WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 ||

«Нина Сергеевна Шацкая Биография любви. Леонид Филатов «Биография любви. Леонид Филатов/Нина Шацкая. »: Астрель; ...»

-- [ Страница 3 ] --

Глава 13 Швейцария Мы с Лёней еще долго будем ностальгировать по этому дивному месту на земле В 1988 году мы с Лёней получаем от наших друзей Горбуновых приглашение приехать к ним в гости в Берн, где они временно жили и работали. Володя, будучи главным инженером, руководил строительством жилого дома на территории посольства с 1986 года по 1992 год. Не раздумывая долго, найдя недельное окошко в репертуаре театра, собрались в одно мгновение и очень скоро вступили на швейцарскую землю. Мы в аэропорту Навстречу бежит Танёчек с букетом. Какое счастье! Она — маленькая, улыбка до ушей, запыхалась… Здравствуйте, дорогие! А вот и мы! А вот и Володя… объятия, поцелуй… садимся в машину, едем к ним домой. Угадали, как мы отметили эту встречу? Правильно. «А поутру они проснулись», — так рассказала одна из фотографий на следующий день.

В день приезда познакомились с нашим послом в Швейцарии Зоей Григорьевной Новожиловой. Высокая, красивая, с иссине-черными волосами, туго уложенными на затылке в пучок, она встретила нас с замечательной улыбкой, приглашающей на доверительные, дружеские общения, чем мы с Лёней с радостью воспользовались.

Всю неделю с утра до вечера мы с нашими друзьями знакомились с этой восхитительной страной.

Ах, Швейцария! Где мы только с Лёней не побывали — Берн, Монтре, Муртон, Тун, Интерлакен, Адельбоден, Люцерн, Андермат, Вевей… Я даже побывала в гостях у барона Фальц-Фейна Эдуарда Александровича в его маленьком, но в таком милом государстве Лихтенштейн, — к сожалению, без Лёни, у которого, по-моему, в то время была запланирована встреча в посольстве. Меня же на встречу с бароном взяли с собой советник-посланник Ефимов Владимир Георгиевич и его жена Римма Викторовна.

Машина довольно быстро довезла нас до Лихтенштейна. «А где граница?» — спрашиваю. «Она осталась позади, — отвечают мне, — мы только что ее проехали». А я и не заметила, ее просто нет, — как-то несерьезно. Подъезжаем к дому, где нас встречает хозяин.

Уже в очень солидном возрасте, но какой молодой: высокий, стройный, загорелый, и ему очень идут шорты. После положенных слов приветствия нас приглашают в дом.

Мы с Риммой шарим глазами по стенам, увешанным уникальными картинами русских художников, две из которых при прощании барон подарит нашему посольству, портретами отца, матери, ближайших родственников. Потом Эдуард Александрович с удовольствием и подробно расскажет о них, о своих корнях, завораживая нас прекрасной русской речью. Мы ходим как по музею, впитывая и запоминая свои ощущения о той дореволюционной России, которую так бережно хранит этот гостеприимный дом.

«Много из того, что вы видите, я был бы счастлив отдать в дар России, если бы был уверен в их сохранности. Неоднократно велись переговоры на эту тему, но у них нет для этого отдельного помещения… значит, не нужно», — сокрушался барон.

Конечно же, на память сделали несколько снимков. Обогатив себя духовно, начинаем прощаться. Хозяин выходит на улицу проводить нас. Мы садимся в машину. Отъезжая, оборачиваемся, смотрим на удаляющийся кусочек России в маленьком государстве Лихтенштейн.

Лёня часто любил передо мной похвастаться, перечисляя страны, где он побывал, а их было действительно очень много. Теперь я могла козырнуть: «Зато я была в Лихтенштейне, а ты — нет».

Путешествуя по городам, Лёня с Володей поочередно все снимали на камеру. Лёня впервые познакомился с работой оператора — это ему очень пригодится в свое время, когда он начнет снимать свой первый фильм «Сукины дети». А сейчас у него в руках камера, он немного воображает, напуская на себя солидность опытного оператора.

В эту поездку мы с Лёней решили разыскать могилу Чарли Чаплина на Вевейском кладбище. Поехали вчетвером. Володя — за рулем. Рядом Лёня с кинокамерой снимает пробегающие мимо нас опрятные швейцарские деревни, сменявшиеся по обе стороны дороги дивными пейзажами. Какая красота! Даже наши голоса обрели мягкие обертоны.

Разговаривали вполголоса.

Ну вот и Вевей. И странно: никто из горожан не знает, где похоронен Чаплин.

Останавливаемся часто. Татьяна, профессионально владеющая французским, поговорив с очередным прохожим, разводит руками: не знает. Мы, сидя в машине, наблюдаем сцену, — опять не повезло. Понять невозможно: кажется, и городок-то известен только потому, что там похоронен Великий Артист. Продолжаем поиск. Объехали, кажется, все возможные дороги и — спасибо единственному вевейцу, объяснившему нам наконец, как добраться до кладбища.

Вевей — городок маленький. Кладбище, до которого мы все-таки добрались, небольшое, тихое, и только хрустальными колокольчиками перекликивались друг с другом веселые птички, создавая уют этому благословенному месту. Находим могилу, замираем в священном почтении. Территория захоронения небольшая, со скамеечкой слева от надгробия. Сидим молча, каждый думая о чем-то своем и, конечно, о Вечности, о Боге и о нашей земной суете. Медленно идем на выход. Какая тишина!.. И она какая-то особенная, нарушать которую не хотелось.

Была еще одна встреча с Чарли Чаплином в швейцарском городке Монтре. На набережной Женевского озера стоит с человеческий рост статуя: котелок, усики, трость. Без обозначения, кто это, написаны слова: «Величайшему гению человечества, который принес столько радости миру». И все! и не надо никаких больше объяснений. Уже потом, давая очередное интервью, Лёня будет вспоминать этот памятник и эту надпись, отвечая на вопрос, что есть настоящая слава артиста. «Когда наши знаменитости, которых знают только в собственном подъезде, когда вот эти четырнадцати-, пятнадцатилетние дети говорят о своей славе, — думаешь, ну, ладно, может, они еще молоденькие, может, когда-нибудь поймут… Хотя, я думаю, при том интеллектуальном уровне, на котором находятся многие из них, и судя по тому, что они поют, какие слова они выговаривают, совершенно не по-русски зарифмованные, да еще то, что они говорят в своих интервью, — это достаточный показатель их уровня… Я не говорю обо всех, потому что есть очень талантливые люди. Но мне забавно наблюдать как раз вот за этими „птичками“, у которых и мозги птичьи, и ухватки — как будто они действительно кто-то и что-то!.. Ну, как будто вся Россия глаз с них не сводит!

Они даже не понимают, кто их аудитория! У них тусовки, люди бизнеса, но надо же понимать, что есть Окуджава, которого знает вся страна, и есть ты — маленький Коля Тютькин или Лиза Пупкина. Нуда, где-то спели какие-то пять песенок, так сказать, не лучшего качества, ну, кто-то вам аплодирует — ведь страна огромная, всегда найдется „покупатель“… Но говорить о славе… Спроси „знаменитость“ эту: „А что вы слышали о Блоке?“ — он, поди, не вспомнит, кто такой, он решит, что речь идет о блоке сигарет или еще о чем-нибудь…» О чем думал Лёня, когда снимал этот памятник, мы с Танёчком не знали, легкомысленно подскочили к Чаплину, игриво прижавшись к нему с двух сторон, за что тут же схлопотали от Лёни, «осудившего» наше легкомыслие.

Всю поездку Лёня не расставался с камерой. А снимал он действительно профессионально.

В 1991 году мы опять на неделю прилетели к нашим друзьям в Швейцарию, на ноябрьские праздники. Таня с Володей уже около года как дед с бабкой и, как это обычно бывает, нянькаются с внучкой Настенькой, очаровательным девятимесячным ребенком.

Теперь кто-то из них обязательно должен был оставаться дома. Ребенок — это хорошо, но не очень хорошо путешествовать без кого-то из них.

Теперь у нас с Лёней уже есть любимые места, на свидание с которыми мы летели в первую очередь.

Вспомнился смешной эпизод с Лёней. Мы с Татьяной однажды встали очень рано, чтобы пробежаться по бутикам. Володя ушел на работу, Лёня, естественно, отказался нас сопровождать, оставаясь досыпать дома. Через 2–3 часа, насладившись прогулкой по городу, мы возвратились домой. Открываем дверь и что мы видим… На полу в ворохе многочисленных игрушек копошатся Лёня и маленькая Настя, во что-то, видимо, играя.

Нужно было видеть это смешное и трогательное зрелище. Заметив нас, он так обрадовался, что наконец-то может передать девочку в наши руки, вскочил на ноги, тут же схватил сигарету, на ходу объясняя: «А что я еще мог сделать? Я спал, Настя проснулась, стала плакать и просить молока. Где я его возьму? Вот завалил ее игрушками, как мог, стал забавлять». Судя по всему, они нашли общий язык. Настя молчала, забыв про молоко. Потом мы с Татьяной наблюдали, как Лёня, выкурив сигарету, забавлялся с Берликом, обаятельной собакой породы колли. Мой милый на четвереньках и Берлик обнюхивали друг друга.

«Танечек, не спугни очарование…» Наш праздник — 7 Ноября. В посольстве Зоя Григорьевна Новожилова принимает иностранных послов. Торжественный момент румянит ее щеки, от чего она делается особенно привлекательной. А мы, уединившись и отгородившись от этого праздника какими-то перегородками с цветами, наблюдаем происходящее. Нас никто не видит: они — там, мы — здесь. Мы — это Татьяна, Лёня, я и Тамара, с которой мы только что познакомились, подсев к ней на скамью. Мы озорно вздрючены. Что за праздник без выпивки? Володя, помогая Зое Григорьевне, носится между ней и нами, нам в клювике притаскивает бутылку красного вина. И вот она уже открыта, фужеры наполнены, мы быстро выпиваем, после чего бутылка стыдливо прячется под сиденье. Зоя Григорьевна продолжает принимать гостей, которым нет конца. Вот кто-то звякнул шпорами-погремушками, кажется, венгерский посол. Мы высунулись из своего укрытия, очаровались зрелищем и назад с глаз долой. Мы выпивали, слушая рассказ Тамары о том, как она совсем молоденькой девушкой вышла замуж за состоятельного швейцарца, как они полюбили друг друга и были счастливы.

За это, то есть за Любовь, мы тоже выпили. К концу вечера Тамара пригласила нас всех к себе в гости. Но получилось так, что в доме у нее побывали только я и Володя: Таня оставалась дома с Настей, Лёня с Зоей Григорьевной уехали в Лугано.

Кстати, перед поездкой в Швейцарию я в Москве открыла какой-то журнал с гороскопом, прочла про Рыб: «скоро вас ожидает далекая поездка, из которой вы вернетесь с подарками…» «Вранье!» — подумала я: мы с Лёней еле-еле наскребли на дорогу. И вот, прощаясь, Тамара с мужем дарят мне прелестный полушубок из каракульчи от Шанель, диоровские очки и еще какие-то милые штучки, в общем, приукрасили меня от души. Теперь сую нос в любые гороскопы, когда они попадаются на глаза.

Тамара несколько раз приглашала нас в дорогие рестораны с роскошными интерьерами, где мы наслаждались изысканной едой и дивным видом на реку Рейн, отделявшую страну от Германии, до которой, казалось, было рукой подать.

Милая Тамара, окружившая нас своим вниманием и щедрой любовью, уже несколько лет одна (ее любимый муж умер), а дозвониться до нее невозможно, а так хочется — пусть по телефону — сказать ей слова благодарности, услышать ее голос, убедиться, что жива, здорова… Телефон молчит… Где ты, Тамара, откликнись… — Нюська, представь себе, что мы с тобой богатые люди, живем в Швейцарии, в Интерлакене, и вон тот коттедж — наш.

— Ну, не знаю… Нет, не смогу, мои мозги не смогут справиться с этим допуском, трудно — с трешкой в кармане.

— А ты попробуй… Лёня обнимает меня за плечи, и мы, пробуя изобразить хозяев предполагаемого «нашего» коттеджа, убыстряем шаг. Володя сзади снимает нас на камеру, что-то говорит, мы его не слышим, спешим к «себе домой», приближаясь к воротам. Дотрагиваемся до ворот и… — на этом греза кончается. Но мы даже с трешкой в кармане ощущаем себя хозяевами жизни, потому что — счастливы. К нам подтягиваются Татьяна с Володей, и Лёнин интерес тут же переключается на кинокамеру, которую забирает у Володи. Иногда он забывал ее выключить, и уже в Москве, отсматривая пленку, мы видели в течение долгого времени прыгающую дорогу и Ленины кроссовки.

Как нам всем было тогда хорошо! Мы с Татьяной развлекались, как хотели. На углу какого-то секс-шоповского магазина, уже к вечеру, стали изображать девиц легкого поведения, веселя наших мужчин. Думаю, мы это делали бездарно, слишком целомудренно обнажая ноги, но нам было весело. А раз весело нам и нашим мужчинам, значит, вечер удался, а значит, — скорее домой, — к столу!

Возвратясь из поездки, уже дома, мы показали отснятую кассету моей маме и моей тете Марии Кузьминичне, приехавшей к нам погостить. Это было время, когда наши магазинные прилавки пустовали.

Мы — я, Таня и Лёня — сидим на кухне, чтоб не мешать им в комнате наслаждаться чужой жизнью. Проходит время, — минут 15–20. И вдруг мы слышим истерический хохот.

Ошалело выскакиваем из-за стола, бежим к ним, не понимая, что могло вызвать такой эмоциональный взрыв? Видим: на экране телевизора — длинная панорама мясных и сырных изделий. Сестры аж заходятся от смеха, из глаз потоком текут слезы. Вытирая их, чуть успокоившись, вновь начинают хохотать, — камера движется в обратном порядке, дразня сочными кусками свежайшего мяса. И все это в таком изобилии, и конца и края этому нет Как же все это может уложиться в голодной голове, в голодной стране — с ума бы не сойти.

«Нинусыса, Лёня, но это же неправда-а-а, не может этого бы-ы-ыть, это муляжи-и-и», — содрогаясь от смеха, выпевала мама. И вот уже мы с Танёчком, гладя на них, трясемся от смеха, заражая смехом и Лёню.

Поверили или не поверили сестры нашим объяснениям, что другие страны живут несколько иначе, в отличие от нас, — не знаю. А заразительный смех — это положительные эмоции, на этом и успокоились.

Мама с тетей Марусей продолжали отсматривать кассету, а мы вернулись на кухню, где продолжили прерванный разговор. Через некоторое время опять «охи» и «ахи», и мы опять вскакиваем с места, бежим к сестрам, которые снова от смеха в слезах, но уже по другому поводу. «Господи, милые, да что вы сделали с Володей?» То есть они просмотрели всю шестидневную пленку, и в последний день Володя так осунулся и похудел, что без слез глядеть на его отощавшую и понурую фигуру было действительно невозможно. «Но какой же он был хороший в первые дни… а сейчас… Ой, какой худой… вез в магазине тележку — еле передвигал ноги… как же ему было трудно… бедный… Нинуська, Лёня до чего вы его довели-и-и».

Здесь, в Москве, мы с Лёней будем еще долго ностальгировать по этому дивному месту на земле, вспоминая многочисленные счастливые эпизоды из той нашей жизни.

Часть IV БОРЬБА ЗА ЖИЗНЬ ЛЁНИ Глава 1 Трагедия в театре Лёня страдал, болея за своих товарищей Память, как кинолента, с огромной скоростью раскручивается назад. В висках бьются одни и те же вопросы: как могло случиться? Почему? За что?..

В 1982 году Лёнечка пришел ко мне навсегда, и уже тогда у него была язва двенадцатиперстной кишки. Боли — невыносимые, кровь — отовсюду, откуда можно.

Временное облегчение дают таблетки тагомета, если я правильно помню, которые из-за границы привозит для него Андрей Вознесенский. Не зная, как помочь, я страдаю вместе с ним. Не помню, как это мне пришло в голову, но с помощью моей мамы я настаиваю на спирту прополис, зная о его чудесном свойстве «замазки».

Через две недели настойка готова, и я принимаюсь за лечение. Шесть часов утра. Я подогреваю чашку приготовленного с вечера кипяченого молока и капаю туда 25–27 капель настойки. Лёня спит. Прошу не просыпаться, поднимаю его голову и по глоточку даю все это выпить. Любимый продолжает спать, но и у меня для сна есть минут сорок, после чего я иду на кухню и варю на воде жидкую овсяную кашу без соли и сахара. Просьба все та же — не просыпаться, и 5–6 ложек сопливого отвара отправляю ему в рот.

В зависимости от предстоящей работы встаем в разное время, я, естественно, раньше.

Как легко можно было договориться со спящим Лёней, и как нелегко с ним — проснувшимся! К моему ужасу, он категорически отказывается от диеты, продолжая есть все острое. Лакомством были горький зеленый перец и соус чили. Однажды я попробовала эту отраву, и тут же мои глаза вылезли из орбит и повисли на нитке под аккомпанемент звериных звуков, которые я рождала. Ужас! С Лёней ничего подобного не происходило и, что удивительно, он не корчился от боли: язва молчала.

Прошел год. Врачи производят осмотр на предмет «как поживает наша язва?» и не верят глазам своим: язва с пятикопеечную монету затянулась! Мы ее победили!

Прошло какое-то время. Лёня много работает в кино, снимаясь в трех, иногда четырех, пяти кинокартинах в год.

В 1982 году — «Ярослав Мудрый», «Голос», «Грачи», «Избранные».

В 1983 году — «Из жизни начальника уголовного розыска», «Петля», «Исповедь его жены», «Соучастники», «Европейская история».

За два года — девять фильмов. Конечно, такое беспардонное отношение к своему здоровью не могло хорошо кончиться.

Потом история с Ю. П. Любимовым, который уезжает за границу, и его лишают гражданства. Театр лихорадит, актеры в напряжении: а вдруг какой-нибудь режиссер по настоянию У.К.72 все-таки решится прийти к нам и возглавить театр. С радостью принимали известие об отказе многих театральных деятелей. Шли дни. Мы ждали и верили, что никто не посмеет занять место Любимова. Отказ следовал за отказом. Мы радовались, но недолго:

пришел А. В. Эфрос, которого труппа встретила, по понятным причинам, недоброжелательно: ждали другого — своего. И если бы он пришел по-другому, нашел человеческие слова, которые бы все поняли: «Дорогие, у меня в театре плохо, и вы остались без главного режиссера, давайте попробуем поработать вместе до тех пор, пока не вернется Юрий Любимов».

Вот такая малость могла бы решить все проблемы и наши, и Анатолия Васильевича.

Неласково прошла первая встреча с А В., но очень скоро все сгладилось: началась нормальная работа над спектаклем «На дне». Лёня назначен на роль Пепла, но репетировать он не может и пишет объяснительную записку:

«Уважаемый Анатолий Васильевич!

Около недели тому назад мы имели длительный и, как я надеялся, небесполезный разговор, касающийся сложностей, возникших в моей работе в кино в связи с назначением меня на роль Пепла в „На дне“.

Безусловно, театр — основное место моей службы, и кино ни в коей мере не может соперничать с театром, но что же делать, если я подписал договор в кино еще до Вашего прихода в театр. Исходя из дисциплинарных и прочих соображений, Вы были бы правы, настаивая на моем присутствии на репетициях, но ведь, Вы, Анатолий Васильевич, глубоко творческий человек, обязательный в отношении собственных репетиций. Это обстоятельство давало мне надежду, что Вы достаточно уважительно относитесь не только к своему, но и к чужому творчеству, а также к чужим обязательствам.

Меня удивила пересказанная мне реплика относительно того, что „выступать за справедливость легко, а ежедневно работать трудно“. Надо понимать, что все, что происходит в биографии актеров этого театра за этими стенами и без Вашего непосредственного участия — уже не имеет отношения к искусству?

Отчего у Вас могло сложиться ощущение, что я во время столь неожиданных для меня репетиций спектакля „На дне“ занимаюсь чем-то совершенно непохожим на творчество?

Наша договоренность относительно моей работы в „На дне“ остается в силе, если, Вы, разумеется, сами не захотите ее разрушить.

Я крайне уважительно отношусь к возможности работать с Вами, хотя идея назначения на роль Пепла со мной не обсуждалась и является для меня полной неожиданностью.

Но еще раз повторяю — до конца апреля у меня есть работа, начало которой состоялось задолго до Вашего прихода в театр и перестроить ее в столь спешном порядке не представляется возможным. Уже в начале мая я готов приступить к репетициям.

Кроме моей работы в кино и в театре (я имею в виду спектакли), есть и еще обстоятельства, не позволяющие мне сию же минуту начать репетиции — это простуда (шесть дней я нахожусь на бюллетене).

Уважаемый Анатолий Васильевич, как видите, я не держу камня за пазухой, и мое письмо не имеет иной задачи, кроме как добиться взаимоуважения.

Управление культуры.

Леонид Филатов. 15 апреля 1984 года».

В ответ — коротенькая записка от А. В.:

«Лёня!

Я, конечно, верю в Ваш бюллетень и в то, что Вы больны, и все же мне не очень понятно Ваше отношение к делу. По-моему, Вам нужно ясно и точно сказать мне — работник Вы или нет. Тогда я буду знать, что делать.

С уважением Эфрос».

На этом переписка закончилась.

Содержание этого короткого послания было бы понятно, если бы до него не было объяснительной записки. Ну, что тут скажешь?..

Через некоторое время Лёня уходит работать в театр «Современник», которому исполнялось 30 лет. Позже к нему присоединились Смехов и Шаповалов. На юбилее выступили — Лёня, Вениамин Смехов, Виталий Шаповалов и Валентин Гафт, каждый по-своему, в ироническом ключе высказали свои претензии к Анатолию Васильевичу.

Виталий с Вениамином что-то адресное спели, Валя Гафт, естественно, прочел эпиграмму, вылезая из люка на сцене, имея в виду спектакль «На дне», откуда не выбраться. Лёня прочел стихотворение, вызвавшее гнев и возмущение отдельных лиц в творческой среде и в Театре на Таганке. Скандал на всю Россию!

К юбилею театра «Современник» (30 лет) Мы отбились от прежнего стада, а стадо и радо, — Устремились вперед, никого из отставших не ждя, Сохрани их Господь от возможного мора и глада, Сохрани их Господь от охотника и от дождя.

Спотыкаясь в тумане, бредем мы по тропам оленьим, За душой — ни корысти, ни денег, ни зла, ни обид.

Мы богаты теперь только памятью и сожаленьем, Остальное зависит от наших рогов и копыт.

Мы остались втроем. На распутье стоим оробело.

Но и тут никому не позволим себя утешать.

Тем же воздухом дышит сегодня небесная Белла, Коли дышит она — нам тем более можно дышать!

Наши дети мудры — их нельзя удержать от вопроса:

Почему все случилось не эдак, а именно так?

Почему возле имени, скажем, того же Эфроса Будет вечно гореть вот такой вопросительный знак?

Что ответим мы нашим суровым и искренним детям?

Мол, что было, то было! Такой, мол, случился курьез!..

— «Мы старались не быть подлецами, — мы детям ответим, — И Эфрос в нашей жизни, по счастью, не главный вопрос!» Пусть нам дети простят, по возможности, наши промашки, Не скажу — за талант, но — за помыслы, но — за труды.

А порукой тому, что мы жили не как замарашки — Эти, может быть, самые чистые в мире пруды… 13 апреля 1986 года Театр на Таганке гудит, возмущается, клокочет. Вся эта ситуация не могла не отразиться на Лёнином здоровье. Почти каждый день — сердечные боли! Он не понимал, как это возможно, чтобы Театр на Таганке возглавил кто-то другой, пусть даже гениальный режиссер. Театр создал Ю. Любимов, и только он должен быть во главе театра. Он считал приход А. В. в наш театр предательством по отношению к Ю. П. И каждый день он мучил себя переживаниями по поводу театра, который он оставил, зная, что на время, потому что верил, что Любимов вернется, и все мы, артисты, вновь соберемся вместе в родном доме.

Золотухин сочиняет воззвание, в котором клеймит позором «отбившихся». И Лёня отвечает ему.

«Минуло всего несколько дней, — и вдруг выяснилось, что ты подписал очередное воззвание, даже не выяснив предмета скандала. Разве вся долгая история наших взаимоотношений (пусть весьма осторожных и не всегда откровенных) не убедила тебя в том, что я — человек открытый? Неужели ты так вот сразу мог поверить, что я посмею бросить камень в дом, где я проработал почти шестнадцать лет? Неужели ты, так много и осмысленно занимающийся литературой, а стало быть, и философией, а стало быть, и вопросами нравственности, мог так легко поверить летучей сплетне о злонамеренности моего выступления в адрес театра?

Неужели ты думаешь, что в сорок лет приятно покидать родные стены? Это ужасно! Ты распорядился своей судьбой иначе. И я не судил тебя. Досадовал, но не судил.

Как же ты мог позволить себе осудить мою печаль, мою жизнь, мою боль, пусть даже высказанную в резкой форме в адрес одного человека? Пусть он дорог тебе как человек и режиссер, — но оставь за мной право иметь к нему личные претензии. Тем более что в адрес ребят я не мог, не хотел, да и не смел высказать ни слова упрека.

Долгое время в ответ на чьи-то упреки в твой адрес я находил в себе силы и благородство отвечать категорически: не смейте в моем присутствии… и т. д. Теперь у меня кончились силы защищать твою двусмысленность и непоследовательность. Думаешь ты одно — говоришь другое. И так во всем.

Ты написал мне в Будапеште нежнейшее письмо, и я поверил в твою искренность. Но уже через десять дней, находясь в Сибири, ты в присутствии ребенка позволил себе говорить обо мне мерзости. Где же ты настоящий, Валерий? Да и есть ли ты? Ты стал прохиндействовать не только в жизни, но и в искусстве, а это уже совсем худо. Это последнее мое к тебе письмо. Я тебе не судья, живи как знаешь.

23 апреля 1986 г.».

Золотухин быстро присягнул Эфросу потом на коЛёнях присягал Губенко, то есть присягал всем, кто приходил в театр на место Любимова.

Время было препротивное, и для Лёни оно было мучительным, несмотря на то что был всячески обласкан артистами театра «Современник» и замечательным режиссером и восхитительной женщиной Г. Б. Волчек.

Когда высокое начальство откликнулось на просьбу Любимова вернуть ему гражданство, которое ему вернули благодаря усилиям Н. Губенко, он наконец-то смог возвратиться после многолетнего пребывания за границей в Россию, в свой дом, в свой театр.

Ах, какая была встреча! Ах, как помолодел театр! Ах, как помолодели артисты!

Счастье в глазах, и опять, как в прежние времена, захотелось бежать в театр, обволакивая радостью родные стены. Пришла жизнь!

Но — ненадолго. Пришла. Потопталась. И ушла.

В 1991 году мы с Лёней по рекомендациям врачей отдыхали в Кисловодском санатории. К этому времени он плохо справлялся с гипертонией. Вернувшись, нашли театр в обезумевшем состоянии. Рассказали, что Любимов, который в течение долгого времени находился за рубежом, приезжал на три дня, чтобы подписать документ, из содержания которого было ясно, что Юрий Петрович хочет приватизировать театр. Причем собирался сделать это за спиной коллектива.

— Лёня, пока вас тут не было, представляешь, Любимов собрался заключить контракт с мэром Поповым, в котором оговаривается его преимущественное право на приватизацию театра с правом привлечения зарубежных партнеров и его полное право нанимать и увольнять «участников очередных работ». Контракты работников театра будут заключаться лично с ним. А возникшие спорные вопросы — это всех добило окончательно — будут решаться в международном суде в Цюрихе. Значит, чтобы отстаивать свои права, надо лететь в Цюрих?

— Не один год он руководил нами из-за рубежа, что само по себе абсурдно, но мы его ждали! Все, что могли, делали для его возвращения и вот — дождались! Он думает не о работе в театре, а в Россию вернулся, поняв, что в стране складываются благоприятные условия для коммерции… Он в первую очередь думает о благополучии своей семьи… Что делать?.. Надо что-то срочно предпринимать.

Кто-то вспомнил вопрос маленького сына Любимова Пети: «Папа, ты этот театр мне хочешь подарить?» Вспомнилось и анонимное письмо, написанное Любимову несколько лет назад, в котором говорилось о вещем сне: в ногах Любимова — трупы его артистов… Горечь, страх, паника, возмущение артистов привели нас в состояние шокового оцепенения. «Приехали!» Много позже Лёня мне скажет: «Нюська, как мне не хочется во всем этом участвовать, но я не могу в такое неспокойное время бросить людей. Они ждут от меня поддержки, и я не могу обмануть их ожиданий».

— Лёня, погляди на себя в зеркало. Ты уже, говоря об этом, поднимаешь себе давление… — Я должен, Нюсенька, понимаешь? Должен! Ты видишь, что у нас творится за окном.

Сейчас всем тяжело. Надо помогать людям выживать. Любимов долгое время жил за границей и уже плохо понимает про нашу жизнь… У него совсем другие заботы… опять же сын растет… Печально-горький разговор затягивался далеко за полночь, память издевательски напоминала об уходе Лёни в «Современник»… Господи!.. Знать бы тогда… Ради чего?!!

Если бы знать… Если бы… Из интервью Ю. П. «Независимой газете», декабрь 1991 года: «Я приехал в Москву для того, чтобы встретиться с Поповым по вопросу приватизации театра… Театр — не богадельня… Почему я должен обеспечивать людей в полном расцвете сил и энергии?» Из интервью Ю. П. «Столице», май 1992 года: «Я в коллективы не верю. Это советский бред — коллектив! Вот это их и пугает Это они и боятся, что столько „коллектива“ мне в театре не надо. Мне задают вопрос, как я думаю реанимировать театр, а я говорю, что не собираюсь этого делать. Если труп, то пусть и умирает».

Потом было собрание по поводу нового устава театра. В соответствии с новыми юридическими веяниями все театры до конца 1991 года должны были зарегистрироваться как новые объединения с уставом, принятом на общем собрании. Не успевшие сделать перерегистрацию до 1 января 1992 года перестали бы существовать. И наш театр могли бы закрыть, если бы мы вовремя не провели собрание по этому поводу.

А гнев и ярость Юрия Петровича объяснялись тем, что ему не дали протолкнуть контрактную систему, которая позволила бы ему освобождаться от ненужных артистов.

Над театром нависла тяжелая аура ненависти. Когда-то дружная актерская братия раскололась на два враждебных лагеря, поэтому очень скоро все единодушно решили разойтись, разделиться.

Золотухин пишет очередное воззвание:

«Всем! Всем! Всем!

Уважаемые коллеги и работники театра!

30 сентября 1992 года исполняется 75 лет художественному руководителю и создателю нашего театра Ю. П. Любимову!

Приличным исполнением его спектаклей и по возможности достойным поведением отметим этот юбилей!

Не поддавайтесь на провокации отдельных нечестивцев, которые сулят вам золотые горы после раскола театра. Не принимайте участие ни в каких предприятиях и голосованиях по разделу театра, тем более в отсутствие его руководителя.

Впрочем, если хотят разделиться, — пусть роятся, отпочковываются и улетают! Не покроем себя окончательным позором в глазах потомков! Вспомним на минуту — что дети скажут?

Председатель СТК В. Золотухин.

28 сентября 1992 года».

«Впрочем, если хотят разделиться, — пусть роятся, отпочковываются и улетают!» Сильная метафора. Трудно понять, как можно одновременно роиться и отпочковываться, да при этом еще и улетать.

Лёня пишет в ответ на воззвание Золотухина открытое письмо:

«Председателю Совета трудового коллектива, народному артисту Российской Федерации Валерию Золотухину от всего лишь русского артиста Леонида Филатова.

Открытое письмо.

Уважаемый Валерий Сергеевич!

Зная Вашу любовь к эпистолярию, включая такой популярный в России литературный жанр, как жанр политического доноса, рискую обратиться к Вам в форме нелюбимого мною открытого письма.

Ввиду того что я, в отличие от Вас, не ощущая себя в России Яковом Свердловым, то и не могу предварить свое скромное послание пламенным призывом: Всем!.. Всем!.. Всем!..» Нет, не всем. А лично Вам, уважаемый Валерий Сергеевич!..

Объясните, пожалуйста, стране, откуда такая истерика?.. Кто убивает Мастера?..

Что у него отнимают?.. Его репутацию?.. Его имя?.. Его имущество?.. Кто стреляет по нему из пулемета?.. И из каких кустов?.. Кто эти низкие твари?.. Поименно, пожалуйста.

Как только мы узнаем имена сволочей, — вся творческая интеллигенция Москвы выйдет с дрекольем на Красную площадь. В том числе и я, с матерью, с женой и с сыном!

Вы только покажите нам, где скрываются эти суки?.. Кто обижает великого Мастера?..

Кто отнимает у него его славу?.. Кто макает его лицом в грязь?

Я имел счастье слушать Ваше выступление в Моссовете. Вы сказали: «Раздел театра — это гибель театра!» Редкий по силе афоризм. Почти Лесков. Если вдуматься, можно сойти с ума. Честно говоря, только в эту минуту я понял, почему Валентин Распутин называет Вашу прозу «инструментальной».

К сожалению, Вы никак не прокомментировали свой великий тезис, поэтому он выглядел и так же бездоказательно, как лозунг «Слава КПСС!». Но, в конце концов, гений говорит, а мир ловит. Будем надеяться, что потомки расшифруют эту загадочную фразу.

В своем обращении к народу вы пишете: «Не поддавайтесь на провокации отдельных нечестивцев»… Ну, во-первых, нельзя сказать, что Вы большой скромняга. С таким обращением мог бы выступить, как минимум, Александр Невский, и то накануне Чудского озера.

А во-вторых, кто эти «нечестивцы»?.. Поди, те же евреи?.. Или все-таки литовцы?..

Или коммуняки, тайно возглавляемые Лигачевым?.. Не лукавьте, Валерий Сергеевич, назовите их по именам. Глядишь, и разговор пойдет более серьезный… И в-третьих. Поскольку Вы клеймите «нечестивцев», то, надо полагать, Вы считаете себя человеком чести?.. А можно поинтересоваться, кто Вам это сказал?.. Вы проводили опрос на территории России?.. Так и хочется спросить: «Вы это серьезно?..» Но если это серьезно, то и я скажу всерьез: я Вам завидую, Валерий Сергеевич!

Завидую Вашей наглости. Вашей отваге. Вашей глупости, наконец. Вы раскованны, как кошка. Вам даже не страшно, что Вас наблюдают миллионы неглупых глаз.

Когда я был секретарем Союза кинематографистов бывшего СССР, меня все-таки выбирали. А Вы даже на малом пространстве Театра на Таганке выбрали себя сами. Вы теперь председатель трудового коллектива, о чем трудовой коллектив даже не подозревает… Вы заканчиваете свое последнее литературное произведение патетическим криком: «Что дети скажут?..» Ох, пораньше бы Вам задуматься на эту тему, Валерий Сергеевич!.. Лично я знаю, что скажут о Вас Ваши дети. Во всяком случае, один из них, которого я воспитываю. Но пересказывать не буду. Спросите сами.

Не стану делать вид, что жду диалога. Я знаю, что Вам нечего мне ответить. Ну, разумеется, кроме мутной и однообразной демагогии: «Мастер… Учитель… Создатель».

Да, разумеется, Мастер. Уж я-то это понимаю, как никто другой. Я оплатил громадным куском жизни свою Любовь к Мастеру. В отличие от Вас, Валерий Сергеевич.

Вы в это время принимали очередную присягу на предательство. Вы предали не одного Мастера. Нескольких. И именно в ту поруу, когда они нуждались в Вашей защите. Сегодня защищать Мастера легко — за это никто не отрубит Вам голову. Да и не от кого — никто не рискнет напасть.

Кто желает зла Юрию Петровичу Любимову?.. Елена Габец?.. Никита Прозоровский?..74 Николай Губенко, наконец?..

Окститесь, Валерий Сергеевич. Не станцуется у Вас этот сценарий. Не получится.

Ну, никак не выходит параллели ни с Мейерхольдом, ни с королем Лиром, ну никак… Не соврется, не сложится.

С кем Вы воюете?.. Кого и от кого защищаете? Вы же верующий человек. Ну, и спросят у Вас на Страшном суде: «Где твой брат Авель?» Что Вы ответите?.. «Я не сторож брату моему»?

Скорее всего, так и ответите?.. Вы и на Страшный суд явитесь с удостоверением народного артиста Российской Федерации. Как в былые времена в райком. Но Господу ведь все равно — народный Вы или нет, артист или сантехник… При том что я Вам завидую, мне Вас еще жаль. Жаль глубоко и всерьез. Я даже не знаю, что пронзительнее, — зависть или жалость.

С одной стороны, конечно, занятно прожить жизнь таким незамысловатым прохвостом, как Вы, а с другой стороны — ввиду наличия Господа Бога — небезопасно.

Светского способа спастись я не знаю. Может, помыться в бане и немножко подумать?..

А?..

Елена Габец — актриса Театра на Таганке, председатель трудового коллектива.

Никита Прозоровский — актер Театра на Таганке, председатель профсоюзного комитета.

С уважением (хоть Вы и не поверите) Леонид Филатов.

P. S. Не советую Вам и Вашим единомышленникам срывать это письмо со стендов.

Во-первых, это некрасиво и недемократично, само по себе, а во-вторых, в этом случае, я вынужден буду опубликовать его в прессе. Мне этого не хотелось бы. Будем вести интеллигентную и разумную полемику?.. Или как?

А впрочем, как скажете?

Сентябрь 1992 г.

Я видела, как Лёня страдал, болея за своих товарищей. Вся эта ситуация отнимала у него силы, надрывала сердце. Друзья знают, как он реагировал на любую несправедливость, особенно если она касалась ничем и никем не защищенных людей. Как мог, он бросался на их защиту даже если ему это было невыгодно, как в этом случае. Он не поддержал Юрия Петровича и его сторонников, не видя за ними правоты, понимая, что спор идет не творческий, а о власти и собственности. «Любимов спешил превратить свою власть над умами и чувствами таганцев в реальную и зримую власть над судьбами актеров, но главное — имуществом театра. И здесь он пойдет до конца!» А потом — раздел театра. За Лёней ушли многие артисты, которые могли бы успешно работать у Любимова. А сколько сил и здоровья Лёня потратил, таскаясь по судам! И отчасти благодаря ему было выиграно 26 судебных дел по разделу театра. Получив новую сцену театрального комплекса на Таганской площади, артисты просят Лёню возглавить новое театральное образование «Содружество актеров Таганки». Он, безусловно, духовный лидер, и за ним пошли актеры, веря ему, видя в нем прочный тыл. Но Лёня отказывается, и не только по здоровью, считая, что он прежде всего — артист. Стали думать, кто же может стать художественным руководителем, и скоро приняли решение обратиться к Николаю Губенко, который очень быстро дал согласие возглавить театр.

С тех пор прошло много лет. Рядом работают два театра. И ни у Губенко, ни у Любимова нет той радости, которая жила в те, наши, молодые счастливые годы в одном театре.

И чего-то жаль!..

Глава 2 Трагедия в стране 4 октября расстрел Белого дома, «подаривший» Лёне микроинсульт 1993 год — страшный год, в течение которого Лёне пришлось одновременно пережить целый ряд драматических событий, которые вплотную приблизили его к опасной болезни.

Потеря Таганки, той Таганки, куда на протяжении долгих лет была проторена дорога Любви, стала для него самой болезненной раной. Эта боль не пройдет уже до конца жизни.

Из-за болезни и отсутствия денег он не может завершить свой второй авторский фильм «Свобода или смерть» или «Похождения Толика Парамонова».

А 4 октября — расстрел Белого дома, «подаривший» ему микроинсульт.

3 октября я отправляю Лёню в Останкино, где он монтировал первый фильм из своего авторского цикла «Чтобы помнили» об Инне Гулая и Геннадии Шпаликове.

Закончив работу в монтажной, он спускается на первый этаж и видит странную картину. «Огромное количество вооруженных солдат, и я, как заяц, скачу между ними, спрашиваю, как мне выйти из здания, — рассказывал мне уже дома Лёня, — от меня отмахиваются… Наконец выпускают через какую-то не главную дверь и, оказавшись на улице, я быстро ловлю такси. Едем в сторону Проспекта Мира. Чуть отъехав, мы вдруг видим вдалеке что-то темное, закрывающее всю проезжую часть дороги и двигающееся прямо на нас. Таксист, угадав, что это — огромная людская масса, оглушив меня визжащими тормозами, стремительно разворачивается и с дикой скоростью едет в обратную сторону, находя объездные пути. Нюсенька, я всю дорогу молил Бога, чтоб ты не включала телевизор.

Представляю, что бы с тобой было, если б узнала о случившемся из „Новостей“. Откуда ты могла знать, что я уже еду домой?..» На следующий день мы по телевидению смотрим жуткие кадры. Залпы из орудий в окна Белого дома, и точное, а значит, смертельное попадание. А там, за окнами, — люди, чьи-то жизни и уже, может быть, чьи-то смерти. Каждый выстрел был выстрелом и в нас.

— Господи! Господи! Господи! — как заведенная бормотала я с комом в горле.

Но самое страшное, страшнее этой бойни, были глумливые радостные вопли уличной толпы, приветствовавшие Смерть.

Залпы — один за другим. Казалось, земля разверзлась и выпустила адские силы. Глаза и уши не хотели верить, что все происходит взаправду Лёнечка, мой дорогой, я вижу твое по-нездоровому покрасневшее лицо, по которому непрерывно текут слезы… Стесняясь, ты закрываешь его рукой, сдерживая рыдания. Я боюсь за тебя и даю выпить лекарство.

— Родненький, ну нельзя так реагировать, ты же поднимаешь себе давление, — прошу я тебя, а дальше у меня нет слов, потому что понимаю: по-другому воспринимать происходящее невозможно, и твоя реакция — нормальная реакция сострадающего человека.

И я уже не смотрю на экран, во мне просыпается ненависть к тем, кто становится причиной твоих страданий.

Я вижу, как ты дольше, чем обычно, сидишь за письменным столом, иногда засиживаясь до глубокой ночи. И в июне 1994 года выходит твое интервью в «Правде» под заголовком «Никто меня не убедит, что эти реформы ведут куда надо», где ты выплескиваешь все, что мучило тебя в последнее время:

«Я артист, и не мне анализировать глубинные механизмы происходящей у нас социально-экономической ломки, но я говорю о вещах очевидных. Никто меня не убедит, что эти реформы делаются правильно и ведут туда, куда надо. Неправильно и не туда!

Я не утверждаю, что за последние годы не произошло совсем ничего хорошего. Но… Когда плохого гораздо, неизмеримо больше, достигнутые завоевания представляются ничтожными, а утраты — колоссальными. Если на одну чашу весов положить, скажем, свободу слова (вернее, полу-свободу), а на другую — все остальное, что мы получили — детскую проституцию, разгул бандитизма, воровство массовое и так далее, то возникает большой вопрос: стоило ли все это делать?

Мало того, нормальных людей называют „красно-коричневыми“ (за их здравомыслие, за несогласие с губительным курсом!), называют фашистами. Люди, которые сами ведут себя как фашисты!

Народ, по существу, обманули: обещали одно — дали же совсем другое. Чем бравируют наши проводники реформ? „Каждый может богатеть столько, сколько влезет!“ Но в России. Но в России деньги никогда не были главным, как это ни странно. Больше ценились честь, верность, любовь.

Мне режут ухо все эти рассуждения, будто наш народ какой-то несовершенный, такой-сякой, не понимает собственного счастья. Просто страна всегда жила по иным законам. Всегда существовала у нас некая соборность.

По-моему, самое главное, что характеризует сегодняшних реформаторов — это их полное равнодушие к культуре, науке, образованию. Что значит „пока не в состоянии этим заниматься“? Порвется связь времен — и все. И уже ее не восстановишь. Возникнет пропасть, которую не одолеть в один прыжок. А в два — окажешься на дне пропасти.

Людей сбивают с толку Сами развязали гражданскую войну, а твердят, что они ее предотвратили. Тычут в черное — и уверяют, что это белое. Увы, особенно старается тут наша интеллигенция. То есть определенная ее часть.

Чем же мы отличаемся друг от друга? Ведь мы вроде любили одно и то же, читали одни и те же книжки, в чемодане у нас содержался один джентльменский набор: Ахматова, Цветаева, Мандельштам, Пастернак, Булгаков, Платонов… Ну еще несколько фамилий. Такой багаж современного интеллигента. Но — разница:

если я скажу, что при этом испытываю уважение к писателю Распутину… я буду чужаком… Со многими мэтрами интеллигенции, которых я считал своими отцами, пришлось расстаться. Естественно, нельзя требовать, чтобы все думали, как я. Но есть вопросы поистине тестовые, определяющие. Например, об отношении к смерти людей в нашей стране. „Эти люди плохие, пусть умирают, мне их не жалко. А эти — хорошие, пусть живут“. Когда слышишь такое из уст „великих гуманистов“, испытываешь шок.

Интеллигента характеризует и отношение к человеческим страданиям. Много людей мучается у нас сегодня! И не только от материальной нищеты, но главным образом от униженности и оскорбленности. В том числе национальной. Речь не о татарах, евреях, грузинах, живущих в России, а о народе в целом на этой территории. О всех людях, которые исповедуют русский язык и русскую культуру Согласен с Львом Аннинским: если татарин или еврей живет как русский, он русский. Суть не в национальности, а в образе мыслей.

Просто в России есть люди, которым дорого то, что уничтожается сегодня, которые из-за этого прямо кровью истекают, и есть такие, которым на это наплевать. Ладно, дескать, не это — так другое. Не отечественное кино — так американское. Все страны Европы оказали сопротивление американской духовной оккупации. Делают все, что могут. А нашу страну сдают без боя… И традиционная система ценностей порушена полностью. Что считалось всю жизнь плохо — стало вдруг хорошо. И наоборот. Строго на сто восемьдесят градусов!

Особенно обидно, что нашей так называемой интеллектуальной элите оказалась совершенно безразлична жизнь народа. Получили возможность свободно высказываться — и рады, не обращая внимания, каково стало большинству людей. Некоторые недавние „буревестники“ вроде Коротича вообще в зарубежные эмпиреи подались, олимпийски взирая оттуда на страдания тех, кого они бурно зазывали под свои знамена, а потом завели в беду и бросили. Нравственно это? Нет, уж вы хлебайте вместе с людьми даже тюремную похлебку, раз уж так получилось. Ахматова сказала: „Я всегда была с моим народом — там, где мой народ, к несчастью, был“. Вот она имела право судить. А эти… Что, между прочим, стало и нашим главным аргументом в споре с Любимовым: чтоб распоряжаться жизнью других людей, надо, как минимум, делить с ними похлебку».

Глава 3 «Чтобы помнили» А если не мы, то кто?

Параллельно с драматическими событиями в стране и театре Лёня нелегко пробивает и начинает снимать свою авторскую программу «Чтобы помнили». Фильмы об артистах, которым совсем недавно рукоплескала страна, но которые уходили в мир иной в безвестности, одиночестве, многие в нищете, забытые той же рукоплескавшей страной.

На вопрос, для чего он делает эту передачу, Лёня отвечал: «Жизнь ухудшается, исчезает память. Когда влезаешь в это дело, понимаешь, что независимо от того, сколько людей смотрит твою передачу ее имеет смысл делать хотя бы потому, что остались родственники и друзья умерших актеров. Они благодарны, что государство наконец-то вспомнило о тех, кто, как правило, пожил немного и трагически завершил свой земной путь.

Родственники даже не могут допустить мысли, что государству глубоко наплевать на память об артисте, публичном человеке. Так было и есть.

Передачу делают пятеро „сумасшедших“, мы рассказываем не о великих актерах, а о трагедии тех, кто знал вкус славы, кого (пусть недолго) любила страна.

Бывает трудно разыскать их родных. Так было, например, при подготовке выпусков о Валентине Зубкове, Леониде Харитонове, Станиславе Хитрове.

Профессионал, настоящий артист, Хитров, к примеру, умер в больничном коридоре — для него не нашлось даже палаты. Его могила на Ваганьковском кладбище срыта… Нельзя допустить, чтобы память о таких людях была „срыта“…» «Леонид Филатов взял на себя самую благородную по нынешнему времени миссию — возрождать память среди тотального беспамятства», — напишет журналист Виктор Кожемяко в статье, посвященной пятидесятилетнему юбилею Лёни.

Будучи уже в очень больном состоянии, находясь в Шумаковском центре, Лёня не прекращал участвовать в передачах, основную нагрузку переложив на плечи режиссеров Ирины Химушиной и Ольги Жуковой.

Мои уговоры прекратить работу в этой программе Лёней пресекались: «Нюся, а если не мы, то кто?» — Лёнечка, я понимаю, это благородное дело, но я вижу, как оно убивает тебя… — Пока я жив, я это не брошу. Я должен!

За фильмы из цикла «Чтобы помнили» Лёне 16 мая 1996 года на конкурсе ТЭФИ- был присужден приз Академии российского телевидения, в мае 1996 года он получил Государственную премию, в январе 1997 года — премию «Триумф», а 25 мая 1997 года — вторую премию «ТЭФИ».

За один год — четыре награды.

Такое обилие наград за один год не могло не навести на мысль: поспешили воздать должное, испугавшись, что не успеют при жизни. Действительно, мало кто верил, что Лёня выживет.

Глава 4 Начало болезни В нашей жизни появились больницы В конце 1993 года театр «Содружество актеров Таганки» начинает репетировать, а в 1994 году выпускает премьеру спектакля «Чайка», где мы с Лёней играли, я — Аркадину, он — Тригорина. На одном из спектаклей я слышу: «А что с Филатовым? Он что — выпил?» И это про Лёню, который за всю свою жизнь в театре ни разу не позволил себе прийти на спектакль не в форме! Но в одной сцене я тоже замечаю: на лице — беспомощная улыбка, говорит тихо и, что ему совершенно не свойственно, медленно проговаривая текст. И уже на поклонах он как-то неестественно медленно разворачивался, чтобы выйти к авансцене.

Позже врачи разъяснили, что это было последствием микроинсульта.

На одной из репетиций, еще до премьеры, Сергей Соловьев, режиссер спектакля, делает Лёне замечание: «Лёня, Тригорин, конечно, не молодой, но и не старик».

А Лёня, сидящий в лодке, старался в это время рукой поднять свою ногу.

— Да я, действительно, не чувствую ноги, она у меня онемела.

И никто из окружающих не понял, что это был уже серьезный звонок, который должен был всех, и меня в том числе, насторожить.

А Лёня молчал. Да, давление было, но мы как-то с ним справлялись. Гораздо позднее я узнала от него, что он, оказывается, раньше мог немало выпить в нашем кафе «Гробиках».

Иногда мы с ним приходили туда посидеть с друзьями. При входе нас неизменно встречал хозяин кафе, который мне радостно выдавал:

— Вчера твой с другом выпили бутылку коньяка… — Нюська, не верь, он шутит, — говорил, смеясь, Лёня.

И я, конечно, верила ему, понимая, что со мной пошутили. А оказалось, что это было правдой. Лёня не любил меня расстраивать и поэтому подобные посиделки позволял себе крайне редко. «А выпить одну, две рюмки — это святое», — говорил он.

1995 год С каждым днем Лёне становится все хуже. В нашей жизни появились больницы и бесконечная борьба с гипертонией. И ни одна больница, а их было множество, и среди них был и Чазовский центр, и ЦКБ, не могла найти, да и не искала, причины иногда запредельного давления — 280 на 180. Когда это случалось дома (обычно ночью), Лёня сползал с кровати на пол, где он чувствовал себя, очевидно, легче, я прижимала его к себе, и мы молились: «Отче наш…» И верили! И часто Вера помогала. Позднее, когда я спросила у одного очень уважаемого врача, почему ни одна больница Лёне не сделала процедуру с контрастным веществом, которая помогла бы выяснить причину такого чудовищного давления, он озадачился: «Не знаю. Для меня это тоже загадка». Все врачи упорно лечили следствие. После проверки почек, а именно они вызывали «злокачественное давление», я слышала их заключение: «Почки слегка сморщены, но это не страшно, это — возрастное».

В сорок лет с небольшим — возрастное?

«Красавец мужчина, увенчанный после „Экипажа“ лаврами секс-символа страны, оказывается в беспомощном состоянии в реанимации».

Вспоминая те страшные времена с бесконечной вереницей больниц, мне трудно понять, как же все это Лёня выдерживал, каким гигантским терпением нужно было обладать… В больницах он отказывался от еды. Первым вопросом, как только он там появлялся, был вопрос: «У вас тут есть морг? Где он?» Вопрос смешил врачей, говорили, что есть, находился по этому случаю анекдот, а я знала, что все дни пребывания Лени в больнице буду возить ему сумки с обедами и ужинами, — больничную еду он есть не мог.

Вечером и утром мы с моей подругой Мирой быстро готовили еду, чтобы успеть привезти ее к обеденному времени. Приехав, я оставляла подругу в машине, а сама по невероятно длинным больничным коридорам еле доползала до палаты. Встреча, как будто год не виделись, кормежка и моя просьба поспать минут тридцать-сорок.

Какой сладкий сон! Кровать узкая, мы с Лёнечкой укладывались «тарелочками» как будто мы у себя дома, и я, едва коснувшись подушки, мгновенно засыпала, оставляя подушке усталость. Прощались трудно. Лёнечка превращался в абсолютного ребенка, который не плакал, но в глазах было столько тоски! Мне стоило невероятных усилий, чтоб не зареветь. «Лёнечка, родненький, завтра я опять приеду осталось совсем немного», — целовала я его на прощание, и уже в коридоре, звякая пустой посудой, давала волю слезам.

На улице брала себя в руки: мне предстояло пройти мимо его окон, а я знала, что Лёня будет смотреть. Поднимала глаза и видела, как он прижимается к стеклу и у него дрожит подбородок. В это время я чувствовала себя матерью, которая в беде бросает своего ребенка, — нечеловеческое испытание.

— Нюсенька, забери меня отсюда, — заявил он мне однажды, когда я в очередной раз приехала к нему с Катей. — Если вы меня не заберете, я сбегу отсюда в тапках и халате.

На улице холодная зима. В общем, я понимала бесполезность его пребывания в больнице, тем более знала, что он поступит так, как обещал, поэтому раньше окончания срока я забирала его домой.

Лёнечка — дома! В квартире становилось теплее, но ненадолго: лекарства плохо справлялись с давлением, которое я измеряла ему каждые два часа. И ночью, чтобы не проспать, ставила будильник на два, четыре, шесть, восемь часов, чтобы измерить его спящему Лёне. И не дай бог проспать!

Иногда приходилось все-таки вызывать «скорую».

Однажды после каких-то уколов, которые вколол врач приехавшей «скорой», я чуть было не потеряла его. Спасла Лёню быстро приехавшая вторая бригада врачей. Увидев, что было ему вколото, они пришли в ужас. Мурашки пробежали по телу, когда я услышала:

«Если бы вы нас не вызвали…» Анализы показывали, что креатинин растет, гипертония на лекарства почти не реагирует, а врачи продолжали искать комбинации лекарств. Лёня сильно похудел. Смотреть на его истощенное тело было больно до слез. Я сама готова была умереть, видя в глазах его каждодневное нечеловеческое страдание.

Что делать? К кому обращаться? По рекомендации одной нашей знакомой приглашаю экстрасенса. Он появляется у нас со своей помощницей. Оглядев худое Лёнино тело, пообещал, что через две недели он будет иметь 54-й размер и будет здоров. Он положил Лёню на пол, вокруг поставил свечи, стал что-то бормотать.

После этого попросил его капнуть расплавленным воском на чистый лист бумаги, который при сложении явил человеческую голову в чалме. Далее последовала расшифровка:

«На вас напущена порча. Человек, сделавший это, находится в Израиле и зовут его Николай». Такая вот глупость была пущена нам в уши. Потом девица, сидя на Лёне верхом, стала делать ему массаж (чего делать было нельзя, как позднее нам сказали врачи), сменившийся какими-то пассами этого экстрасенса.

И когда размер Лёни действительно стал достигать 54-го размера, мы с Клавдией Николаевной, уже не на шутку перепуганные, вызвали врача. Заключение было убийственным: страшный отек. Я уж не говорю о том, что этот мошенник, чуть не убивший Лёню, взял у нас немалые деньги, якобы для приобретения какого-то редкого лекарства за границей. И — исчез. И — слава богу! Да, было и такое. Я бросалась ко всем, кто, как я надеялась, мог помочь моему любимому.

Лёня впадает в депрессию. Неуправляемое давление отнимает последние силы. Шаги из комнаты на кухню даются ему с большим трудом. Печальные глаза ищут в моих глазах ответа на его негласный вопрос. Вопрос я знаю: «Нюсенька, мне скоро — конец?» Я улыбаюсь, потому что, несмотря ни на что, знаю: все будет нормально, все будет хорошо, и со спокойной твердостью говорю: «Лёнечка, даже не думай о плохом! Верь мне, этот тяжелый период пройдет. Не знаю, как долго он будет длиться — месяц, два, полгода, но все образуется… Видишь, я абсолютно спокойна, потому что знаю — все будет хорошо, мы все с тобой выдержим! Выдюжим! Жалко, не могу с тобой поспорить», — почти игриво заканчиваю последнюю фразу.

Любимый сидит за столом. Я обнимаю его, целую и чувствую, как вливается в него моя уверенность, моя Вера, мое Знание.

В 1995 году мы с Лёней обвенчались. Венчал наш сын Денис «по полному чину». Лёня сидел, я стояла. Золотое облачение отца Дионисия подчеркивало торжество момента. Я и Лёня. Мы были причащены Вечностью, и теперь мы знали, что будем вместе навечно… На следующий день я привезла ему из магазина четыре новых костюма.

— Зачем, Нюська? — в глазах — вселенская тоска.

— Что зачем? Тебе они не нравятся? Смотри, какие они замечательные и тебе очень пойдут!.. Лёнька, кончай! Не психуй! Через полгода, ну, через год ты будешь летать, как о рля, — помнишь обещание старца в храме? Я тебе тоже это обещаю;

будешь хорошо себя чувствовать, а костюмы у тебя все старые. Давай хоть один — светлый — примерим, а?

Уговаривала долго и, по-моему, уговорила.

— Нюська, ты сумасшедшая… — Да. А ты — дурачок. Ты мне все не веришь, а я — Рыба, и я — ясновидка и все знаю наперед, понял? Ну, ладно, давай я тебе помогу встать, пошли на кухню, — пора обедать.

В 1996 году 24 декабря на сцене театра «Содружество актеров Таганки» был отпразднован Лёнин юбилей — 50 лет. Кажется, на юбилее присутствовала вся Москва.

Любовь к Лёне собрала всех: и левых, и правых, коммунистов и демократов. Отсутствовал только Н. Губенко, который в этот день, как говорили, улетел с Жанной75 в Швейцарию на лечение. Мы с Лёней сидели в зале — около четырех часов. Конечно, ему было тяжело, но он был счастлив: на сцену выходили его любимые люди — Качан, Галкин, Этуш, Вознесенский, Евтушенко, Жванецкий, Карцев, Рязанов, Быков, Юрский, Гвердцители, Табаков, Кучкина и Жанна Болотова — киноактриса, жена Н. Губенко.

многие, многие другие. Замечательный вечер, устроительство которого легло на плечи двух людей — Лены Габец и Кати Дураевой. В вестибюле перед началом ходили актрисы с лукошками, полными красной клубники.

Это зимой-то! Где-то стоял бочонок с солеными огурцами. Мы ничего этого не видели, быстро поднялись на второй этаж в мою гримерную, чтобы Лёня мог перед началом отдохнуть, посидеть;

стоять было уже трудно. К сожалению, за суетой о виновнике празднества администрация забыла, и мы долго ждали, пока наконец найдут ключ и откроют гримерную, но эта обидная ерунда быстро забылась, потому что в зале мы были окружены Любовью.

Лёня смотрел на сцену, часто — я видела — «уходя в себя». Через короткое время его ожидала операция. С этим грузом он глядел на своих любимых на сцене.

После праздника мы еще часа три общались с нашими друзьями уже у нас дома, где обычно происходило чудо;

Лёня преображался, усталость улетучивалась, на щеках появлялся румянец, откуда-то появлялись силы.

Когда к концу 1995 года Лёня почувствовал себя совсем плохо, в нашей жизни появляется Лёня Ярмольник, который устраивает нас в санаторий «Сосны».

Лёня ходит еле передвигая ноги, ночью он уже только с моей помощью может повернуться на другой бок. С ужасом видя, как его оставляют последние силы, я уговариваю его сделать анализы, и он — слава тебе, Господи! — соглашается.

Если бы мы этого не сделали… Дня через три после этого главный врач вызывает Ярмольника к себе в кабинет и сообщает, что Лёне осталось жить чуть ли не несколько дней и что его нужно срочно забирать из санатория.

Какое счастье, что я тогда не знала о разговоре, который произошел в кабинете главного врача! На следующий день мы с Ярмольником почти повисшего на наших руках Лёню сажаем в машину и едем в НИИ трансплантологии и искусственных органов, к директору — академику Валерию Ивановичу Шумакову, который принял нас и благодаря которому позднее Лёне были сделаны две сложнейшие операции хирургом Яном Геннадиевичем Мойсюком.

И именно здесь, в Шумаковском центре, был поставлен точный диагноз: почечная недостаточность и как следствие — токсикоз всего организма.

Лёня был напуган до смерти, надежды на выздоровление почти не было. Спасти почки не удалось, и 5 февраля 1997 года ему сделали операцию по их удалению. Лёня долгое время жил без почек, через день ложась на диализ, фактически прикованный к аппарату искусственной почки. Пока он лежал на диализе, я за ним записывала придуманные им строчки, которые он запоминал и потом мне надиктовывал. Так он мне надиктовал почти всю пьесу «Любовь к трем апельсинам».

В Шумаковском центре мы с Лёней прожили больше двух лет, и всегда с нами рядом был Лёня Ярмольник, окружая своей заботой и всяческим участием. С ним было не страшно — он был тылом, который давал ощущение покоя и стабильности, и каждый его приход в больницу после операции или позднее к нам домой с его шутками, анекдотами, здоровой энергетикой был всегда праздником. И благодаря его усилиям и усилиям замечательного хирурга Яна Геннадиевича Мойсюка Лёне была продлена жизнь на 6 лет.

Перед операцией по пересадке донорской почки состояние Лёниного здоровья стало заметно ухудшаться, и я запаниковала, подозревая, что врачи не захотят ее делать, опасаясь за Лёнину жизнь. Но именно успешный исход этой операции, я понимала, возвратит Лёне Жизнь.

Почти каждый день я бегала в кабинет к врачам, убеждая, что «операцию надо делать Екатерина Дураева — в то время юрист театра «Содружество актеров Таганки», друг семьи Филатовых.

немедленно! сейчас же! потом будет поздно!» Врачи не хотели меня слушать, говоря одно и то же, что в таком состоянии, в котором пребывал Лёня, операцию делать нельзя, он ее не выдержит. Я продолжала настаивать, подкрепленная каким-то глубинным чувством, что все хорошо закончится… Ничего не помогало, как я их не умоляла, и согласие на операцию врачи дали только тогда, когда я в письменной форме всю ответственность за ее исход взяла на себя.

В период ожидания донорской почки нас выписали из больницы, и на диализ мы уже ездили из дома.

10 октября 1997 года Из Шумаковского центра раздается звонок.

— Срочно собирайтесь на операцию. Через час чтоб были в больнице.

И хотя звонок застал нас врасплох, мы быстро собрались и через час с небольшим уже приехали в Шумаковский центр. Сколько было волнений — не передать. В ванной я быстро вымыла Лёню, и его, накрытого простыней, повезли в операционную. Я же, как угорелая, выскочила из больницы, чтобы за время операции объехать семь храмов и поставить там свечки за Лёнино здоровье.

Потом, прибежав домой и вызвав к себе подругу — одной было страшно, я вместе с ней стала ждать звонка из больницы. Проходили часы, а его не было. Трудно передать, что со мной творилось в ожидании этого звонка. Нервы были на пределе, меня всю колотило, виски, казалось, разбухли от сердечных ударов. Ну, когда же? Когда же?!

И вдруг — он, звонок.

— Не волнуйся! Операцию сделали! Все нормально. Писа стал сразу на ть операционном столе. Так что все в порядке. Не вздумай приехать, тебя к нему все равно не пустят… — Тебя же пустили?..

— Ну, меня… Волшебный звонок, волшебный голос. Звонил Ярмольник, я слышала, как он был тоже счастлив.

Спасибо тебе, Господи! Ты услышал меня! Я вновь живу!

В этот вечер в двух местах города Москвы круто пили за Лёнино здоровье, за прекрасно сделанную операцию, пили много, запивая счастливыми слезами.

Уже на второй день Лёня начал ходить. Очень скоро вернулась внятная речь.

Глава 5 Встречи с М.С. Горбачевым Сергей стоял на лестничной площадке в ожидании лифта. Лифт подъехал, раскрылись двери, выпустив человека, при виде которого он, как потом сам признался, от неожиданности чуть не потерял сознание. Этим человеком был Михаил Сергеевич Горбачев.

Следом за ним вышла, как всегда, элегантная и красивая Раиса Максимовна.

Мы с Лёней только что получили новую двухкомнатную квартиру в сталинском доме, оставив государству малогабаритную однокомнатную квартиру в блочном доме. И сегодня мы ждем гостей, чтобы обмыть это счастливое приобретение. Квартира абсолютно пустая, выцветшие обои кое-где свернулись в унылые рулоны, на кухне, по всему периметру отделанной синей плиткой, в одиночестве стояла ста-рая-престарая мойка. Она была Сергей Бельченко — сосед по дому, где жили Филатовы.

настолько старой, что из-под нее, когда в дни ремонта ее наконец-то отодрали от пола, высыпало такое количество тараканов, что весь пол покрылся ими в одну секунду. Они развили такую скорость, что, убегая с диким визгом от этого хичкоковского ужаса, мне невольно приходилось давить их, вспоминая при этом хруст жука под каблуком из Лёниного стихотворения «Очень больно», — кошмар! И Хичкок, и Кафка — одновременно. Но это будет потом, а сегодня… А сейчас Сергей поставит на место отвисшую челюсть и, поняв, что увиденное — не обман зрения, побежит оповещать соседей о том, что у Филатовых — важные гости.

С Михаилом Сергеевичем Лёня познакомился в Китае, куда он в 1990 году полетел в составе творческой делегации.

Позже, уже в Москве, состоялась их встреча на презентации Лёниной книги «Сукины дети» в Театре Эстрады. Раиса Максимовна в эти дни была больна, и Михаил Сергеевич пришел на вечер один. Встреча состоялась и закончилась обоюдной симпатией, после чего было естественным пригласить его с Раисой Максимовной на наш сегодняшний праздник.

Этот день был для Михаила Сергеевича тяжелым: вызванный в суд в качестве свидетеля по делу Варенникова, он в течение нескольких часов простоял на ногах, давая показания. Измученные и голодные, они с Раисой Максимовной приехали к нам сразу после суда, чуть раньше назначенного времени. Их встречали Клавдия Николаевна с мужем. Еще не все гости прибыли, но на столе уже что-то было, и они смогли хоть немного перекусить.

Надо сказать, за день до этого события мы с Лёней еще не знали, что наш товарищ Виктор Фролов, директор мебельного магазина, привезет столы и стулья, поэтому пиршество собирались устроить прямо на полу, предварительно, конечно, отдраив его, и Михаил Сергеевич, зная это, только спросил по телефону, не нужно ли им с Раисой Максимовной взять с собой плед, а услышав, что квартира абсолютно пустая, успокоил: «Ничего страшного, и вообще ничего не нужно придумывать… картошка с селедкой и 100 грамм водки — что может быть лучше?» Пожелание высказано, нужно было действовать. С картошкой проблем не было, а вот с селедкой… С высунутым языком Катерина78 обежала, казалось, все возможные магазины и рестораны города Москвы. Где селедочка? Нет селедочки! Исчезла с прилавков селедочка! Надо было знать Катерину: как крот, она будет рыть, рыть, рыть и где-нибудь да нароет, хоть из-под земли, но достанет нужное. И достала-таки! В единственном ресторане «Националь». Уж какие она там пела песни — не знаю, но оттуда, счастливая, она вернулась к нам с победой, неся в клювике малюсенькую баночку с иваси. Счастливчик Михаил Сергеевич!

А гости уже все прибыли, кроме меня и Миры. На старой квартире мы с ней торопились приготовить главное для вечера блюдо — манты, но — ужас! Вдруг в доме отключают воду и холодную, и горячую, — за суетой я просмотрела объявление. Мы с Мирой в панике: что делать? Мы и так уже хорошо опаздывали. Бежим к соседям, которые — слава богу! — нас выручают, дают воду из своих запасов, и мы, доварив манты, даже смогли хоть как-то привести себя в порядок. В общем, мы опоздали с ней почти на час, но, к счастью для нас, упреки гостей враз стихли при виде двух больших подносов с красивой горкой сочных мантов. Мира — удивительная рукодельница, и ее манты, к нашему удовольствию, в считанные минуты исчезли с подносов. Мы с ней уже сидели за столом, постепенно приходя в себя и вливаясь в общий разговор.

А за окном оранжево садилось солнце, весело и радостно заигрывая с ласковыми волнами Москвы-реки, ослепительно отражаясь в них бриллиантовой россыпью румяных искр — диво дивное!

И как славно чувствовать себя в окружении приятных тебе людей и радоваться их Имеется в виду Екатерина Дураева.

Мира — подруга, долгое время помогала семье Филатовых.

непосредственному общению. Мне невероятно хорошо… Не отвлекаясь от общего гургура, все же успеваю смоделировать будущую комнату, и я ее уже вижу: здесь, где я сижу, у окна, будет обязательно стоять письменный стол, справа от которого всю стену будет занимать книжный шкаф… Мысленно усаживаю моего любимого за стол, и он уже склонился над чистым листом бумаги… ручка красиво выводит строчку: у Лёни изумительный каллиграфический почерк… Да, все так и будет… Возвращаю себя за праздничный стол… Лёнечка, мой дорогой, ты чувствуешь себя неважно, я вижу, но держишься хорошо и что-то вполголоса говоришь Михаилу Сергеевичу О чем вы говорите?

Раиса Максимовна, разговаривая со мной и сидящими рядом, не оставляет без внимания своего мужа, бдительно следя за тем, что он ест и пьет. Они любили друг друга.

Это был редкий красивый союз. Он — Рыба, она — Козерог. В нашем с Лёней случае было наоборот: Лёня — Козерог, я — Рыба. И мы тоже были счастливы.

Михаил Сергеевич просит слово. Уставшее лицо отражает груз пережитого. Но вот он начинает говорить, постепенно зажигаясь эмоционально, попутно отвечая на чей-то быстрый вопрос. Изредка поглядывает на жену, иногда шутливо спрашивая: «Вы согласны со мной, Раиса Максимовна?» — «Да, согласна», — кивает головой Раиса Максимовна, вся — сосредоточие и внимание в течение всей речи мужа.

А меня не оставляло странное чувство, которое требовало согреть их теплом, говорить много добрых слов в их адрес, до смешного похожее на материнское. Но был произнесен тост, за ним другой, за Лёню, за меня, за обеих мам, за детей, — да мало ли хороших тостов, которые с удовольствием выслушиваются, но с еще большим удовольствием перезваниваются наши полные бокалы.

— Нина, а слабо сейчас сыграть сцену у фонтана? Помнишь текст? Не забыла? Давай сыграем? — по-молодецки вскочил со стула Николай Лукьянович.80 Я застигнута врасплох.

Да нет же, конечно, нет! И текста я уже действительно не помню, и, вообще, эта затея кажется мне странноватой. Мой решительный отказ нисколько не смутил Николая Лукьяновича, и он лихо прочел-изобразил эту сцену один, явив собой театр одного актера.

Сколько нерастраченных сил, нерастраченных эмоций! И это — в 70 лет, — браво! Нам весело. Вдохновение не покидает Николая Лукьяновича, и он продолжает читать еще и еще, вконец измучив наши бедные ладони.

А Лёня с Михаилом Сергеевичем весь вечер все о чем-то говорят, говорят… отвлекаясь только на тосты. Напротив них сидит Клавдия Николаевна, которая изредка что-то у них спрашивает или сообщает? — я не слышу.

В завершение вечера «Полароидом» был сделан общий снимок, на котором Михаил Сергеевич с Раисой Максимовной оставили свои автографы. Окруженные нашей любовью, они тепло со всеми попрощались и вместе с Катей, которая вызвалась их проводить, пошли к лифту.

А на улице их уже ждали собранные Сергеем люди, которые тоже желали сказать и говорили им слова любви.

— До свиданья, Михаил Сергеевич! Мы Вас очень любим! Дай бог Вам и Раисе Максимовне крепкого здоровья!

Передо мной фотографии того вечера. Кажется, что это было совсем недавно… Милые лица друзей, не подозревающих, что скоро навсегда уйдут от нас Раиса Максимовна и Лёня, прекрасные люди созвездия Козерога, оставив на земле Печаль и Память.

Глава 6 Последнее лето в Барвихе Ай да я!

Николай Лукьянович Дупак много лет проработал директором Театра на Таганке.

Начало 2001 года. Я начинаю лихорадочно думать о лете. Мы уже четыре года отдыхали в Барвихе, сердечно-сосудистом санатории, благодаря усилиям Лёни Ярмольника.

Меня не оставляет ощущение неловкости, неудобства: сколько можно сидеть на шее у друзей? В один из дней я покупаю газету «Из рук в руки», листаю страницы, выбирая дачу, приемлемую по деньгам. И еще очень важно было, чтоб рядом были врачи и друзья, которые в случае чего смогли бы оказать Лёне помощь.

К этому времени у нас уже была дача под Вереей. «Уже была», потому что начинала я ее строить в 1992 году, а закончила в 2001-м. Девять лет нервотрепки. Но какое дивное, сказочное место! Перед домом — огромное поле, красиво обрамленное лесом, за домом крутой овраг, вдоль которого протекала река, всегда искрящаяся на солнце, просвечиваясь сквозь сосны, растущие на склоне этого оврага. Ранней осенью появлялись журавли, которые через некоторое время, курлыча, улетали на юг, оставляя после себя ностальгическую грусть.

И — тишина! Невероятная тишина до звона в ушах. И — фантастический воздух! У подножия оврага — источник с чистейшей хрустальной водой. И вот в 2001 году наконец-то выстраданный и выстроенный дом я вынуждена была продать, понимая, что никогда сюда не привезу Лёню из-за отсутствия поблизости врачей и тяжелой двухчасовой дороги. А как расстроились наши маленькие внучки, узнав, что я продала дачу: они успели пожить там два лета и насладиться дачной жизнью.

За деньги от продажи через фирму «Миэль» я покупаю дом на Николиной Горе. Деньги небольшие, потому что дом находится в садовом товариществе, где в то время не было ни газа, ни круглогодичной воды, с туалетом на улице. Дом на шести сотках, похожий на двухэтажный сарай, — «бомжатник», как его окрестили наши друзья.

В мае 2002 года мы с Лёней опять едем в Барвиху, на этот раз благодаря нашему замечательному другу, талантливому человеку Виктору Матвийко. Отвозят нас, как обычно, Горбуновы, Володя и Таня. Садимся в машину. Таня — с огромной кастрюлей, наполненной горячей отварной картошечкой, с маслицем, укропчиком и чесночком. А запах! — «ой, скорей, Володя, заводи машину, скорей в дорогу!» В ногах у всех многочисленные пакеты, бутылочки и банки со всякой всячиной, и среди них драгоценные банки с маринованной черемшой, и чесноком, и капустой по-гурийски — Лёнины радости. И как все это славно позвякивает — звяк-звяк… Свежее раннее утро, мы едем в предчувствии праздника. Наконец въезжаем на территорию санатория, такого уже родного. Все здесь привычно: вот и Владимир Ильич Ленин нас встречает, сидя на пеньке, по-прежнему плещется в фонтане семья журавлей… главная лестница, двери… А вот и знакомые сестры, — здороваемся. Лица приветливые, доброжелательные, — родные. Здесь любят Лёню. У меня в руках кискин домик с Анфиской.

Анфиса Леонидовна не выносит прогулок в машине, поэтому в дороге вела себя крайне некрасиво, теперь успокоилась. А где Володя? Бедный Володя идет далеко сзади, сгибаясь под тяжестью наших чемоданов, набитых наполовину ненужными вещами. Но вот и наша с Лёней комната на первом этаже. Открываем дверь — счастье! Мы — дома! Солнце, стесняясь, протискивается в огромную комнату, а мы с Татьяной спешим накрывать стол. минут — и все уже за столом. Нирвана! Лёня пьет минералку, Володя — пиво, ну а мы с Таней балуем себя шампанским. Ну и что, что чеснок и черемша и помидоры с квашеной капустой — шампанское нас простило и даже подвигнуло на воспоминание о Швейцарии.

Разговоров и воспоминаний хватило до позднего вечера, мы не могли наговориться.

Только Анфискино «мяу» вернуло нас в реальную жизнь. За окном — темно, и мы прощаемся с друзьями, благодарные друг другу за приятно проведенный день.

Со следующего дня Лёня будет оставаться на попечении врачей, я же — уезжать на Николину Гору, превращая двухэтажный сарай в более или менее пристойное жилище, достраивая террасу, меняя крышу, окна, двери, — в общем, работ по благоустройству было много. К концу лета, одетый в сайдинг, домик «заиграл». Зимой я завезла мебель с проданной дачи. Оставалось сказать: «Ай да я!» Глава 7 Последнее счастливое лето и осень в жизни Лёни «Спасибо всем, кто нашел возможность навестить нас» И вот лето 2003 года, последнее лето в жизни Лёни. Мы — я, Лёня, Клавдия Николаевна с мужем, Константином Дмитриевичем, едем на собственную дачу, первую за всю нашу жизнь. Я волнуюсь, как школьник перед экзаменом: а вдруг не понравится? Нет, быть такого не может, я так старалась! Вокруг дома газон и розы, любимые цветы Лёни. На пандусе среди газона — диван-качалка, на котором можно укрыться от дождя и отдохнуть, слушая журчание искусственного ручейка, стекающего в такой же искусственный прудик, и стрекотание цикад. Разве может это не понравиться? Не может!

Въезжаем на Николину Гору. Перед глазами справа — замки, замечательные, красивые сооружения среди вековых сосен, — глаз не оторвать, но наш домик в садовом товариществе, где стоят старые развалюхи, так, по-видимому, думают мои родные пассажиры. Просторы меняются заборными коридорами, а за заборами от глаз людских прячется красота. Слева и справа бесконечные заборы, заборы, — скучно! Но вот наконец они остались позади. Едем немного дальше, поворот налево и въезд на нашу дорогу. У меня сердце бухает так громко, что, кажется, всем слышно. Смотрю на своих пассажиров. Они видят по обеим сторонам дороги домики, которые, понимаю, их не очень вдохновляют.

Читаю на лицах вопросы: «Неужели и наш такой? Какой из них — наш?» За 20–30 метров от дома я показываю наш забор, на фоне которого виднелся дом соседский, на вид не очень привлекательный. То есть они решают, что это и есть наша дача. Чуть заметное разочарование. Останавливаемся напротив калитки. Все выходят из машины. Воздуху — первые комплименты. С замиранием сердца поворачиваю ключ в замке, калитка открывается, и то, что я вижу в глазах моих родных — лучшего подарка в жизни я не желала бы. Солнце на небе, солнце на лицах, восхищение. Головы крутятся во все стороны.

Лёня сразу замечает плетистую розу улыбается. На газоне — куст садовой голубики, гортензии, флоксы, дельфиниумы… Напротив двери в дом еще один уютный уголок со столиком и стульями, окруженный тремя молодыми нежными березками с низкими густыми ветками, как ширмой отделяющими сад от небольшого огородика. За домом еще один уличный диван. Во второй половине дня, спасаясь от горячего солнца, там в тени также можно замечательно отдохнуть. «Нюська, Нюсенька…» — как бы не веря своим глазам, что все это для него, для всех нас, с восторгом и гордостью повторяет Лёня. Открываю входную дверь, пропускаю всех вперед. Несколько ступенек поднимают их на пятигранную террасу с длинным столом. Естественно, я постаралась все красиво обставить: зеркало, много цветов, на застекленной террасе бледно-салатовые жалюзи, через которые щедро врывается солнце, оставляя на противоположной стене радостные блики. Здесь хочется жить! Какие милые у всех лица! Осматривается первый этаж маленькая кухня, две небольшие комнаты, одна — для нас с Лёней, вторая — для Клавдии Николаевны и Константина Дмитриевича. Второй этаж. Здесь уже комната большая, гостевая.

Второй этаж, как и первый, имеет туалет с душем. Когда вся команда обошла весь дом, я получила массу поцелуев и невероятных слов восхищения. Господи, я была на десятом небе. Под финал я показала фотографии старого дома с захламленной территорией, — еще один комплиментарный взрыв. Я праздновала победу: премьера удалась! Все были счастливы. А раз так, быстро накрывается стол. Помогают приехавшие по этому случаю Горбуновы — Таня с Володей. На улице жарятся шашлыки и готовится плов, на столе известный набор разнообразных напитков, — Лёня чхал на них, придвинув к себе поближе минералку и пачку сигарет «Вог», жадно поглядывая на маринованные чеснок и черемшу.

Как же нам было хорошо в тот день и вечер! Обмыли дачу со вкусом! Лёня, Клавдия Николаевна, Константин Дмитриевич были довольны, а мне было особенно хорошо оттого, что хорошо было моим близким и дорогим людям.

Через некоторое время познакомиться с Лёней и его мамой пришли наши соседи — Кошелевы Володя и Галочка, которые в течение всего лета потчевали нас грибами. Милые люди, Лёня полюбил их и с удовольствием с ними общался. Я же благодарна им и тогда, и сейчас, за бескорыстную помощь и дружбу.

Не забывали и друзья, каждый из которых хоть раз, но побывал у нас на даче. Первым гостем, понятно, был Лёня Ярмольник. Приехав к нам на дачу, оглядев территорию и дом, быстро обежав два этажа, сделал краткое заключение: «Ни х… себе!» А мой Лёня, уже привыкший к чувству хозяина, тихо гордился, улыбался: «Это все Нюсенька моя, представляешь?» Как он любил своих друзей и как ждал их! Дважды или трижды приезжал Володя Качан, который каждый раз привозил и читал большие куски из своего нового романа «Юность бабы Яги». Очередная порция приносилась Лёне на суд. Выслушав, Лёня говорил слова одобрения и только изредка делал кое-какие замечания. Потом сам читал ему свои наброски к новой пьесе. Им было интересно общаться друг с другом, говорили про все и вся, серьезный разговор разбавлялся «свежими» анекдотами, привезенными Володей.

Радовались встрече с Лениными старыми друзьями — Владимиром Юрьевичем и его женой Татьяной. Владимир Юрьевич — зам. главного директора госфильмофонда России.

Лёня обожал эту семью и общение с ними превращалось в счастливые семейные посиделки.

Приезжал Олег Митяев,81 бесконечно милый своей душевной открытостью. Приезжал с беспокоящими его вопросами, надеясь получить на них ответы, и Лёня, по-моему, оправдывал его ожидания. Олег, обращаясь, смешно называл его «дядей Лёней».

Посетили нас и Фроловы Виктор с Нелей, наши давнишние друзья. Одно время, до болезни, они, Лёня и Виктор, тесно общались друг с другом. Находясь за границей, я всегда знала, где найти Лёню, если не дома. Я звонила в кафе «Гробики». Через минуту я слышала родной голос: «Нюсенька, ну как ты там? А я вот здесь с Витюшкой, — нам очень хорошо.

Не волнуйся: скоро я буду дома. Без тебя тоскливо. Скорей приезжай, родненький».

Спасибо всем, кто нашел возможность навестить нас. Спасибо Китовым, Володе с Олей, которым Лёня много читал и прочел свое последнее стихотворение «Старик».

Ребята сфотографировали нашу дачу и нас — меня, Лёню и маму в октябре 2003 года — последний в жизни Лёни месяц.

Приезжали Ольга Кучкина83 с внучкой Дашей, Горбачева Лера84 с дочерью Ксенией — всем спасибо. По моей просьбе навестили Лёню Николай Губенко с Жанной.

Два раза за лето у нас гостили всей семьей наши дети. Маленькие горохом рассыпались по газону, а я козой носилась следом за ними, следя чтоб — не дай бог! — они не потоптали мои цветы, выращенные с такой любовью, которые так нарядно вылезали из нежной травки.

Жаль, что не смогли приехать Боровские, Давид с Мариной и Саша Адабашьян. Мог бы навестить Лёню и Никита Михалков, которого, как мне кажется, он ждал, тем более что дача его находится совсем близко от нашей. Я передавала приглашение через Виталия Максимова, но — увы… По-моему, трижды за лето приезжала группа программы «Чтобы помнили». Лёня демонстрировал хорошую форму, хотя любая работа, будь то съемки для этой программы или концерты «На троих» с Мишей Задорновым85 и Володей Качаном, отнимала у него Олег Митяев — поэт и бард, в последние годы много общался с Л. Филатовым.

Владимир и Ольга Китовы — друзья семьи Филатовых.

Ольга Кучкина — журналист и писательница.

Валерия Горбачева — приятельница семьи Филатовых.

Михаил Задорнов — писатель, друг Л. Филатова.

силы. Но как только она сбрасывалась с плеч, уже ничем не обремененный, он опять оживал, становился веселым, фонтанирующим юмором на радость всем окружающим. Кроме последней съемки, которую он еле-еле осилил из-за давления. Осталось за кадром озвучить текст. «В следующий раз», — попросил он, и никто тогда не догадывался, что следующего раза не будет. В этот раз оператор, вопреки обычному Лёниному запрету, камеру не выключил и осталась кассета, где Лёня читает стихотворение «Деда, погоди», посвященное (своей) его любимой внучке — Олечке.

Все лето Лёнечка пребывал в прекрасном настроении. Мы много шутили, ребячились, веселя друг друга, и нам вчетвером было очень хорошо. Лёня был счастлив, гордился, что у него появился свой дом, и не скрывал своей радости, огорчало только одно — редкое посещение друзей. Мы с мамой не могли нарадоваться, глядя, как улучшается Лёнино здоровье, и сам он любил похвастаться, демонстрируя быстрые шаги от дома до калитки и обратно, на ходу изображая что-нибудь смешное. Он смешил себя, нас, и все мы были довольны друг другом.

Каждое утро вставали с солнцем и птицами. Как непривычно и как радостно! Первой продираю глаза я, целую Лёню в теплый животик со словами-побудками. Он улыбается и, как ребенок, еще не открывая глаз, потягивается. А через паузу переворачивается на другой бок — вроде бы доспать. Не тут-то было! Солнце и птичья возня за окном делают свое дело, и мы готовы встретить наш новый день. Немного раньше встали Клавдия Николаевна и Константин Дмитриевич. Все вместе высыпаем на кухню, друг другу дарим улыбки и «доброе утро». С вечера приготовленный мной завтрак разогреваю и приглашаю всех за стол. После завтрака — обязательный замер давления Лёне, — все нормально, и я бегу в сад, мой любимый сад! Задыхаюсь от счастья. Я знаю это чувство, когда поднимает тебя душа, и ты тихо летишь по извилистой дорожке, крутя налево-направо головой, любуясь своим творением, наслаждаясь сиюминутными, головокружительными ощущениями, наслаждаясь жизнью! «Нюсенька, а вот и я».

Лёня стоит на крыльце, жмурится, и так очевидно, что с ним происходит такое же чудо!

В глазах — озорное ребячество, которое обещает непременно выдать неожиданное коленце, что-нибудь уморительно смешное. И конечно же — да! И я смеюсь, что и требовалось доказать. Радостное настроение несем в дом Клавдюнечке и ее мужу. Мне нравится Клавдию Николаевну называть Клавдюнечкой, потому что отношусь к ней с большой нежностью и любовью. И очень рада, что скоро, дай бог, смогу помогать ей и нашим детям. Досыта наболтавшись, разбегаемся по разным делам, углам.

Еще в Москве Лёня начал писать пьесу о человеке, который смог обмануть смерть.

Действие должно было происходить в комнате больного, то есть комната была единственным местом действия, и мне казалось это малоинтересным для театральной постановки. Может быть, я была неправа, но, не получив поддержки, Лёня работал неохотно, хотя мне это могло только казаться. В то же время мне очень хотелось, чтоб это лето он наконец-то по-настоящему отдохнул, уговаривая работу над пьесой приостановить на время отдыха. Но он продолжал работать — я это видела. Ходил ли, общался или уединялся, чувствовалась работа, сочинялась пьеса. Лёня вообще обладал удивительной способностью, разговаривая с тобой, параллельно что-то прокручивать в голове, и вроде бы он слушал, отвечал, но по его глазам я видела — работает. Когда Лёня надолго уходил в работу, ему казалось, что он отрывается от жизни, тогда он спохватывался, и я слышала крик: «Нюська!

Я люблю тебя, а ты…» На что я неизменно отвечала — кричала: «Я тоже!» Тогда он успокаивался, и творческая жизнь продолжалась.

Клавдия Николаевна с Константином Дмитриевичем подолгу сидели в саду на диване-качалке. Мы с Лёней умилялись, сидя на террасе и видя две седые головки, до половины скрытые диванными подушками. Головки покачивались, и шел какой-то неслышный разговор.

Покурив и поговорив о всяком разном, спешим включить телевизор, находя любимые программы. Не дай бог нарваться на излюбленную народом эстраду. С упорством мазохиста он не переключал на другие программы, о чем я его всегда просила, видя, как портится у него настроение. Его убивала не только глупость и пошлость, исходившая со сцены, его убивала реакция зрителей. На экране пожилой дядька из новых произносит незамысловатые, ну уж совсем не смешные репризы, которые у нормального человека кроме тоски и стыда и вызвать ничего не могут, а зал — ржет. Каждая новая «шутка» вызывала у него приступ негодования. «Бесстыдники! Что они делают с народом…» — еле выговаривал Лёня, выкуривая одну сигарету за другой.

Не пропускались социально-политические программы. Очень любил передачи с Сорокиной, Парфеновым. Любил канал REN TV, которому доверял. И конечно, «Новости» по всем каналам. Говорили много о политике, политиках. Однажды сказал одному из гостей:

«Когда-нибудь М. С. Горбачеву поставят золотой памятник».

А как он преображался, когда видел передачи из мира животных. Он буквально растапливался, наблюдая забавных, милых, очаровательных братьев наших меньших. Зная его безумную любовь к ним, я в свое время — пятнадцать лет назад — «родила» ему кисоньку Анфису, восхитительную белоснежную персиянку. Потом он часто вспоминал ее маленьким комочком, которая влезала на него спящего, доползала до макушки и, отдав последние свои крохотные силы, трогательно плюхнувшись, опускала хвостик и лапку ему на нос. До появления Анфисы я видела, как он целовал фотографию точно такой же киски, висящей у нас над кроватью, и в эти поцелуи вкладывалось столько нежности! Понятны были мои дальнейшие действия: птичий рынок, на ладони ложится трехнедельный белый комок… дом… квартира… звонок… Дверь открывается, и я протягиваю ладони с этим чудом. Лёня почти теряет сознание от сильного волнения и восторга. Удивительно, все годы кормила ее я, играла с ней я, но любила она, по-моему, больше Лёню — повод для решения главного житейского вопроса: за что любят?.. На этот вопрос Фисонька мне не ответила.

Многие программы были поводом для бесконечных разговоров, иногда споров, я не всегда разделяла его точку зрения по тому или иному вопросу, но в общем интересы наши совпадали.

Забыла сказать о КВН — это отдельная история. К нему Лёня готовился чуть ли не за неделю. «Нюська, в воскресенье КВН! — радостно сообщал он, — будут команды…» и назывались команды. Я обязательно должна была разделить с ним радость по этому поводу, иначе у него портилось настроение.

Иногда мне казалась наша жизнь нереальной: изо дня в день, с утра до вечера, глаза в глаза, и не уходило ощущение радости, новизны, тепла.

— Нюся! — кричит Лёня из комнаты.

— Слушаю Вас! — уже кричу я из кухни.

— Ты меня любишь?

— Да!

— А как?

— Вот так!

В мойку бросаются ножи, вилки, быстро моются руки, и я несусь в комнату, чтобы, обнявшись, продемонстрировать это «вот так».

— Нюсенька, ты меня любишь?

— Очень.

— А за что?

Долгий перечень — «за что». «Ты — мой воздух, без которого я не смогу жить. Ты — моя гордость…» Довольный, Лёня продолжает смотреть что-то по телевизору. Это его, наверное, забавляло. Но иногда за этими шутливыми вопросами я улавливала что-то, что заставляло меня отвечать серьезно. В запасе (у него) была и другая забава, в которую играли еще в Театре на Таганке он и Хмельницкий.

Я молчу, чтоб не доставить ему удовольствия следующей «удачной» рифмой, но он не унимается.

— Ну, Нюська! Я теперь серьезно, — отвечай! Что ты молчишь?

— А что ты хочешь мне сказать? — на всякий случай неодносложно отвечаю я.

Праздник сердца: конечно же, он и к этому ответу был готов. И, смеясь, громко праздновал свою победу. Жаль, не могу вспомнить… На маленьком кухонном пятачке он иногда демонстрировал испанский танец, прилепляя к животу ладонь левой руки с растопыренными пальцами, поднятую правую руку отведя назад, смешно выпячивая левое бедро. Еще смешнее была демонстрация шпагата в воздухе. Клянусь: действительно отрывался от пола, правда, шпагат тянул на 45°, а не на 180°. Из-за отсутствия места разбегался, семеня на одном месте. Артист есть артист.

Вообще, Лёня каким-то удивительным образом совмещал в себе самые, казалось, несовместимые качества. Обладая острым интеллектом, с мудростью восточного старца, он, с другой стороны, мог превратиться в абсолютного ребенка, трогательного, озорного, всегда по-детски готового к смеху. Наслаждение было слушать его, что бы он ни рассказывал. Его прекрасная русская речь завораживала не только меня — всех наших друзей. Даже видя его нездоровье, люди не всегда понимали, что пора попрощаться. Тогда на помощь приходила я с просьбой пожалеть моего мужа. Я очень хорошо чувствовала Лёню и видела, интересен ему кто-то или нет. И если этот кто-то был ему неинтересен, он быстро уставал, а из-за природной деликатности никогда сам не сворачивал разговор. Только однажды, я помню, он выгнал вон молоденькую журналистку: она посмела нехорошо отозваться об одном очень известном режиссере, которого он любил и уважал. Девушка быстро стерлась с нашей квартиры.

Тем летом мне принесли книгу с просьбой обратить внимание на подчеркнутые строки.

Я читаю: «…бесстрашный — всегда и во всем, ранимый, но сильный. Доверчивый, но не прощающий никакого обмана, никакого предательства. Воплощенная совесть. Неподкупная честь. Все остальное в нем, даже и очень значительное — уже вторично, зависимо от этого, главного, привлекавшего к себе, как магнит. Что же касается его таланта — таланта ума и души… пристальный, ясный, прямо тебе в глаза проникающий взгляд… Подвижность спортивной фигуры, острый угол всегда чуть приподнятого плеча… серо-голубые глаза были с каким-то стальным оттенком, стремительный, легкий… бывало, усядется в кресло или на диван в своей любимой позе — поджав под себя ногу и подперев голову кулаком, прищурит серо-голубой пристальный глаз».

Если бы мне это прочитали, сказав, что это портрет Лёни, я бы сказала: «Да, это Лёня».

Но это был портрет Михаила Афанасьевича Булгакова. Странно и то, что оба страдали одной болезнью, болезнью почек, которая унесла от нас обоих в другой мир.

Почему я это вспомнила? Наверное, потому, что когда к нам приходила журналист и писатель Оля Кучкина, мы говорили о Лёниной болезни, вспоминая при этом болезнь М. А.

И этот портрет, как будто списанный с Лёни. Все каким-то странным образом соединялось в нашей жизни, замешанной на мистических знаках. Опять же, мы с Лёней сыграли роли Мастера и Маргариты в спектакле «Мастер и Маргарита». И не этот ли спектакль послужил приговором для Лёни — Мастера, имея в виду мистический контекст нашей жизни. Конечно, глупость все это… Но эта глупость не выходит у меня из головы… А однажды я, играя спектакль «Мастер и Маргарита», упала сверху с маятника, который каким-то непостижимым образом за что-то зацепился и остался наверху, а я, упав навзничь на пол, на несколько секунд потеряла сознание. Зрительный зал хором — ах! Если бы маятник тут же отцепился, осталась бы я жива — не знаю, но что эти Время-часы меня бы распороли — это точно. После, когда ко мне вернулось сознание, я вскочила на уже опущенный маятник и с особенной яростью выкрикнула монолог, в конце которого послала всех к чертовой матери. Для чего-то меня оставили в живых. Может быть, для Лёни?..

Глава 9 Лёнины предчувствия По деревенской примете черный ворон — к смерти.

За время нашего последнего счастливого лета 2003 года Лёня пугал меня своими предчувствиями. Перед поездкой на дачу, усадив меня за стол, прочел свое последнее стихотворение «Старик».

Старик Старику было лет девяносто, Он медсестрами был нелюбим, Полюбить его было непросто:

Недотрога. Ворчун. Нелюдим.

Что поделаешь, старость — не радость… Видно, время ухода пришло… Но никак ему не умиралось, Беспокойство какое-то жгло… Старика занимала забота:

Как бы с пользой из жизни уйти… Так уйти, чтобы вместо кого-то, Так уйти, чтоб кого-то спасти… Он кряхтел и ворочался… Кстати, Пятый день не слыхать пацана, Что в соседней лечился палате… Пятый день за стеной — тишина.

Где ты, Вадик?.. Чего ты молчишь-то?..

И, как будто услышав призыв, За стеной засмеялся мальчишка… И старик успокоился: жив!

Он торжественно выпрямил тело И покой утвердил на челе, Будто сделал последнее дело, Что держало его на земле.

Я догадывалась, что это стихотворение он определенным образом связывает с собой. В отчаянии начинаю его бессильно отчитывать. Он смеется, успокаивает: «Нюсенька, успокойся, ну раз это в голове…» — «Так не держи в голове!..» — продолжаю я беззлобно огрызаться. Долго не могу успокоиться. И жалость, и нежность, и отчаянье.

В это же время он начинает писать пьесу на средневековый сюжет, в которой герой должен был победить смерть. Не дописал — не успел… в этом я тоже усматриваю некий знак.

— Нюсенька, я кажется, исписался… Существует поверье: когда поэт исчерпывает всего себя, без остатка, Господь Бог забирает его себе. Лёня знал это.

Однажды вечером, когда я, уставшая после работы по саду, вернулась в дом отдохнуть, Лёня просит меня подать ему спички. Я начинаю его урезонивать, говоря что устала, что ему самому полезно больше двигаться, развивать мышцы, а в ответ слышу: «Нюсенька, потерпи, теперь недолго осталось ждать». Понятная моя реакция. Еще один рубец у меня на сердце.

Или: «Нюсенька, а когда меня не будет, что ты будешь делать?» — А когда не будет меня, что будешь делать ты? — злюсь я.

Через какое-то время:

— Родная моя, тебе будет тяжело без меня.

— Когда меня не станет, ты выйдешь замуж за богатого человека (вроде бы шутливо).

— Лёня, кончай! Что ты меня все время мучаешь?

На кухне смотрю какую-то программу по ТВ. На плите что-то варится. Вдруг из комнаты появляется Лёнечка, останавливается в дверном проеме, долго смотрит на меня, потом вдруг серьезно просит:

— Нюсенька, обними меня, пожалуйста.

Почему-то защемило сердце.

Подойдя, я крепко обняла его, вложив, кажется, всю себя, без остатка. Несколько секунд стояли, обнявшись, вдыхая и будто насыщаясь друг другом. И как будто было сделано какое-то важное дело. Отгоняю гадкие предчувствия и только крепче прижимаю родненького к груди.

Сентябрь 2003 года… Мы с Лёней все еще живем на даче. Я прошу его на час-два отпустить меня в гости к моей подруге Татьяне Горбуновой, которая живет в 10 минутах от нас. Лёня работает, мама рядом, и он, пусть нелегко, но отпускает с просьбой быстрей возвращаться. Излишнее беспокойство: куда бы я не уезжала, два часа было пределом, тоска гнала меня домой.

У Татьяны пробыла недолго. Посидев немного, обежав и насладившись видом ее чудесного сада, приглашаю подругу к нам в гости, так как начинаю остро чувствовать, что Лёня ждет. Таня соглашается, и мы едем на Николину Гору. Чуть отъехав от дома, стали приближаться к лесу.

И вдруг я вижу, — мое тело от ужаса сразу покрылось мурашками, — как из леса с диким шумом вылетел, пугающий своими размерами, огромный черный ворон.

— Господи, Танька, это очень плохая примета… По деревенской примете черный ворон — к смерти.

Меньше чем через месяц умирает Танина дочь — Карина, а еще через две недели — Лёня.

А когда утром 14 октября я Лёне вызвала «скорую», Галя, наша милая соседка по даче, находясь рядом с Лёниной кроватью, подняла кисоньку Анфису:

— Вот, Анфисонька, заболел твой папочка, пожалей его. — На что Лёня произнес страшную фразу: «Она еще не догадывается, какая беда пришла в дом». Лёнечке оставалось жить 13 дней.

День похорон — 29 октября. Очень холодный день с пронизывающим ветром, а у меня на входной двери квартиры сидела с израненными крылышками бабочка-мотылек. В этот же день летала бабочка на сцене театра «Современник» во время спектакля (из рассказа Сергея Гармаша). Что это? Что за знаки? Может быть, это Лёнина душа облетала любимые места?..

Глава 8 Прощание Я не допускала мысли, что это может случиться!

Осень. Октябрь.

Когда, где была подхвачена эта последняя болезнь? Лёнечка, родненький, почему я не заметила признака, хоть какого-то? Нам было хорошо, ты был весел… 10 октября 2003 года. Концерт «На троих». Лёня, Володя Качан и Миша Задорнов.

Лёня не хочет ехать на концерт, — это обычное его состояние или перед концертом, или перед очередной съемкой.

Лёня читал первым «Ревнивого супруга» — театральную фантазию на тему Джованни Боккаччо. Я сидела в кулисах, в двух шагах от него.

Читал он замечательно, только заметно дрожали пальцы. «От волнения», — подумала я. Прием потрясающий, с букетами роз, гвоздиками от школьников, — три мальчика вышли на сцену. Долгие аплодисменты. Когда Лёня ушел со сцены, я спросила: «Почему у тебя дрожали пальцы? Ты все еще так волнуешься?» — «Мне было холодно, — сказал мимоходом. — Ладно, Нюсенька, поехали домой».

Позднее Лёня Ярмольник говорил, что не нужно было Лёне ездить на концерты, не понимая, что не в деньгах тут было дело. Лёне, как воздух, необходим был зритель, живое общение со зрителем, которого он любил и которого был лишен долгое время. Ответная любовь придавала ему силы и положительный душевный заряд. Хотя и деньги в этом случае играли немаловажную роль: он был счастлив оттого, что даже в таком состоянии может обеспечивать семью. Я, как никто, очень хорошо его понимала. «Нюсенька, я заработал вам денюжку», — радовался он, и мы, счастливые, что все прошло на достойном уровне, возвращались к нашей мамке, Клавдюнечке, чтоб отдать ей букеты цветов и перед сном немного тихо поболтать, не забывая при этом приласкать Анфису Леонидовну. Анфиса — удивительная киска: с некоторых пор она, как собачка, стала встречать и провожать всех, кто приходил в наш дом. И теперь она была первой, наша маленькая, кто нас встретил после концерта 10 октября.

Немного посидев с нами, Клавдия Николаевна ушла спать, а мы с Лёней еще часа два будем на кухне смотреть что-то по телевизору, после чего Лёня, пожелав мне «гуднайтик», уйдет в спальню, а я останусь всем на утро готовить завтрак.

11 октября Днем я отправляю Клавдию Николаевну в Москву. Константин Дмитриевич уехал днем раньше. В 18.00 в поселке отключился свет, — кто-то что-то пережег, строя дачу. Дома стало прохладно, но мы тепло оделись. Сидели без света, без телефона и, что самое страшное, без телевизора. Зажгли свечи. Романтики — на полчаса. Как могли, развлекали друг друга.

Перед сном обнялись, поцеловались: «Гуднайтик, Нюсенька», «гуднайтик, Лёсенька».

13 октября Утром, как всегда, завтракаем. Рядом крутится Анфиса. Все, как всегда. Нам хорошо, уютно друг с другом. Быстро поднявшись на второй этаж, радостно сообщает: «Нюсенька, я поднялся на второй этаж и никакой одышки, представляешь?» Я радуюсь вместе с ним. В общем, день обычный, ничего не было такого, что бы меня насторожило. Вечером я ушла смотреть телевизор на второй этаж. Вдруг в дверях появляется озорная Лёськина рожица:

— Нюська, покулим? — Это «покулим» он произносил, подражая своей любимой Оленьке, когда ей было два года. Покурили, минут через двадцать: «Я пошел. Ты когда ко мне придешь?» — «Вот досмотрю… минут через 15». Так у нас было заведено: перед сном обязательная нежность. Через некоторое время спускаюсь к Лёне. Родненький улыбается, протягивает ко мне руки — приглашение на «обняться».

Наобнимавшись, я собираюсь уходить на кухню. «Нюсенька, — окликает он меня, — прежде чем уйдешь, включи, пожалуйста, мне обогреватель». Я в ужасе: «Лёня, ты сошел с ума! В комнате такая жара, а ты еще хочешь включить обогреватель?!» «А меня знобит» — слышу я. Два часа ночи. Быстро достаю и ставлю ему градусник Через три минуты он вынимает — 37,2°. Прошу подержать подольше. «Нюсенька, когда температура высокая, градусник показывает сразу». Настояла на своем. И опять — 37,2°.

Мне стало нехорошо: я знала, что это легочная температура. Быстро набираю номер телефона Наташи Квадратовой, лечащего врача Лёни из Шумаковского центра, которая советует дать бисептол и колдрекс, что и было незамедлительно сделано. Выпив лекарство, Лёня просит, чтобы я ложилась спать: «Ну, что ты, Нюська, так разволновалась? Ничего страшного, я выпил лекарство, — температура снизится. Уже поздно, я хочу спать, ложись, родненькая».

14 октября Рано утром ставлю градусник. Температура не снизилась. В панике, которую, наверное, плохо скрываю, вызываю одинцовскую «скорую», которая приехала не очень скоро. А приехав и прослушав Лёнины легкие, убила словами — хрипы в легких. И с этого времени я перестала что-либо соображать, чего не могу простить себе до сих пор. Меня парализовало это известие. Я часто пугала Лёню: «Лёнечка, не дай тебе бог подхватить воспаление легких, не дай бог!» Я боялась только этого, а услышав эти страшные слова, меня охватила паника:

что делать? Надо срочно везти в больницу, в Шумаковский центр. Набираю номер и почти кричу в трубку что с Лёней беда… хрипы в легких… Наверное, до конца моих дней меня будет мучить неотвязный вопрос: почему Лёню с его страшным диагнозом — воспаление легких — отказался взять к себе Шумаковский центр, к которому Лёня был прикреплен пожизненно.

— Нет мест, — был ответ.

— Но ведь всегда есть 2–3 места для «своих».

— А разве Лёнечка не «свой»?

— Ну, может, попроситься на другие этажи?

— Не возьмут: а вдруг это вирус?

Бросаю трубку. Ощущение беспомощности. В отчаянии звоню Лёне Ярмольнику:

«Лёнечка, что делать? У нас беда. Хрипы в обоих легких у Лёни. Надо срочно везти в больницу, я не знаю в какую». — «К Шумакову!» — Там сказали — нет мест, я только что звонила.

Лёня в замешательстве: «Я тоже не знаю. Подожди, я перезвоню через 10 минут».

Через 10 минут звонок:

— Я переговорил с зам. министра здравоохранения, есть место в ЦКБ.

Не хочется быть неблагодарной, но до сих пор меня не покидает ощущение того, что отправка Лёни в ЦКБ была чудовищной моей ошибкой. Куда угодно, но не в ЦКБ, где он лежал не один раз, и хотя бы какая-нибудь от этого была польза. Правда, гайморит ему там все-таки вылечили — слава богу!

Но времени на размышления тогда не было, некогда было раздумывать — туда везти или не туда;

только бы скорей начали Лёню лечить. И опять долгое ожидание «скорой».

Утром к нам пришла соседка по даче Кошелева Галя, которая много времени спустя меня поправила: «Лёня не сразу плохо себя почувствовал, перед вызовом „скорой“ он чувствовал себя нормально, а трудно дышать он стал позже, через час, наверное».

Я ошалело бегала, собирая вещи, лекарства. Уже потом я не могла вспомнить, как приехала «скорая», как несли Лёню в машину, где находилась я — в машине с Лёней или с водителем, я ничего не могла вспомнить. Не помню и сейчас: паника и ужас напрочь стерли память. Помню только, как, приехав в больницу, мне передали Лёнину дубленку, шапку, сапоги, а услышав, что его хотят поместить в обычную палату, я категорически потребовала положить его в реанимацию. Положили в палату интенсивной терапии, что не есть реанимация. В посмертном эпикризе читаю: настоящее ухудшение с 10.10.03, когда после переохлаждения отметил усиление кашля, повысилась температура до 39 градусов, значительно усилилась одышка. Все — вранье! Ни слова правды. То есть три дня Лёня кашляет, кашель усиливается, а мне вроде бы все равно?! Если бы это было так, то как он, этот кашель, мог враз прекратиться с приездом «скорой»? Не кашлял он и в больнице те два дня, когда еще был в сознании. Зачем врачам ЦКБ нужна была эта неправда? Потом, в больнице, я узнала, что 16-го или 17-го — не помню числа, собрался консилиум врачей, которые голосовали — сохранять почку или нет. Перевысил один голос. Мне отдают все лекарства, обеспечивающие жизнь почке. И в этот день Лёня был приговорен. Почка стала отторгаться. Да, было воспаление легких, а умер он от отека всего организма и мозга.

15 октября Утром я у Лёнечки. В палате интенсивной терапии трое больных. У него в носу кислородная трубка, которая то и дело выскакивает, я поправляю. «Нюська, какой позор, меня раздели и надели короткую рубаху», — жалуется он. Я понимаю его неудобство: рядом совсем молоденькие медсестры, очевидно, практикантки. Нахожу какие-то слова, которые, как мне кажется, должны были его успокоить. «Я очень хочу курить», — просит он медбрата. Отключили аппарат, повезли по коридору туда, где курят. Курили оба молча. Это была последняя Лёнина сигарета.

16 октября Родненький (без сознания) с кислородной трубкой уже во рту, глаза закрыты. Во рту куски марли или ваты, которые ему мешали. Он старался от них избавиться, тем более что услышал мой голос. Я наклонилась к нему: «Лёнечка, любимый, так надо, все будет хорошо». Это, наверное, его успокоило. Молоденькая сестричка сказала мне: «Леонид Алексеевич все слышит. А когда смог говорить, даже назвал наши имена». В этот день меня просят съездить за Лёниными анализами. Дали адрес: ул. Гамалея, дом такой-то Б. Бегу к машине, думая, что это нужно срочно, превышаю разумную скорость. Приехала — такого дома вообще не существует. Спрашиваю у прохожих, где можно получить результаты анализов, если не в поликлинике. Кто-то называет строение с окошечком на улицу. Нахожу это место, спрашиваю. Там действительно сдают анализы, но это мне не нужно.

Опять поиски несуществующего дома. Прочесала, по-моему, всю улицу. «Попробуйте пройти через тот двор, в конце которого будет стоять желтое здание. Может быть, вам там повезет?» — подсказал кто-то. Нашла желтое здание. Вошла в подъезд. Там стояло несколько человек, к которым я обратилась с моим вопросом. «Не знаем», — пожали те плечами. И вдруг проходившая мимо женщина приглашает меня следовать за ней. Кажется, она знает, где это. Лифт. Нажимается нужная кнопка. На этаже показывается нужная дверь.

Вхожу в кабинет и — неужели? — анализы Л. Филатова есть, и я могу мчать обратно в ЦКБ.

Когда приехала, оказалось, что «можно было и не спешить, это уж не так было и срочно»:

анализы были продиктованы по телефону. А я с высунутым языком… Последующие дни я пребывала в паническом состоянии. Лёня Ярмольник смог достать какое-то редкое лекарство, действие которого должно было распространяться на все вирусы, так как врачи не могли распознать, какой именно вирус развивает болезнь. Потом мне позвонили из больницы (утром), сказали, что Лёня дал согласие на операцию, благодаря которой кислородная трубка должна была напрямую насыщать кислородом легкие. Когда это было?

Какого числа? 18-го? 19-го? По телевизору каждый день передавали информацию-бюллетень о Лёнином здоровье. Лёня Ярмольник открыл счет, куда люди могли переводить деньги Лёне на лекарства, на содержание в больнице, а потом уже и на похороны. «Нина, не думай о деньгах. Похороны я возьму на себя», — сказал мне потом Лёня.

Сейчас, когда мне случается проезжать мимо дорожки со входом в ЦКБ, мне становится не по себе, я вспоминаю каждодневные встречи с Лёнечкой по 6–7 часов.

Лёнечка с закрытыми глазами. Любимое, родное лицо, которое всего несколько дней назад нам всем улыбалось, а теперь такое беспомощное. Я безостановочно глажу его руки и беспрестанно говорю, говорю, говорю. Мысленно целую глаза, лоб, щеки, губы, — прикоснуться не решаюсь: не разрешено. Украдкой целую под простыней руку в надежде, что родненький почувствует и как-нибудь обнаружит, что слышит меня. Оглядываюсь — никого, только по обе стороны от Лёнечки еще двое таких же несчастных, и такое чувство, что никому они не нужны, никого нет рядом, не суетятся обеспокоенные врачи. Никого.

Жутковатая палата с тусклым светом. Гнетущая атмосфера. Чувствую легкий сквозняк, защипало в носу. Как можно?! Зову врача, который отмахивается: «Никаких сквозняков у нас нет». А сквозняк каждый раз, как открываются двери. И Лёня под легкой простынкой между открытой фрамугой и дверью. Я чувствую холодный октябрьский воздух. Хочется выть, кричать, схватить его в охапку и бежать, бежать — не знаю куда, но отсюда подальше.

С ужасом думаю, как же он останется тут один без меня? Я должна уходить. Остаться на ночь не разрешают, спасибо, что разрешили весь день находиться возле. За стеклянной перегородкой сидит, кажется, безучастная врач, что-то там листает, ни разу не подошла к Лёне, только какая-то сестра буднично заменяет какие-то склянки с лекарствами над Лёниной головой. Невероятно: за стенами этой больницы живут люди, которые волнуются, переживают за здоровье моего родного человека, а здесь меня не оставляет ощущение бездушия, безразличия. От слез слипаются глаза. Бегу на 10 минут в курительную комнату, что находится на другом этаже. Сердце вот-вот лопнет от рыданий, выбивающих мозги.

Страх, отчаяние, ужас. Две сестрички, обсуждая свои проблемы, хохочут. У кого-то жизнь продолжается. Хохот режет ухо, оскорбляет. Бегу назад к любимому. Опять беру руку, глажу и опять говорю, не умолкая, одно и то же: «Родной мой, любимый, счастье мое, все будет хорошо, я с тобою, я с тобою». И вдруг Лёнечка наконец-то меня услышал!

Слабо сжал мою руку, и на лице появилось выражение непередаваемого страдания, страшного понимания. А я услышала в этом его крик о помощи: «Нюсенька, я умираю, спаси меня!..» А может быть, еще что-то, о чем никто никогда не узнает. В чуть приоткрытых глазах стояли слезы. Я бросилась к его лицу, обняла родную голову и в безумном состоянии стала целовать — мне уже было плевать на кого бы то ни было, — лепеча о чем-то главном, прося, умоляя, желая оказаться вместо него на его месте: «Только живи, Лёнечка, только живи! Я без тебя умру…» Это продолжалось несколько секунд, после чего он в последующие дни уже ни разу не приходил в сознание.

В следующий мой приход я обнаружила, что Лёнина левая рука стала походить на надутую резиновую перчатку В ужасе зову врачей, у Лёнечки начался отек, почка стала отторгаться. Приехала коляска с УЗИ, повозили по руке аппаратом. «Проток от шеи к руке — нормальный», — равнодушно сказали и равнодушно укатили. На другой день и другая Лёнина рука потеряла свое прекрасное очертание. Позднее Лёня Ярмольник сказал мне, что за три дня он знал, что это — конец. А я все ждала, ждала чуда, которое непременно должно было случиться.

Говорили, что в церкви на Таганке люди становились в очередь, чтобы поставить свечи за здравие Лёни, мест для которых не хватало.

24 октября по дороге в ЦКБ у моей машины отвалилось боковое зеркало — к несчастью. Все эти дни я находилась, по-моему, на грани безумия. Я вдруг сдалась, перестав быть собою, чего до сих пор не могу себе простить. Услышав 13 октября заключение «скорой» о хрипах в легких, из меня вдруг ушла та энергия, которая помогала мне бороться за жизнь Лёни тогда, перед операцией в Шумаковском центре.

26 октября Ранним утром я вдруг ощутила ужасную тревогу и дикий страх перед звонком в больницу. Телефон, как живая змея. Я смотрела на него, преступно оттягивая время на известный набор страшных цифр. Спасибо — рядом моя подруга Лена,86 которая в этот и последующий мой тяжелый период вместе с Альфирой Терещенко87 в буквальном смысле меня спасали. Лена что-то говорит, я, очевидно, что-то отвечаю, ничего не понимая, понимаю лишь одно: надо звонить и звонить срочно. Так, наверное, чувствуют себя приговоренные к расстрелу Мысленно прошу Лёнечку: «Потерпи, родненький, я сейчас приеду, подожди, вот только позвоню…» Что со мной, Господи? Возьми же, наконец, трубку, звони! Минут пять — вечность! — дико гляжу на телефон. Мне страшно. Телефон превратился в маленькое опасное чудовище. Все! Поднимаю трубку, набираю номер, дыхание остановилось. На том конце провода сняли трубку.

— Я жена Леонида Филатова. Скажите, как… Не дали договорить и холодным металлическим голосом:

— Скорей приезжайте. Вы можете опоздать… умирает.

Прошло два с лишним года, а мне до сих пор слышится этот голос с последним мертвым словом. А я не допускала мысли, что это может случиться. Во мне жили только страх, ужас и, несмотря ни на что — Надежда. Дорога в ЦКБ превратилась в адскую гонку.

Чуть отъехали от дома — протяжно завыла собака. Рыдания, какие-то звериные звуки не давали дышать, слезы стирали дорогу и опять, как после того судьбоносного сна, который навсегда связал меня с Лёней, — успеть! Дома, деревья — все вокруг смешалось в общую кашу Я плохо соображала. Не дай Бог, не успею. Нет, успею!.. Я успею! На шоссе — пробка, но я на большой скорости летела вперед, почти ничего не видя перед собой, обгоняя машины, то справа, съезжая на обочину, то слева. Лена вжалась в сиденье и позднее рассказала мне, как ей было страшно, что «уже мысленно прощалась с жизнью». Въехали на территорию больницы. Раздевалка-бахилы-рыдания. Я летела, как сумасшедшая. Вбегаю в палату.

Почему у меня не разорвалось сердце? Лёнечка лежал, с головой закрытый простыней.

Откидывают простыню, и вижу мое самое дорогое лицо на свете бордового цвета, почти круглым от отека. Лёня умер от отека легких и отека головного мозга. Я просунула руку под его голову, она доверчиво уткнулась мне в плечо. Потом я прижалась щекой к его еще теплой щеке и… Остальное не поддается описанию. Мне не хотелось жить.

Потом были похороны с военными почестями и караулом. За время болезни Лёня Ярмольник открыл банковский счет и все заботы о похоронах взял на себя. «Ни о чем не думай, я все сделаю сам», — сказал он мне. Жаль только, что он не позволил снимать похороны на кладбище. Прости, Лёня, если в чем-то твои и мои желания не совпали. Я в жизни делала и все еще делаю много ошибок, но по отношению к моему Лёне я все делала, по-моему, правильно, — за исключением отправки его в ЦКБ.

Как бы то ни было, я всегда буду тебе и Яну Геннадиевичу благодарна за все, что вы Имеется в виду Елена Виноградова.

Альфира Терещенко — хорошая знакомая, помогавшая семье Филатовых по хозяйству.

сделали для Лёни, а значит, — для меня.

Послесловие Осень 2005 года. Хожу по нашему саду на Николиной. Вот по этой дорожке, ты, Лёнечка, быстро ходил, радуя и веселя нас с мамой, корча разные смешные рожицы. Вот за этим столиком в окружении трех берез мы пили чай или кофе, разговаривая обо всем, что нас волновало, строя планы на будущее… Сейчас я сижу за этим столом одна. Посаженный рядом, специально для тебя, розовый куст этим летом подарил мне только одну, но прекрасную, алую розу. Я постоянно с тобой разговариваю и очень много — за тебя и за себя — курю.

Смотрю на дорожку, и мое воображение отчетливо рождает твою фигуру Ты идешь очень быстро молодой, красивый, — тебе лет 35, ты улыбаешься, подходишь совсем близко, садишься напротив, и начинаю плакать. Тебе кажется это странным, на лице появляется извиняющееся выражение. Смотришь вопросительно-ласково, и я слышу родной голос:

«Нюсенька, покулим?» Закрываю лицо руками, чтобы заглушить рыдания, и крик в никуда:

«Я люблю тебя, Лёнечка! Мне очень без тебя плохо…» Но ты не слышишь меня, ты быстро уходишь, не оглядываясь. Обернулся только у калитки, обозначив «салочку». На лице — безжалостно-озорная улыбка. И вот я уже не вижу тебя, только мои уши улавливают где-то высоко в небе жалобные звуки… Кто в этот день еще не покинул Николину Гору, тому посчастливилось видеть на небе стан журавлей. Жалобно и призывно курлыча, они прощались с нами, а мне казалось — со мной.

И летел, как будто отставший от своих, один журавлик.

23 сентября. Пятница. 2 часа 15 минут. Два-три дня дивных, теплых, почти жарких.

Как магнитом, меня притягивал к себе этот журавлик. Он догонял основную стаю. И догнал. И был в центре. Кто ты, родненький?.. А вдруг… Заключение Вскоре после кончины Лёни я решила установить на его могиле памятник. Первый проект предложил гениальный Д. Боровский, сбор средств брал на себя Л. Ярмольник.

Однако от этого проекта я отказалась после того, как в Московской патриархии мне сказали, что лежащий на земле крест не в традициях православия, к тому же у этого креста по проекту отсутствовали две малые перекладины, что превращало его в католический. Плохо было и то, что лежащий крест и ограда должны были быть не более 40 см высотой, т. е.

зимой они оказались бы полностью засыпаны снегом. Многие друзья Лёни, а главное его мама, были категорически против этого проекта — они хотели, чтобы памятник представлял собой скульптурное изображение Лёни. Это было и моим желанием.

А отказавшись от первоначального проекта памятника, я вынуждена была обратиться к людям за помощью, и сейчас я низко кланяюсь всем, кто счел возможным перечислить деньги на банковский счет, открытый Гильдией киноактеров. Сердечное спасибо Борису Галкину, товарищу Лени, который возглавляет Гильдию и который сразу пришел мне на помощь.

И моя глубокая благодарность Максиму Малашенко — замечательному скульптору, автору памятника (кстати, именно Д. Боровский выдвинул его работу — скульптуру поэта Максимилиана Волошина на премию «Триумф», которую он получил в 2001 году).

Огромное спасибо людям, от которых я лично получила деньги на памятник:

B. Матвийко, А. Козицыну, И. Гонцову, C. и И. Безруковым, М. Задорнову О. Митяеву, М. Горбачеву, И. Лесневской, В. Ильину, Е. Дураевой, В. Китову, О. Обметко, В. Качану, Т. Горбуновой.

Отдельное спасибо женщине (к сожалению, забыла ее имя-отчество), которая, находясь в доме престарелых, прислала на памятник 100 рублей из своей крохотной пенсии, — это дорогого стоит.

Еще раз низко кланяюсь всем вам и благодарю за добрую память о Лёне. Спасибо.

Pages:     | 1 | 2 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.