WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«Нина Сергеевна Шацкая Биография любви. Леонид Филатов «Биография любви. Леонид Филатов/Нина Шацкая. »: Астрель; ...»

-- [ Страница 2 ] --

Все, что угодно, какие бы ни были отношения, какой бы мужчина позволил, пусть даже нелюбимую жену, бросить в подобной ситуации? Золотухин — позволил. Спасибо дежурному милиционеру, который укрыл меня своим тулупом, положив мою голову на Имеется в виду Лена Виноградова.

колени, и я, уставшая, измотанная, быстро заснула. До утра милиционер не шелохнулся.

Утром — острое чувство стыда. Всплыла вчерашняя неприличная сцена в ресторане и в милиции. Как я могла дойти… Нацепила на помятое несвежее лицо приличное выражение и поплелась по вызову к старшему в милиции.

Я была уже совсем другая, тихая, слабая, далеко не вчерашняя, но только с чуть-чуть подгаженным здоровьем. Попросила только не сообщать в театр. Замечательный «старший» подошел к моей просьбе с пониманием — спасибо.

8 апреля Приплелась в театр К. Золотухин, по-моему, ждал К, но не ждал меня. Встретились втроем. Она смела мне что-то выговаривать… Если бы не вчерашнее, встреча кончилась бы плачевно и без всяких разговоров.

Хороший очередной урок преподал мне З.

Написала исковое заявление о расторжении брака в Народный суд Ждановского района г. Москвы.

Записка Золотухина с просьбой его простить. Звонки. Без конца звонки Лёни. Трубку не поднимаю: стыдно. На двадцатый, наверное, звонок взяла трубку и зачем-то все ему рассказала. Вперемежку с любовными объяснениями сказал, как мне показалось, что-то обидное. Повесила трубку. Ушла из дома, чтоб не слышать последующих бесконечных звонков.

З. не пришел ночевать.

Денис ходит в чем попало. Нет пальто, костюма. З. не дает денег, где-то их прячет от нас, копит.

К. просит З. устроить ее в наш театр. Посмотрим.

24 апреля Сочи Забыта Москва, и поэтическая, и прозаическая, уже на второй день.

Утро. Палуба. Загар.

Новороссийск Книги.

«Вы украсили наши будни, принесли радость, солнце. Без вас — серость!» — это мне от мужского населения. Спасибо, дорогие.

28 апреля Актерский санаторий в г. Сочи. В кустах увидела З. с какой-то травести. Целовались.

Маленькая получила от меня большую пощечину. Вечером — выяснение отношений с ее мужем.

Странно: совсем чужие с З., но отношение как к собственности.

К. достала, по-моему, уже и Золотухина, своими звонками домой, в театр. Строчит письма, как пулеметчица. Женька-пулеметчица. Подписывается — Кабельникова-Золотухина.

11 мая Звонила мать К, разговаривала с Золотухиным, обещала со своим мужем вернуть его к костылям. Он ей перезванивает, обещает прежде перегрызть им двоим горло. Кафка!

19 мая Денечка научился сольфеджировать. Радость!

25 мая Т. Федосеева принята на разовые. Рада за нее. Дай бог ей счастья с любимым.

29 мая Звонок.

— Можно Валеру.

— Кто его спрашивает?

— Поклонница.

— Нет дома. В следующий раз звоните в театр, сюда не звоните.

Опять К.

30 мая «Товарищ, верь!». Ни радости, ни тоски.

Л.: — Что с тобой происходит? Почему молчишь?

Бесконечные дикие с Золотухиным сцены. Пришли из ресторана ВТО в час ночи.

Вхожу в комнату, — говорит с кем-то по телефону.

— Зачем по ночам звонишь людям?

— Это мне позвонили, твою мать, по делу.

Говорит еще минут 20–30 об одном и том же, говорит так громко, что просыпается Денис.

— Тише! Говори тише!

Когда в который раз говорится одно и то же, что он «не позволит себе пробоваться второй раз, — отказался у одного режиссера, у другого, третьего», закряхтел Дениска и заплакал.

Я: «Хватит, прекращай разговор, клади трубку!» — нажимаю на рычаг. Денис продолжает плакать. Кончилось тем, что З. начинает почему-то грызть шнур в одном месте, потом дико в другом. Когда резина оказалась не по зубам, З. подскочил к розетке и исковеркал ее. Хотел было грохнуть телефоном об пол, но испугался, очевидно, шума.

Как в страшном сне. Мне все это, наверное, снится: так в жизни не бывает.

Как животворно слышать иногда чирикание серых. Он пел, призывал. Случилось, — улетели.

14 сентября Рига. Гастроли театра.

1 октября Ленинград. Гастроли театра.

1 ноября Москва.

Недосказанность, недоговоренность мешает непосредственному, легкому общению с Лёней. Выговориться, отдать накопившееся за долгое время разлуки.

30 декабря Тоска — это разврат. Уныние — грех… когда горе проходит… остается тупость… приходит сожаление, но уже поздно.

Когда подолгу отлучаюсь от дома… общаюсь с разными людьми… мне кажется, что от меня ничего не остается. Я теряю «свое»… иногда трудно себя собрать. Меня как сглазили.

Я распущена в чувствах… Не раз приходилось раскаиваться за сделанное и сказанное, — увы! Жизнь мало увлекательна, серая. Хочется уехать куда-нибудь совсем далеко, но куда убежишь от себя? За три дня пережила невероятные волнения. В театре свирепствует главный… до тошноты… приходит в бешенство… (Прекращаю вести дневник) Глава 2 Ссоры и примирения Январь 1975 года. От всего чувствую смертельную усталость. Дневник закрываю, вплоть до 1980 года. Мы с Лёней продолжали общаться с теми же страстями, ссорами и расставаниями — иногда на две, три недели. Однажды, к концу такой размолвки, я была доведена до такого состояния, что, прорыдав весь вечер у себя дома, уже ночью, встав перед иконой на колени, стала умолять Бога, чтоб он вернул мне Лёню, чтоб Лёня мне позвонил. Я рыдала и молилась, молилась не переставая. Лицо превратилось в красную подушку. И сердце чуть не разорвалось, когда в два часа ночи вдруг раздался звонок Господи! Звонил Лёня. Перебивая друг друга, задыхаясь, мы кричали о любви.

Такие ситуации повторялись часто, и одна ссора была похожа на другую до мельчайших деталей.

Одна из типичных ссор. Темно. За мной чья-то тень. Слава богу! — моя. Улица Нижегородская. Условились с Лёней встретиться на остановке автобуса. Мы на разных сторонах улицы, и на противоположной — Лёня. Вижу его издалека. Чувствую, — отчего становится не по себе, — нервничает, психует, готовится морально атаковать. Пронеси, Господи! Вчера я была в гостях у Ирины К57 и, припозднившись, не успела к условленному телефонному звонку у меня дома. Шаг за шагом приближает меня к ковру для выволочки.

Чувствую угрызения совести — это мне не нравится: почему? Спокойствие, только спокойствие. Я никому ничего не должна. Я не жена тебе! Поднялась левая бровь, угрожая ответной атакой, и тут же опустилась. Борюсь сама с собой, со своей совестью. «Я свободна!» — кричу сама себе. Вчера мне было хорошо. Уютно и тепло в компании, особенно если она подогрета шампанским. Дома меня никто не ждет. Мама с Дениской уехали на все лето в Павлово-Посад, к моей двоюродной сестре Анечке, ну, а муж давно не в счет, да и он, кажется, отсутствует, — где? — да какая разница: давно чужие. А здесь, в кругу друзей, я отдыхаю. С некоторых пор тут знают мою тайну, и я всегда имею возможность выплакать им свою боль, не стесняясь. Пьем без тостов под «давайте» или под мое горестное «за любовь». И как замечательно пьется, и льется беспечная, душевная болтовня. Домой не отпускали, да, честно говоря, и уходить не хотелось. О звонке помнила, но не уходила. Перехожу дорогу Я уже знаю диалог, возмущенные вопросы и мои неряшливые объяснения. Между нами невидимый провод, который передает мне Ленино состояние, и я уже в его градусе. Сердце бухает в такт шагам или наоборот. Ненавижу оправдываться. Замолчи, совесть! Меня нельзя ругать. Меня нужно пожалеть! Милое, любимое лицо, уже близкое, сердито. И сигарета — вон как пыхает! Помоги, Господи!

— Тебе не стыдно? Что ты со мной делаешь? Я вчера звонил с 10 часов, как мы договаривались. В час ночи тебя еще не было дома. Где тебя носило?., и т. д. и т. п. И вдруг с необыкновенной легкостью во мне просыпается чудовищная обида, обида за мою неудавшуюся семейную жизнь, обида на то, что мы еще не вместе, что он в семье и через час-другой придет к себе домой и будет там не один, а я вернусь в свою холодную квартиру, где меня никто не ждет, вернусь в свое одиночество, и такая жизнь от звонка до звонка? От встречи до встречи? Захлебываясь, окатила его своей обидой.

Минут через 15–20, не сразу, но оба успокаиваемся… — я, уже красивая и насмешливая, Лёня — недоверчивый, но все-таки счастливый: мы вместе, пусть час, пусть два, но вместе. И нет никого счастливей нас. Какой-то ближайший дворик приютил нас у себя, дал скамейку. Души сплелись крепко-накрепко. Любовь!.. Вот ты какая! Ты умеешь наносить раны, но — спасибо, Господи, за твой нам подарок, спасибо за Любовь! И так будет в течение долгих лет, только ссоры будут тяжелей и болезненней, разрушая сердце и душу.

За каждым из нас — своя правда. И одна правда никогда не победит другую. Поэтому эта, в общем-то ничтожная ссора будет скоро забыта, но забыта на время. Моя же боль и обида будут жить еще очень долго.

Но были времена, когда я в очередной раз пробовала разорвать наши отношения, избегая даже случайных встреч, нагружая себя всем, чем угодно, только бы не видеть его.

Возможно, и он старался остудить свои чувства, но ему это удавалось хуже, а если и удавалось, то ненадолго.

Начиная с 1975 года театр стал выезжать за рубеж. После Болгарии, наших первых гастролей, театр получает предложение приехать на Белградский международный театральный фестиваль «БИТЕФ-76». Потом будет Венгрия, в 1977 году — Франция, далее ГДР, Польша, Финляндия — волшебные поездки! Вообще, любые гастроли за границей для артистов — праздник! Как только ты сходишь с трапа самолета, тебя обволакивает совсем другой воздух, ты оказываешься будто на другой планете. Ты крутишь головой, вдыхая и запоминая запахи чужого, но, как потом окажется, гостеприимного города. И до конца гастролей тебя не покинет радостное возбуждение. Радость везде: и на опрятных улочках с любопытной архитектурой домов и храмов, с довольными Ирина Кузнецова — актриса Театра на Таганке.

и, что удивительно, никуда не спешащими горожанами, с нарядными витринами магазинов, зовущими зайти внутрь, куда ты зайдешь непременно;

радость и на репетициях перед спектаклями, особенно после, когда воздух взрывается от восторженных аплодисментов, после чего придет понимание, как ты все-таки здорово устал за день, и на каком-нибудь приеме в кругу коллег с удовольствием растворишь эту усталость в горячительных напитках.

На гастролях мы почти не общались с Лёней: всегда откуда-нибудь выныривали артисты, все были у всех на виду. Ну а если перед гастролями происходила ссора, мы тем более сознательно избегали встреч, каждый живя своей отдельной жизнью. Хотя я ловила на себе его косые, а на приемах, где мы, артисты, естественно, «гуляли», и недоброжелательные взгляды.

— Ты хоть видишь себя со стороны? — гневно бросал он мне, пробегая мимо.

Говорилось и еще что-то обидное. Быстро, почти злорадно отмечая, что я ему небезразлична, смотрела на себя в зеркало и очень даже себе нравилась. В такие периоды он выходил из себя, видя мое хорошее, а не дай бог! — веселое настроение. Это его бесило: ссора предполагает страдание, и если меня что-то веселит, значит, я не держу его в голове и совсем о нем не думаю.

Доходило до смешного. Это было позже, в годы, так сказать, «притирки». Я приехала к Лёне в Ростов-на Дону, где он снимался у режиссера Пучиняна в фильме «Из жизни начальника уголовного розыска». 13 января — старый Новый год. Ну, конечно, хорошо выпили в какой-то милой компании. У меня замечательное настроение: рядом — любимый, вокруг — приятные, интересные люди. Возвращались в гостиницу уже очень поздно, — вчетвером: впереди я шла с новым знакомым из той компании, который всю дорогу смешил меня, и мы хохотали, сзади нас — Лёня с режиссером. Подойдя к гостинице, мы со всеми попрощались, и всю дорогу до нашего номера мой любимый выговаривал мне что-то, что меня сильно обижало. За что? За то, что я шла не с ним, а с кем-то и мне с кем-то, а не с ним было весело? Разве я плохо себя вела и плохо выглядела? — это вообще невозможно… За что? Вино напомнило о себе и тут же продиктовало решение: «Все! Уезжаю в Москву!

Сейчас соберу все свои вещи и в ночь на улицу, пусть знает!..» Итак, решила, насупилась, загремела кастрюльками, сковородками, ножами, вилками, которые бросались в дорожную сумку;

я собираюсь в дальнюю дорогу. Лёня молчит. Зная мой авантюрный характер в таком состоянии, незаметно от меня прячет под подушку ключ. Полулежа на кровати, закрыв рукой лицо, через пальцы за мной наблюдает. Я этого не вижу. Собрав все в сумку, гордо вытянув тело, толкаюсь в дверь. А она — заперта, и ключа в замке — нет. Алкоголь соображает: ключ спрятан. Ах, так?! Гневный взгляд на спящего в кровати. Тихо, на цыпочках, которые уже плохо мне удаются, подхожу к кровати и почти точно угадываю место, где спрятан ключ.

Протягиваю руку, — нет, не получилось: мой обидчик быстро хватает его и, не выпуская из рук, принимает прежнюю позу наблюдателя. Алкоголь хитрит: надо лечь, не раздеваясь, в кровать, притвориться спящей, а потом, когда рядом уснут, незаметно ключ из рук вытащить. Ложусь. А спать уже хочется. Следующую мизансцену Лёня часто потом вспоминал, шкодно меня изображая. Мне тогда, во что бы то ни стало, нужно было знать, — спит он или нет. Поэтому я разворачивалась и, приподнимаясь на локте, очень близко подносила свое лицо к его лицу, при этом дико смешно (в Лёнином показе) напрягая губы.

Увидев на расстоянии пяти сантиметров его глаза открытыми, я отворачивалась, решая подождать еще немного. Опять притворяясь спящей, закрываю глаза и — засыпаю. Утром проснулась уже раздетая и отдохнувшая. Лёне так не терпелось рассказать и особенно показать в красках мой вчерашний «балаган», что у меня, многократно обласканной, ушло желание таить на него обиду.

— А спала ты, как ребенок. Я умилялся, — сказал он в заключение.

Вот так, вспоминая этот эпизод, я перескочила в 1982 год. Возвращаюсь в 1975-й. Не помню, что было в Болгарии, — скорее всего, мы там не общались, только изредка я его видела в компании с И. Дыховичным и Б. Хмельницким, всегда куда-то бегущими. Не помню, что было и после гастролей, но 19 декабря, через два месяца в театре (?) я получаю от него записку:

«Любимый мой!

Не дышится без тебя. Не удаляйся ни на секунду, а то каждую секунду страшно. Не разлюбливай меня, заклинаю! Люби, пока любится. Не насилуй себя, не уговаривай, делай это легко и свободно. Если это начинает у тебя проходить, то не обманывай себя и меня.

Ты чужеешь иногда прямо на глазах. Тебя что-то гнетет? Что-то волнует. Не бойся разрыва, лучше скажи. Так будет чище и легче.

Любимый! Ненаглядный! Родной!

Что тому тебя внутри? А?» И опять я на его крючке. Что делать? Куда мне деваться? И мне жалко его, а себя еще больше. Я давно перестала задавать себе вопрос, — почему мы до сих пор не вместе, но всегда буду помнить, что он живет не один, и мое замужнее одиночество контрапунктом будет окрашивать наши отношения. Поэтому на эти вопросы, вроде «что с тобой происходит?» или «что тебя гнетет?» я ничего не отвечала и устало отмалчивалась: все было давно сказано, и ответ был ему известен.

Но записка прочитана, сердце заныло, и в телефонной трубке на разные лады одна и та же фраза: «Я умру, Нинча, если ты меня разлюбишь».

И опять — родной, и опять — единственный.

В одной из поездок, — и опять — где это было? В Югославии? В Венгрии? — не вспомнить, произошла встреча, осевшая в памяти неприятным осадком. Были случаи, когда нас так страшно тянуло друг к другу, что, казалось, мы могли броситься навстречу друг к другу, невзирая на окружающих нас коллег. Это был как раз тот случай. Мы встретились с Лёней в его гостиничном номере, когда почти весь коллектив театра уехал на какую-то запланированную экскурсию. Как нам удалось от нее отвертеться и остаться в гостинице — не знаю, но мы остались, и у нас было какое-то время для нервного, по понятным причинам, свидания.

Надо сказать, перед этим мы очень долго не виделись, и при встрече были даже слезы у обоих. Время пролетело быстро и незаметно. Мы стояли обнявшись, говоря друг другу тысячи нежнейших слов, как в последний раз, будто нас разлучали на всю жизнь. Надо было прощаться, и мы прощались. Замерли, когда вдруг кто-то стал пытаться открыть запертую дверь, и, до ужаса знакомый женский голос, отчего застыла кровь в жилах, позвал сначала негромко, потом громче: «Лёня!» Я пришла почти в обморочное состояние. Еле дыша, мы ждали. За дверью ждали тоже, — не уходили. Выпрыгнуть бы из окна, но — высоко, да и парашюта нет. Еще раз дернулась дверь, и через минуту, которая показалась нам вечностью, шаги наконец-то стали удаляться. Уже не слышу — «до завтра, родненькая, думай обо мне, помни, я люблю тебя», быстрым шагом иду к лифту, вся из себя деловая и строгая, ну точно партработник тех лет. В лифте со мной иностранец. Глядит на меня.

Я опускаю глаза и вижу: одна за другой на кофточку падают капли с лица. Долго еще меня мучили фантазии на тему: что было бы, если бы… Глава 3 Наш почтальон Маша Написав мне в театре какую-нибудь записку и не зная, как мне ее передать, Лёня всегда обращался к Марье,58 нашей общей подруге, которая была у нас как бы почтальоном… И она была единственной, которая знала о нашем романе почти с самого начала. Взяв у Лёни записку и оставив его в нервном ожидании, она, не умея на лице скрыть чужую тайну, заговорщически блестя глазами, прочесывала в перерыве между репетициями весь театр и где-нибудь меня находила. До сих пор вижу перед собой эту смешную картину. Подойдя вплотную, поднося свое лицо слишком близко к моему — Марья сильно близорука — и заглядывая мне в глаза, отчего ее глаза начинали у меня двоиться, она, не отводя их, с возбужденным придыханием, молча вталкивала мне в руку Лёнино послание. Читаю:

«Милый!

Прости за вчерашний разговор. Целую все пальчики твоих ног. Люби меня.

Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста».

Или:

«Любимый! Ненаглядный! Чудо мое!

Думай обо мне хоть в сотую часть того, как я думаю о тебе. Люби меня, милый. Я с тобой».

Имеется в виду Мария Полицеймако.

Получив устный или письменный ответ, толкая бедром меня в бок, как бы говоря: «Ну вы, ребята, даете!», она, хрюкнув напоследок, с теми же эмоциями повторяла свой маршрут, только в обратном направлении. Лёня ее ждал, выкурив за это время, наверное, не одну пачку сигарет, хватал послание, и настроение его менялось в зависимости от его содержания.

Глава 4 Я убегаю из дома Мне плохо, Таня, мне очень плохо!!!

Случись эта история на несколько лет раньше, я была бы вожделенным объектом для серийного убийцы, прозванного «Мосгазом», который долгое время терроризировал москвичей, убивая молодых тридцатилетних женщин — блондинок, одетых в красное. Это был мой портрет. Мне 30, я блондинка, и на мне красивое итальянское пальто алого цвета.

Оно мне очень шло. Такое же пальто только цвета синего было у Тани Жуковой, актрисы нашего театра, и оно ей тоже шло очень.

Мы, артисты, отмечали юбилей (не помню какого спектакля) в квартире Людмилы Цели- ковской. Пока артисты распивали спиртные напитки, Людмила Васильевна рассказывала мне, как в свое время она бросила все: и театр, и кино ради своего больного сына, уговаривая и меня поступить таким же образом ради моего маленького сына Денечки.

Я почти не пила в этот вечер: ситуация к этому не очень располагала.

Возвращались домой в такси, набитом артистами до отказа. Развезли всех по домам.

Мы с Золотухиным были последними. Глубокая ночь. Наконец машина тормознула у подъезда нашего дома. Мы выходим, и Золотухин начинает настойчиво приглашать таксиста к нам домой — «выпить всего одну рюмку водки». Напрасно я сверкала глазами. Уже хорошо нагруженный, чтобы не сказать вдрызг пьяный, он уговорил парня, и мы — дома.

Одна рюмка — и через секунду он уже храпел. Таксист уходит, а из комнаты выходит моя возмущенная мама. Она видит спящего зятя и свою дочь, закрывающую дверь за незнакомым ей мужчиной. Не хочу описывать сцену, которую она мне устроила, сцена — некрасивая и слова — страшные. Я в шоке и убегаю из дома. Четыре часа ночи. Наверное, я громко рыдала, кто-то выглянул в окно: «Девушка, вам плохо?» и что-то еще, но у меня в ушах только гневные слова мамы и храп мужа. Как мне было себя жаль! За что? Я никому не желала зла… За что?! И почему я иду по ночной улице?.. Я хочу спать… Слезы — ручьями… Конец улицы. Телефонная будка. Зачем-то набираю номер Тани Жуковой.

— Мне плохо, Таня, мне очень плохо… — Ты где?

— На Таганской площади… — Стой, где стоишь. Мы с мужем сейчас приедем.

Бросаю трубку. Ждать не стала. Подъехало такси, села.

— Вам куда?

— Не знаю… На ближайший вокзал.

Было одно желание: сесть на любой поезд, и не важно, куда он меня привезет. Мне все стало безразлично, — опасное ощущение своей ненужности. И сама себе я стала безразлична. Удивительно, но меня всегда хранили звезды. Или Судьба? Ближайшим вокзалом оказался Курский. По этой ветке в Павлово-Посаде живут мои родственники.

«Дороги в никуда» — не вышло. Значит, так тому и быть, — еду к ним. Сажусь в электричку.

Меня все время бьет озноб.

— Вам плохо? — опять тот же вопрос. Напротив меня сидит девушка. В вагоне несколько человек, одиноко сидящих на соседних лавках.

— Вам на какой остановке выходить? — продолжает она расспрашивать.

— 42-й километр.

— Положите мне голову на плечо, поспите. Я выхожу на одну остановку раньше, я вас разбужу.

Приехала к моим родственникам около шести утра. На крыльце — мужья моих двоюродных сестер. У них тоже какие-то свои неприятности, оба курят. Увидели меня, застыли как вкопанные, в глазах — ужас. Ничего не объясняя, прошу налить мне водки и отвести поспать. Единственное, что я сказала: «Послезавтра у меня спектакль и нужно отзвонить в театр, что я буду на спектакле».

Спала сутки. Меня пытались разбудить, били по щекам, — я не просыпалась. Шок от случившегося был настолько сильным, что проснулась я в день спектакля. Приехала в театр с лицом серо-зеленого цвета, с опухшими глазами, превратившимися в узкие щелки.

Оказывается, меня там искали по всем моргам в «неопознанных трупах». Только один человек остался равнодушным ко всей этой истории. Золотухин. С этих пор было навсегда зачеркнуто прошлое, я повзрослела.

Глава 5 Письма и телеграммы, полученные мною от Лёни Нужно сказать, что за время своих съемок в кино в 70-е годы Лёня мне написал и отправил много писем и телеграмм, которые дополнят мои записи и, надеюсь, смягчат некоторые мои чересчур резкие и эмоциональные откровения в дневниках, которые открывались по большей части тогда, когда мне было особенно плохо. Шампанское в таких случаях добавляло всякой разной глупости и ненужной чепухи.

ТЕЛЕГРАММЫ 1976 г. Сочи. Главпочтамт.

До востребования.

Шацкой Нине Сергеевне.

=КАК ДЕЛА НАСТРОЕНИЕ РАБОТА НАДЕЮСЬ НИЧЕГО ПЛОХОГО НЕ ПРОИСХОДИТ ЦЕЛУЮ= 1976 год. Сочи. Главпочтамт.

До востребования.

Шацкой Нине Сергеевне.

=ПОЗДРАВЛЯЮ СТАРЫМ НОВЫМ ГОДОМ МОСКВЕ ХОЛОДНО МРАЧНО НЕУЮТНО У ВАС ТЕПЛО ПРАЗДНИЧНО ВЕСЕЛО ЖДУ ЦЕЛУЮ ОБНИМАЮ МЫСЛЕННО ТОБОЙ КАЖДУЮ МИНУТУ= 27 июля, 1978 год. Новосибирск.

Гостиница «Обь». Номер 518.

Шацкой Нине Сергеевне.

=КАК ЗДОРОВЬЕ НЕ БОЛЕЙ ВЕДИ СЕБЯ ХОРОШО ОТДЫХАЙ ПОБОЛЬШЕ ОЧЕНЬ ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ ПОСТОЯННО ПОМНЮ ЖДУ ВСТРЕЧИ ЦЕЛУЮ=АРТУР59= Новосибирск. 29 июля.

Гостиница «Обь». Номер 518.

Шацкой Нине Сергеевне.

= КАЖДЫЙ ДЕНЬ ХОЖУ ГЛАВПОЧТАМТ ПОЛУЧИЛ ДВЕ ВЕСТОЧКИ ЭТО ОЧЕНЬ МАЛО ПОСЫЛАЙ ТЕЛЕГРАММЫ МОЛНИИ ОНИ БЫСТРЕЕ ДОХОДЯТ ЦЕЛУЮ В письмах и телеграммах для конспирации Леня Шацкую Нину Сергеевну переделывает в Шарыгину Нелли Семеновну, подписывается Артур.

=АРТУР= Гостиница «Обь». Номер 518.

Шацкой Нине Сергеевне.

=СЕГОДНЯ ПОЧЕМУ ТО ОСОБЕННО ТРЕВОЖНО ЧТО СЛУЧИЛОСЬ СРОЧНО ОТКЛИКНИСЬ=АРТУР= Гостиница «Обь». Номер 518.

Шацкой Нине Сергеевне.

=УЖАСНО ТОСКЛИВО КАЖЕТСЯ БРОСИЛ БЫ ВСЕ ПРИЕХАТЬ ТЕБЕ МНОГО РАБОТЫ НО НЕ ПОМОГАЕТ Я ЗНАЛ ЧТО ТАК БУДЕТ ЦЕЛУЮ ТЕБЯ НЕЖНО=АРТУР= 18 августа, 1978 год.

Сочи. Главпочтамт.

До востребования.

Шацкой Нине Сергеевне.

=КАК УСТРОИЛАСЬ КАК НАСТРОЕНИЕ КАК ОКРУЖЕНИЕ ВЕДИ СЕБЯ ХОРОШО ПОМНИ НАШ УГОВОР ПЕРВЫЙ ВЕЧЕР БРОДИЛ ВОЗЛЕ ТВОЕГО ДОМА ПРИВЫК ЧТО ТЫ РЯДОМ РАБОТАЮ УТРОМ И ВЕЧЕРОМ НО ВСЕ РАВНО ГРУСТНО ЦЕЛУЮ =АРТУР= 21 августа.

Сочи. Главпочтамт.

До востребования.

Шацкой Нине Сергеевне.

=СЛУШАЮ РАДИО ПОГОДУ СОЧИ ВСЕ ВРЕМЯ ДОЖДИ НАВЕРНОЕ СИДИШЬ НОМЕРЕ КРУГЛЫЕ СУТКИ ОТПРАВИЛ ТЕБЕ ПИСЬМО СКУЧАЮ УЖАСНО ЛЮБЛЮ ЦЕЛУЮ=АРТУР= 24 августа.

Сочи. Главпочтамт.

До востребования.

Шацкой Нине Сергеевне.

=ЗВОНИЛ ЕЛЕНЕ ТЫ ЕЩЕ НЕ ЗВОНИЛА КОГДА ДАВАТЬ ТЕЛЕГРАММУ СО СТУДИИ НАДЕЮСЬ 4 СЕНТЯБРЯ УВИДЕТЬ ТЕБЯ МОСКВЕ ЦЕЛУЮ=АРТУР= Август 1980 года. Я в Пицунде!

Поселок Пицунда Абхазской АССР, Гагрского района, Дом творчества кинематографистов, Шарыгиной Нелли Семеновне =ОЧЕНЬ СКУЧАЮ МНЕ БЕЗ ТЕБЯ ПЛОХО БУДУ МОСКВЕ КОНЦЕ ЭТОЙ НЕДЕЛИ ЦЕЛУЮ НЕЖНО=АРТУР= Поселок Пицунда Абхазской АССР, Гагрского района, Дом творчества кинематографистов, Шарыгиной Нелли Семеновне НАДЕЮСЬ ВСЕ ПОРЯДКЕ ОТДЫХАЙ КАК СЛЕДУЕТ ВЕДИ СЕБЯ ХОРОШО ДУМАЮ ПОМНЮ ЛЮБЛЮ ЦЕЛУЮ ТЕБЯ НЕЖНО =АРТУР= Письма «Здравствуй, мой милый!

Сегодня утром я услышал автомобильные сигналы, выглянул было на улицу, но увидел только мчащуюся машину И сразу началась тоска… В Москве жарко, душно, противно.

Твои окна опустели. Некуда звонить, незачем планировать время.

Сегодня просидел весь день дома. Пытался сосредоточиться на работе — трудно.

Думаю, вечером будет чуть-чуть полегче. Ты уже в Сочи. Наверное, тебе дали номер, и ты отправилась на море.

Милый мой, счастье мое, любимый, думай, пожалуйста, обо мне, не выпускай меня из памяти. Вот уже один день прошел, осталось еще 19 или 20».

«Миленький!

Как ты, что ты, где ты? Что делаешь, о чем думаешь сейчас в эту минуту?

В первый раз за последние два года ты уезжаешь так далеко от меня. И так надолго!..

Нюнечка моя, смотри, чтобы я из тебя не выветрился!.. Юг располагает к веселью, а веселье предполагает окружение… Роднулечка, не предавай меня, не забывай, что я у тебя есть!.. Лучше почаще смотри на море и думай про меня. Море отвлекает от суеты и сосредоточивает внимание на самом главном.

Помни нашу клятву! В тот миг, когда с тобой будет происходить что-то неладное, я, пусть даже находясь далеко от тебя, непременно буду это чувствовать!..

Не забудь, что 13-го и 18-го мы будем сообщаться друг с другом телепатией (с 11. до 15–00). Или, может быть, ты уже забыла о нашем уговоре? Не смей забывать про меня!

Я понимаю, море, пляж, погода, но я при всем этом обязан быть! Мне сейчас ужасно плохо.

Поэтому столько восклицательных знаков. Не обращай внимания на мою экзальтацию.

Просто ужасно, что еще так много дней до встречи. Целую тебя нежно. Н. З. (шифр) P. S. Я тебя люблю…» «Нинча, родненькая!

Вот и я уезжаю из Москвы. Уезжаю буквально через два часа. Прости, что корябаю ученическими перьями — это потому что все время пишу из нашего почтового отделения, а здесь только такие перья и такая бумага.

Любимый мой, что же это происходит?.. Почему ты уехала от меня, почему оставила? Такая тоска — спрятаться негде! Может, поездка меня немножко спасет.

Сожмет, сократит время. Всего три дня, как ты уехала, а кажется, что тебя нет уже месяц. Вот, а теперь даже на твои темные окна не смогу посмотреть. Уезжаю. Помни про 13-е и 18-е.

Жду тебя, малыш! Тоскую, как собака. Если удастся и захочешь, возвращайся хотя бы 22-го или 23-го.

До встречи.

Целую тебя нежно-пренежно. Н. З.

P. S. Не выпускай меня из памяти. Даже на секунду».

«Нинча моя, здравствуй!

Пишу наудачу — не знаю, может быть, ты никуда не уехала и находишься в Москве. У меня продолжается цепь неудач — нет авиабилетов. Но начальство местное обещает, правда, помочь. Устал, как пес. Отдых не в отдых. К тому же никак не могу освободиться от всяких дурных предчувствий, но это все ерунда. Надеюсь, что все обойдется, пройдет же он когда-нибудь этот проклятый год!

Как тебе отдыхается, как малыш! Надеюсь, 25-го ты будешь в Москве, и я в конце месяца смогу тебе дозвониться. Экстрановостей никаких. Думаю, у тебя их больше. Очень скучаю, очень хочу тебя видеть. Целую тебя нежно.

До звонка, а потом до встречи. Артур».

«Роднулечка моя, здравствуй!

Кажется, уже тысяча лет прошло, как ты уехала. Всю эту неделю вынужден вставать в 6.00 утра, а приезжаю в 2З.00 (это уже, как ты понимаешь, вечера). То вдруг безделье, то вздохнуть некогда. Помимо всего прочего, царапаю свой опус. С ужасом думаю о конце отпуска.

Маленький, скорее приезжай!.. Я очень надеюсь, что у тебя там не происходит ничего такого, после чего тебе трудно было бы взглянуть мне в глаза?.. Я очень тебе верю!..

У Вас, как я слышал по телику, дожди и дожди.

Значит, весь отдых комом. Если действительно купаться и загорать нельзя, возвращайся лучше домой. И я на следующей неделе уже окончательно освобождаюсь.

Малыша, без тебя тоскливо, особенно в моем положении. Если бы я тоже отдыхал, это было бы еще куда ни шло. А так все время такое ощущение, что я отбываю бесконечную повинность. Но я все-таки надеюсь дней через 10–12 тебя увидеть.

Сообщи, пожалуйста, когда ты точно намерена приехать. Ведь ты уже должна дня через 2–3 заказывать авиабилет. Будет просто ужасно, если ты не приедешь, когда обещала!.. Боюсь, пропустишь билетные сроки и не сумеешь прилететь вовремя. Ты уж, пожалуйста, побеспокойся о билете заранее, ладно?.. А то мне тут в голову будут лезть всякие мысли… А телеграмму с вызовом на студию я тебе вышлю завтра или послезавтра.

Нежно-нежно тебя целую, мой хороший!.. До встречи!..» Глава 6 Дневники (1980–1982 гг.) Родненький, как долго ты ко мне идешь… 1980 год Первые числа июля (по-моему, это слезы в подушку).

Для меня существует одна истина, от которой я долгое время бежала. Истина в том, что я не жизненная необходимость для тебя, а поняв это, все сразу теряет смысл.

Любимый не хочет понять, — не в силах, — по причине душевной нечуткости, что мне больно просто видеть их двоих. Ты хоть раз попробовал прочувствовать ту смертельную боль, обиду, что творится в душе у твоего — якобы любимого человека?

……………………………………………………………… ……………………………………………………………… Другая — «икона, на которую молятся». И она — одна. Утром, днем, вечером — одна.

Заболела — опять одна: любимого нет рядом. Была больница — любимый — в семье и не знает, как плохо его «родному человеку». И надо быть чудовищем, чтобы оговориться: «А что я мог сделать — выгнать ее?» ……………………………………………………………… ……………………………………………………………… А сейчас после твоего «доброго» совета я остаюсь одна, опустошенная, но отрезвленная, — даже нет боли… а 8 лет жалко.

Я не смогу остаться, потому что все теряет смысл и окрашивается пошлостью.

За меня нужно бороться, родненький.

С 19 по 25 июля мы с Лёней в Киеве на озвучивании к/ф «Женщины шутят всерьез». Я озвучивала героиню, в которую влюблен герой — Лёня. Гостиница киностудии А. П.

Довженко. Комната 40З. Жили в моем номере — пять восхитительных дней. Проба на семейную жизнь. Лёня обласкивает меня, как в наши первые дни. Счастливые глаза.

25 июля Шакуров принес страшное известие о смерти Володи Высоцкого. Шок Вакуумная пустота внутри. Слезы появились только в Москве, когда увидела… (Вырваны страницы.) Если Л. мне предназначен, он будет бороться за меня. Если моя Судьба не толкнет его на это, значит, он не мой.

Письмо мне в Щелыково, где я отдыхала (года не помню, может быть 1981).

«Родненький мой, здравствуй!

Прошло уже 10 дней, как ты уехала. Вроде бы я работаю, и суечусь, и есть, что делать, но привычка ощущать тебя где-то рядом так во мне укоренилась, что постоянно испытываю раздражение на мною же выдуманный график. Часто бывает тоскливо. Одно утешение — что ты, может быть, все-таки нормально отдохнешь, год был и для тебя тяжелый.

Как ты там себя ведешь? Спрашиваю чисто риторически, потому что верю — вполне достойно. Был в Киеве, Ленинграде, теперь временно опять в Москве. Сегодня должно выясниться, когда опять ехать в Ленинград. Думаю, что дня через три. Устал хуже собаки, но вот закончу последнюю работу — хоть 10–12 дней отдохну.

Кое-какие деньги из обещанной суммы уже достал, остальные — вот-вот на подходе.

Так что, как видишь, от моей суеты есть хоть какая-то польза.

После дикой жары везде дожди. Думаю, и в твоих теперешних краях — тоже, а ведь там нечем другим заняться, кроме как подольше бывать на воздухе. Значит, сидишь, наверное, у окошка и смотришь на дождь?

Милый мой, постараюсь числа 17–18 сентября оказаться в Москве. Если вдруг произойдет непредвиденная задержка, обязательно отзвоню. Но, по моим предварительным подсчетам, меня должны отпустить в это время дня на три-четыре, а то и больше.

Думаю о тебе. Скучаю. Люблю. Но что-то не получаю от тебя таких же импульсов… Может, у тебя все не так?

P. S. Звонил Лёне, узнал, что она едет к тебе. Задержал отправку письма, чтобы передать с ней. Лена сказала, что от тебя пришло ей письмо. Сейчас буду в Ленинграде, зайду на Главпочтамт — может, и мне что-нибудь перепадет?

Целую тебя нежно, мой хороший.

P. S. Мой родной, я тебя очень, очень, очень люблю!.. Веди себя хорошо, любимая!..» 1981 год Однажды режиссер Ашкенази пригласил меня сняться в своей картине, в которой главные роли играли В. Алентова и В. Меньшов. Если бы не нужда в деньгах, я бы отказалась: очень тяжело было уезжать даже на три съемочных дня. Перед вылетом встретились с Лёней.

— Нинча, я умру, если ты уедешь. Не бросай меня, не уезжай.

— Лёнечка, три дня пролетят быстро, всего ведь три дня, а я хоть немного смогу заработать… — А как мне тут без тебя?.. Ну, хорошо, раз так решила. Ты прилетаешь через три дня, у нас в театре как раз будет выходной. Встречаемся в театре, поднимешься на второй этаж, я буду тебя там ждать.

Мы расстались, и я улетела на съемки. Уж не знаю — от чего, — от тоски ли или от чего-то еще, у меня вдруг поднялась в самолете температура. С жутким настроением — хоть лети обратно в Москву, я прилетела на съемки, встретилась в гостинице с Верой и Володей.

По-моему, выпили — мне нужно было расслабиться. Меня трясло, и я больная, истерзанная понятными чувствами, со слезами и соплями сразу вылила им свою тоску. Я ревела, меня утешали. У меня не было сил держать в себе губительный груз страданий. Рассказала, отчего слезы.

Единственно утаила, кто был причиной моих слез: имя Лёни было моим секретом. Это, как в детстве, когда счастливым образом мы, дети, находили цветные стеклышки и зарывали их где-нибудь в тайном месте во дворе и потом каждый день разрывали и смотрели сквозь каждое на солнце. И мир был каждый раз разный, особенно красив он казался сквозь розовое, а таинственно-тревожным — через сине-фиолетовое. И этот чудесный клад назывался «секретом». Таким секретом для всех был мой Лёня.

Три дня тянулись как три месяца. Но вот последний день съемок, и я наконец-то лечу в Москву, где меня очень ждут, и как я это чувствую! Только вошла в квартиру — звонок.

Знаю — Лёня. Забарабанило сердце, поднимаю трубку и — родной голос: «Я тебя уже давно жду, беги скорей в театр». Лечу на свидание. Не верится: неужели сейчас — вот уже скоро — увидимся. Первый этаж., второй этаж… коридор… и справа гримуборная. Надо взять себя в руки, — взяла, открыла дверь и — победоносно вошла. Через секунду мы уже обнимались, едва закрыв за собой дверь, и попробовал бы кто-нибудь оторвать нас друг от друга. Долго стоим обнявшись, и Лёнин шепот мне на ухо: «Нинченька, родная, пожалуйста, не уезжай так надолго».

Но я опять уехала, и были другие три дня.

6 апреля 5-го после спектакля Лёня с Хмелем пошли в Дом кино, в ресторан, откуда позвонил мне:

— Не могу говорить… Перебиваю:

— Зачем тогда звонишь? Позвони, когда сможешь.

— Позвоню попозже.

Через 1–2 минуты:

— Не совсем могу… — Ну что за бред, Лёня! Сегодня уже не звони, — поздно. Пока.

(Бросила трубку) Сегодня;

Л.: — Что за трагический тон?

Я: — Он не к тебе относился, — я поругалась с сыном.

— А что вчера? Почему не стала говорить?

— Ты не мог.

— Через минуту уже мог, и что за тон?

— Потому что мне показалось обидным то обстоятельство, что ты отказался мне помочь, написать 15 строк, которые отняли бы у тебя не больше 20 минут.

(Крик, ор: «У меня столько работы… я все для тебя… морда бесстыжая». Трубка брошена. Я просила написать «шапку» для композиции о Пушкине — для меня и Шуляковского.60) Виктор Шуляковский — актер Театра на Таганке.

«Морда бесстыжая»… впервые слышу оскорбление в мой адрес. Как мог?! Сразу стал чужим, хотя «морда бесстыжая» меня рассмешила.

7 апреля Я у Иры с Володей. Выпивали. Что бы я без них делала? Из их окон видны его окна.

Ночь. Окна горят… работает… Не хочу! Не нужен! Не дорог!

Не слышу тебя, Кассиопея. Сухая, «как каменная глыба: меня выдоили».

27 апреля Молчал ровно 20 дней. Телефонный звонок около 12 ночи. Подняла и бросила трубку 28 апреля Все утро не смолкал телефон. Трубку не поднимаю. В 2 часа дня улетаю в Евпаторию с Л. Терещенко61 и ее подругой за здоровьем и, главное, от него.

Последняя неделя — сны: переживает, ищет.

(В Евпатории чья-то мама работает в больнице, где мы будем делать кое-какие процедуры, есть траву, овощи, фрукты.) 11 мая Москва. Приехала посвежевшей, помолодевшей. Я себе нравлюсь, что бывает не часто.

Сразу получаю информацию о Лёньке: «Чудит дома, лежит все время, совсем не работает, огрызается, хамит…» 14 мая Читка пьесы о В. В. С. Передали: «Лёнька не спускал с тебя глаз».

15 мая Наконец-то премьера Иркиного «Вийона».62 Отпраздновали круто.

26 мая Оттащил от Гарика Антимония! Л.: — Любимая моя… Я: — Я не кошка, — Ты — моя любимая… — Я не кошка… Людмила Терещенко — знакомая массажистка Филатовой.

Имеется в виду моноспектакль И. Кузнецовой по произведениям Ф. Вийона.

Игорь Антимоний — товарищ Л. Филатова.

27 мая Счастливое примирение у Лены.

— Ты мне сегодня подарила счастье. Я снова задышал. Я начал жить. Без тебя нет жизни, жить без тебя не могу!

Звонок к ночи — 11 часов 45 минут.

Говорили много. Наговорил много ласковых слов. Прощаться не хотелось.

— Ну все, давай, моя золотенькая, моя сладкая, спатоньки, глазоньки мои. Спатоньки, милый. Я тебя очень люблю. Тебе хорошо было утром?

— Очень. Я люблю тебя.

— Я тебя еще больше.

— Беги, миленький, скорей, — отдыхай.

— Завтра я тебя опять увижу, мою родненькую, мои глазоньки.

— Спокойной ночи. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Целую.

— Целую.

— Целую.

— Целую.

11 июня Вела себя как королева, на 5+.

Друзья. Лёнечка: «Я никогда еще не был так счастлив в жизни. Было, но что-то совсем не то. Страшно, что тебя может не быть со мною. Я хотел бы всю жизнь служить тебе. Я мог бы стать хорошим другом твоему сыну».

(Вырваны страницы.) Решается судьба театра. Ю. П. хочет уходить из театра: не разрешают спектакль — «В.

Высоцкий». Отношения с Управлением культуры зашли в тупик. То есть театр — что будет, то и будет.

Артисты на улице? Ну и черт с ними… Гнусное письмо о вещем сне — Любимову.

Анонимное. Кто-то рассказывает про свой сон, называя его вещим. Герой сна — Любимов, в ногах у которого лежат трупы его артистов. Любимов прочитал анонимку, собрав всех нас перед репетицией. Труппа — молчит, кто-то вяло возмущается.

Высокие инстанции дали указание У. К. помочь театру выпустить спектакль. Но для начала они должны были бы прийти посмотреть его, а они не желают. Завтра утром — прогон все равно. Ю. П. хотел вечером сыграть на зрителе, но тогда всему — конец. Решил:

не стоит.

Октябрь Получился спектакль, каких не было и не будет… Как в храме… Актеры — святые, на сцене — святое: соединение Земли с Вселенной. Сердца, цветы — Володе.

25 ноября Звонок от Лёни: «Люблю, как в рыцарские времена…» Неожиданный любовный захлеб. Beчером — у меня. Ночью слезы, любовь, счастье — еле успокоила. Час или полтора говорил о любви и любил. Я отвечала.

26 ноября Продолжение любовного взрыва. Рассказывает о своем выступлении на концерте. Два вопроса из зрительного зала.

Первый: «Вы женаты?» — Нет.

Второй: «Но Вы хоть любите кого-нибудь?» — Да. Очень. И счастлив. Не буду говорить, какая она — блондинка или брюнетка, — это мой секрет, но благодаря этому человеку я живу, дышу, работаю, и все, что я сделал в последнее время, — это благодаря этому человеку. Я счастлив, но она не очень верит в это.

Вот сейчас я позвоню ей, она опять не поверит, что я здесь публично объяснялся ей в любви.

В конце — овации.

Действительно, трудно поверить, что это правда.

У Лёни в последнее время подозрения относительно моей внутренней жизни.

С 29 на 30 ноября У меня поздно ночью (ничего не боится), 1 час 30 минут.

Как два любовника-безумца. Два дня не виделись, он снимался в Ленинграде. Еле оторвались друг от друга. Ностальгическая нежность. Желание обнять и не отпускать и у него, и у меня.

30 ноября В гостях у Галки Грачевой. Опоздала к 23 часам домой. Вечером Лёня уезжал в Ленинград. Очнулась в 12 часов — чуть не поседела. И осталась на ночь. По-моему, девочки меня обманули, давали неверную информацию о времени. Чувствую себя свиньей. С утра — угрызения совести. Домой пришла в 12.30 дня. Утром звонил любимый. В 1З.00 звонок «Неужели ты не слышишь, как у меня надрывается сердце, я кричу тебе, мне очень плохо. Я в отчаянии — не знаю, что делать… Чем я заслужил, что ты так со мною поступаешь. Я чувствую, что у тебя что-то происходит или что-то уже произошло. У меня бесконечные импульсы относительно твоей внутренней нечистоплотности. Позвоню вечером».

Гудки: занято.

Господи, скорей бы вечер и разговор.

Смешно, 11 лет и — любовь. Я люблю!!!

Декабрь «Милый мой!

Звоню, звоню, а тебя нет. Нельзя так от меня открещиваться. Все время ты „в бегах“. Или отключаешь телефон? Или в тебе что-нибудь переменилось. Все мне говори. А то ведь бог все видит. Меня нельзя обманывать, даже в маленьком. Будь высоким человеком, я тебе верю. Я тебя очень-очень-очень люблю. Да?» 1982 год Новый год Пять минут первого звонок от Лёни, перед этим звонил наш общий знакомый.

— Кто звонил?

— Мужчина.

(Брошена трубка.) Опять звонок.

— Пфу, пфу (как бы прочищалась трубка).

— Ну, ты что, родненький. Звонил Олег.

— Ну, ладно, родная, я очень тебя люблю. Понял, что не прав, успокоился. Нежные слова.

5 января 2-го и 4-го не была вечером дома.

У Лёни — язва двенадцатиперстной кишки.

Боль дикая.

Телефонный звонок.

— У тебя нет желания извиниться за вчерашний вечер? Где-то жрешь водку (я не пью ее, люблю шампанское), и до тебя не доходит, что именно вчера ты должна была быть дома, — это надо было почувствовать клеточками. Я тебе скажу обидное: «Когда я буду подыхать и останусь один, я к тебе не приползу подыхать».

— Мы с тобой уже договорились об этом еще раньше. Я бы очень хотела не сводить счеты. Обиду твою понимаю. А когда у меня была температура под 40 и я не могла доползти до кухни за водой, почему ты не услышал, как я харкаю кровью, чтобы до тебя достучаться?

Сейчас у тебя боль, и тебе ничего не хочется понимать, кроме себя и своей обиды. Но мы обоюдно воспитываем друг друга своим же отношением друг к другу. И как помнишь, я тебе тогда ничего не сказала и никаких выводов не сделала. Какие у меня могут быть к тебе претензии, если я понимаю, что любовь у тебя ко мне не настоящая. Там, где включена счетная машинка, там нет любви. Я все это понимаю и веду себя скромно и не заставляю тебя любить себя больше, чем ты можешь дать. Переживаю такого рода обиды молча.

18 января Гадание — тревожное лицо.

Звонки из Минска (у Лёни с Хмелем концерты).

Л.: — Мой миленький, чем занимаешься? Ты меня любишь?

Я: — Да, люблю.

— А что делаешь без меня?

— Гадаю на суженого, — привиделось лицо какое-то.

— Тебе явиться должен я. Ведь я — твой муж — Нет, ты — мой возлюбленный, друг, товарищ, а появиться должен суженый.

— Я — твой суженый.

— Нет. Ты — для другой.

— Не в штампе дело.

— Чудной. Должен явиться кто-то, кто будет и в быту мужем. Мне привиделось какое-то тревожное лицо с длинным носом, по-моему, еврей.

— Ты веселишься? Это мне не нравится.

— Чудак. Если бы я была другая, то давно бы потребовала жениться на мне, а я этого не требую.

— А ты бы потребовала. Мне бы хотелось, чтобы ты этого требовала.

— Перестань. Нам и так с тобой хорошо.

Связь прервалась.

Звонок.

— Я твой суженый, слышишь? Я — твой суженый!! Зачем я здесь?

— Ты играешь концерт.

— Для кого?

— Для меня… для меня, себя и других… 27, 28, 29 января У меня съемки в Одессе.

(В театре 28-го были читки пьес — «Бесов» и «Самоубийцы». В это время я была в Одессе, Лёня — в Ленинграде.) За три дня съемок в Одессе — тоска. Тоска… и в одиночестве — о любимом. Ждала встречи. Скорей домой. Прилетела 30 января в 12 часов ночи.

Утром звонок и злой голос Лёни:

— Привет. Когда прилетела?

(Уже никакого счастья. Как сдуло…) — Вчера в ночь. Я думала, ты позвонишь, — иногда звонишь и в 2 часа ночи. Уж в 12, думаю, позвонишь наверняка. Звонка не дождалась.

(Понял, что все в порядке.) — А я думал, грешным делом, что ты прилетела рано и вечером удрала в гости, — прости.

— Мы же с тобой договорились, что я прилечу поздно 30 января, забыл? А я о тебе все три дня думала, тосковала, рвалась к тебе. Спасибо, нарвалась на злобность.

— Прости, родненький, солнышко мое. Я тоже тосковал о тебе. Думал, е. т. м., прилетела и тут же — в гости. Прости, мой хороший. До завтра. Завтра увидимся на «Что делать?». Я люблю тебя.

(Настроение не улучшилось. Нельзя себя настраивать на «счастье». Главное — ровность отношений, никаких сердечных захлебов.) Купили с Ириной К. две бутылки шампанского. Она подозревает во мне жестокость, — ужасно: ничего про меня не понимает.

31 января После «Что делать?» — у Елены. Скромно кутили. Без Лёни.

Звонок вечером.

Л.: — Мне не нравится твое настроение.

Я: — Нормальное настроение.

— Что происходит, Нюся? Может, ты все-таки объяснишь?

— Ничего. Тебе кажется.

— И все-таки?

— Все нормально.

— Ну, хорошо. Спокойной ночи.

— Пока.

(Сделала телефон на «занято», через 10 минут включила — звонок.) Беру трубку: «Вас слушают».

(Молчание.) Отключила телефон еще на 5 минут. Включила — звонок. Отключила. Включила — опять звонок. Отключила на подольше.

1 февраля. 2 часа дня Звонок мне.

Я: — Вас слушают. Говорите.

Л.: — Тебе не хочется, Нюся, мне все рассказать? Я ведь знаю, что вчера, после моего звонка, тебе позвонил или ты позвонила тому человеку.

(Объяснила, как было дело.) — Неправда. Я прошу только одного, — не делать из меня дурака. Нельзя усидеть на двух стульях.

— Это я-то на двух стульях? Это ты — вдвоем, а я — одна.

— Я не вдвоем. Ты прекрасно знаешь, как я там живу. Я по отношению к тебе безупречен, чист. Там все жутко. Вся жизнь — для тебя.

…………………………………………………………….

…………………………………………………………….

Позвони вечером. Узнай у Лены на завтра.

Звонок вечером: «Тебе плохой человек не звонил?» — Почему «плохой»? И потом — не звонил.

— А что ты так его оберегаешь? Что он такое для тебя сделал, что вызывает в тебе такое бережное к нему отношение? Что-то я к себе не чувствую такого отношения.

— Лёня, опомнись! Я сколько раз просила тебя не упоминать о нем. Я не хочу!

— Почему? Почему он тебе так дорог? Я и не хотел о нем говорить и вспоминать, но ты так о нем говоришь, что это вызывает у меня недоверие.

— Ты много суетишься, Лёня, и, знаешь, думаю, не по моему поводу.

— Не понимаю. А по какому же, если не по твоему? Зачем эти съемки, звонки, нервотрепки?

— Не по моему. Я знаю ваши домашние дела, из-за них и мне достается рикошетом.

Задавай эти вопросы своим близким. Никакого человека у меня нет. Может быть, у тебя дома не все благополучно в этом плане. Вот там и выясняйте свои взаимоотношения, — со мною не надо.

— Родненький, все мои переживания касаются только тебя одной… Все идет к нормальному завершению. Обо мне не беспокойся. Я абсолютно твой. Я не играю ни в какие игры. Меня на две жизни просто не хватит. И я не хочу. Ты у меня одна и будешь до конца моих дней. Целую глазоньки, и узнай у Елены, с квартирой.

— Хорошо. До завтра.

— До завтра, родненький мой. Спи спокойно. Целую нежно.

— Пока. До завтра. Пока.

(Заказала такси на утро.) Мой самый близкий человек, мой родной, как же мне тебя предать?

2 февраля Звонок при Ирине, — нежность с обеих сторон. Ирина кашляет, от чего-то поперхнулась.

1 серия фильма (?).

Л.: — Я бы очень хотел, чтобы он тебе понравился. Он посвящен тебе. Я много думал о тебе, о своих переживаниях.

Уехал в Киев.

3 февраля Груднева65 в «Гробах» много говорила о Лёниной «подруге», о ее любовнике, об их взаимоотношениях. Она — ее близкая подруга, о нас с Лёней ничего не знает. Слушать было неловко, но чтоб не насторожить ее, рассказ не прервала.

15 февраля 1982 года Театр. 11 часов. Читка «Самоубийцы». Лёня прилетел из Киева. Возможности поговорить не было. Передал термос, проводил к выходу. У меня настроение — чудовищное (заболела). Он не понимает. Говорю: «Приедешь — объяснимся…» Л.: — Я предварительно там все выяснил. Да, она подтвердила.

(Очевидно, она рассказала, что у нее кто-то есть.) — Теперь я совсем твой, твой, твой.

Сегодня уезжает опять на один день. Не могу снарядить в дорогу — жаль!

Родненький, как же долго ты ко мне идешь… 17 февраля Вечером «Мастер».66 Я — больна.

Имеется в виду Ирина Кузнецова — актриса Театра на Таганке.

Имеется в виду Груднева Татьяна — актриса Театра на Таганке.

«Мастер и Маргарита» — спектакль Театра на Таганке.

Письмо Лёни ко мне:

«Нюська.

Не сердись на меня, просто два дня сидел у телефона, ждал звонка. Естественно, нервничал — все-таки город беспокойный… Не волнуйся, нашего разговора никто не слышал — все были далеко в стороне. Иначе я бы не позволил себе задавать вопросы, которые задавал.

К сожалению, сегодня съемка „В поисках жанра“ — я иду в театр раньше — гримироваться и делать билеты для гостей.

Не сердись и не гневайся, моя родненькая, просто вникни: ты же знаешь, что ты для меня значишь!..

Целую тебя.

Жду в театре.

Л.» 19 февраля Утро с Лёней у Лены. Счастье. 10 часов утра. Накормила бульоном с курицей. Мне слова утешения: «Все у нас будет хорошо, роднулечка, все будет хорошо!» Вечером звонок.

Я: — Ты окончательно решил уйти из той жизни?

Л.: — Окончательно.

— Тебя ничего не может поколебать?

— Нет (уверенно). Нет — Но дома будут переживать.

— Уже. Ты не беспокойся.

— Ты абсолютно мой?

— А чей же? Конечно. Ни о чем не думай. У нас все будет хорошо. У нас с тобой все будет хорошо.

Уехала в Одессу 20 февраля.

24 февраля В 9 часов вечера — в Москве.

— Хорошо, что приехала. Я уже не могу весь груз держать один. Там плачут, просят остаться… добивают подруги… сделал непростительную глупость, пригласил ее в Дом кино, этим как бы обнадежил, и опять слезы, когда поняла, что все остается в силе. Я, конечно же, раздражитель в доме. Нужно съезжать. Пока квартиру не нашли. К матери не хочется… — Лёнечка, я бы не хотела, чтоб ты сразу приходил ко мне. Как бы ты ни решил, ты должен пожить один, без нее и без меня. Некоторое время. Возможно, тебя вдруг потянет опять в тот дом, а кто знает, вдруг встретишь еще кого-нибудь… — Ты сумасшедшая. Как ты обо мне думаешь?

— И все-таки, Лёнечка. Мне это важно.

28 утром Пошла в церковь. Поставила 3 свечи. Попросила Господа укрепить дух троим.

Утром «Зори».67 Отыграла больная.

В 3-30 звонок.

Л.: — Какие дела?

Я: — Хреновые. Как твоя репетиция прошла? Была?

— Да ничего нового. Звоню из театра. Вечером перезвоню. Поговорим обстоятельно.

Целую.

— Целую.

Вечером: «Хочешь, буду у тебя?» Конечно, ему трудно. И всех жалко.

Ночью: «Ты меня не любишь». Ерничает.

4 марта Вечерний звонок:

— Есть хороших два варианта с квартирой. Сдают надолго. Надо на год, на полтора, а уж потом подальше — строить кооператив. Мне могут помочь деньгами, занять (помог впоследствии Вадим Туманов).

7 апреля Объявилась Колумбия, где Лёня будет сниматься в к/ф «Избранные» у С. Соловьева.

«А зори здесь тихие» — спектакль Театра на Таганке по повести Б. Васильева.

А я с театром еду на гастроли в Финляндию. Отправляясь на гастроли, садимся в автобус. Лёня, провожая меня, впервые не таясь, вошел в переполненный артистами автобус и меня поцеловал. Какая образовалась тишина! Наэлектризованная тишина. Для всех — шок.

Записка Лёни:

«Любимая моя девочка!

Поезжай с легким сердцем. Я тебя очень люблю. Думаю о тебе. Волнуюсь за тебя.

Заранее жду встречи. Все будет хорошо.

Целую тебя нежно.

P. S. Поцелуй Бориску68».

Кончается тетрадь, наступает новая жизнь.

Часть III ВМЕСТЕ Глава 1 Письма Лёни из Колумбии (во время съемок к/ф «Избранные») Письмо 1:

«Нюсенька моя, здравствуй!

Отправил Бориске Хмельницкому письмо с просьбой передать тебе имаме телефон моего отеля с тем, чтобы вы мне дозвонились из Москвы, ибо из Москвы дозвониться до Боготы гораздо проще и дешевле, чем из Боготы в Москву Здесь счет идет на доллары, а у нас на рубли. Но почему-то вот уже неделю ни от тебя, ни от мамы, ни от Бориски ни слуху ни духу.

Это письмо привезет в Москву жена нашего сотрудника посольства (прекрасного, кстати, человека). Зовут ее Тамара Сергеевна. В Москве она опустит письмо в почтовый ящик, и оно придет в театр по почте. Можешь ей позвонить и узнать, каким образом лучше всего дозвониться до Колумбии. Заодно пригласи ее в театр.

Мои колумбийские координаты:

Колумбия, Богота, апарта-отель „Америка“.

Имеется в виду Борис Хмельницкий.

Телефон 212.44–90 или 212.81.10.

Комната 201а.

Говорят, что дозвониться сюда непросто, нужно заказывать разговор за день, а то и за два, но ты уже не поленись, ладно? Заказывать разговор лучше всего на 9 или 10 часов утра (по московскому времени). У меня здесь в это время как раз будет вечер, почти ночь, ибо разница между Москвой и Боготой составляет девять часов. Все-таки между нами целый океан!..

Подробно о Колумбии расскажу при встрече. Завтра здесь состоятся выборы президента сроком на четыре года. Весь город бурлит, огромное количество полиции с автоматами (а они весьма часто постреливают) и не меньшее количество уличных экстремистов с ножами и бомбами. Страшно, аж жуть!

Началась работа над картиной. Снимаем уже неделю. Сниматься трудно. Во-первых, жесткая система подчинения графику: каждый объект стоит бешеное количество долларов. Во-вторых, репетиции с артистами из разных стран происходят на разных языках. В-третьих, из двух месяцев работы у меня нет ни одного выходного дня. Слава богу, еще не болею. Даст бог, если все будет благополучно, буду в Москве в конце июля. Вечерами сижу в отеле с Сашей Адабашьяном и Сережей Соловьевым и пытаюсь дозвониться к тебе в Москву. Тоска на сердце невыносимая… Хотя внешне все вроде бы благополучно: масса существует в стране развлечений — театры, бары, рестораны, ревю, кино всевозможное — от высочайших американских картин до порнобоевиков. Но каждый вечер накатывает какая-то тяжесть… Да и от тебя никаких вестей… Как ты живешь там?.. О чем думаешь?.. Чем занимаешь время?.. Посылать мне письма из Москвы в Колумбию бессмысленно — они будут добираться сюда месяца три, а то и больше. Лучше всего звони, теперь тебе известен мой телефон, а способ дозваниваться ты узнаешь у Тамары Сергеевны. Кстати, ее московский телефон 434.60.86.

Позвони ей, как только получишь это письмо, и проконсультируйся, как это делается, какой набирается код или как делается заказ на телефонный разговор.

Целую тебя нежнейшим образом. Жду отклика. Жду встречи. Скучаю очень.

Ленька.

P. S. Сегодня вечером (значит, по московскому времени утром) буду тебе опять звонить. Вчера звонил и разговаривал с твоей мамой, не знаю, поняла ли она меня, но я просил передать тебе, что буду звонить сегодня. Своего имени, правда, не назвал, но это и ни к чему. Если не дозвонюсь (а это часто бывает, ибо линия занята), то буду дожидаться твоего звонка.

Еще раз целую».

Письмо 2:

Нюсенька, родная моя!

Вот уже почти месяц, как я не в Москве. Каждый день — работа. В колумбийской прессе постоянно появляются сообщения о нашей картине. Этот фильм чрезвычайно важен для колумбийского кино. Предполагается, что его должны купить в Штатах и в Европе. Работать невероятно трудно. Так, пожалуй, я никогда не уставал. Здесь, в кино, идет все что угодно — от прекрасных американских фильмов последнего времени (включая «Регтайм» — это последний фильм Милоша Формана, который снял «Кто пролетит над гнездом кукушки») до чернейшей порнографии. Но усталость валит с ног уже в 19.00 вечера (к тому же высота над уровнем моря 4 км — дышать и то трудно), так что никуда почти не выхожу. Помимо всего прочего в Колумбии проходили выборы нового президента. Это, конечно, зрелище, ни с чем не сравнимое. Все бурлит, все орут, толпы людей на улицах, куча огней, огромное количество полицейских. Иногда постреливают. Иногда попадают в цель.

Иногда подкладывают бомбы. Нас покамест все это не коснулось, но кто знает… Здесь действуют своего рода «красные бригады», похищающие людей.

Наша картина, судя по колумбийской прессе, привлекает всеобщее внимание. У Тани Друбич (она привезет это письмо в Москву) есть журнал с фотографиями из нашего фильма. Попроси ее показать, если тебе, конечно, интересно.

Вчера закончили съемки в самом опасном районе Боготы. Это район, где живет беднота, самый преступный район столицы. Местные власти предупреждали нас, что там может быть все, что угодно, ибо это район, где властвует мафия. Здесь торгуют кокаином, морфием и другими наркотиками (Колумбия — это вообще страна наркотиков).

Здесь могут выстрелить в тебя просто за то, что ты гринго (то есть не колумбиец).

Но страхи оказались напрасными. Очаровательные, добрые, великодушные люди, улыбчивые и благородные. А дети — вообще восторг!.. Чумазые, грязные, плохо одетые, но нежные и привязчивые. У меня среди маленьких детей куча прекрасных товарищей. В общем, выяснилось, не так страшен черт… Скорее, даже наоборот. Люди везде люди.

Страна прекрасная, неожиданная, яркая, шумная, опасная. Но — странно! — я впервые не ощущаю себя за границей, и нет желания ходить, смотреть, впитывать впечатления. Такое ощущение, что я в России, но просто очень далеко от Москвы. Может быть, просто усталость?.. Нет никакой охоты к общению, к прогулкам, к кино, к барам и ресторанам. Единственное, чего хотелось бы, так это увидеть Габриэля Гарсиа Маркеса (он ведь живет в Боготе). Но сейчас, говорят, он находится в Мексике или в США. Все это отсюда довольно близко.

Картина двигается — тьфу, тьфу, тьфу! — довольно стремительно. Смотрел уже довольно много материала. Трудно пока составить какое-либо определенное впечатление.

Видимо, пока не соберутся сюжетные блоки, ничто нельзя будет понять. Это ведь не просто кино, это кинороман, история человеческой жизни на фоне эпохи 41–45 годов.

Ну, хватит о нашей кровавой работе. Тебе это вряд ли интересно, ты ведь даже не читала сценария. Давай лучше поговорим о тебе. Это письмо придет к тебе по почте. Его привезет Т. Друбич. Она приедет в Москву дней на 10 — ей необходимо сдать экзамены.

Чтобы лишить тебя всяких шансов на ревность, считаю необходимым сообщить: Таня — жена нашего режиссера Сережи Соловьева. Пока неофициальная, но жена. И это продолжается уже много лет. У них ситуация очень трудная и весьма похожа на нашу в прежние годы. Надеюсь, теперь ты понимаешь, какой ты у меня дурачок в своих потугах на ревность?.. По телефону я ничего не мог тебе объяснить, ибо тебя соединили почему-то не с моим номером, а с номером Сережи Соловьева. Он позвал меня к телефону, а сам был рядом. Сама понимаешь, я ничего конкретного не мог сказать в ответ на твои глупости.

Что же касается моего первого к тебе письма, переданного через посольство, т. е.

через Тамару Сергеевну, то я целиком рассчитывал на твою сообразительность. Не мог же я сказать сотрудникам посольства, что я пишу любимой женщине, а не жене. Пришлось что-то выдумывать в расчете на твою неглупую головку. Они ведь не знают, что я практически разведен. Да и вообще к разводам у нас относятся весьма настороженно.

Каждый вечер сижу дома, смотрю телевизор. В основном показывают шоу и американские боевики. Каждые 20 минут ошарашивают рекламой. Всю рекламу я уже знаю наизусть.

Фирма, которая оплачивает нашу картину, платит нам довольно мало денег, хотя здесь мы считаемся звездами первой величины. Но ты не беспокойся, я, конечно, кое-что хорошего тебе привезу.

Очень огорчен твоим желанием поехать в эту вонючую поездку по поводу заработка.

У меня даже закрадывается подозрение, что тебя привлекают туда не одни только деньги.

Не обижайся, но уж больно ты пошло и настойчиво упираешься в эту поездку. В чем дело?

Скучно стало? Оскудело сердце? Захотелось освежиться?.. Смотри, смотри… Я ведь обещал тебе, что сразу по приезде получу на «Мосфильме» большие деньги.

Что же тебе не хватает? Надеюсь, ты сумеешь и одеться, и обуться, и отдохнуть летом.

И Денечка тоже. Отчего же эта нищая и неблагородная авантюрность?.. От скуки?.. Или тебе самой хочется послоняться по этим вшивым окопам? Тянет, так сказать?..

Неискоренимое желание вываляться в говне?.. Зачем, тем более теперь?

Я не имею права настаивать, но хочу тебе сказать, что меня это очень и очень расстроит. Я бы понял твою настойчивость, если бы речь шла о больших деньгах. Но стремление изговняться за копейки? Не понимаю… Ты же пока не умираешь с голоду?.. Ну, дотерпи хотя бы до моего приезда… Не понимаю, не понимаю… О, эти вечные твои решения, вроде бы честные, вроде бы прямые, вроде бы не предполагающие двойного дна, а на самом деле чреватые и двусмысленные.

Объясни мне, почему такие на первый взгляд пустяки тревожат меня даже за океаном?..

Когда я отучу тебя, наконец, от пошлости?.. Когда научу тебя быть гордой и независимой?.. Не амбициозной и заносчивой в застолье, а именно гордой?..

По-настоящему?..

Ладно, не буду больше об этом. Ты давно уже знаешь мою точку зрения на эти вещи.

Поступай, как знаешь. Твое итоговое поведение будет реакцией на это письмо.

Передай, пожалуйста, Борьке, что я на него обижен. Я понимаю, что у него уйма своих забот. Ноу Сашки Стернина69 лежит целый мешок моих бумаг. Это мой архив. Он мне чрезвычайно дорог. Это все, что я сделал за всю мою жизнь. Неужели так трудно, имея машину, перевезти все это моей маме?.. На это потребовалось бы всего 20 минут.

Нюся, очень любопытно было узнать относительно «Годунова». Я, конечно, частенько возвращаюсь мыслями к театру. Очень хочу это играть. И, главное, чувствую, что могу это делать. Как ты думаешь, шеф уже поставил на мне крест?.. Как он настроен насчет меня? Наверное, вода сомкнулась и кругов не осталось?.. Если так, то очень грустно… А я тут достал Пушкина и иногда вечерами экспериментирую..

Александр Стернин — друг и сосед Л. Филатова. В то время — фотограф Театра на Таганке.

Имеется в виду спектакль Театра на Таганке «Борис Годунов» по пьесе А. С. Пушкина.

Тоскую по тебе очень, родная моя. Думаю даже, ты не представляешь себе размеров моей тоски. Я ведь тут совсем один. Даже страшно задумываться, как я все это выдержу.

Но ты не волнуйся, выдержу, конечно. Только бы не заболеть.

Скорее всего, в ФРГ мы не поедем. Снимем все в Колумбии. Хотя сейчас еще трудно что-либо прогнозировать. Итак, я повидал уже массу стран. Единственное место — куда хочется, так это в Москву. Тебе странно?

Хочу в Москву. Хочу к тебе. К тебе. К тебе. К тебе. К тебе. К тебе. К тебе. К тебе!!!

Целую нежно.

Лёнька.

P. S. Когда получишь это письмо, тут же позвони Тане Друбич. Ее телефон в Москве… Через 10 дней она полетит обратно в Колумбию. Передай с ней письмо (напиши обо всем много и подробно). Если мама захочет, пусть тоже напишет. Поцелуй маму крепко. Будь здорова, моя родная!

Глава 2 Подарки В доме поселилось счастье!!!

Разведясь с женой, Лёня пришел ко мне не сразу. Я поставила ему условие: «Придешь тогда, когда поймешь, что не сможешь без меня жить. А пока поживи какое-то время без меня, все может быть, — или тебя потянет в тот дом, который ты оставил, или — ко мне, или найдешь за это время кого-то еще…» Прошло немного времени, ив 1982 году Лёня пришел насовсем к нам в дом, и мы стали жить вчетвером: он, я, моя мама и сын Денис. И неважно, что первые два года мы с ним «притирались» — аж искры летели, — неважно, что позже моя мама имела, мягко скажем, свои к нему безосновательные претензии, — в доме поселилось счастье! Денис еще раньше, узнав, что «моим мужем станет Лёня Филатов», запрыгал от радости и счастливо кричал:

«Как здорово! Мамочка, как здорово!» А я, живя с моим дорогим человеком, окруженная его заботой и любовью, обретя так нужную мне и долгожданную опору в жизни, впервые стала ощущать себя настоящей женщиной. Я вдруг успокоилась. Как будто не было тех долгих тяжелых лет, я чувствовала себя заново рожденной, я была другой, той, которая так надолго и глубоко была запрятана внутри меня же. Лёня ни на секунду не оставлял меня без внимания, — исключением была только работа.

И подарки! Я вдруг впервые в жизни поняла и прочувствовала, какую радость они могут принести женщине, — подарки от любимого человека, а Лёнина щедрость в этом смысле не имела, казалось, границ.

Однажды, приехав со съемок из-за границы, втащив в дом огромный чемодан и какие-то сумки, наспех обняв и расцеловав всех нас, проигнорировав накрытый к его приезду всякими вкусностями стол, плюхнулся на пол и стал при нас с Дениской открывать бесконечные замки, ремешки, что-то отстегивать, расшнуровывать, и когда все было открыто, попросил, чтобы я отвернулась. Уши мои улавливают возбужденный шепот Дениса и Лёни, какое-то легкое шуршание… «Ну, Нюсенька, поворачивайся!» — слышу я и поворачиваюсь. Ой — в меня одна за другой полетел целый ворох красивых фирменных вещей. Ежик прокатился по всему телу, — с ума бы не сойти! Лёня с Денькой требуют, чтобы я тут же все это примерила. Да меня и просить не надо. Я вертелась перед зеркалом, надевая то одно, то другое, и как я сейчас себе нравилась!! На меня из зеркала глядело высокое стройное — что за прелесть! — очаровательное существо. Я была не я. Я не узнавала себя. Так вот как выглядят по-настоящему счастливые женщины. Музыка! Комната наполнилась музыкой. Каждый раз, поворачиваясь от зеркала к вам, моим дорогим мальчишкам, вижу в ваших глазах столько счастливого солнца, восторга, — вы улыбаетесь, и я, счастливая на весь мир, бегу к вам, крепко обнимаю моего любимого Лёньку, целую, — у меня нет слов, только слезы градом текут по щекам: за всю жизнь с другим человеком, кроме кубика-рубика на один из моих дней рождения, я не получала никаких подарков, и шуба, которую наш тогдашний кассир Театра на Таганке Бэлла Григорьевна почти заставила его для меня сшить у своего знакомого скорняка вместо никуда не годного пальто, вовсе не была подарком за придуманное мной названия «Дребезги» к его повести, и рождение сына тоже никак не было отмечено. Только В. Высоцкий написал мне в этот день свое поздравительное стихотворение и поздравили девочки из театра.

Больно уколола память, и вот они — слезы, переходящие в рыдания. Лёня по-своему понимает смысл слез и достает все новые и новые прекрасные вещи. И я опять верчусь и кружусь перед зеркалом и прыгаю от счастья, зарабатывая на лице так мне идущий румянец.

— Все, Нюсенька! — ты закрываешь чемодан, и я со словами: «Лёнечка, как я тебя люблю! Спасибо! Как я счастлива!» — опять бегу к тебе, зацеловываю, но ты меня отстраняешь.

— Забыл! Совсем забыл! Денис, подай вон ту сумку.

С забывчивостью здорово наиграл, и я догадываюсь, что это еще не все, хотя уже весь пол был завален грудой вещей, что ты решил «добить» меня еще каким-то сюрпризом. Тебе интересна моя реакция. Да какая может быть реакция, когда я уже в хроническом очумелом состоянии. И опять в меня летит красота.

— Лёнечка, мне плохо.

— Давай, Нюсенька, примеривай. Дениска, правда — красивая у нас мама?

А у меня уже нет сил радоваться, и я опять плачу Но и это был не конец. Ты вытаскиваешь красивую жемчужную сумку с дорогущей косметикой и духами, которую, к сожалению, на второй или третий день мы благополучно оставили в такси. Боже! Какой счастливый лотерейный билет выпал кому-то в этот день! А сейчас, видя все это богатство, от недостатка какого-то сердечного клапана я начинаю нервно зевать, — это у меня происходит всегда от сильного волнения, когда я переживаю сильный стресс. Тебя это смешит, ты весело смотришь на меня: стоит перед тобой дива, обессиленная от нечеловеческих эмоций, прикрывающая одной ладонью рывками зевающий рот, другой утирая непрекращающиеся слезы, и ты — счастлив!

Теперь подарки будут каждый раз, когда ты будешь возвращаться со съемок из-за границы, хотя я никогда тебя об этом не просила. Просьба была одна — не экономить на своем здоровье и жить там, как положено жить «белому человеку».

И наконец-то был приодет Дениска, которому Лёня тоже привозил много хороших вещей. Не забывались и обе наши мамы, Матрена Кузьминична и Клавдия Николаевна.

А как-то раз (это в первый год совместной жизни) Лёня приносит нам трехлитровую банку черной икры. Собрав всех нас, не избалованных подобным деликатесом, усадил за стол и заставил ее есть ложками. Моя мама, стесняясь, стала капризничать: «Ну, как можно?

Это ведь даже невкусно. И потом, мы же не съедим все это за один раз, а завтра…» — лепетала она, и 12 икринок сиротливо ложились на ломтик хлеба. Видя это «безобразие», Лёня начинал «хозяйничать» сам, и на куске хлеба появлялось столько икры, что втащить его в рот практически становилось невозможно. Дениска ел «от пуза», я не отставала, не забывая о нашем Дедушке Морозе, который, казалось, уже был сыт, глядя на нас, — довольный и счастливый. И это тоже был — праздник! Праздник потому, что в той жизни мы вообще были лишены подобных праздников. Стыдно сказать, но когда после вечерних спектаклей к нам в гости приходили друзья, мы ничего не могли им предложить, кроме двух-трех пельменей. Действительно, так однажды было. А когда знаешь, что Валерий после развода в 1979 году сразу покупает трехкомнатную квартиру, дачу и машину — вообще перестаешь что-либо понимать про людей, про жизнь. Ну ладно, не складывалась со мной жизнь, но был ведь еще ребенок, которого нужно было кормить, одевать и обувать, с деньгами была всегда проблема: побочные заработки от семьи прятались. Какие-то крохи появились, когда, еще до развода, я вынуждена была подать на алименты. К тому времени он много снимался, концертировал. Понимаю, какой стыд он пережил, но я была доведена до предела. И когда через какое-то время он предложил развестись, я с радостью приняла это предложение.

Разводились очень весело. Получив развод, купив торт и шампанское, мы — я, Валерий и Володя (брат его) — хорошо отпраздновали это благое для всех событие.

Я это рассказываю для того, чтобы было понятно, какие ощущения и чувства я испытывала, когда Лёня нас чем-то одаривал, какой это всегда был для нашей семьи праздник, какую радость он принес в наш дом.

А самый первый подарок Лёня мне преподнес в первые годы нашего романа. Тогда были ничтожные заработки, и даже на телевидении, где Лёня для телевизионных спектаклей писал сценарии, даже там платили очень мало. Почему-то кому-то нужно было доплачивать, чтоб разрешили спектакль, и почему-то вычитались деньги из Лёниной зарплаты. Оставались копейки. И все-таки однажды, встретив меня в театре, уведя в безлюдное место, он мне протягивает маленькую коробочку. «Открой, Нинча, это тебе подарок, — прости, не дорогой… получил немного на телевидении, пошел в магазин. Мне показали много чего, но, по-моему, это лучшее из того, что я видел… и по деньгам…» — он быстро проговаривал, чтобы успеть до того, как я открою коробочку. Успел. Я открываю и — вижу прелестную, изящную, с нежным изгибом золотую веточку с маленькими листочками. Веточка маленькая, а какой восторг она у меня вызвала. Правда, при этом мои брови выстроились домиком и спросили-укорили: «Лёнечка, ну зачем? Я же знаю, что это стоит дорого…» А в подтексте звучали слова благодарности: «Спасибо, я люблю тебя, я самая счастливая женщина на свете». Приближались чьи-то голоса, которые разметали нас в разные стороны. Я тут же нацепила на себя эту прелесть и долгое время не расставалась с ней, переадресовывая на другие свои туалеты. Но, видимо, замочек был несерьезный, и вскоре я обнаружила, что моя веточка пропала. Как я страдала! — не передать.

А еще через какое-то время Лёня передает мне небольшую сумму денег, на которые в ГУМе я купила четыре тарелочки с сюжетным рисунком в коричневых тонах. Вот они-то сохраняются у меня до сегодняшнего дня — память о наших первых счастливых днях, которые я помню памятью зрения, слуха, обоняния. Я умею вспомнить те запахи, те ощущения, тот неповторимый наш воздух.

Глава 3 Ссоры в годы «притирки» В годы «притирки», когда мы с Лёней наконец-то стали жить вместе, между нами с какой-то пугающей частотой стали вдруг возникать конфликты, ссоры. И не то удивительно, что ссорились — редкая семья обходится без ссор, а то удивительно, что они возникали уж как-то совсем на ровном месте и как бы помимо нашей воли.

— Нюська, что с нами происходит? Почему мы ссоримся?

— Не знаю, — еще не отойдя от очередного выяснения отношений, мрачно отвечаю я, — как правило, ты провоцируешь ссоры, я ненавижу ссориться.

Легкий шок на Лёнином лице и тут же быстрое, но не желательное понимание моей правоты.

Только что у нас в гостях был наш товарищ, при котором мы здорово поцапались.

Досталось от меня и нашему товарищу. А поссорились из-за того, что я забыла от него передать Лёне привет. Каждый раз, когда он звонил и не заставал Лёню дома, он передавал ему приветы, а при встрече всегда спрашивал: «Нина передавала тебе привет?» Пять раз я передала, а про шестой забыла. И — ссора! Дурдом. Кафка!

Лёня быстро отходит от ссоры, а я, ужаленная его несправедливостью, некоторое время все еще буду держать на него обиду. Такие вот мы, Рыбы, нежные, — к нам надо подходить тонко, ажурно.

— Ну хватит. Нюсенька, прекрати обижаться. Ты же знаешь, какую нежность я к тебе испытываю. Ну, посмотри на меня, на своего влюбленного муску (мужа).

Я поднимаю глаза и вижу его сплющенное лицо, сильно сжатое между ладонями. Это меня смешит, и я разрешаю себе улыбнуться. Венчает наше примирение мое ласковое — «засранец». Пользуясь моментом, прошу:

— Но за это ты со мной сыграешь в «скрэбл». — Эта игра ему за долгое время порядком надоела, но, пусть нехотя, он все-таки идет мне навстречу У него на лице будни, у меня — радость и азарт.

Были ссоры и покруче. Однажды, доведенная до истерики, выкрикнула Лёне в лицо, что не люблю его, за что в ту же секунду получила от него пощечину, которую я быстро вернула ему назад. Мои выкрики: «Не люблю! Не люблю!» — заглушила еще одна пощечина… Я сидела у стены и плакала, а Лёня с рыданиями обцеловывал меня с ног до головы, повторяя: «Прости, прости, скажи, что ты меня любишь, я безумно тебя люблю, — все от этого, прости…» Больше подобных эксцессов не было на протяжении всей нашей жизни, но это лето я проходила в черных очках, а Лёня — с угрызениями совести.

И все-таки в этих ссорах был положительный момент. Они помогали нам лучше узнать друг друга, воспитывали наши взаимоотношения.

Она внушала страх, от нее исходили неприятные живые импульсы. И когда я на себе это ощущала, поворачиваясь к ней лицом, меня охватывал ужас… Африканская голова-маска висела над нашей с Лёней кроватью. Она жила, дышала, смотрела на тебя, — видела… С тех пор как нам ее подарили наши друзья Горбуновы, Татьяна с Володей, приехавшие из Сенегала, где они какое-то время работали, я вдруг стала ощущать в квартире смутное беспокойство, дискомфорт. Еще не понимая, в чем дело, делюсь своими ощущениями с Лёней.

— Нюсенька, да все нормально, только сними ты эту безобразную маску со стены, — выброси!

Решили выбросить немедленно. Встав ногами на кровать и протянув к ней руку, я почувствовала страх: она мне угрожала. Со словами «Лёська, мне страшно», — быстро про себя произнесла молитву, отяжелевшей от ужаса рукой сорвала ее со стены. Подбежав к окну, постаралась забросить ее подальше… Она валялась на тротуаре, все еще страшная, без одного рога. Как ни странно, в доме задышалось легче.

У наших друзей в квартире висела похожая маска, но она, очевидно, была с добрыми намерениями, не влезала в человеческие взаимоотношения, — поэтому гостит у них до сих пор.

Отыграв спектакль «Мастер и Маргарита», я пригласила в гости Веру, молодую женщину, которая каждый раз для этого спектакля приводила дога «играть» сцену с Понтием Пилатом.

Мы — дома. Говорим о театре, о коллегах. Где-то к концу посиделок она просит меня встать у окна на фоне штор, во что-то всматривается, потом заявляет, что кто-то наводит на нас с Лёней порчу, и этот кто-то мне знаком. Вера уходит, а меня вдруг потянуло проверить входную дверь снаружи. Открываю ее, внимательно оглядываю и обнаруживаю девять хорошо замаскированных булавок. Конечно, звонок — другу и, конечно, зло вернется к отправителю. Кстати, за день или за два до этого эпизода поздно вечером я слышала шорох возле нашей двери и звуки убегающих ног.

Такие же булавки, только не девять, а две, я нашла в своем купальнике. Много лет я ходила в бассейн «Москва», а в тот день со мной плавали девочки из нашего театра, — Груднева и Сидоренко, обе Татьяны и обе — близкие подруги Лёниной «бывшей». Не хочу брать греха на душу, подозревая их: со свечкой не стояла, но догадаться, откуда могла исходить угроза (зло), было несложно.

Глава 4 Отношение к сыну Именно он был для Дениса настоящим отцом… Особенно трогательным, удивительным было отношение его к сыну — не родному по крови, но которого любил как родного. Он называл Дениса своим сыном, а Денис его с гордостью — отцом. С мужем я развелась в 1979 году, когда Денис учился в третьем классе, и вплоть до армии, все эти годы его, Золотухина В., как бы не существовало, не было даже телефонных звонков: тогда его маленький ребенок не интересовал. Только Лёня — нет-нет, да и напомнит: «Тебе не стыдно, Денис? Позвони отцу!» Но Денис, отвыкший от отца, мог и не позвонить. А перед тем, как получить паспорт, что-то провернув в голове, он просит Лёню его усыновить и поменять свою фамилию Золотухин на Ленину фамилию — Филатов. И я знаю, что Лёня с радостью бы усыновил Дениса, но посчитал это неправильным, несправедливым по отношению к родному отцу, о чем он мягко, чтобы не обидеть, постарался ему объяснить: «Денечка, это нехорошо, — я бы тебя усыновил, но ты же первый, когда вырастешь, не простишь мне этого поступка, что я вовремя тебя не остановил, тем более что отец тебе ничего дурного не сделал». «Но и хорошего — тоже», — подумала я.

Тема была закрыта, больше к ней сын не возвращался. То, что Лёня мог большую часть своего времени отдавать воспитанию Дениса, — это вообще особый разговор. Даже когда у нас дома собирались друзья, он мог через какое-то время встать из-за стола и уйти к нему часа на два, на три, в течение которых много рассказывал про жизнь и учил всему тому, что могло ему пригодиться в жизни. Иногда, имея незрелую точку зрения, Денис вступал с ним в спор, который много раз кончался бурной сценой. Он настаивал на своем, не понимая Лёниных точных аргументов, оглушенный азартом спора. У Лёни подскакивало давление, но Денис, видя это, все не успокаивался, продолжая спорить, шум, крик, я набрасывалась на Дениса, обвиняя его в нечуткости, устыжая и обращая внимание на Лёнино нездоровье, а доведенный до крайности Лёня коротко обрывал спор: «Пошел вон!» Но даже оставаясь один, он продолжал спор с выгнанным Денькой, губы его, — я видела, — шевелились, очевидно, придумывая все новые и новые убедительные аргументы. А я носилась от одного к другому, говоря одному, что «он же ребенок еще, многое не понимает, — зачем ты так…», другому, что у него «самый лучший в мире отец, который любит его, но он нездоров, и его нужно жалеть и понимать…» и т. д. и т. п. Через какие-нибудь 10–15 минут, — здесь было два варианта, — либо Денис приходил к Лёне с извинениями, либо Лёня уходил к нему в комнату, и я слышала их мирную беседу, все успокаивались, и снова все были счастливы.

Благодаря усилиям Лёни Денис полюбил читать, читал по Лениной программе, запоем и, кажется, знал всю русскую литературу и даже каждого писателя и поэта — по имени и отчеству.

— Имя-отчество Гаршина? — спрашивал Лёня.

— Всеволод Михайлович, — отвечал Денис.

— Панаева?

— Иван Иванович.

— Слепцова?

— Василий Алексеевич.

— Вересаева?

— Смидович Викентий Викентиевич и т. д.

А когда Лёня узнал, что Дениса его родной отец устроил в армию в химические войска, которых в первую очередь посылают туда, где происходит подобное Чернобылю, он пришел в такой ужас, что не мог успокоиться до тех пор, пока Дениса не перевел в другую часть.

Чтобы как-то задобрить армейское начальство, Лёня, зная даже, что вечером у него концерт, утром садился в машину, три часа трясся по жутким дорогам, чтобы приехать к Денису и поговорить с его командирами. Я была рядом. Приехав, мы кормили его до отвала, — он ел с жадностью все подряд: фрукты, ягоды, мясо, курицу, шоколад и много-много всего разного, которое все, естественно, не съедалось, и потом он все это нес своим ребятам. Смотреть тогда на него без слез было невозможно: худой, метр девяносто четыре и тонкая-претонкая длинная шейка-ниточка. Гася внутренние рыдания, мы прощались, крепко обнимались, целовались и опять прыгали в машину, потому что уже опаздывали на концерт. А дорога — длинная, а наш душевный непокой — еще на долгое время служения Дениса в армии. И мне странно, когда я читаю в дневниках Валерия, что я сошла с ума, называя Дениса сыном Лёни или, наоборот, Лёню — его отцом. А кто же он? Дядька ему чужой, что ли? Именно он был для Дениса настоящим отцом и достойным ему примером для подражания. Сейчас у него перед глазами другой пример, но я очень надеюсь на его взрослость и на его понимание, каким должен быть настоящий мужчина.

Глава 5 Олечка Для Лёниной любимицы — Олечки, когда она подрастет.

Боже мой, Лёнечка, как ты ее любил… 1997 год — «О! Сидись! Нитиво никому не сказаль, бабуле Клаве не сказаль — усоль!..

Спустилься на лифти и сидись на далеське, думаесь сто-то…» Так отчитывала «дедуську» Лёню его любимица, двухгодовалая внучка Оленька. Мы были в гостях у Клавдии Николаевны, Лёниной мамы. Лёня почувствовал себя неважно и чуть раньше нас спустился вниз на улицу Попрощавшись с мамой, в ожидании лифта, я с наигранным негодованием обращаюсь к ней: «Оленька, ну что у нас за деда? — не попрощался с мамой, ничего ей не сказал и нас не подождал — ушел!» Она внимательно слушала и — я видела — мои слова отражались на ее лице по-детски забавным возмущением, которым она сразу же окатила Лёню, сидящего на улице на корточках. Дед корчит гримасу горькой обиды. Оля настораживается — не притворяется ли, понимает — вроде нет и с чувством жалости и прощения крепко обнимает его и, кряхтя, помогает ему подняться на ноги.

Боже мой, Лёнечка, как ты ее любил, обожал и как тосковал, когда подолгу ее не видел.

«Ты мой самый потлясаюсий дедуська!» — объяснялась она таким образом тебе в любви и тут же: «А дедуська — мой самый лутьсий подлук». И ты растапливался, как сливочное масло. Догадываясь о твоем желании увидеть Оленьку, я привозила ее к нам. Ты был счастлив!

А иногда ты вдруг останавливал на ней по-смешному пристальный взгляд, пытаясь что-то постичь для себя, и надолго уходил в свои мысли, пока я тебя не возвращала к нам.

Ты легко вздрагивал, улыбался, глаза теплели. О чем ты думал?

Естественно, всегда к приезду Оли готовилось много вкусных вещей, но сначала надо было ее накормить, что было делом не из легких. Соревнования — кто быстрее съест — она или «деда», не всегда давали положительные результаты, и поэтому вскоре у нас на этот случай появился Карабас-Барабас, который находился за входной дверью и никак не мог войти в дом, если Оленька съедала тарелочку супа, а он, злой, так этого хотел, чтобы… да уже неважно, что бы он сделал;

тарелка быстро опустошалась. Оля торопилась съесть, глядя на дверь, все время имея в виду это страшное чудовище. Ну, кажется, все съедено. Деду в приказном порядке: «Сказы ему — уходи, Калабас-Балабан, не тлогай мою дотьку холесенькую, клясявитю!» А дальше от себя, показывая язык в сторону двери и грозя крохотным кулачком: «Вот тебе, бестальковый!.. Стоить тут, хулюганить! Вот и хулюгань!» По-актерски долго держится злобная мимическая пауза. Мы с тобой отворачиваемся, еле сдерживая смех.

Пройдет какое-то время, Оленька пойдет в 1-й, 2-й, 3-й класс, народятся другие внучки и внуки, которых ты также будешь любить, но Оленька всегда будет оставаться первой любовью, и ты всегда будешь вспоминать ее в двухгодовалом возрасте, когда не выговаривались отдельные буквы, когда Ольга проявляла удивительные актерские способности. Отсюда и обращение ко мне, подражая Оленьке: «Нюсенька, покулим?» Однажды я подвезла вас с Олей к парку «Зенит», что находился рядом с нашим домом, на Таганской улице. Выходим из машины, Ольга крепко схватила тебя за руку Я шла на полшага сзади, наблюдая за вами и наслаждаясь семейной картинкой. Ты уже ходил с трудом, но как отказать своей любимице, она ж — святое, тем более она так хотела «поплыгать» на батуте. Заранее я ей объяснила, что такое батут, что на нем можно прыгать как дома на диване, только подскакивать еще выше и если даже упасть, то это нисколько будет не больно, потому что он мягкий, — как можно понятнее разъясняла я ей. И вот в сторону этого батута мы втроем и направляемся. Ты держишь Олю за руку, гордый как дед, а Ольга, глядя на бегающих взад-вперед детей, вдруг громко им сообщает: «А мы с дедой идем плыгать и падать!..» В общем-то никто особенно не обращает на нее внимания — Лёню не узнают. Ольга прибавляет звук «А мы с дедой идем плыгать и падать!» Эффект тот же, но кто-то обернулся, и Оля, воодушевленная чьим-то вниманием, кричит уже совсем громко: «А мы с дедой идем плыгать и падать!» Мне стало смешно, представив на батуте прыгающего и падающего «дедуську». А батут приближался, и вдруг маленькая стала заметно сникать, пружинки внутри ослабли, в глазах стало появляться что-то вроде страха, а уж когда мы почти вплотную подошли к этой огромной надутой подушке, где весело прыгали и гоготали дети, она вдруг заплакала и наотрез отказалась «плыгать», а уж тем более «падать». И никакие наши с Лёней уговоры, вроде того что — «посмотри, дети прыгают, падают и смеются, и никто не плачет», — не помогали.

А когда я оторвала ее от Лёни, взяла на руки и со словами — «ну что ты за трусиха» — поставила на батут, то поднимая ее, то опуская, началась уже настоящая истерика.

Лёнечка, ты сидел на лавочке и страшно переживал за Оленьку, которая, очутившись на земле, обиженная на весь мир и на меня в первую очередь, опрометью бросилась к тебе и крепко к тебе прижалась, от меня подальше, разговаривала и общалась исключительно с тобой. Мне был объявлен бойкот. Потом успокоившись, на горке, скатываясь вниз, бормотала: «Какая тлусиха, тлусиха какая, нитиво стласного на батути, нетево бояться на батути». А мы с тобой украдкой подглядывали за ней, укрытые деревьями, и нашему тихому озорному счастью, кажется, не было предела.

Была удивительной, Лёнечка, твоя к ней любовь — столько обожания, восхищения, радостного удивления было каждый раз, когда ты с ней общался. Ты был ее крестным и мог подолгу, со всеми мельчайшими подробностями рассказывать, как ее крестили. «Нюсенька, она единственная из всех детей, которая не плакала. Я держу ее, она опустила головку, на которую льют воду, головка беспомощно болтается, а она, маленькая, хоть бы звук издала…» — и ты показывал, как держал этот беспомощный комочек, проигрывая всю сцену крещения.

А это — коротенькие зарисовки-сценки, которые Лёня просил меня записывать.

Барвиха, 1999 год С Лёней у бассейна с рыбками, Оля: «Деда, поймай мне лыпку». Лёня: «Что ты, Оленька, ей нельзя без воды, на воздухе она умрет». Длинная пауза. Оля мучительно о чем-то думает. Потом, очевидно, не найдя аргументов, с дикой силой убеждения: «Да не умле-е-е-т! Я ее только поделзу и выблосу».

Оля у нас в гостях. Звонок. Входит фотокорреспондент.

Оля: «Как тебя зовут?» Он: «Боря».

Оля: «А я Оля. Оля-Боля, Боля-Оля. (Мгновенная оценка.) Складно: Боля-Оля».

Везу Олю к нам домой, к «деде». Объясняю: «Деда, наш потрясающий деда ждет тебя, приготовил подарки. Он откроет дверь — ты обними его, поцелуй».

Приезжаем. Звоним в квартиру Открывает счастливый деда: «Здравствуй, сердце мое, здравствуй, мое солнышко…» Оля перебивает и по-простецки: «Здлавствуй, дед! Давай подалок!» Телефонный звонок. Подходит Оля, берет трубку: — «Алле! (тоном ниже, Лёне). Это моя подлуга. (Опять в трубку.) Болею… болею… (кивает головой, что-то выслушивая). Я иду, ездю на масынке, но болею, болею… Сегодня не покакали» (Лёнины слова).

— Я-a. (Отвечая на вопрос «Кто?» с важностью и подтекстом «а кто же еще?».) Звонила моя приятельница.

Лёня: «Оленька, ты, наверное, хочешь стать артисткой?» Оля: «Да. (Пауза. Долго смотрит на Лёню.) Деда, я ты альтиска?» Лёня: «Бывшая, Оленька, альтиска».

Соглашается, кивает, видимо, какие-то представления совпали.

Мне: «Ниня, а деда — мой самый лютсий подлук!» Зима. Оля скатилась с маленькой горки. Внизу падает: «О! Повалилася…» Мне: «Ниня, поплебуй!» Я попробовала и тоже «повалилася».

Лёська гоготал как сумасшедший. И впрямь смешно: здоровая тетя взобралась на маленькую горку, тут же со скоростью скатилась с нее, чуть не выбив коЛёнями зубы.

Ольга смотрит на меня и шевелит губами. Я догадываюсь — произносит слово «бабуля». Начинаю хмуриться. Мне хитро: «Ниня, ти не бабуля, ти — Ниня». Я запретила детям называть меня бабушкой.

Денис с Лёней полулежат на полу перед телевизором. Входит Оля, скрестив руки на груди.

Оля: «О! Лизат! Смотлят тиливизил… (Поднимает левое плечо.) Те такое? (смешно качает головой) — не знаю». (Ужимки и интонация моей мамы Матрены Кузьминичны.) В цирке на сцене «дуркует» клоун. Он очень нравится Оле. Она вскакивает с места и бежит к арене. Лёня еле ее остановил. Просит его умильно: «Я хотю его потилява-а-ать», рассмешив всех сидящих рядом.

«Люблю, люблю, люблю…» — Оля ласкается щекой о перьевую щетку для пыли. Она разноцветная и очень ей нравится.

Я: «Пойди к деде и покажи, как ты ее любишь».

По коридору к деде, не переставая повторять: «Люблю, люблю…», смотрит на деда влюбленными глазами, изображая нежность, продолжая тереться щекой о щеточку.

Лёня: «Маленькая моя, я тоже тебя люблю…» Начавшийся было монолог прервался легким шоком в глазах Оли и глубоким разочарованием любящего деда. Обоюдное непонимание.

Новогодние дни. Мы с друзьями обедаем в ресторане. У елки красивый игрушечный Дед Мороз, Оля смотрит на него не отрываясь. Ой, как хочется, чтобы ей дали этого деда поиграть.

Громко для всех: «А мне этот дед молос не нузен!!!» Ну, конечно, нужен, и, конечно, ей дали с ним поиграть.

Вся семья в сборе. Обласкивают Танечку, вторую за Ольгой внучку Ольга где-то в стороне. Вдруг басом, индифферентно: «А она пукаить». Захлестнула ревность.

Оля провинилась. Лёня сделал вид, что обиделся. Она ходит вокруг и так и этак Лёня как будто не обращает на нее внимания. Она не знает, как подлизаться, ждет, что дед заговорит. Лёня молчит, смотрит телевизор, наблюдая за ней, когда она его не видит.

Наконец нервы у нее не выдерживают, она подбегает к нему, наклоняет голову близко к его лицу и почти кричит с надрывом: «Да я тебе касетку дам». Быстро убегает на кухню и приносит ему конфету Мир воцарен. Оба довольны.

В гостях Оля и Таня. Прощаясь, Танечка обняла Лёню и долго не отпускает. Оля, оттягивая ее за рукав, со злобным шипением: «Да иди ты отсюда». (Страшное дело — ревность.) После подошла к деду, поцеловала с видом: хозяйка здесь я!

Звонок. Лёня открывает дверь. В дверях с родителями Оля, которая, не ожидая его увидеть (всегда открывала я), восклицает: «О!» (показывая на него пальцем и переводя взгляд с Лёни на родителей с немым вопросом). Лёнина расшифровка ее подтекста: а этот что тут делает?

Мы подолгу смеялись, вспоминая эту сцену.

Я Оле нарисовала домик с садиком и ушла на кухню. Лёня предлагает ей нарисовать в садике лошадку: «Давай, Оленька, я нарисую тебе лошадку». Не дает договорить, категорически: «Да неть! Ниня мне налисовала домик».

Лёня: «А я нарисую лошадку».

Оля: «Да неть! Ниня мне налисовала домик!» Лёня: «Ну хорошо, — Нина тебе нарисовала домик, а я нарисую лошадку».

Оля: «Неть! Ниня мне налисовала домик!» Отобрала у Лёни тетрадку.

Друг за другом появились Таня, Маша, Алексей и Мирослав, и всем Лёня отдавал свою бесконечную любовь. Он вообще был неравнодушен к маленьким детям. Будь то дома или на съемочных площадках, или в гостях, — если он видел ребенка, он никогда не оставлял его без своего внимания, восторгаясь их забавными, иногда талантливыми проявлениями.

Однажды моя подруга принесла нам с Лёней тетрадку с сочинениями своей внучки, которая вдруг увлеклась сочинительством, описывая свои незамысловатые детские истории.

Лёня прочитал их и, найдя в них неординарное детское мышление, написал ей в тетрадке:

«Настенька! Молодец! Умница! Жду новых рассказов. С уважением — твой постоянный читатель — Л. Филатов. Апрель 2001 года».

Глава 6 Лёня в гневе Он не прощал предательства… Вообще, тема — дети в Лёниной жизни — нескончаема.

И именно благодаря этой его любви он ответил согласием на предложение стать ректором гимназии «Монотон» с театральным уклоном в Митино. «Я хочу, чтобы дети выросли стоящими людьми, образованными, цельными». Безгранично любя Пушкина, он стремился привить детям эту любовь. «Зная все об Александре Сергеевиче, его друзьях, связях, взаимоотношениях, дети будут знать пушкинскую эпоху», — говорил Лёня. Он уже составлял список знаменитостей, досконально знающих пушкинское время и все о Пушкине, но его мечта — сделать из ребят настоящих людей — так и не осуществилась: болезнь подошла уже совсем близко, ходил он с большим трудом, поэтому встречи с детьми были крайне редки. А директор гимназии учил детей по программе, где Александру Сергеевичу места не находилось.

Лёня выходил из себя, видя, что его требования и пожелания им не выполнялись, и, когда тот появлялся у нас дома за каким-нибудь советом, обрушивал на него свой гнев. А назавтра все оставалось по-прежнему Через какое-то время, накопив через край негатива, уже не желая не только видеть, а и разговаривать с ним по телефону, Лёня бросает гимназию. Но прежде, находясь в санатории в Барвихе, встретившись с ним, он облил его таким крепким монологом, что мои уши не выдержали, и я тихо свалила на балкон. И было страшно за Лёнино здоровье. Какими только словами он не награждал его… Тот только молчал, кивал головой, повторяя: «Да, я понял, Леонид Алексеевич, понял». «Ну, а если понял, иди и застрелись», — срывался на крик Лёня.

Тот не уходил, продолжая качать головой в знак согласия.

После этого Лёня подписал заявление об уходе из гимназии и потом еще долго переживал за оставшихся там детей. «Если бы мне позволило здоровье… я бы смог научить их всему, чему научился сам в свое время, научил бы их жить по законам чести и совести.

Какие там замечательные ребята! Если бы не болезнь!» Я, утешая, незаметно переводила его внимание на другую, более веселую тему Кстати, за всю жизнь с Лёней в настоящем гневе я видела его дважды.

Второй случай был с человеком, который в то лето 198? года отдыхал вместе с нами в сочинском санатории «Актер» и с которым Лёню сблизила общая любовь к поэзии.

Когда солнце убегало за горизонт, мы — Лёня, я и наш товарищ — шлепали к морю на дикий пляж, где нас никто не видел, не видел наших синюшных незагорелых тел. Втроем садились на теплые плиты ограды. Мальчики наперебой читали друг другу стихи, травили анекдоты, я же слушала их вполуха, больше наслаждаясь музыкой моря, с которым мы сегодня прощались. И сегодня же договорились втроем встретиться в Москве у нас дома, на Рогожском Валу.

Встреча состоялась через несколько дней. Нужно ли говорить, как мы ее отметили?

Естественно, хорошо. Естественно, выпито было немало. Когда стали прощаться, обнаружилось, что наш товарищ слишком нетверд в движениях, и мы с Лёней решили проводить его до такси. Машину поймали без проблем: время было ночное. Как я предполагала, Лёня сел в такси, решив, как хороший товарищ, проводить приятеля до дома.

Я села рядом с водителем. Едем. Нашего приятеля развезло страшно. Низко опустив голову, он не в силах был даже разговаривать. Вдруг он поднимает ее, раскачивая в разные стороны, приоткрывает невидящие глаза и пробует из-под полуоткрытых век глядеть в мою сторону, пытаясь что-то сказать. Я догадываюсь, что он предлагает мне деньги. Мне смешно. Я поворачиваюсь к нему, спрашиваю — за что? Лёня, естественно, слушает. Приятель опять что-то промычал, икнул, потом кое-как спроворил фразу: «Пойдем ко мне, а он (имелся в виду таксист) на улице…» Понимаю его пьяную идею: затащить меня к себе домой, таксиста поставить на улице караулить, — за это и ему он собирался отрядить какую-то сумму. А вот про Лёню он вдруг напрочь забыл или для него не нашел занятия — не знаю, но кроме моего любимого мы все были при деле. Гвоздем его пьяной фантазии была я. Мне было смешно, не тревожили никакие предчувствия — сидит сзади меня вдрызг пьяный человек, предлагая себя в качестве любовника и деньги. Продолжая веселиться, я капризничаю: «Я стою гораздо больше — у тебя не хватит денег». Таксист улыбается. Лёня спокойно, как мне тогда казалось, слушает. После паузы, еле слышно: «Всю зарплату, он (опять таксисту) пусть на стреме».

В общем-то, ничего страшного: пьяный человек чего-то себе спьяну нафантазировал, — в трезвом виде с его стороны я не наблюдала никаких любовных поползновений по отношению ко мне, — скромный и милый, в общем, человек.

Мы еще минуту продолжаем ехать по ночной Москве, потом Лёня вдруг резко требует остановить машину. Задыхаясь, со словами «подлец, как ты мог, как мог!..» он выбрасывает приятеля из машины, выскакивает сам и начинает по-мужски выяснять отношения. Я бросилась к нему, еле остановила, посадила в машину. Его бил озноб. Но, приехав домой, его неожиданно стала мучить совесть: мы оставили пьяного человека лежать на земле ночью, далеко от дома.

И тогда, когда он был в гневе, и сейчас, в раскаивании, я его понимала. Таким он был:

он не прощал предательства, а уж когда он в человека вкладывал душу и любовь, а в ответ получал вероломство, он становился беспощадным. Вот два случая, когда Лёня не мог с собой совладать.

Через несколько дней ему позвонил брат приятеля, сказав, что Лёня в отношении его брата был абсолютно прав: «В общем-то, человек он неплохой, но когда выпьет, становится „черным“ человеком. Раньше за такое вызывали на дуэль. Теперь дуэлей нет, вы поступили правильно, Леонид!» Выслушав Лёнино раскаивание, он еще раз подтвердил правильность его поступка: «Не мучьте себя, Леонид Алексеевич!» Конечно, можно было бы избежать подобного кошмара, если бы меня беспокоили нехорошие предчувствия. Но их не было, и я легкомысленно отнеслась к пьяному бреду нашего товарища, думая, что и Лёне он покажется смешным, — прости меня, Господи!

Глава 7 Лёня сочиняет сказку Твоя сказка переживет наших детей и внуков… Квартира на Рогожском Валу. Наши первые годы совместной жизни с Лёней. Стол. За столом — Лёня. На стуле под попкой удобно устроилась левая нога, оставив правой свободу выбора — либо на стул, либо на пол. На столе — гора исписанной бумаги слева, на которой устроилась Анфиса Леонидовна — кисонька, кто забыл, справа — гора сигаретных бычков в пепельнице, которую я периодически выбрасываю. Лёня сочиняет сказку «Про Федота-стрельца, удалого молодца». Я рядом в кресле читаю книгу. Сижу тихо как мышка.

Так же тихо переворачиваю страницы. Эта мизансцена ему нравится и дает ощущение покоя.

«Нюсенька, мне спокойней, когда ты рядом». Шариковая ручка быстро бегает по бумаге, что-то зачеркивает, вносит изменения. Исписана половина страницы, и зачеркнутое одно, как ему кажется, неточное слово его нервирует, и все заново переписывается на чистый лист.

Лёня «болен» чистописанием.

Иногда он обращается ко мне: «Нюсенька, придумай несколько слов в рифму к слову…» — и называлось слово. Я закрываю книгу и с радостью принимаю участие в его работе. Ему это, понятно, не нужно, но ему важна моя высокодуховная сопричастность.

Отдаю столбик слов. Пригодятся они или нет — неважно, но получаю слова одобрения.

Однажды прошу Лёню приспособить в сказке слово «егоза» или «егозить», — к моей радости просьба была удовлетворена.

Генерал :

Ну-ка где ты, егоза?

Погляди людям в глаза?

Лично я не удержуся — Врежу саблей два раза!..

А вот, по-моему, смешное слово «выказюливать» его нисколько не вдохновило.

Я знаю это сладостное ощущение, когда между очень близкими, любящими людьми возникает как бы провод, по которому проходит общение внутренних миров обоих: там и вопросы, и ответы, и радости, и огорчения. Вы можете молчать, но вам хорошо оттого, что общение ни на минуту, ни на секунду не прерывается.

— Нюська, кончай читать, послушай, что я написал.

У тебя в руках два исписанных листа, и ты начинаешь читать… Ты — в кураже. В глазах — смешинки. Провод сокращается до минимума. Я смеюсь, я хохочу. Моя реакция для тебя — в десятку: ты знаешь, меня рассмешить непросто.

— Лёнечка, гениально! Твоя сказка переживет наших детей и внуков. На моих словах — «сказка будет жить в веках» — ты морщишься.

Законченную сказку я отнесла в журнал «Юность», который ее и напечатал в 1985 году.

И только два человека — Л. Лавлинский и Д. Быков отозвались замечательными рецензиями.

В журнале Лёнечка напишет мне посвящение.

Глава 8 Константин Худяков в жизни Лёни …Между ними установились замечательные товарищеские взаимоотношения… Лёня всегда считал, что в кино его привел режиссер Константин Худяков, которого он звал своим крестным отцом в кино и с которым ему особенно комфортно работалось.

Меня всегда поражало, почему Лёню, фанатично влюбленного в кино, поражавшего почти энциклопедическими знаниями о нем всех своих друзей и знакомых, так поздно начали снимать в фильмах, — в театре он был уже известным артистом.

И только Константин Худяков в 1977 году, несмотря на все отговоры мосфильмовского худсовета, на свой страх и риск все-таки отважился снять Лёню в фильме «Иванцов, Петров, Сидоров» в роли молодого ученого Алексея Петрова. Фильм вышел на экран в 1978 году, и артиста Леонида Филатова заметили, и не только заметили, а тут же пригласили сыграть роль бортинженера Игоря Скворцова в фильме А. Митты «Экипаж», после просмотра которого Лёня наутро встал уже знаменитым на всю страну, сведя с ума, кажется, всю ее прекрасную половину. Действительно, уже при мне он продолжал получать несметное количество писем от влюбленных женщин, иногда агрессивных — от мужчин: жены невольно стали сравнивать своих мужей с Лёней, и чаще всего не в их пользу, те злились и строчили гневные письма.

А Лёня радовался не столько за себя, сколько за Костю, в подсознании желая доказать, что не зря он тогда пригласил актера Филатова. У него же Лёня снимется в фильме «Кто заплатит за удачу», в телевизионном фильме «С вечера до полудня», в фильме «Успех» и в телевизионном фильме «Претендент». Между ними установились замечательные товарищеские взаимоотношения.

Только однажды произошла история, которая чуть было их навсегда не рассорила. Это уже я знаю из Лёниного рассказа.

Собираясь снимать по сценарию Гребнева фильм «Успех», Костя уговаривает Лёню сняться в главной роли — режиссера Геннадия Фетисова, обещая больше никого на эту роль не пробовать. Лёня читает сценарий, влюбляется в него, примеривает на себя роль, которую он уже знает, как играть. Короче, он полон надежд и светится радостью, делясь ею со мной.

Но однажды он прибегает домой, со злостью рвет сценарий и выбрасывает в окно. От него узнаю: Костя, несмотря на обещание, за его спиной все-таки сделал пробы Олегу Янковскому, но самое страшное было потом, когда его любимый режиссер на худсовете, проголосовавшем единогласно за Лёню, был единственным, который проголосовал против него. Лёня пришел в бешенство. Для него было нестерпимой мукой осознать, что его товарищ оказался предателем. Мне совершенно невозможно было его успокоить, да я особенно и не старалась, понимая и соглашаясь с ним. Он должен был выкричать свою боль.

Я его слушала, и у меня самой было нехорошо на сердце. «Все! Я сниматься у него не буду», — как будто успокоившись, поставил он точку.

Но группа уже на выезде. Нужно было срочно начинать съемку первого эпизода фильма. Ему стали звонить из группы, уговаривая не обижаться. Лёня своим отказом, естественно, их подводил, и понимая это, он все-таки соглашается. Мы простились, и он с тяжелым чувством обиды поехал во Владимир, где должны были проходить съемки. Слава богу, работа их быстро помирила и такой редкостный союз двух художников не распался.

Этот эпизод никогда больше за всю нашу жизнь не вспоминался, и ничего, кроме слов благодарности и любви, в адрес Кости я от Лени не слышала.

Записка Лёни в мой день рождения, оставленная перед его поездкой во Владимир, где он снимался в к/ф «Успех» (меня в это время не было в Москве, я вернулась только к вечеру):

«Нюсюлечка моя!

Поздравляю тебя!

Целую тебя нежно!

Видишь, как выходит: ты здесь, а я — в отъезде. Это стало в твой день рождения уже традицией. Буду тебе звонить. Скорее всего, поздно — тебя же вечером не будет дома.

Объявится Петька и позвонит Сашка Стернин. Вкупе с Сережей Львовым — это уже вполне мужская компания. Еще раз целую.

Л.

P. S. Я тебя люблю».

Стихотворение в мой день рождения:

Лицедей, болтун, бездельник, Я не нажил ни хера Ни имущества, ни денег, Ни кола и ни двора.

Но к печальному итогу Все ж поправка быть должна:

У меня есть, слава богу, Первоклассная жена!..

Л. Ф.

P. S. Я тебя люблю!

Моя телеграмма Лёне во Владимир:

=СПАСИБО ЗА СЧАСТЬЕ НЕРАЗУМНУЮ ЩЕДРОСТЬ СУМАСШЕДШИЙ ЛЮБИМЫЙ МУЖ МОЙ НЕ ПРЕВРАЩАЙ ТРАДИЦИЮ СВОЕ ОТСУТСТВИЕ МОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ СЕГОДНЯ ДРУЗЬЯМИ ДОМЕ КИНО ПРИЕЗЖАЙ СКОРЕЙ БЕЗ ТЕБЯ ПЛОХО ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ГОРЖУСЬ ТОБОЙ ЦЕЛУЮ =НИНА= Все последующие годы Лёня много снимается, иногда в четырех или пяти картинах в год.

Глава 9 Киномания — Ура-а-а! Лёнька, я выиграла! Сергей, гони рубль!

— Недам!

— Ты же проиграл!.. Что таращишь глазки?

— Не отдам! Я отыграюсь! Давай играть еще!

— Посмотри на часы… Хватит на сегодня! Нам с Лёней пора домой… Поздно!..

— Нет, давай еще раз! Я хочу отыграться!

Я отыграюсь!

— Сереж, это нечестно, отдавай рубль! Лёнь, а ты чего молчишь? Скажи ему, пусть отдаст долг.

Мы в гостях у наших друзей — Львовых. Сергей — муж моей подруги Лены Герсони.

Мы любим бывать здесь, тем более что ребята привезли из Швейцарии массу кассет с новейшими зарубежными фильмами и видео, по тем временам большую редкость.

Киноман Лёня, просмотрев две замечательные картины и удовлетворив свой интерес, в споре держал нейтральную позицию.

На улице — лютая зима, а дома — жарко, и мы с наслаждением пьем холодное пиво и играем в кости. Вчетвером сыграли не одну партию, а в последней, уже основательно очумевшая, я один на один с Сергеем одержала победу. Мы с ним люди азартные, почти кричим, дымимся в игровом азарте, волосы — дыбом, глаза вылезают из орбит.

— Давай сыграем еще один раз с тобой, посмотришь — я выиграю! Давай!! — пузырится Сергей, как хамелеон окрашиваясь в бойцовский цвет бордо.

— Перестань! Говорю тебе, хватит! Хватит на сегодня! Ты проиграл! Тебе жалко рубля?!! — мои брови вскакивают на лоб, там и застревают, держа почти трагическую паузу.

Пиво внутри закипает. Ленка тоже что-то там подкрикивает-подвизгивает, поддерживая своего партнера по бизнесу, — ну точно лиса Алиса и кот Базилио! И я одна против двух.

Лёнька над всеми нами подсмеивается, изображая нас, гримасничает.

Пусть с рублевым долгом у меня ничего не вышло, «долг чести» и «это не по-мужски» не сработало, зато ребята в этот вечер сделали нам с Лёней щедрый подарок, дав просмотреть роскошные фильмы.

Лёня с сигаретой во рту уже топчется у книжной полки, вытаскивая одну книгу за другой, забывая стряхивать пепел в пепельницу. Чтоб прекратить это безобразие, зову его на выход.

Попрощавшись с друзьями, с удовольствием получив приглашение на следующее свидание, мы выходим на улицу Боже, как темно!.. И как холодно!.. Еще не остывшую от жаркого спора, разгоряченную, меня начинает трясти. В последний раз сравниваю ребят с котом и лисой, после чего мой быстро обледеневший рот на время замолкает. На дворе — градусов тридцать, а на мне осенние туфли.

— Нинченька, потерпи, миленький, сейчас поймаем такси, — подбадривает меня Лёня, растирая мои руки и спину. Одна машина — мимо, другая, третья, — ни одна не останавливается: все спешат домой к теплу, а у меня уже стали покалывать пальцы ног.

Стоим обнявшись.

— Тебя в твоей волчьй шапке никто не узнает, — проблеял мой рот, — сдвинь ее на затылок, открой лицо… Лёня уже снялся в «Экипаже», и уж с машинами у него никогда не было проблем. А сейчас его лохматая шапка натянута почти до носа. Он смешно бьет по шапке, совсем закрывая ею лицо, и — машина останавливается. Уже совсем замороженные, посиневшие, втискиваемся в машину — Ой! — вскрикивает водитель, обозначая таким образом, что узнал артиста. На лице такая степень восторга, ну точно увидел явление Христа народу. Потом шея быстро отворачивается, руки где-то копошатся и вытаскивают деньги и паспорт. И пока Лёня своим автографом не испортил купюру в 10 рублей — для его жены и паспорт — для него, машина не тронулась с места.

Водитель долго вел машину молча, не убирая с лица восторженной улыбки.

Какое радостное было время, когда мы с Лёней имели возможность приходить к нашим друзьям, знакомым и смотреть на видео фильмы. Таких мест было три. В нашем же доме проживала еще одна семья — Китовы Володя и Оля, у которых мы также проводили немало времени у экрана телевизора. И у них тоже было видео и много зарубежных картин. После просмотра фильм долго обсуждался. А за чаем или за какими-нибудь изысканными напитками разговор плавно менял вектор в сторону поэзии, о которой оба, и Лёня, и Володя, могли говорить бесконечно. В общем, интеллигентные посиделки в интеллигентной семье. И было еще одно место, куда мы приходили и где застревали часов на десять.

Был у Лёни замечательный, очень милый приятель Петя. Лёня называл его Петруччо.

Так вот этот Петруччо приглашал нас к себе рано утром, уходил на работу и возвращался уже вечером, когда мы с Лёней успевали просмотреть по пять, шесть фильмов. У Пети было много «ужастиков» — первых фильмов ужасов.

В комнате темно, окна зашторены. Мы одни. На экране хрипящие зомби. Лёнька меня пугает, тоже хрипит, как те мертвяки, протягивает ко мне руки… Понимаю: на экране загримированные артисты, и это всего лишь фильм, и Лёня не зомби, а все равно становится не по себе.

— Ну, все дуркуете? — это пришел с работы Петя. Фильм кончился. Переводим дух.

Головы тяжелые, но мы счастливы. Петька улыбается — ему очень идет улыбка, они обмениваются с Лёней шутками, и вскоре мы уходим, зная, что через короткое время придем сюда опять.

Но самое большое наслаждение Лёня испытывал от общения со своим другом, главным «домовым» Госфильмофонда Владимиром Дмитриевым. Оба, страстно влюбленные в кино, обладающие о нем энциклопедическими знаниями, они могли разговаривать часами, обсуждая интересующие их фильмы, называя имена и фамилии режиссеров, которые я слышала впервые. Слушая их с жадным вниманием, я старалась как можно больше запомнить, одновременно понимая, что усвоить такой огромный объем информации, к сожалению, невозможно.

С Володей и его очаровательной женой Татьяной Лёня познакомился давно, задолго до нашего законного брака. В театре он находил удобный момент, когда никого не было рядом, и сообщал мне, что «завтра мы с нашими артистами едем в Госфильмофонд». Это было для меня подарком: я знала, что увижу классное кино и, заранее радуясь этому событию, быстро целовала своего любимого.

— Смотри, не опоздай… Я завтра буду видеть тебя и буду счастлив… До завтра, родная… Какие счастливые были времена! И как мы были молоды и красивы… И как талантливо дружили!

Глава 1 °Cуханово Груз предательства не покидал нас очень долго… Милый, милый «мышкин домик», который мы с Лёней с особой теплотой очень часто вспоминали, — дом отдыха архитекторов в «Суханово».

1987 год Н. Губенко нам троим — мне, Лёне и нашему товарищу Володе Китову — достал три путевки на летние каникулы.

Знакомимся с директором этого дивного исторического места. Лёня за время отдыха собирается написать для нашего театра «Содружество актеров Таганки» пьесу по произведениям Салтыкова-Щедрина. Просим директора найти нам домик подальше от людского шума. И вот он, наш «мышкин дом», действительно стоящий автономно, далеко от всех других коттеджей.

Окруженный густым кустарником, он и мы естественным образом были от всех закрыты. Во дворике под деревом — небольшой стол, за которым можно было работать или за чашкой кофе приятно беседовать. В первый же день к нам на радость пришла в гости киска, которая сказала, что будет жить с нами. Нарекли мы ее Алисой. Ей было не больше полугода. С ее приходом во мне проснулась ревность: казалось, что Лёня всю свою нежность отдает ей, не оставляя мне ни капельки. Нет, конечно, и мне доставалось. И именно здесь Лёня и Алиса научили меня любить кошек, к которым я всегда относилась довольно равнодушно, — я любила собак. Когда-то давно у меня был прелестный гладкошерстный фокстерьер Кузенька, который даже снялся в фильме «Цветы запоздалые». Алиса очень быстро влюбила меня в себя, а о Лёне и говорить было нечего — у них с Алисой сразу возник обоюдный роман, — она могла, как собачка, целую минуту вылизывать ему лицо.

Только наш товарищ Володя Китов, отдыхавший вместе с нами, оставался к Алисе равнодушным.

В этот приезд, а в Суханово мы были дважды, Лёня был в отличной форме. (В году мы отпраздновали его сорокалетие, а недавно он снялся у Кости Худякова в фильме «Претендент».) Быстрая, легкая походка, — мы с Володей едва успевали за ним, когда гуляли, уходя далеко за территорию дома отдыха. «Вовка, ну ты даешь… У тебя одышка? — нехорошо… Вот отдохнешь здесь, и все пройдет», — оборачивался на нас, весь из себя спортивный, Ленька, продолжая бежать вперед. Мы тянулись сзади.

«Как здесь красиво! Какая красота!» — восхищался Володя, вдыхая в себя изумительно пряный воздух. И потом мы вдруг замирали, цепенея от восторга: перед нами сверкал на солнце чудными красками великолепный сказочный ковер из тысяч бабочек, покрывающих стебли высокой травы. Мы втроем завороженно глядели на это диво дивное, боясь нарушить эту живописную картину, а Володя, поэтически настроенный, читал нам стихи, каких он знал очень много, соответствовавшие нашему настроению.

После прогулок Лёня бросал нас и уединялся дома, где работал до вечера. Мы с Володей ему не мешали и из столовой таскали тарелки с обедами и ужинами. А вечерами Лёня читал нам то, что успел написать к этому времени — отрывки из сочиняемой пьесы.

Но вдруг к нам домой повадился ходить огромный черный кот, который пугал нашу Алису. Убегая от него, она забивалась в такие недоступные места, что мы с Лёней подолгу не могли ее найти. Вообще, кот и на меня наводил ужас, никогда не убегая, если я его прогоняла, а медленно пятясь назад и не сводя с меня черных глаз. Что-то пугающее было в них, дьявольское. А когда он все-таки загнал маленькую Алиску на дерево, — мы выбежали из дома на ее зовущий страшный крик, — он даже и не собирался убегать, гипнотизируя нашу обезумевшую от страха девочку. Алиска истошно вопила. Я схватила палку, чтоб прогнать его, но, поскользнувшись, сама себя ударила по ноге… Думаю, не простой был кот… Все-таки он ушел. А кисонька плакала, боясь и не умея вернуться с дерева вниз. И только Лёня смог долгими ласковыми уговорами заставить ее спуститься к нему на руки. А какие нежнейшие родительские чувства она вызвала у Лёни, описав его от страха.

«Маленькая моя, моя маленькая», — бормотал он, успокаивая ее и крепко прижимая к груди.

А я опять шла на войну с котом, который сидел неподалеку в кустах.

Спасибо Володе, который сделал несколько снимков на память о замечательных днях, проведенных в Суханово.

В гости к нам приезжали артисты. Навестил нас Евгений Цымбал, который начинал в то время снимать свою картину «Повесть непогашенной луны». Они долго разговаривали с Лёней, обсуждая какие-то свои проблемы. Приезжал Николай Губенко,71 у них были свои разговоры. Лёня читал ему уже написанные отрывки из пьесы. На один день с ночевкой приезжали наши друзья Фроловы — Виктор с Нелей. Бедная Нелька! Наутро она сообщила, что всю ночь не сомкнула глаз, потому что слышала и даже видела, как по полу бегала мышь (!) «Конечно, могла бегать, но не мышь, а малюсенькая мышка-полевочка», — объяснял ей Лёня за завтраком. Все равно ребята уехали довольные.

Володя отдыхал с нами две недели. Как только он уехал, приехал к нам наш сын Денис, и мы стали жить дружной семьей. За время отдыха Лёня написал еще два стихотворения — «Пенсионеры» и «Кюхельбекер».

Дня за три до отъезда встал вопрос: что делать с Алисой — очень мы к ней прикипели.

Вернувшись с прогулки, слышу рассказ Лёни. Захлебываясь, он говорил: «Нюсенька, невероятно, ты не поверишь… Я лежу, у меня в ногах Алиска. Я обращаюсь к ней:

Николай Губенко — художественный руководитель театра «Содружество актеров Таганки».

„Алисонька, если ты хочешь поехать с нами в Москву, как-нибудь обнаружь это“. И девочка, — я не вру, — подошла ко мне и лизнула меня в лицо. Потом уселась на прежнее место, представляешь? Я не верю, что она сознательно это сделала, прошу ее повторить, если хочет жить с нами. И она подошла и опять лизнула… Что будем делать? Если не веришь, проверь сама». Я бы, наверное, не поверила, но столько эмоций было в его рассказе, так он разнервничался… Алиса лежала в кресле, я подошла к ней, опустилась на колени, смотрю ей в глаза и произношу Лёнину фразу. Алисонька потягивается, нехотя поднимается и, подойдя, меня лизнула. «Вот видишь?» — у Лёни задрожал подбородок, и у меня что-то ушло в пятки, и стало невыносимо горько оттого, что знала: мы не можем девочку взять с собой: мама будет против.

А на следующее утро, за день до отъезда, Алиска пропала. Весь день и вечер лил сильный дождь, и мы с Лёней бегали под дождем по всей территории, звали, но Алиски нигде не было.

Она пришла только поздно вечером, вся мокрая, и в зубах держала маленького мышонка, которого положила к нашим ногам. Нам пришлось в этот вечер объяснять ей, извиняясь, почему мы ее не можем взять в Москву.

Когда в день отъезда я взяла Алису на руки, чтоб проститься, Алиса глаз не открыла и не проявляла никаких чувств. Я подбрасывала ее, уговаривала открыть глазки, — бесполезно, она не захотела с нами проститься, она как бы умерла. Мы с Лёней обливались слезами. Нас не извиняло и то, что мы нашли ей замечательную семью. Груз предательства нас не покидал еще очень долгое время.

Глава 11 История с маленькой пичугой по имени Галочка Галка прижилась у нас и стала членом семьи Птичка, которая какое-то время согревала нам с Лёней души. Очень любопытная история.

Весна. Я иду на рынок — пошататься среди прилавков со всякой всячиной и что-то прикупить для дома.

Редиски, баклажаны, помидоры — дуреешь от изобилия красок. И вдруг я вижу: в полуметре от продавца сидит маленькая черная пичуга, не то грачонок, не то галка с очень большой для ее маленького тельца головкой. Подхожу ближе — она и не думает отлететь, сидит себе — не боится. Спрашиваю продавца, что за птичка, почему не боится, вроде как ручная. Тот подтверждает мою догадку: «Может быть, чья-то, вылетела из клетки».

Налюбовавшись отважным созданием и закупив все необходимое, довольная, возвращаюсь домой.

Прошло, наверное, дня два. Дома я и Лёня. За чем-то подхожу к окну и вижу — Боже мой! — моего рыночного галчонка, сидящего на перилах нашей лоджии. Не верю своим глазам: неужели та, о которой я упоенно рассказывала Лёне два дня назад. Кричу Лёне, открываю окно и просто зову: «Галочка, иди ко мне, иди сюда, не бойся», естественно, не рассчитывая, что птичка пойдет мне навстречу. Смотрю: галка, будто стесняясь, потопталась немного и — так не бывает — потопала прямо ко мне в открытое окно. И она уже на подоконнике в комнате. Мы с Лёней, затаив дыхание, наблюдаем за ней.

— Лёнечка, налей водички в блюдце и принеси кусочек яблока, — шепчу я, чтоб не спугнуть это чудо. Короче, галка прижилась у нас и стала членом семьи, причем главным ее членом. Естественно, на лоджию прилетали голуби, рядком усаживались на перилах и, конечно, видели наше чудо, которая, сидя на подоконнике, всем своим видом показывала, как она гордится, что обзавелась своим домом. Потом, важная, она выходила к голубям, которые, безусловно, ей завидовали, а она, маленькая, не подходя к ним близко (а то, мало ли что — еще затопчут… — так, по-видимому, протекали ее рассуждения), на расстоянии за ними наблюдала.

Лёня, как водится у швейцаров, закрывал за ней окошко и садился работать за стол, который находился рядом с окном. Он в это время дописывал свою сказку «Про Федота…» Проходило время, час или два, и вдруг быстрое, требовательное — стук-стук, стук-стук:

Галка нагулялась и требовала впустить ее обратно в дом. Большая головка продолжала настойчиво стучать до тех пор, пока Лёня не впускал ее внутрь. Я не видела этой сцены, но Лёня так уморительно смешно рассказывал, изображая пластику и мимику галкину, что я становилась в результате, не видя, очевидцем.

И совсем смешной эпизод, который мы наблюдали уже вместе. Опять наша галка собралась погулять. Но теперь у нее уже была цель, которую она, очевидно, вынашивала не один день. Последнее время она как-то странно приглядывалась к голубям, которые, не стесняясь ее, громоздились на балконе. А в этот раз сидел один голубь. Он был большой, крупнее остальных, сидел и важничал, повернувшись хвостом (чтоб не сказать «задом») к нам и к ней. Наша подошла и села на некотором расстоянии от него. Пат и Паташон. Она смотрит перед собой минуту, потом поворачивает к нему голову, что-то проверяя, изучая.

Мы с Лёней затаились. Вдруг она (сидит справа от голубя), стоя на правой лапке, левую пододвигает к голубю и быстро приставляет правую, а головку одновременно отворачивает от голубя. «А что? Я ничего. Сижу — никому не мешаю» — так мы прочитали ее жест.

И опять смотрит куда-то вдаль. Голубь не реагирует никак — Нинча, по-моему, у нашей любовь.

Пластика повторилась дважды, пока галка не оказалась очень близко к предмету своего обожания.

После каждого такого жеста хитренькая головка через секунду проверяла реакцию голубя. «Все спокойно, можно продолжать игру». Так повторилось еще раза два-три, пока этому жирному и, в общем, малопривлекательному голубю вся эта ажурная игра не надоела.

Он был груб и неотесан и оттолкнул от себя нашу маленькую хитрюшку. Но та отлетела ровно на то место, откуда начинала свою забаву. Галочка еще долго развлекала нас с Лёней, пока что-то не случилось, и она перестала являться к нам домой. Не хочется брать греха на душу, но моей маме не нравилась наша с ней дружба. И когда мы однажды пришли со спектакля, нашей любимицы дома не оказалось. Она сидела на соседнем балконе в окружении голубей, маленькая, беспомощная, и как я ее ни звала, — не захотела вернуться.

Ее, очевидно, обидели, и она не захотела простить обиду Вот такой печальный конец этой истории.

Глава 12 Спектакль «Мастер и Маргарита» Не могу сказать — я играла, я — жила!

Так случилось, что на сцене Театра на Таганке мы с Лёней вместе играли только один спектакль — «Мастер и Маргарита», он — Мастера, я — Маргариту Правда, были поэтические представления — «Товарищ, верь!» и «Владимир Высоцкий», в которых я знаково изображала Н. Гончарову и М. Влади, возлюбленных поэтов, и где мы в кратких эпизодах, невидимо для всех, общались друг с другом.

Для меня была чудесным мгновением сцена, когда я выходила из возка в спектакле «Товарищ, верь!» и Лёня мне протягивал руку. Легкое прикосновение… и у меня в этот момент было такое чувство, будто я излучаю свет… Счастье, Любовь и беспечное легкое озорство контрапунктом ложились к словам: «Александр страдает ужасно… ревматизм разыгрался…» Моя же душа при этом пела… «Люблю тебя сейчас, не тайно — напоказ…» — прекрасно читал Лёня стихотворение Володи в спектакле «Владимир Высоцкий», а я знала, что Володиными словами Лёня каждый раз объяснялся мне в любви.

И только однажды мы с Лёней в спектакле «Антимиры» прочитали стихотворение А.

Вознесенского «Париж без рифм».

Пандус, на котором сидят артисты. Звучит нежная музыка, и из двух порталов мы с Лёней медленно шли навстречу друг другу. Мы несли на сцену нашу тайну напоказ. Глаза в глаза. Между нами волшебное поле Любви. И мы шли по этому полю, щедро даря зрителю свою любовь. И в глазах:

— Я люблю тебя, Нинча!

— Я счастлива, Лёнечка! Я тоже тебя люблю!

И какая нежная хрупкость в словах: «О, Париж! Мир паутинок, антенн и оголенных проволочек… Как ты дрожишь, Париж… Как тикаешь мотором гоночным, о, сердце, под лиловой пленочкой…» И сердце полушепотом: «Спаси и сохрани нас, Господи!..» Спектакль «Мастер и Маргарита» превращался в историю нашей жизни. Даже не могу сказать, я — играла, я — жила. Я любила, я ждала чуда, я рыдала, я ненавидела, я готова была на все, чтобы соединиться с Лёней, моим возлюбленным Мастером. И удивительно, как точно характер Маргариты совпадал с моим тогдашним. Ее страдания были моими страданиями, и я верила! («Я верую! Что-то произойдет! Не может не произойти, потому что за что же в самом деле мне послана пожизненная мука?., я лгала и обманывала, и жила тайной жизнью, сокрытой от людей, но все же нельзя за это наказывать так жестоко. Что-то случится непременно, потому что не бывает так, чтобы что-нибудь тянулось вечно».) Похожие слова почти каждый день я обращала к Богу. Я верила, что мы наконец-то когда-нибудь с Лёней будем вместе, а когда я видела больного Лёню-Мастера после сцены «бала» (тогда я, может быть, не совсем это осознавала), мне было страшно за его жизнь, и я — Маргарита — верила, что упрошу спасти моего возлюбленного… нас… И на каждый спектакль я бежала отдать накопившееся за время разлуки. Пожалуй, только в этом спектакле я до конца выразила свои чувства, была сама собой — настоящей.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.