченное) слово. Отсюда и предзнаменования, которые в самой природе не находят своего истолкования и могут быть объяснены только человеком. Отсюда и общая целе­ направленность причин, которая также становится понят­ ной лишь с этой точки зрения. Тому, кто упускает из виду или не замечает все эти опосредствующие определения, опровергать легко. Чисто историческая критика — весьма удобный способ опровержения. Нет необходимости выдви­ гать какие-либо собственные соображения, и можно спо­ койно следовать совету: Caute, per Deos! incede, latet ignis sub cinere doloso 53. Однако при этом неизбежны произволь­ ные и недоказанные предпосылки. Так, для доказательства того, что существуют только два способа объяснения зла — дуалистический, согласно которому основная злая сущ­ ность, каковы бы ни были ее модификации, рассматривает­ ся как подчиненная доброй сущности или пребывающая рядом с ней, и каббалистический, где зло объясняется эма­ нацией или отпадением, — и что поэтому во всех других системах должна быть устранена разница между добром и з лом, — для доказательства этого потребовалась бы вся сила глубоко продуманной и основательно разработан­ ной философии. В рамках системы каждое понятие зани­ мает свое определенное место, на котором оно только и име­ ет силу и которое определяет его значение и его пределы.

Как же может правильно судить о целом тот, кто не про­ никает в его внутреннюю сущность, а лишь вырывает из связи самые общие понятия? Так, мы указали на опреде­ ленный пункт нашей системы, где понятие неразличен¬ ность — единственно возможное понятие абсолютного. Ес­ ли же принять это как общее положение, то целое искажа­ ется, и можно прийти к выводу, что данная система отри­ цает личность высшего существа. До сих пор мы не отве­ чали на часто выдвигаемое порицание такого рода и на ряд других, но полагаем, что в данной работе мы впервые установили отчетливое понятие личного Бога. В безоснов­ ном или неразличенности, правда, нет личности, но разве начальная точка есть целое? Теперь мы призываем тех, кто с такой легкостью упрекал нас, предложить нам в соответствии со своими воззрениями нечто хоть сколько нибудь вразумительное об этом понятии. Однако мы по­ всюду обнаруживаем, что личность Бога объявляется не­ постижимой и не допускающей какого бы то ни было объяс­ нения, что, впрочем, совершенно верно, если считать един­ ственно соответствующими разуму те абстрактные систе­ мы, в которых личность вообще допущена быть не может;

это служит, вероятно, и причиной того, что такая система приписывается каждому, кто не презирает науку и разум.

Мы же, напротив, полагаем, что именно высшие понятия должны быть доступны ясному постижению разума, по­ скольку они только благодаря этому могут стать для нас действительно своими, воспринятыми нами и навек ут­ вержденными в нас. Более того, мы идем еще дальше и считаем вместе с Лессингом, что истины откровения могут принести помощь человеческому роду только в том слу­ чае, если они станут истинами разума *. Мы убеждены так­ же, что разума вполне достаточно для выявления всех возможных заблуждений (в действительно духовных пред­ метах) и что методы суда над еретиками совершенно не­ обязательны в суждении о философских системах **.

Абсолютный дуализм добра и зла, перенесенный в исто­ рию, согласно которому во всех явлениях и созданиях человеческого духа господствует либо одно, либо другое начало и существуют только две системы и две религии, абсолютно благая и абсолютно дурная, мнение, что все началось с чистого и праведного, а дальнейшее развитие (которое было ведь необходимо, чтобы полностью открыть отдельные стороны, содержащиеся в первом единстве, а тем самым и само это единство) вело лишь к испорченнос­ ти и искажению, — все это воззрение служит, правда, в критике мощным мечом Александра, способным повсюду без всяких усилий разрубить гордиев узел, но вводит в историю весьма нелиберальную и ограничивающую точку зрения. Существовало время, предшествовавшее упомя * Lessing G. E. Erziehung des Menschengeschlechts, § 76.

** Особенно когда другая сторона хочет говорить о воззрениях там, где следовало бы говорить только о единственно ведущих к блажен­ ству истинах.

нутому разделению, существовали мировоззрение и рели­ гия хотя и противоположные абсолютной религии, но воз­ никшие из собственной основы, а не из искажения первой.

В историческом понимании святилище столь же изна­ чально, как христианство, и хотя служит только основой и базисом высшего, но не выведено из чего-либо другого.

Эти размышления возвращают нас к нашей исходной точке. Система, противоречащая самым священным чув­ ствам, душе и нравственному сознанию, не может — по крайней мере в этом ее аспекте — называться системой разума, ее можно назвать только системой неразумия.

Напротив, система, в которой разум действительно поз­ навал бы самого себя, должна сочетать все требования духа и сердца, самого возвышенного нравственного чув­ ства и самого строгого разума. Полемика против разума и науки допускает, правда, известную благородную склон­ ность к общим местам, которая обходит точные поня­ тия, вследствие чего мы с большей легкостью догады­ ваемся о скрытых в ней намерениях, нежели об ее опре­ деленном смысле. Однако мы опасаемся, что, даже постиг­ нув его, мы не нашли бы в нем ничего заслуживающего внимания. Ибо, как мы ни чтим разум, мы тем не менее не верим, например, в то, что с помощью чистого разума можно стать добродетельным, героем или вообще великим человеком;

не верим даже в то, что — повторяя известное утверждение — человеческий род продолжается благодаря разуму. Только в личности есть жизнь;

и всякая личность покоится на темной основе, которая, следовательно, должна быть и основой познания. Однако только разум формирует и возвышает до акта то, что скрыто в этой основе и содер­ жится в ней лишь potentialiter. Это может произойти толь­ ко посредством разделения, следовательно, посредством науки и диалектики, которые, как мы убеждены, одни лишь утвердят и навсегда упрочат в сознании систему, появляв­ шуюся чаще, чем мы думаем, но постоянно исчезавшую, носившуюся перед взором всех, но никем еще полностью не охваченную. Подобно тому как в обыденной жизни мы по существу доверяем лишь сильному рассудку и меньше всего верим в чуткость тех, кто постоянно выставляет свои чувства напоказ, так и там, где речь идет об истине и по­ знании, самость, достигшая только чувства, не способна вызвать наше доверие. Чувство прекрасно, пока оно оста­ ется в основе, но не тогда, когда оно становится явным, хочет стать сущностью и властвовать над всем. Если, как прекрасно заметил Франц Баадер, влечение к познанию в значительной степени допускает аналогию с влечением к воспроизведению *, то и в познании есть нечто подобное пристойности и стыдливости, но вместе с тем также не­ пристойность и бесстыдство, своего рода похотливое вож­ деление, которое бросается на все без серьезности и люб­ ви, без желания созидать и творить. Связь нашей личности есть дух, и если только действенное соединение обоих на­ чал может стать созидающим и порождающим, то дей­ ственным началом каждого порождающего и творящего искусства или науки является вдохновение в собственном смысле слова. Каждое вдохновение выражается опреде­ ленным образом;

существует и такое вдохновение, которое находит свое выражение во влечении к искусству диалек­ тики, подлинно научное вдохновение. Поэтому существует и диалектическая философия, определенная как наука, т. е. отделенная от поэзии и религии и являющая собой нечто полностью для себя пребывающее, отнюдь не тож­ дественное всему подряд, как утверждают авторы столь многих работ, в которых делается попытка перемешать все, что можно. Говорят, будто рефлексия враждебна идее;

но ведь высший триумф истины состоит именно в том, что она все-таки победоносно выступает из крайнего разделения и обособления. Разум в человеке есть то, что, по представле­ ниям мистиков, есть primum passivum 55 в Боге, или перво­ начальная мудрость, в которой все вещи суть вместе и все-таки обособленно, где они едины и каждая все-таки свободна в своем своеобразии. Разум не есть деятельность, подобно духу, не есть абсолютное тождество обоих прин­ ципов познания, он — неразличенность, мера и как бы всеобщая обитель истины, покойная область, куда прини­ мается изначальная мудрость, в соответствии с которой, взирая на нее как на первообраз, должен созидать ум (Verstand). Название философии происходит, с одной сто­ роны, от любви как всеобщего одухотворяющего начала, с другой — от этой изначальной мудрости, которая есть ее подлинная цель.

Если лишить философию диалектического принципа, т. е. обособляющего, но именно поэтому органически упо­ рядочивающего и созидающего ума вместе с первообразом, на который он ориентируется, и она не будет больше со­ держать в самой себе ни меры, ни порядка, то ей действи * См. названную выше работу в «Jahrbucher fur Medizin», Bd 3, Hf. 1, S. 113.

v тельно не останется ничего другого, как искать опору в истории и руководствоваться традицией (на которую мы в аналогичном случае уже раньше указывали), видя в ней источник и руководящую нить. Тогда настанет время, ког­ да и для философии начнут искать норму и основу в исто­ рии, подобно тому как некогда у нас пытались создать поэзию на основе изучения поэтических произведений всех народов. Мы питаем величайшее почтение к глубокомы­ слию исторических исследований и, как полагаем, доста­ точно показали, что отнюдь не разделяем едва ли не все­ общее мнение, будто человек лишь постепенно поднимался от животного инстинкта к разуму. И тем не менее мы ду­ маем, что истина нам ближе и что решение всех проблем, возникших в наше время, следует искать сначала у нас са­ мих, на нашей собственной почве, прежде чем обращаться к столь отдаленным источникам. Время чисто исторической веры прошло с тех пор, как дана возможность непосред­ ственного познания. В нашем распоряжении откровение более древнее, чем все писаные откровения, — это природа.

В ней содержатся прообразы, не истолкованные еще ни одним человеком, тогда как прообразы писаного открове­ ния давно уже обрели свое воплощение и истолкование.

Если бы открылось понимание этого неписаного открове­ ния, то единственно истинная система религии и науки предстала бы не в убогом наряде, составленном из несколь­ ких обрывков философских и критических понятий, а в полном сиянии истины и природы. Теперь не время вновь пробуждать старые противоречия;

задача состоит в том, чтобы искать то, что лежит вне и выше всякого противоре­ чия и возвышается над ним.

За данной работой последует ряд других, в которых постепенно будет изложено целое идеальной части фило­ софии.

ВВЕДЕНИЕ В ФИЛОСОФИЮ МИФОЛОГИИ ИСТОРИКО-КРИТИЧЕСКОЕ ВВЕДЕНИЕ В ФИЛОСОФИЮ МИФОЛОГИИ Книга первая ПЕРВАЯ ЛЕКЦИЯ Название и предмет курса лекций. — Порядок изложе­ ния. — Первый способ объяснения: мифология — это поэзия (мифологии не присуща истина). Изложение и кри­ тика такого взгляда. — Обсуждение одного места у Геродо­ та (II, 53), из которого вытекает отношение греческой мифологии к поэзии. — Отношение иных мифологий, особ­ ливо индийской, к поэзии.

Господа! Вы по праву ждете, что я первым делом дам объяснения, относящиеся к названию моего курса лек­ ц и й, — не потому, что оно ново, и не потому, что его невоз­ можно встретить в прежних списках курсов, читаемых в не­ мецких университетах. Ведь что касается этого последнего обстоятельства, то, если основывать свои возражения на нем, весьма кстати окажется достохвальная свобода нашей высшей школы — она не ограничивает наставников опре­ деленным кругом признанных в былые времена, тради­ ционных дисциплин, но дозволяет им распространять свои знания на новые области, привлекать и разрабатывать в из­ бираемых по своему усмотрению курсах лекций предметы, прежде остававшиеся неведомыми их науке;

при этом редко бывает так, чтобы предметы такие не были подняты до высшего значения, чтобы сама наука не была расширена в каком-либо смысле. Во всяком случае такая свобода поз­ воляет придать научному духу не просто всеобщие, раз­ нообразные, но также и более глубокие импульсы — более глубокие, нежели в тех школах, где читают лишь пред­ писанное и слушают лишь необходимое, установленное законом. Ибо если при преподавании науки, которая с дав­ них времен пользуется всеобщим признанием, обычно из­ лагают ее материал как результат и не показывают слуша­ телям способ, каким он был получен, то при изложении новой дисциплины слушатели сами призваны быть свиде телями того, как она возникает, как научный дух овладе­ вает своим предметом и не столько понуждает, сколько терпеливо побуждает его открыть спрятанные в нем, запе­ чатленные пока источники познания. Ибо наше стремление к познанию предмета никогда не должно заключаться (все еще приходится повторять это!) в намерении внести что либо в сам предмет, но лишь в побуждении к тому, чтобы предмет сам дал нам познать себя, и вполне может случить­ ся так, что наблюдение над тем, как вследствие научного умения раскрывается перед нами строптивый предмет, скорее воспитает в свидетеле этого способность деятельно участвовать в поступательном развитии науки, нежели любое знание одних только готовых результатов.

И точно так же мы не были бы обязаны давать предва­ рительные разъяснения, если бы нам, например, сказали, что трудно найти вещи, столь чуждые и раздельные, как философия и мифология;

ведь именно в этом самом обстоя­ тельстве и может заключаться требование сблизить подоб­ ные вещи, ибо мы живем в такое время, когда самые отда­ ленные предметы приходят в науке в соприкосновение, и, быть может, в прежние времена живое чувство внутреннего единства и родства всех наук никогда не было распростра­ нено столь повсеместно и всеобще.

Однако есть причина, по которой необходимо дать пред­ варительные пояснения;

ведь название курса, «Философия мифологии», напоминает о подобных же — «Философия языка», «Философия природы» и т. п., так что мифология тем самым притязает на положение, которое до сих пор представляется неоправданным для нее: чем выше положе­ ние, тем более глубокого обоснования оно требует. Нам недостаточно сказать, что оно обосновано высшим взглядом на вещи, потому что таким предикатом ровно ничего не доказывается и даже ничего не высказывается. Взгляд дол­ жен сообразовываться с природой предметов, а не наоборот.

Нигде не сказано, что все должно получать философское объяснение, — если можно обойтись меньшими средствами, излишне призывать на помощь философию, в отношении которой надо принять горациевское правило:

Ne Deus intersit, nisi dignus vindice nodus Incident...

Так и в отношении мифологии нам следует испробовать, не допускает ли она более скромный взгляд, нежели тот, что выражается названием «Философия мифологии». Сна чала надо продемонстрировать, что все прочие, более близ­ кие способы рассмотрения невозможны, а такой способ единственно возможен;

вот тогда мы вправе считать его обоснованным.

Подобной же цели мы достигнем не просто случайным образом, перечисляя способы, — нет, мы нуждаемся в раз­ ворачивании, развитии, которое охватит не только все реально выдвинутые взгляды, но и все те, какие вообще можно выдвинуть;

мы нуждаемся в разворачивании, самый метод которого воспрепятствует тому, чтобы хотя один мыслимый взгляд был пропущен. Такой метод может быть лишь методом восхождения, а именно, исходя из первого возможного взгляда, мы, снимая его, переходим ко второму и так, снимая предшествующий, всякий раз закладываем основу последующего — до тех пор, пока не достигнем того, для которого уже не будет последующего, каким он мог бы быть с ня т, — таковой взгляд и будет не просто могущий быть истинным, но он явится в качестве необходимо истин­ ного.

Следовать такому методу одновременно значило бы пройти всеми ступенями философского исследования мифологии, потому что философское исследование — это, вообще говоря, всякое такое, которое поднимается над про­ стым фактом, т. е. в данном случае над существованием мифологии, и задается вопросом о природе, о сущности мифологии, тогда как просто ученое, или историческое 2, исследование довольствуется тем, что констатирует данные мифологии. Задача этого последнего исследования состоит в том, чтобы подтвердить наличие данных фактов (заклю­ чающихся здесь в представлениях) теми средствами, какие находятся в его распоряжении, — в виде реально сущест­ вующих либо в противном случае исторически засвидетель­ ствованных действий и обрядов, немых памятников (хра­ мов, статуй) или говорящих источников — письменных документов, которые либо сами вращаются в кругу назван­ ных представлений, либо же являют их наличие.

Философ не будет непосредственно вторгаться в эти дела исторического исследования и, напротив, будет пред­ полагать, что в главном и основном задачи такого исследо­ вания выполнены, в самом крайнем случае он займется этими делами, если окажется, что исследователи древности не должным образом выполняли свою задачу или не довели свое дело до конца.

Кстати говоря, пройти всеми возможными, различными взглядами — значит обрести еще одно преимущество. Ведь и исследование мифологии должно было пережить учени­ ческие годы, оно лишь последовательно, шаг за шагом рас­ ширялось, и лишь постепенно перед исследователем, одна за другой, выступали различные стороны предмета. Даже и то обстоятельство, что мы говорим не о мифологии та­ кой-то и такой-то, но о мифологии вообще, о мифологии как всеобщем явлении, предполагает не просто знание разных мифологий (знание, приобретавшееся медленно и посте­ пенно), но и уже усвоенный вывод о том, что всякой мифо­ логии присуще нечто общее, в чем все они согласуются между собою. И так, коль скоро мимо нас пройдут различ­ ные взгляды на предмет, нам явятся, одна за другой, и все стороны предмета, так что, собственно говоря, мы лишь в самом конце будем знать, что такое мифология, ибо ведь понятие, из которого мы исходим, естественно, поначалу будет лишь внешним и чисто номинальным.

Далее, чтобы заранее договориться между собой, нужно заметить, что мифология мыслится как целое и мы задаем­ ся вопросом о природе этого целого (т. е. начинаем не с от­ дельных представлений), поэтому нам повсюду важно пра вещество. Само слово 3, как известно, пришло к нам от гре­ ков;

греки разумели под ним, в самом широком смысле, целое, образованное характерными для них сказаниями и повествованиями, в главном и основном выходящими за пределы исторического времени. Однако в этом целом раз­ личают две весьма различные составные части. Дело в том, что некоторые сказания хотя и выходят за пределы истори­ ческого времени, но застревают в доисторическом, т. е. со­ держат деяния и события человеческого племени, хотя и наделенного более высокими силами и природой. А кроме этого к мифологии причисляют и все то, что, очевидно, является поэзией — выведенной из мифологии и опираю­ щейся на нее. Однако само ядро, вокруг какого оседает все подобное, само правещество, состоит из событий и проис­ шествий, которые принадлежат совсем иному порядку вещей, нежели историческому, нежели даже человеческо­ му;

герои этих событий — Боги, некоторое, как представ­ ляется, неопределенное множество почитаемых в религии личностей, составляющих особый мир, который хотя и на­ ходится в многообразных отношениях с обычным порядком вещей, с человеческим существованием, однако сущностно обособлен от не г о, — это мир Богов. Если подчеркивать, что таких почитаемых религией существ много, то мифология выступает как политеизм, и этот момент, который первым делом бросается в глаза, мы назовем политеистическим.

t 6* В силу сказанного мифология — это, в общем, учение о Богах.

Однако все личности мыслятся здесь в известных естественных и исторических отношениях друг к другу.

Кронос — сын Урана — это естественное отношение;

когда же он оскопляет отца и лишает его мирового господства, это историческое отношение. Поскольку, однако, естествен­ ные отношения — это тоже исторические отношения в бо­ лее широком смысле слова, то достаточно будет назвать такой момент историческим.

При этом надо, однако, напомнить, что Боги отнюдь не наличествуют абстрактно — вне своих исторических свя­ зей;

это мифологические Боги, и, следовательно, они по своей природе, с самого начала, — исторические существа.

Поэтому полное понятие мифологии состоит в том, что это не только учение о Богах, но и история Богов, или, как это называется по-гречески, где подчеркнут лишь естествен­ ный момент, теогония 4.

Такое своеобразное целое человеческих представлений предстоит нам — мы же должны найти и указанным спосо­ бом изыскать и обосновать его подлинную природу. Коль скоро мы должны исходить при этом из первого же возмож­ ного способа рассмотрения, то мы не можем не вернуться к первому впечатлению, какое производит внутри нас мифология в целом, — ведь с чем более низкой ступени мы начнем, тем увереннее можем быть, что не исключили с са­ мого же начала какой-либо возможный взгляд.

Итак, чтобы, как говорится, начать с порога, перенесем­ ся мысленно на место такого человека, который никогда ничего не слышал о мифологии и которому надо преподать теперь, впервые, определенный раздел греческой теогонии или всю ее в целом. Зададимся теперь вопросом: что же ощутит он? Бесспорно, он так или иначе будет изумлен и не преминет выразить это изумление в виде вопросов вроде следующего: как это понимать? что это значит? как это так получается? Вы видите — три вопроса, и один без запинки переходит в другой, и в сущности все это один вопрос. Сна­ чала он спрашивает, требуя, чтобы ему сказали, как смот­ реть на все это;

ну и конечно, он не может хотеть понимать мифологию иначе, нежели в том смысле, в каком она раз­ умелась изначально, в каком она, стало быть, сложилась.

Второй вопрос (что это значит?) — это вопрос о значении, о значении изначальном;

следовательно, и ответ должен быть дан такой, чтобы мифология действительно могла воз­ никать именно с таким смыслом. Взгляд направлен на зна чение, а за этим непременно следует объяснение, которое сообразуется с возникновением;

и если, скажем, нам, чтобы мифология возникала, т. е. чтобы мы могли приписать ей известные значения в качестве изначальных, потребова­ лись бы такие предпосылки, которые были бы, как оказы­ валось бы, невозможны, то вместе с этим рухнуло бы и объяснение, а вместе с объяснением и соответствующий взгляд на мифологию.

Право же, не много надо, чтобы знать, что любое иссле­ дование, выходящее за пределы простого факта и тем са­ мым в каком-то отношении философское, всегда начинает­ ся с вопроса о значении.

Наша первейшая задача заключается в том, чтобы обос­ новать способ рассмотрения, какой выражен в названии курса, путем вычленения и снятия всего иного, стало быть, негативно, потому что позитивным итогом может быть лишь сама заявленная дисциплина. Мы же только что виде­ ли, что простой взгляд сам по себе ничто, т. е. сам по себе он не допускает никакой своей оценки, а оценивается лишь через связанное с ним или отвечающее ему объяснение.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 12 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.