WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

Нина Сергеевна Шацкая Биография любви. Леонид Филатов «Биография любви. Леонид Филатов/Нина Шацкая. »: Астрель;

Москва;

2012 ISBN 978-5-271-42082-5 Аннотация Роман Нины Шацкой и Леонида Филатова начался в Театре на Таганке, когда она еще была замужем за Валерием Золотухиным.

Десять лет длился этот безумный роман. Десять лет они думали, что никто ничего не замечает. Дальше так продолжаться не могло. О такой любви, такой преданности мечтает каждый, испытать дано единицам. Они выстрадали свое счастье.

В книге использованы записки, телеграммы, письма Леонида Филатова, адресованные Нине Шацкой и написанные с 1972 по 1985 гг.

Нина Шацкая Биография любви. Леонид Филатов Думай, думай, думай!

Не позволяй себе не думать!

Не смей остывать!

Я тут. Я всегда тут.

Предисловие Себе, моим детям и детям моих детей Представляю себя, если Богу будет угодно, эдакой седенькой старушонкой, достающей трясущимися ручками из укромного, только ей известного местечка, потрепанную от времени эту самую книжку.

Она удобно усаживается в старое кресло. Тишина. Никто и ничто не мешает, только мотылек одиноко бьется об оконное стекло. Будто лаская, она проводит ладонью по книге, вздыхая, открывает ее, и уже глаза бегут по этим строчкам. Слезы льются из подслеповатых глаз, потом голова запрокидывается на спинку кресла, книга остается лежать раскрытой на коленях, легкая улыбка полетела куда-то к звездам, и память следом за ней улетает в такое далекое и близкое прошлое.

И вот эта умилительная сценка подвигает меня на написание станущей когда-нибудь потрепанной книжки… Я не слукавлю, говоря, что эта книга будет интересна только мне и, может быть, моим детям и детям моих детей.

Эта книга — своего рода хранилище, где собрано все самое для меня дорогое, и это прежде всего Лёнины записки, телеграммы, письма, адресованные мне и написанные с по 1985 год: в 1985 году мы с Леней наконец-то узаконили наш бесконечно-длинный, четырнадцатилетний, горько-счастливый Роман.

К сожалению, я вынуждена обнародовать свой дневник, — не по годам наивный, я бы даже сказала редкий по наивности, но, безусловно, честный, так как именно он объясняет появление Лёниных писем мне. Зачеркнутые строчки и вырванные страницы обнаруживают мою конспирацию на случай, если бы дневник вдруг попал в чужие руки. С 1975 по 1980 год я прекращаю его вести, стараясь через «не могу» освободить себя от Лёниной зависимости, но при этом оставаясь, и я это буду остро ощущать, на его крепком поводке. Поэтому встречи, несмотря на мои «уходы», продолжались. Считая себя свободной, совсем разорвать наши взаимоотношения мне было не под силу: Лёня держал меня мертвой хваткой. В году, за два года до того момента, как мы стали жить одной семьей, я снова открыла свой дневник Дневник — это и есть та моя сумбурная, иллюзорно-реальная жизнь.

В книге мои воспоминания о некоторых эпизодах из нашей жизни, немного о себе, чем и как я жила до того дня, когда увидела моего любимого, его последнее счастливое лето и осень, все, что относится к истории нашего Романа.

Обладая большим архивом, в следующей книге надеюсь опубликовать ту его часть, где будет звучать только Ленин голос, его размышления о нашем времени, о разных событиях в разные годы.

Не имея писательского опыта и дара, я все же решила написать книгу самостоятельно, отказавшись от редактуры, сохраняя таким образом ту нашу с Лёней ауру, то воздушное пространство, которое было только нашим.

Вступление Лёня был сделан из чистого золота!..

С. Соловьев — Нюська, ты меня любишь? — в который раз за день спрашивает Лёня, лежа в кровати и смотря что-то по телевизору.

— Да!

— А как?

— Очень!

— А за что? — дурашливо-озорно настаивает он.

В тон ему сыплю горохом:

— Ты — наше национальное достояние, гордость нации, за то, что не лебезишь ни перед какой властью, свою жизнь и поступки соразмеряешь с понятиями долга, чести, совести, достоинства (добираю воздух), ты в жизни ни разу не запятнал себя… — Ну хватит, Нюська, не умничай, тебе это не идет.

Эту фразу он приклеивал по случаю любому из наших друзей.

А я, говоря все это, понимала, что это неполные слагаемые его незаурядной личности, что Леня — по-настоящему уникальное явление в нашей культуре и, бесспорно, уникальная личность.

«Лёня был сделан из чистого золота, я таких людей больше в своей жизни не встречал», — сказал о нем на похоронах режиссер С. Соловьев, работавший с ним на к/к «Избранные». Он действительно прожил достойную и опрятную жизнь, никогда не изменив своим нравственным идеалам, всегда оставался самим собой — чистым, светлым, цельным человеком.

Смешной эпизод. После очередного концерта в Израиле, после оглушительных оваций, к авансцене вышла прихрамывая довольно пожилая женщина с палочкой.

— Ша! — крикнула она, подняв палку, и волево заставила зал замолчать и потом, забавнокомично грассируя по-одесски, произнесла фразу, которая опять же была встречена ошеломляющими аплодисментами, овацией:

— Пока есть в Госсии такие люди, как Филатов, — Госсия жива! Уга!

Публика еще очень долго не могла угомониться, выражая с ней свою солидарность. И, как обычно, выстраивалась очередь за автографом. Получив его, люди говорили Лёне много хороших слов, выражая ему свою любовь. И было много слез, ностальгии по России, люди не желали расходиться, толпясь и кучкуясь возле него! Одна из женщин, получив автограф, сказала с горечью: «Лёнечка! Как жаль, что Вы не наш!» А я думала: «Замечательные люди, умеющие чтить и гордиться своими героями, не дающие забывать о них, будь то на радио, на телевидении или на встречах со зрителями». Почему же у нас — на Руси — не так? — неохваченная тема для диссертации. Просто мне стало обидно, что в первый же год после ухода Лени из жизни никому не пришло в голову вспомнить о нем, — ни в день его рождения 24 декабря, ни 26 октября, когда он навсегда ушел от нас. Могли б, наверное, напомнить друзья. В одной из передач Познер перечислял ушедших из жизни замечательных актеров, — фамилию Филатов я не услышала. А не прошло и года… Спасибо Володе Качану, который на встречах со зрителями говорит о своем товарище.

«Володя, пожалуй, единственный мой друг», — так Леня думал и написал эти слова в предисловии к Володиной повести «Роковая Маруся». И за то, что ты всегда был рядом — тогда и сейчас, — спасибо. И, конечно, я благодарна судьбе, пославшей нам в критическое для Лениной жизни время двух людей — Леонида Ярмольника и Яна Геннадиевича Мойсюка,1 без которых никакие мои усилия не продлили бы Лене жизнь на целых шесть лет.

А то, что не вспомнили, — это уже, думаю, издержки Лёниной скромности. Он не любил и не ходил на праздные тусовки, хотя, озабоченный очередной работой, не мог не понимать, что именно там налаживаются деловые связи, именно там он мог бы найти поддержку своим театральным и кинопроектам. Господи, сколько сил и здоровья было потрачено на поиски денег к его незавершенному фильму «Свобода или смерть». Первый спонсор (спонсорша) никак не могла понять, почему именно такие деньги (называлась сумма) нужны для картины, для съемок. Объяснения Лёни — зарплата артистам, пленка, костюмы… хорошим артистам — высокие гонорары — не давали никаких результатов. А бесконечные выяснения отношений, доводившие его до дичайшей гипертонии, приближали болезнь. А Лёне она вообще решила не платить денег ни как режиссеру-постановщику, ни как исполнителю главной роли в фильме, пообещав после премьеры подарить автомобиль «Москвич», уже стоявший у нее в гараже. Такие вот дела! А на что жить? Как работать?

Дикость! В результате Лёня рвет контракт и опять — поиск денег. Съемки приостанавливаются, а артисты ждать не могут, у всех какие-то дела помимо съемок.

Наконец его знакомят с неким дяденькой, который обещает доспонсировать фильм.

Обнадеженный, Лёня приезжает к нему в офис, и — вместо обещанных денег ему приходится в течение долгого времени слушать песенки Жана Тотляна, которого этот продюсер обожал. Я при этом не присутствовала, но так живо представила Лёнино недомогание и раздражение, которое он старательно прятал: нужно срочно продолжить съемки, — время уходит, артистов потом не соберешь. Жан поет, гипертония растет.

Наконец Тотлян спел-таки свои песни, и Лёня слышит: денег пока нет — отданы на другую картину, — приходите в следующий раз. В следующий раз их также не было. Измученный вконец пустыми обещаниями, находясь в постоянном стрессовом состоянии, Лёня серьезно заболевает. Мои слова утешения не спасают положения. Видя его несчастным, хотелось завыть, безадресно заорать во все горло: «Суки! Суки вы бездушные!..» А артисты ждали. О них-то Лёня думал в первую очередь. Он их любил, для них старался из спонсоров выбить как можно больше денег, отказываясь от них для себя, как это было на его первой картине «Сукины дети», кстати, отснятой в 24 дня с огромной массовкой.

Вообще, к деньгам у него было странное для нашего времени отношение, т. е. никакого отношения. Он мог спокойно отказаться от них, даже если они были им заработаны тяжелым трудом. Мог, как говорится, ближнему отдать последнее, и это при том, что у нас никогда их не было в избытке, а иногда и попросту не было — жили в долг. «Нюська, да зачем они?

Хватает на хлеб — зачем больше? С голоду не умрем», — говорил он. Я согласно кивала головой, правда, не совсем уверенная в его правоте. А однажды я все-таки ему ввернула:

«Вот если бы у тебя были деньги, ты бы смог отснять свою картину». Лёня промолчал. А чего тут скажешь? Деньги презирал. Как-то раз, когда он был еще здоров, ему позвонил (концертный) администратор, сказав, что в Сибири (города не помню) очень его ждут всего на один концерт и обещают заплатить баснословную сумму, на которую «можно было бы купить даже хорошую машину» и не только. И — Лёня отказывается. Администраторы поражались: артисты жаждут приглашений, звонят, просят их, а он без конца отказывается, да еще от таких бешеных гонораров! И в ресторанах он мог расплатиться за весь большой стол, не дожидаясь, пока мужчины наконец-то найдут свои кошельки.

Ой! Не могу не рассказать один смешной случай, правда, смешным он кажется мне Мойсюк Ян Геннадиевич — хирург, сделавший Лене операцию по пересадке донорской почки.

сейчас, а тогда было не до смеха. Однажды, после длительного перерыва, к нам в гости приехал один товарищ, к которому Лёня замечательно относился. Обнялись, расцеловались.

Не давая нам опомниться, бегло рассказав, где он был и где заработал «кучу денег» (хвастливо показал эту «кучу», — такое я видела только в кино), он приглашает нас в ресторан: «Айда в ресторан! Гуляем, ребята, — я приглашаю!» А чего не пойти, когда тебя приглашает твой хороший приятель, да еще с «кучей», да еще столько надо рассказать друг другу, — давно не виделись, а историй всяких накопилось множество. Наскоро приведя себя в порядок, поехали в кафушку, что недалеко от Театра на Таганке, где мы с Лёней тогда работали.

Пришли, сели за отдельный столик. Настроение — праздник! Хозяин и девочки-официантки здороваются: нас тут знают и узнают нашего гостя, стесняясь, тоже здороваются и дают в красивой корочке меню. Наш гость, быстро изучив его, начинает заказывать для себя и для нас. Имея в виду его приглашение и его кошель, я все-таки напоминаю, что здесь дорогие цены, и не нужно заказывать красную, тем более черную икру, и ни к чему семга с осетриной. Друг гулял! И назаказывал такое изобилие всего, что, казалось, оставит здесь все свои заработанные деньги. Нам накрыли красивый стол. Какие краски! — от разноцветной зелени, от фруктов — красное, зеленое, желтое, черное — восторг! Пили и ели красиво и много. И много говорили, перебивая друг друга. Вино горячило и веселило. Только часа через три или, может быть, четыре, стали, отяжелевшие и уставшие от праздника жизни, собираться домой. Наш гость встал, а мы остались сидеть за столом, ожидая, пока он расплатится. Но то ли он дорогу перепутал, то ли еще что, но пошел он по дороге к раздевалке. Недоумения — несколько секунд, и Лёня быстро идет к стойке и записывает в долговую книгу сумму долга на свою фамилию. Потом еще долго мой любимый отрабатывал эти деньги. Смешно? Но зато — ах, как хорошо нам было тем вечером!

Я всегда считала, что счастье — сиюминутное ощущение, но жизнь с Лёней показала, что счастье может быть на годы, длительным, на уровне Души, — оно не выпячивается, оно где-то глубоко, но оно и есть — счастье! И поэтому все эти последние 10 лет, казалось бы, тяжелые, были для меня, как это ни странно прозвучит, — счастливыми: со мной был рядом любимый, самый дорогой человек на свете.

И он, несмотря на болезнь, работал, работал много, не щадя своих сил, сжигая себя без остатка, потому что хотел много успеть, переживая, что сил и здоровья совсем не остается. И все-таки за время болезни он написал несколько роскошных пьес, которые в свое время непременно увидят свет на театральных подмостках, — я в этом нисколько не сомневаюсь. В одной из телевизионных передач Володя Машков обещал, что обязательно поставит спектакль по Лёниной пьесе. Володя, если тебя не запросит Голливуд, пожалуйста, сделай спектакль. Лёня так этого хотел и так ждал!

Я много думала, как бы одним словом определить человеческую суть Лёни, то основное, что, как мощным магнитом, притягивало к нему людей. И, мне кажется, я нашла это слово, — пронзительность, пронзительность во всем, к чему бы он ни прикасался, в любой работе он достигал высшей планки.

«Виртуозный, тонкий мастер в своей актерской профессии, он мог сыграть любую роль, все ему было под силу», — так о нем писали. Его стихи, пьесы, пародии, переводы — образец прекрасного русского слова. Автор остроумных пародий, он на конкурсе эстрады получает первую премию. Правда, за ночь под давлением цехового начальства жюри перерешило и отдали первую премию, по-моему, Л. Полищук, а вторую разделили между Филатовым и Винокуром. «Что же это у вас получается? На конкурсе артистов эстрады первую премию получает не эстрадный, а драматический артист?!» — гневалось начальство.

Его перевод стихотворения «Очень больно» венгерского поэта Аттиллы Йожефа на родине поэта признали самым лучшим переводом.

Даже его первый фильм «Сукины дети», его режиссерский дебют в кино, на XVII Международном кинофестивале ровно половину срока держал первую строчку, а в конце фильму присудили приз зрительских симпатий. И примечательно то, я повторяюсь, что фильм с его многочисленными массовыми сценами был отснят за 24 дня. А какая дивная атмосфера была на площадке! Актеры не убегали, как это обычно бывает после съемок, по своим делам, а многие приходили даже тогда, когда у них не было в этот день съемок.

Курили как оголтелые, но подаренная в первые дни одной из актрис роза в последний день была так же хороша и свежа, как будто ее только что срезали. На площадке царила Любовь.

И «виной» всему этому была, конечно же, притягательная Лёнина сила. Его любили, все находились под обаянием его страстной эмоциональной натуры, которая оставалась неизменной даже тогда, когда он стал по-настоящему «звездой», влюбив в себя, казалось, все женское население страны. Популярность — медные трубы — его нисколько не изменила, и всегда и везде он оставался Мужчиной, которых — увы! — на сегодняшний день большой недород, дефицит. Он был любим женщинами и признан ими как уникальная мужская личность. Из всего мужского состава Театра на Таганке я видела только двух Мужчин, Мужчин с большой буквы — Филатова и Высоцкого. Это я так — кстати. Лёню любили не только женщины, его любили и к нему тянулись мужчины. Он, как мудрейший восточный старец, все понимал про нашу горестно-нелегкую жизнь и на любой вопрос мог дать точный ответ. Любое проявление несправедливости вызывало у него болезненную реакцию, он страдал, и я много раз видела, как у него наворачивались слезы, когда он сопереживал чужому горю, чужой беде и приходил в отчаяние от понимания, что изменить ничего невозможно. В такие моменты он мог быть едким, злым, но очень точным, пронзительно точным в характеристике того или иного явления, мог припечатать и дать такую убийственно точную оценку, мягко скажем, несимпатичному ему человеку, что становилось страшно.

Владимир Качан: «Температура его любви или ненависти всегда была очень высока.

Если ненавидел, то даже как бы вскользь брошенная метафора, к тому же окрашенная фирменным филатовским ядом, могла человека попросту уничтожить, потому что он бил именно в то место, которое человек пытался скрыть или приукрасить.

О, этот яд производства Филатова! Кобра может отдыхать, ей там делать нечего.

Поэтому собеседники, начальники и даже товарищи чувствовали некоторое напряжение, общаясь с ним. И даже хлопая по плечу, побаивались и уважали. Уважение было доминирующей чертой всех последних праздников в его честь. Государственная премия, или юбилей в театре, или премия „ТЭФИ“ — все вставали. Весь зал!» Он притягивал к себе людей, ему доверяли, он был как бы камертоном, по которому проверялась нравственная оценка тех или иных действий и поступков. Он любил людей, болел за них, и они ответили ему взаимностью: на похороны пришло огромное количество людей, пожелавших с ним проститься! Хоронили с воинскими почестями.

«Такого количества людей мы не видели давно, — пожалуй, только когда хоронили Шукшина, но и тогда народу было меньше», — говорили кладбищенские люди. Случай с В.

Высоцким, конечно же, был особым случаем. Единственным человеком, не пожелавшим прийти на похороны и не пустивший артистов, назначив им репетицию, был Ю. Любимов.

Бог ему судья! Кто-то все-таки пришел, наплевав на его негласный запрет.

Часть I НАЧАЛО Глава 1 Первые встречи «Кто это?» — «Филатов из „Щуки“» 1970 год Пытаюсь вспомнить первую встречу с Лёней в театре, тот день, когда мои глаза из всех новых артистов, пришедших в театр, выхватили одного-единственного… Не вспомнить… Помню мгновения.

Второй этаж. Длинный коридор, ведущий в большую гримерную, по-моему, мужскую.

Я только что вышла из декретного отпуска: родился сын Денис. Счастливое чувство обновления, глаза горят, ходишь как летаешь, и, кажется, весь мир счастлив вместе с тобой.

И неважно, что ты еще не сыграла «своих» ролей в театре, но самая важная роль, лучшая, сыграна блестяще: родился мальчик — 4 килограмма 50 граммов, рост 53 сантиметра. На третий день в палату принесли замечательного, красивого мальчугана — не сморщенное, гладкое личико, цвета персика, и длинные черные волосы. А уж когда при кормлении маленький вдруг улыбнулся, как будто его пощекотали, я в тишине так громко отреагировала, что тут же от сестры получила взбучку.

Я была счастлива и, переполненная через край этими ощущениями, пришла в театр. Ах, как я несла себя в театр! А в коридоре бегали туда-сюда коллеги, может быть, дали перерыв.

Хором все схватили сигареты. Счастливое кучкование артистов, сплетение интересов… Незлобивое «разбирание по косточкам», споры… Где-то в углу азартные шахматисты доигрывали партию, начатую до репетиции. Что-то меня потащило в эту гримерную. Вдруг вижу: навстречу мне быстрым шагом (почти летит) идет артист из новых. Глаза — быстрые, пронзительные, цепкие — на мгновение остановились на мне, остановились на мгновение, но ровно настолько, чтобы оставить след, поселивший уже тогда неясную во мне тревогу.

Конечно же, через пару секунд я забуду это ощущение, но бдительное подсознание услужливо его запомнит, чтоб в нужный день и час напомнить. Первый вопрос, который я задала кому-то в гримерной: «Кто это?» — «Филатов Лёня из „Щуки“», — ответили мне.

Еще. Первый этаж. Женя Шумский2 с Лёней сидят в гримерной на диване, я почему-то перед ними. Чего я там делала и почему стояла лицом к ним, — не знаю. Слышу шепот Лёни: «Сколько ей лет?» Шумский также шепотом: «Тридцать и она замужем». Лёня: «Кто?» Шумский ответил. Позднее Лёня скажет: «Какой нелепый брак!» А через некоторое время я отвечу эхом в отношении его брака.

В верхнем фойе театра, которое перед вечерними спектаклями превращается в буфет, идет читка новой пьесы. Столы сдвинуты буквой «П». Я, как всегда, не читаю (это отдельная история). Взъерошенная комплексами и ненужными вопросами, нервно скучаю. Глаза как-то въедливо изучают причудливую трещинку на спинке впереди стоящего стула. На душе — противно: почему эту роль не дали мне? Она же в десятку моя! Надоедливое «почему».

Устало перевожу взгляд на сидящих напротив. Не вижу лиц, вижу чьи-то дивные кисти рук с прекрасными тонкими длинными пальцами, Они завораживали. Ни у кого потом я больше не видела таких красивых рук. Это были руки «Лёни Филатова из „Щуки“».

Очень скоро мы стали здороваться, однако общение ограничивалось короткими, как будто незначительными фразами. Но в какой-то день Лёня вдруг неожиданно просит прочитать его переводы: «Я бы хотел, чтобы ты это прочитала и сказала свое мнение. Это написано, когда мне было девятнадцать».

Дома — никого. Я одна. Чуть-чуть участилось дыхание… читаю… переворачиваю странички. Не особенно любя стихи, читая, я испытывала удовольствие, с каждой строчкой понимая, какие это прекрасные переводы, написанные блестящим, легким профессиональным пером. Прекрасные переводы, как все, за что бы ни брался впоследствии Лёня. Назавтра, передавая их ему, обнаруживаю свои восторги. Лёня, вижу, счастлив, но сдержанно выражает свои чувства. Думаю, ему, конечно же, было важно мое мнение, но еще важнее было через эту уловку поймать меня на крючок Поймал-таки. Один шаг друг к другу, хотя я еще соблюдала дистанцию.

Шумский Евгений в то время актер Театра на Таганке.

Замечаю, Лёня ищет встречи со мной. На ходу какие-то вопросы, сообщения, казалось, незначительные, но глаза его уже говорили о том важном, которое в дальнейшем станет основой нашей жизни.

«Любовь — это наша с тобой жизнь, наша с тобой биография», — напишет он потом в письме ко мне.

Перерыв на час между репетициями. С девочками толпимся у зеркала. Первый этаж, здесь же выход из театра. Подходит Лёня и шепотом приглашает меня в кафушку — рядом с театром, но не в «Гробики», как мы, актеры, окрестили кафе на Верхней Радищевской, потому что ранее в помещении этого заведения продавались похоронные принадлежности, а в кафе, которое находилось в самом начале Больших Каменщиков — в подвале небольшого дома. К сожалению, теперь нет ни дома, ни кафе. «Выпьем по чашке кофе», — уточнил Лёня.

Я согласилась, хотя приглашение показалось мне странным. Идем. Вроде бы ничего особенного, но ощущение необычное, уже какой-то тайны, — наша судьба делала свои первые шаги.

Вот и кафе. Спускаемся по лестнице вниз. Столик на двоих. Садимся. Высокое окошко от меня слева. Лёня — напротив. Смотрим друг на друга, улыбаемся, робость у обоих.

Неловкость от того, что не сразу начинаем разговаривать. О чем? И почему мы здесь? Это первый наш «выход в свет». Положение спасает официантка (или официант?), которая берет у нас заказ. «Кофе», — как-то слишком живо, почти выкрикиваем мы в один голос. Это нас развеселило, и обстановка немного разрядилась.

— Хочешь, я почитаю тебе стихи? Свои.

— Давай, — улыбаюсь я.

Лёня начинает читать. Одно, второе, третье стихотворение. Глаза в глаза. Завоевывая меня, они спрашивали и ждали ответа. А я, слушая, не могла отвязаться от своего вопроса:

«Не может быть, неужели? Что это?» — до конца не понимая, что мои ощущения и вопросы имеют в виду.

Остывал кофе, Лёня читал, я слушала, больше прислушиваясь к своей внутренней бурлящей жизни, где вопросы и ответы, кувыркаясь и наталкиваясь друг на друга, переворачиваясь, как в невесомости, никак не могли выстроиться в один вопрос и обязательный на него ответ. Лёня выжидательно смотрит на меня: то, что хотел, он мне уже прочитал.

— Замечательные стихи, — как после спячки, встряхиваюсь я. Еще два-три незатейливых вопроса — где, когда они были написаны, Лёнины рассказы о своих друзьях-товарищах в городе Ашхабаде, где он, оказывается, вырос и где он начал печататься — в газете «Комсомолец Туркменистана». Стало вдруг по-родному тепло и уютно. Моя каждодневная вздрюченность куда-то испарилась, и с моим визави сейчас сидела вполне интеллигентная дама с плавными движениями рук и мягкой, нежной улыбкой. До начала репетиции оставалось несколько минут, нужно было торопиться. Быстро расплатившись с официанткой, вышли на улицу. Идем. И опять откуда-то вынырнула неловкость, зыбкое ощущение связавшей нас тайны. За углом дома, где не проглядывались ничьи лица, Лёня остановился и попросил меня подойти к нему. Я приблизилась, и мы, как школьники, стесняясь, поцеловались. Вопрос получил ответ.

Молча потопали в театр. Да нет, конечно же, говорили, вот только о чем — не помню.

Помню, что меня не покидало чувство недозволенности, что я совершаю что-то греховное, и я струсила. Войдя в театр, шепотом произнесла: «Извини, Лёнечка, я к тебе хорошо отношусь, но не больше». Сейчас смешно: странное заявление, ничего умнее не придумала, как будто от меня что-то требовали сверх того.

После этого эпизода прошло больше года, в течение этого времени мы не общались, оставляя за собой право только на приветствие.

«Лёнечка, родной мой, какое же это было счастье — там, в кафе. Наше первое свидание… Уже тогда ты был родным, моим… А я испугалась напора, нахрапа. А может быть, и не во мне было дело, а Судьба, оттягивая наш будущий союз, постепенно готовила нас друг для друга».

Очень важно рассказать про мою тогдашнюю жизнь, какой меня увидел Лёня в первый раз, что я собой представляла в период нашего знакомства, почему мы так долго, невыносимо долго шли друг к другу. 12 лет. Любовь… страсть… ссоры… расставания с параллельным пониманием обоих о невозможности жить друг без друга… и опять ссоры и примирения… и так до 1982 года, тяжкие 12 лет.

Глава 2 Странный брак Мама, увидев заявленного мужа, заплакала, да так горько… 1963 год Я закончила ГИТИС с дипломом актрисы музыкальной комедии. И в этом же году был зарегистрирован наш странный брак с В. Золотухиным, странный потому, что все пять учебных лет я его в упор не видела, не замечала, учась на одном курсе. Слишком разные мы были. В отличие от Валерия я не любила общаться с каким бы то ни было начальством, видя в их лице угрозу моей независимости, моей свободе, старалась избегать всяческих общественных нагрузок. Я не знала в институте педагогов по истмату, диамату, политэкономии, читающих нам лекции по утрам. Скучища! А на дворе весна, солнце, тают сосульки, образуя солнечные лужицы и ручейки, а в скверике, что напротив кинотеатра повторного фильма, сидят и жмурятся благообразные старички и старушки, и мы — я со своей верной подругой Галкой3 — втискиваемся между ними, и нам хорошо, и мы о чем-то говорим, мечтаем;

или, если позволяло время, шли в кино, или просто гуляли по переулкам.

И разве можно променять прелесть этих прогулок на скукоту истматов и прочих матов. В результате зачеты по этим предметам для меня превращались в экзамены.

— Вы с какого курса? — спрашивал меня педагог.

— С этого.

— А почему я вас не знаю?

— Не знаю.

Все-таки добавлялись неуклюжие объяснения и извинения, после которых обиженный педагог вещал:

— Значит так: через две недели зачет, а вы, моя дорогая, перед зачетом зайдете ко мне на коллоквиум, буду вас гонять по всему курсу.

И меня гоняли. А получала я все равно отличные оценки, зарабатывая повышенные стипендии. Наверное, я была ленива, в отличие от трудоголика Золотухина, который при всем том был еще и каким-то секретарем комсомольской организации — не то факультета, не то курса. В общем, далека я была от всего этого.

Но брак был заключен. «Инициатива исходила от тебя», — сказала мне позже подруга Галка. Наверное, раз произошло — значит, муж. Привела домой, сказав: «Мама, это мой муж». Мама, увидев заявленного мужа, заплакала, да так горько! Предчувствие ее не обмануло. Она видела других соискателей руки и сердца ее дочери, а сейчас перед ней стоял небольшого роста неказистый человек в изношенном зимнем пальтишке, на голове у которого красовалась, будто изъеденная молью, шапка-ушанка ушками вниз. Она была в ужасе. А незнакомый ей человек развернулся и быстро ускакал за водкой. И стали они Грачева Галина — сокурсница Филатовой по ГИТИСу.

жить-поживать и добра не наживать.

В этом же 1963 году я показывалась в Театре Моссовета с отрывком из Софроновской пьесы «Обручальное кольцо». Спектакль по этой пьесе шел в этом театре, и Валерий играл в нем небольшую роль. Показалась — не взяли.

Год простоя, год бессмысленного ожидания чего-то.

Вдруг в один из осенних дней прозвучал тревожный телефонный звонок. Звонил директор театра Сосин, который умолял меня сыграть главную роль в этом спектакле.

— У нас ЧП — не может вылететь из другого города актриса, исполнительница главной роли, а отменить спектакль никак нельзя. Прошу вас, не отказывайтесь, — умоляла трубка.

17.00 часов. В 20.00 — начало спектакля. Роли не знаю, спектакль видела два раза год назад. Мне вдруг стало нехорошо где-то там, под ложечкой, затошнило. Придя в сомнамбулическое состояние, не понимая толком — зачем, для чего и чем все это может для меня обернуться, если я соглашусь, не заметила, как произнесла: «Да, хорошо… еду». До сих пор, когда вспоминаю, для меня остается загадкой, откуда взялась отвага? Очень медленно, на ватных ногах доплелась до книжной полки, где, возможно, могли сохраниться старые листочки с текстом единственной, безуспешно показанной сцены. Минут 20 я еще пребывала в неестественной для ситуации прострации. И вдруг, словно какой-то рубильник включил все лампочки организма: прочистились и заработали мозги, враз проснулись все чувства, обозначив два основных — чувство тревоги и азарта, забегали ноги. На улице — сильный дождь. Останавливаю такси. В 18.30 — я в театре с мокрыми от дождя волосами, всклокоченная и внешне, и изнутри. Вокруг суетятся гримеры, костюмеры, артисты. Уши слышали быстрые тексты первого действия. Потом — бегом на сцену, где мне показали поставленный танец. Запомнить все было невозможно, и в спектакле я лихо отчебучивала что-то свое. Золотухин перед спектаклем, придя откуда-то в театр и увидев меня, находился, как говорили, в полуобморочном состоянии. А спектакль прошел прекрасно и был принят зрителями даже лучше, чем когда-либо: постановка старая, и артисты, уставшие ее играть, вдруг ожили, — все были на стреме, готовые прийти мне на помощь, если я вдруг забуду текст, появилась хорошая (едва ли) энергетика, которая не могла не зацепить зрителя.

Спектакль прошел пусть нервно, но именно это придало ему свежести. Через несколько дней я получила конвертик с благодарственной бумажкой от дирекции театра. И снова я уселась дома, и вновь потекли безотрадные, бессмысленные дни.

«Ребята, потрясающий театр! Идите и показывайтесь в театр к Любимову. Вы видели „Доброго человека из Сезуана“? Только туда», — встретил как-то нас на улице Р.

Джабраилов,4 и эти его слова определили нашу творческую судьбу. Не раздумывая долго, пришли к Любимову, скрывая, что мы муж и жена, показали «всухомятку» (без концертмейстера) отрывок из оперетты и что-то еще и, счастливые, вернулись домой: мы были приняты в труппу знаменитого театра с уже нашумевшим спектаклем «Добрый человек из Сезуана». В театре уже шли репетиции «Героя нашего времени». Все роли уже были распределены, не было только актера на роль Грушницкого. Валерий вовремя подоспел.

Меня же ввели в старый спектакль «Ох, уж эти призраки» Эдуардо де Фелиппо на главную роль. То есть к этому моменту я была счастлива абсолютно. В свои двадцать четыре года я воспринимала жизнь как чудесный подарок, мне данный свыше, и, переполненная через край этой радостью, я как бы одаривала собой мир — беззаботно, легко, весело. Я задыхалась от счастья. Где бы я ни появлялась, все приводилось в движение. Хотелось много-много общаться и, конечно, с шампанским, а потом, очертя голову, нестись в головокружительное «никуда», которое, конечно же, имело адрес моих подруг Елены Виноградовой и позднее — Расми Халидович Джабраилов — артист Театра на Таганке. Прозвище среди коллег — Рамзее.

Татьяны Горбуновой. Не обремененная никакими заботами — ребенка еще не было, — я порхала, скользила по жизни. Только дома, оставшись наедине с собой, я успокаивалась, возвращая себя настоящую — себе. Книги, музыка, размышления о жизни… они превращали меня совсем в другого человека, как бы выворачивая наизнанку. Тогда возникало много вопросов про жизнь, про взаимоотношения между людьми, про себя. Меня охватывало абстрактное, но очень сильное желание, подпитанное звучащей Пиаф, сделать что-то хорошее, нужное, быть кому-то полезной, и, казалось, мир перевернется, если я не утолю это желание. Музыка вытаскивала наружу самое лучшее, что было во мне заложено. Кончалось обычно тем, что приходил Золотухин, и мы летели в какую-нибудь его компанию с обязательной пьянкой.

Точно не помню, но это было в первые годы работы в театре. Он в помещении нашего театра что-то репетировал с одной, в то время знаменитой, актрисой другого театра. Уже тогда он вел свой дневник, начиняя его своими страстями, страхами, переживаниями. До некоторых пор мне позволялось его читать, и в один из дней в дневнике появилась запись, где он сравнивал ее со мной, и мучительно решался вопрос, кто лучше — она или я. В результате я одерживала победу: «все-таки Шацкая лучше». Он был у нее дома, почему-то жалел ее ребенка, и по тому, как это излагалось, я поняла, что между ними были определенные отношения, какие могут быть между мужчиной и женщиной. Я будто очнулась и стала хоть что-то понимать про жизнь с ее кошмарными перевертышами, и неожиданно было сделано открытие: верность — не панацея для сохранения брака, а, может быть, даже и наоборот. Меня еще долго не оставляло чувство омерзения и брезгливости, и уже никогда я не смогла простить ему этого первого предательства, которых было еще очень много и потом, но, переболев, мне было уже все равно, и я отпустила человека в «свободное плавание». А внешне для всех мы продолжали жить как всегда: ходили в гости, принимали друзей у себя дома, только у меня немного поубавилось радости, и, к сожалению, появилось раздражение, и не давал покоя неотвязный вопрос: как мог этот человек очутиться рядом со мной, какую злую шутку сыграла со мной Судьба? А в 1968 году, находясь в гостях у Володи Высоцкого и Марины,5 после очередной ссоры я сказала, что не люблю его, то есть вслух высказала то, чем жила последнее время. А любила ли я вообще? И что я тогда понимала про любовь? Вся забота о нем исходила от моей труженицы-мамы, которая делала все для поддержания дома и семейного покоя. Страдая в одиночестве, на людях я не позволяла себе распускаться и только моим подругам по театру Тане Жуковой и Маше Полицеймако несла свои переживания. Однажды я от кого-то услышала, как Золотухин в кругу наших актрис рассказывал о своих любовных приключениях, как «приезжал в аэропорт, оставлял там машину, летел в Ленинград к своей любовнице, как ее (здесь нецензурный глагол), после чего летел обратно в Москву — домой».

Жизнь превращалась в кошмар. Я видела, как он суетится, боясь молодых артистов, которые ему «наступают на пятки», как кого-то хочет «переплюнуть».

Однажды нас пригласил в гости к французскому журналисту Максу Леону Анхель Гутьеррес, наш друг, педагог по мастерству в ГИТИСе.

Были приглашены и Володя Высоцкий с Мариной. Мне ехать не хотелось: была беременна (Золотухин еще этого не знал) и чувствовала себя неважно. Кое-как взяла себя в руки, — поехали.

У Макса уже были какие-то его друзья. Позднее появились Володя с Мариной. Марина была очаровательна, красиво уселась с ногами на диван, Володя с гитарой — на полу перед ней. Он нежно смотрит на Марину, окутывая ее любовным облаком. Оба купаются в счастье.

Володя запел, — одна песня, другая, третья — он был в ударе, влюбляя в себя уже давно влюбленную в него Марину. Было приятно за ними наблюдать. Но что сделалось с моим мужем, который вдруг стал соревноваться с Володей, перекрикивая его своими песнями, Марина Влади — французская киноактриса, ставшая впоследствии женой В. Высоцкого.

красоваться перед Мариной, куря, как сигареты, одну сигару за другой, принимая, как ему, наверное, казалось, привлекательные позы. Сигара держалась в растопыренных пальцах, и для пущей важности был поднят подбородок. Ну, чем хуже Высоцкого? Чем не жених?

Хотелось сказать: «Будь поскромнее, Валерий: это не твоя территория». А я смотрела и думала: за что мне «это»? Раздражение усиливалось еще и оттого, что физически мне было очень плохо. Кое-как увела обкуренного мужа домой. После этой вечеринки я почти перестала ходить с ним вместе в какие-либо его компании.

Сейчас я понимаю, что Судьбе нужно было прополоскать меня во всем этом, чтоб я узнала цену настоящему чувству, имя которому — Любовь. И еще я думаю, ей нужно было, чтобы родился сын Денис, после чего она спокойно умыла руки, закрыв тему Золотухин-Шацкая.

Глава 3 Я — мама!

В моем мире было два человека — я и мой сын 1970 год Я с головой погружена в домашние заботы. Дениске 6 июня исполнился 1 год. Я радовалась своему новому качеству. Я — мама! В моем мире было 2 человека — я и мой сын, — больше ни о ком и ни о чем я не хотела думать. Спасибо моей маме, Матрене Кузьминичне, которая всегда была рядом, и, конечно, огромная помощь была от нее, а впоследствии и вся нагрузка легла на ее плечи. Я продолжала работать в театре, т. е. утром — репетиции, вечером — спектакли. В свободные дни у нас дома собирались друзья, знакомые и, конечно, пили, пили много за здоровье очаровательного ребенка. И насколько я помню, у нас никогда не было приличной еды, а вот что касается выпивки — это хоть залейся: каждый из приходящих считал своим долгом принести бутылку, чтобы поднять тост за маленького. Однажды каким-то образом вместо воды по ошибке дали ребенку что-то из крепких напитков. Ошибку поняли только тогда, когда сын своими маленькими ручонками, одурманенный, стал истерически раскачивать и громить свою кроватку. Было страшно и смешно. Еле угомонили ребенка. Кстати, Денис совершенно не воспринимал колыбельную, она его даже каким-то образом раздражала, а засыпал — причем очень быстро, под Баха в моем вокальном исполнении.

К чему эта информация? — не знаю… Хотя, нет, знаю… Денечка в три или в четыре месяца вдруг стал по ночам плакать, и для меня наступили бессонные ночи. Мамы, у которых были подобные ситуации, знают, как страшно не спать много ночей подряд… Я не понимала, в чем дело: с ребенком вроде бы было все в порядке, а ночь превращалась в бесконечный кошмар. Мои «колыбельные внушения» о том, что рыбки и зайки должны ночью спать, маленького не убеждали, а уж когда он слышал «спи и ты, малышка», начинался настоящий рев. Однажды в отчаянии, понимая, что и это также не поможет, больше, кажется, для себя, вполголоса под «шабадабада», уже не глядя на маленького, которого нервно раскачивала из стороны в сторону, быстро стала напевать какую-то мелодию из Баха. И, как ни странно, услышала сопение. Какое счастье! малыш спал. Мое посещение врача закончилось его простым объяснением: «Ребенку не хватает молока. Грудь большая, а молока мало. Ребенок плачет, потому что он у вас постоянно голодный». Спасибо моей подруге Татьяне, которая из Швейцарии стала присылать нам большие банки с сухим молоком, подарив тем самым малышу и всем нам спокойные ночи.

Глава 4 Крещенское гадание Я жила и ждала… 1971 год Январь. Театр отдыхает от спектаклей. У нас, у артистов, елки — чудесные превращения в Дедов Морозов, Снегурочек, зайчиков и белочек А я еду в Рузу, в актерский дом отдыха. Выдалась чудесная зима с морозцем и солнцем. Серьезно укутавшись, в валенках ходим с Т. Д.6 по малому и большому кругу, дорожкам в лесу, наслаждаясь красотой берендеевского леса, бриллиантовым сверканием пушистого снега под редкими фонарями. Но вот мороз схватил нас за нос, и мы спешим в уютное, теплое «злачное» место под названием «Уголек», где уже полно людей, которых можно только угадывать через накуренное облако. Но вот и нам повезло, и мы за столом, и у нас на столе — шампанское, которое весело нам развязывает языки, и, окружая себя нашим собственным облаком, утопаем в разговорах о том о сем, и даже не важно — о чем: нам сказочно хорошо, и день — позади.

19 января. Крещение Я живу в комнате с Изольдой Фроловой.7 Еще днем мы решили, что будем ночью гадать. День и вечер пролетели быстро, наступила полночь. Решили жечь бумагу и, сожженную, с помощью свечи проецировать ее на стенку. Искали, на чем бы можно было жечь бумагу, нашли тарелку. Сейчас уже не вспомнить, как выглядела наша с Изой комнатка, но, как ни странно, отчетливо, почти физически помню свои тогдашние ночные ощущения. Было жуть как страшно. Исчезли всяческие заоконные звуки, и в вакуумной тишине горящие свечи приводили в движение многочисленные тени от предметов… Тени прыгали, вздрагивали, жили своим каким-то жутким образом, а свечи, треща и плюясь, озвучивали их неприятным зловещим шипением, отчего становилось особенно жутко. От любого неожиданного звука — не дай бог! — сердце, казалось, могло остановиться. Мы почти не говорили друг с другом, а если говорили, то только шепотом. Первая гадала Изольда. Положила на тарелку скомканную бумагу и подожгла. Огонь вспыхнул не сразу, но потом так разгорелся, что мы перепугались, — как бы не дошло до пожара, но он вдруг быстро погас, оставив после себя комок серого пепла. Иза стала крутить тарелку. И как она ее ни крутила, на стене исчезал и появлялся огромный белый пароход (тогда он почему-то нам казался белым). Иза, увидев пароход, радостно связала его с каким-то своим театральным проектом, — что-то у нее совпадало. Корабль на стене Изу окрылил и вселил какую-то надежду. Настала моя очередь. Мну уже приготовленную бумагу, поджигаю.

Замечательно горит бумага, но — сколько дыма, чада! Уже не до теней, не до страха: вся — внимание. Поворачиваю тарелку, вдруг Иза шепотом: «Смотри, — лицо!.. Господи! — с рогами!.. Ой, и с бородой!» И я действительно вижу отчетливо лицо — удлиненное, эль-грековское, с глазами, горбатым носом, ртом, с козлиной бородой и рогами. Все, что угодно, ожидала, но не этот «подарок». И что — «это»? Иза: «Нин, это не козел: лицо-то человеческое. Только почему — рога?» Я: «Может быть, это — бес? И меня кто-нибудь будет пытаться соблазнить?» Развеселились.

Иза: «Крути дальше. Посмотрим, во что это лицо выльется». Я осторожно поворачиваю тарелку. Постепенно — слава богу! — отвалились рога, за ними борода, и лицо превратилось в лающую собаку, потом в свернутого клубочком щенка. Собака — это друг. Сообщаю Изе догадку: кто-то меня соблазнит, но потом превратится в друга. Поворачиваю тарелку, и Таисия Додииа — актриса Театра на Таганке.

Изольда Фролова — актриса Театра на Таганке.

также отчетливо появилась рука, т. е. кулак с поднятым вверх большим пальцем. Сюжет завершился: соблазнитель превратился в друга, что для меня будет очень даже здорово.

Немного повеселились уже при свете и вскоре улеглись спать, — Иза со своим пароходом, а я с ощущением, что жизнь мне еще преподнесет сюрпризы и что у меня скоро что-то случится в жизни, и с этим чувством я счастливо заснула. Теперь все последующие дни, месяцы я буду помнить о гадании. Я жила и ждала.

Глава 5 Болезнь мамы и сына «И начался мой марафон на длинную дистанцию…» Весной 1971 года заболевает моя мама. Простуда. Жуткий кашель. Врачи прослушивают, изучают анализы, выписывают, как им кажется, нужные лекарства и на вполне ясный вопрос — что с мамой? — отвечают как-то невнятно, вроде бы не понимают, чем она больна.

Но мама кашляет, и, пока мы с Золотухиным на репетиции в театре, ребенок — с ней.

— Не опасно общение ребенка с мамой? — спрашиваю врачей.

— Нет, ничего страшного, контакт не опасен.

Через несколько дней с ужасом узнаю первую в жизни страшную новость: у мамы — рак.

Кто столкнулся с этим диагнозом у своих близких, знает, как вдруг уходит земля из-под ног, и ты летишь в бездну, за секунду седеет голова. Естественно, скрыв от мамы это страшное известие, с горем пополам уговариваю ее лечь в онкоцентр под предлогом, что она будет там лежать как «блатная», т. е. по блату, и что там самые лучшие в Москве врачи, которые вылечат ее пневмонию.

И начался мой марафон на длинную дистанцию. Утром с обязательной печенкой и натертой на терке морковью я бежала к маме, весело входила в палату, успокаивая ее встревоженность и опять напоминая, что она тут лежит не по праву и что здесь она скорее всего поправится — веселый треп с кормлением и рассказами о ее любимом внуке Дениске, о котором она больше всего тосковала.

В один из дней я вхожу в палату и вижу ее глаза, в которых стоял страх. Она показывает мне свои желтые руки и что-то говорит уже осипшим голосом, как будто метастазы пошли в горло. «Нинуська, у меня…» Я не даю ей сказать страшное слово и, запихивая свой ужас куда-то глубоко в себя, лучезарно улыбаясь, начинаю ее высмеивать:

«Мамуленька, твои желтые руки — от моей моркови, а осипла — потому что лежишь под открытой форточкой, — посмотрела бы ты сейчас на себя, какая ты смешная…» Быстро подхожу к ней, обнимаю, целую, продолжая над ней смеяться. И как ни странно, мама вроде успокоилась.

Через какое-то время я прощалась с ней, а на первом этаже мне становилось плохо, душили слезы. Придя в театр, я снова заставляла себя улыбаться, и никто не знал, чего это мне стоило.

Через несколько дней меня вызывают в больничную ординаторскую:

— Вы должны забрать вашу маму домой: осталось совсем немного… — страшные слова опускаются.

Уже не помню, что я говорила, но маму оставили в больнице, а еще через какое-то время врачи вдруг заявили, что ее будут оперировать. Нужно ли говорить, что я переживала в эти дни. Маму прооперировали, и на операционном столе был переигран диагноз: вместо рака у нее был обнаружен в открытой форме туберкулез. После больницы мама долечивалась в подмосковном санатории, куда я также приезжала, привозя ей всякие вкусности и домашние новости, к сожалению, неутешительные, потому что следом за мамой заболел туберкулезом наш маленький сынишка. Страшный год.

Денис прошел весь бабушкин путь — сначала больница, потом санаторий. Помню, как мы готовили его к отправке в больницу, внушая, что мы будем часто видеться, что так нужно и что мы его безумно любим… Денечке тогда было два года, — что он понимал, о чем думала его маленькая головка? Он слушал и молчал. Когда мы его привезли в больницу, он, прощаясь с нами, вдруг так громко зарыдал, а потом в палате долго, говорят, молчал и только одно слово произнес, глядя в окно: «Осень»… Через некоторое время больница сменилась санаторием, и — какое счастье! — через полгода мы все наконец-то собрались дома, и ко мне на какое-то время вернулся покой.

Глава 6 Судьбоносный сон Вдруг «что-то» как будто впрыгнуло в меня, подбросило и выкинуло вон с кровати… 1972 год Помню, проснувшись, долго не могла прийти в себя. Пронзительное чувство тревоги, чувство, очень похожее на страх, парализовало тело. Что-то заставляло сосредоточиться на очень важном. Сон! Я должна вспомнить сон! Предчувствие: там было важное для меня сообщение. Мучительное чувство — почему не могу вспомнить? А что-то кричало во мне:

«Вспомни!!!» Измотало-измучило бедный мозг. Не вспомнить!

И самое странное случилось потом. Вдруг «что-то» как-будто впрыгнуло в меня, подбросило и выкинуло вон с кровати… С этой секунды я уже себе не принадлежала, и все мои дальнейшие действия были подчинены командам этого «что-то». Охваченная непроходящим чувством тревоги, может быть страха, в секунды, будто в лихорадке, привела себя в порядок, уже не помню, позавтракала или нет, — полетела в театр. И вот этот страх… — он летел рядом. В мозгу стучало только одно: успеть! Успеть!! Успеть!!! Бежала, задыхалась: боялась — не успею! И с какой легкостью меня несло. Чувство нереальности… Влетела в театр, еле затормозила в проходе, в конце зрительного зала. Внутренняя дрожь не давала сконцентрировать внимание, — если бы знать: на чем? Рядом, совсем близко, артисты. На сцене репетиция, не помню, может быть, спектакля «Под кожей статуи Свободы», — неважно, да мне было не до этого: что-то очень важное должно было произойти или со мной, или в театре, но обязательно это должно было коснуться меня. Я смотрела на сцену, не видя, не слыша, я слышала только свое безумное сердце, которое еле справлялось с работой и, казалось, еще немного — разорвется. Вздрогнула оттого, что кто-то сзади щекотнул-поцеловал в шею. Обернулась — Лёня! И как будто это поселившееся во мне «что-то» вдруг выбросилось из меня, освободило, и, обессиленная, уставшая от жуткого напряжения-наваждения, по моему, что-то пролепетав, я заплакала. Когда руки соединились, произошел сильный электрический разряд. И — начался обоюдный бред. Мы торопились сказать друг другу — что? — не помню. Уже гораздо позднее ни я, ни Лёня не могли вспомнить слова, которые тогда из нас вылетали. Был захлеб, несвязные, лихорадочные слова, понятные только нам двоим. И страха уже не было: я успела! И Лёня, которого тоже не должно было быть в театре и которого, как он потом вспоминал, тоже что-то толкнуло в то утро прибежать в театр, — успел! Мистика! Как не поверить, что мы, люди, подопытны, что все наши поступки, движения — чья-то Воля, нам недоступная, непонятная, но существующая. Мы называем это Судьбой. Судьба! В это утро мы с Лёней обрели друг друга, и начался наш долгий тридцатидвухлетний Роман, трудный, страстный и болезненный в силу наших семейных обстоятельств: оба были связаны с другими, как оказалось, чужими людьми. И несмотря на это, теперь жизнь была подчинена одной заботе — не навредить рядом живущим, оградить их и себя от людских пересудов и, скрываясь от чужих глаз, находить места встреч. И находили — в театре, в пустующих гримерных. Стояли, прижавшись целомудренно, как лошади, положив головы на плечи друг другу. Так продолжалось несколько месяцев. Секунды счастья. Однажды, взяв в ладони мое лицо, Лёня прошептал: «Я хочу, чтоб ты стала моей женой». — «Да», — выдохнула я, готовая на все: я любила и хотела быть рядом и с легкостью сбросила бы с себя обременяющую ношу своего брачного недоразумения.

А сейчас: «Да… да… да…» Лёня к этому времени не был женат, находясь с другим человеком в гражданском браке.

Был огромный мир, и были мы — он и она, и враги — все остальные, наверняка неплохие, даже хорошие люди, у которых были глаза и уши, но от которых на долгие годы мы смогли скрыть нашу тайну.

С этих пор судьба постепенно стала опутывать нас, сначала осторожно, как бы прислушиваясь к обоим, а с годами путы становились еще крепче, пока два человека не превратились в одно целое с одной кровеносной системой. С этого времени началась наша биография любви.

Встречаемся с Лёней почти каждый день или в театре, или на улице вечером в каком-нибудь назначенном месте. Разговариваем обо всем, о нас, о жизни — иногда прошу Лёню разговаривать со мной стихами. И он, не раздумывая, приводил в движение свой поэтический дар. Или играли в буриме. Он любил меня веселить, но через некоторое время он замолкал, мы шли молча, думая об одном и том же: еще несколько минут, и нам придется расстаться. И мы углублялись в соседние переулки, находя какой-нибудь темный дворик, где подолгу прощались и все никак не могли проститься. Лёня нервно курил, делая мне какие-нибудь наставления и заранее назначая следующее свидание. Расставались каждый раз очень тяжело. Поздними вечерами он выгуливал свою любимую собачку Муську, очаровательное создание, и мы подолгу разговаривали уже по телефону.

В театр Лёня, как правило, приходил пораньше, чтоб увидеть меня, идущую в свою гримерную, а я, проходя мимо, изображала равнодушие, делая вид, что между нами нет никаких отношений. Он же, напротив, хуже скрывал свои чувства. Одна из актрис все-таки что-то заметила и передала своей подруге: «Посмотри, как Филатов смотрит на Шацкую!

Когда идет за ней, будто дышит ею».

А я — как партизан, и это его расстраивало. Найдя подходящий момент, когда рядом никого не было, он хватал меня, пробегающую мимо, за руку:

— Что с тобой? Почему я не чувствую тебя? Я все время ищу тебя глазами, — ты ни разу не взглянула на меня.

— Родненький, так нужно, за нами могут наблюдать. Твои чувства тебя подводят, я люблю тебя.

— Ну, слава богу. Ты меня успокоила. Люблю тебя. Вечером позвоню. Пока.

— Пока.

И мы разбегались. Лёне все время нужны были ответные подтверждения своим чувствам, и, когда ему казалось, что таковых нет, у него происходила разбалансировка всего организма: он нервничал, не мог нормально работать и мог часами до меня дозваниваться, пока не дозвонится и не услышит успокоительное — люблю.

Несколько лет спустя сон, которого я также не смогла наутро вспомнить, повторился.

Те же тревожные ощущения, только к ним примешивалось еще и чувство какой-то беды, которое я опять же связывала с театром.

Вечером у меня спектакль «10 дней, которые потрясли мир». Промаявшись в тревоге весь день, я наконец-то прибежала в театр прямиком в гримерный цех.

— Девочки, ничего страшного не произошло в театре? Мне приснился сон… — Вчера на спектакле Лёню чуть не убило током… — Где он? В больнице?

— Да вроде, говорят, дома… Уже не слушая, как все это случилось, я ошалело, как безумная, бежала к выходу. До моего выхода на сцену оставалось 35–40 минут. На улице хватаю такси. Назвав Лёнин адрес, умоляю водителя стрелой лететь к дому, подождать у подъезда 3–4 минуты и также стремглав вернуться в театр. И меня совсем не заботило, что Лёня мог оказаться дома не один. Я ни о чем не думала: важно было увидеть его и успокоиться… Только нажав кнопку звонка, вдруг перепугалась: а если не один дома?

Дверь открылась… В дверях — Лёнечка… живой! Нужно ли описывать его реакцию на мой неожиданный приход (точнее сказать, прибег), я не могла остановить слезы, которые потоком катились по щекам, скатываясь на его шею. Но мне нужно было бежать назад, я уже опаздывала в театр. Одна минута… всего одна минута лихорадочного «свидания».

— Роднулечка, какая же ты у меня все-таки сумасшедшая. Не плачь… Видишь, ничего страшного… вот только ладонь… Беги скорей, ты опоздаешь на спектакль. Я люблю тебя… В дверях крепко обнялись: «Родненькая, не волнуйся, все нормально, я очень тебя люблю!» — прошептал мне в ухо на прощанье Лёня и через 5 минут я, успокоенная и счастливая, уже была в театре, — успела!

Позднее я узнала, как все произошло. В спектакле «Мать» была сцена, в которой актеры, раскачиваясь в темноте на подвешенных к тросу штанкетах (трубах) и подсвечивая свои лица, мощно пели: «Эх, дубинушка, ухнем!..» Гениальная сцена, пронизывающая тебя до мурашек.

Штанкеты, трос и стаканы-подсветки — железные. Лёня стоял на железном штанкете, левой рукой держась за трос, правой держа стакан-подсветку. В том месте, где подсветка соединялась с электрическим проводом, была нарушена изоляция. И ток (свыше 220 V) пошел от правой руки через сердце в левую, потом по тросу к ногам и обратно через все тело наверх. То есть Лёню закоротило. Оторвать руку от троса он, как ни пытался, не мог. Спасла его актриса Лена Габец, стоящая рядом с ним. Поняв в чем дело, она крикнула электрику, чтобы тот погасил свет, и выдернула у Лёни подсветку. Прервалась электрическая цепь, и он упал на пол, сжался в комок, потом в шоке вскочил и выбежал в кулису, оставив позади себя кровавую дорожку Ладонь была сожжена почти до кости. Приехавшая «скорая» сделала ему электрокардиограмму и отвезла домой.

Потом я узнала, что если бы еще одну минуту Лёня находился под током, его сердце не выдержало бы.

А вот сон, рассказанный мне и нашим друзьям Лёней задолго до его болезни.

«Ночь. За мной гонятся люди, которые хотят меня убить. Я вбегаю в подъезд какого-то дома, несусь на последний этаж. Те уже близко. Понимая, что меня все равно убьют, я прыгаю вниз. И у самой земли думаю: „Все, мне конец!“ — меня вдруг подхватывают чьи-то руки. Нюсенька, это были твои руки!» — заканчивал рассказывать свой сон Лёня.

Сны… Кто нам их посылает? Для чего? Жуткая странность, которая произошла у нас на даче летом 2003 года.

Весной я попросила местных рабочих заранее вырыть мне две ямы под яблони — метр на метр. Я была предупреждена, что нельзя тут же сажать саженцы, необходимо подождать 2–3 недели. С хлопотами забыла о них. Через месяц приехавшие к нам в гости друзья увидели ямы, которые вытянулись ровно на 1 метр, нехорошо пошутили: «Для кого вырыты две могилы?» Вскоре ушли из жизни Лёня и муж Клавдии Николаевны Константин Дмитриевич.

Глава 7 Крещенское сбылось «Я хочу, чтоб ты стала моей женой…» 19 мая 1972 года — конец платоническим взаимоотношениям. Мне всегда была противна роль любовницы, и я ею стала!

И все-таки — счастье! Крещенское — сбылось. 18 мая 1972 года у Лени появились ключи от общежития на Красносельской, о чем он сообщил мне в театре. Завтра! 19 мая года. Удивительный солнечный день. Встретились недалеко от метро. Дорога кажется долгой. Идем, говорим о чем-то… Я ощущаю неловкость, вроде как меня ведут на заклание.

И вот дом, дверь… ключ в замке… мы переступили порог… * * * Счастье абсолютно, когда люди — свободны. Мозг несвоевременно давил на душу: как теперь быть? Мы не свободны, — что делать? Честнее — уйти из семей. Но легко сказать, а сделать — причинить боль близким людям, а в Лёнином случае было еще сложнее: она по некоторым причинам могла потерять работу. И Лёня всегда будет иметь это в виду, а я, несмотря ни на что, буду ценить в нем это качество — чувство долга, чувство ответственности за своих близких. И потом он еще плохо меня знал, не совсем понимал: я в общем-то для всех была закрыта, себя — настоящую — я запрятала очень глубоко, и только с очень близкими людьми я становилась сама собой, и только они знали все про мою, мягко скажем, непростую жизнь, про мои радости, а главное — про мои душевные страдания.

Думаю, на этом этапе Лёня не совсем доверял мне, т. е. не готов был доверить мне свою жизнь. Позже я от него узнала, что и его друзья хором отговаривали от серьезных со мной отношений, говоря что-то про сухари: то ли он будет сидеть со мной на сухарях, то ли они будут ему их таскать… Такое, значит, я производила на людей впечатление: улыбающийся, легкий человек — человек несерьезный. А когда мы стали жить вместе как законные муж и жена, я его пытала: «Ведь ты тогда совсем не думал о нас с тобой в браке?» На что Лёня возражал, говорил, что думал серьезно, чему я не верила и начинала объяснять — почему, объяснять возможные внутренние его аргументы «против» на тот момент. Ему интересно было меня выслушать, но под конец все-таки настаивал на своем: думал серьезно.

Усмехаясь, я переводила разговор на другую тему.

А сейчас на дворе 19 мая 1972 года с обалдевшим от счастья солнцем и мы, полупьяные, полудохлые и с уже тревожными мыслями, — что же дальше? — кроссворд.

Как определятся наши взаимоотношения? У меня в ушах шепот Лёни — «я хочу, чтобы ты стала моей женой».

Глава 8 Встречи у подруг Мы оставляли за порогом страх Какое-то время нам негде было с Лёней встречаться, и это было мучительно. Потом с помощью моих друзей — Лены Виноградовой и Лены Герсони мы наконец-то обрели место, где могли уединяться и быть хоть несколько часов вместе. Они, мои подруги, приютили нас в своих квартирах. Как мы были им благодарны! У нас с Лёней с некоторых пор стало традицией встречать старый Новый год у Лены Виноградовой, и мы этой традиции никогда не изменяли. Войдя в квартиру, нас покидал страх, преследующий каждый раз на улице, — вдруг кто-то из знакомых увидит, — не дай бог, — а потом может быть все, что угодно… Конечно, было неспокойно. И все-таки мы были в какой-то степени беспечны, и эта беспечность однажды чуть не довела нас до инфаркта. В какой-то из новогодних дней мы решили встретиться утром у Лены Герсони. Лена работала в МИДе, и я должна была приехать к ней на работу за ключами от ее квартиры. Мороз. Дотопала до МИДа, звоню по внутреннему телефону, вызываю подругу. Спускается улыбающаяся Ленка, протягивает ключи с каким-то важным напутствием. Я хватаю ключи, естественно, слышу плохо, потому что опаздываю на встречу, и слова «спасибо, спасибо» произношу на бегу, почти на улице.

Прибегаю в Нижне-Кисловский к заветному подъезду, где уже топчется мой возлюбленный.

Как два заговорщика входим в подъезд. И мне вдруг стало тревожно. Мама Лены давно должна была уйти на работу. Мы уже в подъезде, заходим в лифт, нажимаем кнопку нужного этажа, едем, — приехали. Подходим к двери, я вставляю в замок ключ, и вдруг мы слышим, как кто-то внизу вызывает лифт. «Лёнька! А вдруг это Ленина мама?» — смеюсь я. Но смех смехом, а чувство тревоги меня не покидает. Лёня смотрит на меня в растерянности, не зная, что делать. Мы прислушиваемся к движению лифта, который и не думает останавливаться и почти доезжает до последнего этажа, где стояли мы — два уже не на шутку перепуганных человека. Мгновенно осознав, какая опасность нас может здесь ожидать, мы, не договариваясь, опрометью бросились вниз по лестнице. Успели пробежать один лестничный пролет, спрятались. Вытаращив глаза и навострив уши, в ужасе наблюдаем, как открываются двери лифта и оттуда выходит — слава тебе, Господи, что мы вовремя сбежали, — мама Лены, которая, как позже мы узнали от Лены, что-то в то утро забыла дома. Через пять минут лифт отвез ее на первый этаж, а мы, очумелые от ужаса, еще несколько минут стояли, не шевелясь, трудно отходя от шока, и только глядя друг на друга, беззвучно, придурковато хихикали, и уши-локаторы — к лифту: а вдруг опять это повторится, и мама опять вернется за чем-нибудь забытым. Но лифт молчал, и мы, не выходя еще из шока, медленно, все еще прислушиваясь к нему, стали носками ног неуверенно отсчитывать ступеньки вверх. Открыв дверь, быстро вбежали в квартиру. Наверное, если бы вдруг вернулась за чем-нибудь мама, мы бы ей ни за что не открыли. Ну, слава богу, сейчас мы вне опасности. Мы наконец-то в квартире, и нас никто не достанет! С поцелуями ушел страх. Какое счастье — мы вместе!

Вошли в комнату и обомлели. Какой сюрприз нам приготовила наша подруга! Елка, украшенная игрушками, сияла разноцветными лампочками. Это утро мы с Лёней запомнили надолго и очень часто вспоминали, не забывая при этом так же, как тогда, хихикать.

Но однажды днем, при следующей встрече, когда мы с Лёней уже собирались уходить, мама все-таки пришла пораньше и все-таки застала нас — слава богу! — за кофепитием.

Если бы она пришла на полчаса раньше… — даже страшно подумать… Сердце екнуло, когда вдруг услышали, как поворачивается дверной ключ в замке… Дверь открылась, и вошла мама. Мы мирно сидели за столом, румяные, как только что с мороза. Поздоровались.

Она нам была очень рада. Будучи человеком простодушным и доверчивым, она поверила моему объяснению, почему мы находимся здесь с Лёней: «Очень нужно было кое-что прочитать из вашей библиотеки, порепетировать…» — в общем, я несла несусветную чушь, и, поблагодарив за приглашение еще на какое-то время остаться, мы быстро оделись и, как воришки, убежали под барабанный стук сердца. Такой нервотрепки было еще очень много.

Проходили дни. Встречи, звонки. Каждая встреча — чудесное мгновение… Темные дворики, переулки, которых, оказывается, так много рядом с моим домом на Рогожском Валу. Сумерки. Таинственные столбики деревьев с их нежным шепотом, сквозь которые, как в «пряталки», играют желтые огоньки окошек, скрываясь и вновь возникая. В этом ритме живет мое сердце — чередование радости и печали.

Нас прятала ночь. Расставание мучительно. Снова и снова бросались друг к другу, как если бы это была последняя встреча. Наконец дворик терял нас, оставляя себе на память недокуренные бычки сигарет и вопросы без ответов.

«Родная моя!

Будь умницей. Не думай ни о чем плохом. Если тебе будет грустно, то и мне тоже.

Так что гони от себя всякие плохие мысли.

Целую тебя крепко, моя любимая девочка. Веди себя хорошо. И я тоже буду вести себя как следует. Ладно?» Часть II НЕ ВМЕСТЕ И НЕ ВРОЗЬ Глава 1 Дневники (1973–1974) «Любовь — это и есть наша с тобой жизнь, наша биография» Это быстрые, иногда совсем короткие неуклюжие записи, соответствующие моим тогдашним настроениям. И здесь — только о моих с Лёней взаимоотношениях. Иногда встречаются записи, связанные с домом, театром и окружающими меня людьми.

1973 год 31 декабря. Полночь 8 С Новым годом — мама, Денис, Валерий, Машка моя, Рома с Артемом Егор.

Хорошей погоды вам всем в новом году. И ты. Жаль, что нельзя избавиться от грусти. Летной тебе без меня. Бог да поможет нам: не осудит за прошлое, вернет позапрошлое, подарит — жизнь!

1 января 1973 года «Дорогой мой, я рада, что могу, наконец, написать тебе последнее письмо. Я прощаюсь с тобой. Я не имела права связывать тебя и заставлять играть со своей совестью. Я не смогла уберечь тебя (себя) от необходимости поступать подло. Это не в моей власти, но это — моя вина. Я перестала быть свободной и лишила тебя возможности ощущать себя свободным. Я не имела права продолжать наши взаимоотношения еще задолго до Ленинграда. И плохая защита — обстоятельства. В результате все оказалось предательски мелким, недостойным нас. Я ухожу. Будь счастлив. Когда ты прочтешь это письмо, наступит освобождение, ты почувствуешь себя также легко, как я, отписав все это. Прощай».

Письмо Лёни мне:

Любимый!

Солнышко мое сероглазое, золотоволосое, самое любимое в мире, сердечко мое нежное! Прости за обилие всяких безвкусных слов (это «прости за…»я вставил для того, чтобы иметь право продолжать в том же духе). Девочка моя единственная, самая моя красивая, самая добрая, самая ласковая! Не предавай меня, не остывай ко мне. Никаких «испытаний» я больше не выдержу. Давай обойдемся без них, ладно? И облегчать ничего не надо. Легко живут многие, а любовь, к сожалению, посещает немногих. За нее надо держаться, потому что если на свете есть что-то, за что можно умереть, то только за любовь. Любовь и есть наша с тобой жизнь, наша биография, а все остальное — пошлость.

Жду тебя. Приезжай скорей!!!

Мария Полицеймако — актриса Театра на Таганке.

Друзья М. Полицеймако.

3 января Состоялся разговор. Встретить не ожидала и испугалась, однако взяла себя в руки и успокоилась. Два дня покоя. Такою нашел меня при встрече. Не отпускает: «Уже невозможно. Так просто не рубится. Надо что-то придумать. Я не могу жить без тебя».

Не могла не повториться, и я повторилась с добавлением большей воли. Попросила простить меня, всех нас. Все правильно. Так должно быть!

5 января Вечером — «Мать». «Мать» — спектакль Театра на Таганке.

Мельком видела у телефона. Худой. Осунулся.

6 января Не уверена, что прекратится золотухинский Ленинград. А если так, зачем мне бросаться в пустоту? Выдержала три дня, и опять потянуло. Что думает он? И думает ли?

Погода самоубийц. Хватило на мало.

Весь день — хоть вешайся. Тошнит от неизвестности: где, что делает, о чем думает? А какая мне должна быть разница: сама захотела и не просто так — серьезно. Все было взвешено и не один раз. Все — за. И зачем? Все равно в результате воровство. Говоря о бесперспективности этих взаимоотношений, не вижу ничего хорошего у себя дома. Ничего произойти не может, если только З.11 сам не уйдет. Ситуация.

Завтра — «10 дней…». За четыре дня много передумано, перерешено. В чью пользу? И ни одного варианта, чтоб в мою, нашу. Надо решить, как себя вести. От разговора не уйти, не может он жить спокойно, не позволит хотя бы привычка иметь рядом «родного человека».

З. теплотой немного поддержал. Помоги мне, и все может образоваться.

Еще более настойчиво — завязывать!!! Пожить месяц — без и поглядеть, к чему приведет этот «театр». Либо-либо.

С сегодняшнего дня — сплошное лицемерие перед самой собой. Завтра успокоюсь. Это просто жуткий вечер в одиночку. Где гости? Устала.

7 января З. все время кланяется, расшаркивается и всегда гнет спину. Как все это можно выдержать?

В. Золотухин.

«10 дней, которые потрясли мир» — спектакль Театра на Таганке.

Нами всеми руководит чья-то злая воля… Поняла, что вернуться и начать все заново уже невозможно. Чужие с З. Его засосало… нет ни долга, ни обязательств.

А мы будем держаться. С человеком спешить не буду, но еще немного продержусь.

Сегодня увидела его в театре, было много народу. Будто бы нечаянно скользнул рукою по моей руке.

И ничего с этим сделать уже нельзя.

Решить бы Золотухину окончательно. Сама пока ничего не буду предпринимать до лета. Странно: зачеркнулось прошлое — его нет, не было, существует гнусное настоящее… Омерзительное — рядом и терпишь. Во дошла! Мой Бог, не оставь меня… Ты и его не оставь. Сохрани нас, убереги от ненужных комплексов, даруй нам возможность любить друг друга, огради от обстоятельств, не позволяющих нам быть вместе.

Паноптикум. Записка З.:

«Зайчик! Думай обо мне лучше, и все будет хорошо. „Синяя птица“ в наших руках.

Обнимаю и целую тебя. З.».

Что это? Испорченность? И уже непонимание, что есть хорошо, а что плохо?

Мадам К,13 спит с моим мужем и думает, что у нее это чистое, святое. О благородстве со спущенными штанами… З. в кайфе… Скоро весна и наступит — зоопарк!.. Надо уметь жить, надо любить жить. Покойной тебе ночи, друг! Что бы ни было, ты всегда мне — друг. Уже за 12, а прощаться с тобой не хочется! До завтра, когда увижу тебя на сцене. Я втихомолку буду наблюдать за тобой.

8(?) января Ага! Остановился?? Но ведь и я поздоровалась.

Л.: — Я так не могу уже больше. Перестань злиться.

Я: — Ты все не так понимаешь. Я не злюсь.

— Я понимаю. Я не так сформулировал… — Пойми меня, мы должны расстаться, чтоб никому не причинять страданий. От того, что мы вместе, плохо всем, и нам в том числе. Так жить нельзя… — Я понял, что я тебе просто стал безразличен, стал ненужным. Я тут выкаблучиваюсь, как щенок, верчусь, работаю, думая, что кому-то это надо, а сейчас понимаю, что это вовсе ни к чему, и я тебе стал просто не нужен.

— Лёнечка, я действительно все делаю для того, чтобы забыть тебя, а ты никак не хочешь этого понять и мне в этом не помогаешь. К сожалению, существует привычка, я привыкла к тебе, и мне трудно… Мадам К. — Кабельникова — киноактриса (фамилия изменена).

— В том-то все и дело. Я привык и избавиться от этого не могу, как ни стараюсь.

— А нужно. З. старается уладить отношения в семье.

……………………………………………………………….

……………………………………………………………….

(Начался легкомысленный театр.) Я: — Что-то мы с тобой засерьезничались. Ну, что ты будешь делать? Забудешь меня?

Л.: — Нет, мы с тобой слишком разные люди. Тебе это легко, все — легко. Я не знаю, что делать.

— Ну, люби меня.

— Ты же зачеркиваешь меня, запрещаешь… — Платонически.

— Не могу.

И опять никому не нужная нежность. Что за черт — потянуло, опять потянуло.

Молчим. Держусь. Встал.

— Ну, я пойду.

— Подожди. (Кто тянул за язык?) — Нет, мне просто нужно.

Ушел. Струна ослабла, и — слезы. Влетает.

— Ты все равно моя! Моя, — понимаешь?

И я, как идиотка, ничего не могу сказать.

Все не так, как надо. Прекращу. У меня есть оружие, есть противоядие… — летнее.

12 января Утром потопала в родильню. Тайка14 родила сына. 2 килограмма 900 граммов. Дай бог тебе и твоему сыночку счастья, Таинька!

Скоро — Руза. Промозглость прошла. Температура завтра под 30 градусов.

Письмо З. отцу, матери. Мое письмо к ним продиктовано якобы ревностью. Не понимает. Как не чувствовать, что давно нет к нему никаких чувств. Всю жизнь — обольщение на свой счет.

Родители должны все знать не из его выдуманной литературы, его фантазий, они должны знать правду.

13 января Здравствуй! Задумала мое число. Не буду ничего менять. Ни к чему. Мой человек, прости за предательство и — здравствуй! Иду спать: завтра — станок.

15 января Таисия Додина — актриса Театра на Таганке.

Руза — имеется в виду актерский дом отдыха.

Руза. Не пью, не курю, никуда не тороплюсь и никаких дум, разве только чуть-чуть.

Главное — отоспаться.

Вечер. Фильм «Благослови зверей и детей».

17 января Жуткая тоска. Хочу к тебе. Голубой поет «Темную ночь» — с ума сойти!

………………………………………………………………….

………………………………………………………………….

Это, по-видимому, поиски новых форм. Ищите! Дерзайте!

18 января Грустно. А может, все дело во мне? Быть не может, что все — говно, а я — ангел… Что произошло? Почему такой неприличный взрыв, аж самой сделалось страшно.

Назойливо по одному и тому же месту — по самолюбию.

Не позволю громкого… неуважения к себе. Надо ждать интриг.

Гадали. У меня — бешеная карта, «полный раздрызг, нет покоя, целеустремленного начала». Еще бы!

А он (Лёня) так любит, что физически заболеет. Одна моя карта и никакой другой.

Мечтает только обо мне, весь в любви.

В форточку-свое… Я: — Зачем ты все время мешаешь мне?..

Л.: — Мешаю в осуществлении каких-то твоих планов относительно меня? Трудно говорить. Было много времени подумать. Понял, что ничего в жизни не дорого, кроме тебя.

Жить без тебя не могу.

— А я не могу жить вчетвером… — Мы не будем вчетвером, втроем. Будем вдвоем. Я брошу все.

— Поздно. И у тебя, наверное, и у меня налаживаются отношения дома. Поздно.

— Я знал, что потеряю. Я все не верил, глядя на тебя. Ты была такая веселая все это время, думал — нарочно, потом понял, что ты всерьез, ты разлюбила.

— Я бы не разлюбила, не разлюби меня ты.

— Это невозможно, невозможно.

(Пауза.) Я: — Я отношусь к тебе с глубокой нежностью, но — поздно.

Л.: — Ну что ж Я все чего-то клянчу, вымаливаю. Прощай.

23 января Пусто.

24 января Что нужно мне — я знаю, но не уверена, что это — нужно.

Во Вьетнаме кончилась война.

2 этаж. (Лёня звонит по телефону. Я одна в гримерной, дверь открыта.) Я: — Позови, когда закончишь разговор. (Через паузу.) Л.: — Телефон свободен.

— Подойди, пожалуйста… Я люблю тебя.

— Я тебя в 1000 раз больше.

Обоюдная истерика. Нежность. И признания, признания.

И опять: какое мы имеем на все это право: мы не свободны.

(Голос его подруги.) Л.: — Слышишь? Зайдет обязательно. (Послушал.) Не она. Завтра принесу стихи.

(Вышел.) С неба да на землю. Хочу уважать себя и тебя тоже. Отдала бы год жизни, чтобы не видеть тебя, прячущегося за дверью.

(Через перерыв.) Л.: — Что с тобой, миленький?

Я: — Ничего. Знаешь, — нет, не нужно все.

Противно. Не представляешь, как неприятно мне было наблюдать за тобой. Я отказываюсь от всего.

Хлопнула дверь. Я осталась одна.

26 января Имеет цену только любовь.

«Пусть он любит меня, когда это ему нравится. Когда он любит, он очень нежный, и он падает на колени. И пусть он не слушает меня, когда поют птицы, я буду любить его до конца дней моих».

27 января И опять — сначала. Карты: только двое.

И опять — покой.

28 января Всмотреться в себя, себя познать и ограничиться самой собой.

Сосредоточиться в себе.

Меня отвлекают, предают, похищают меня у меня же самой.

Суетность — удел века. Твой удел в тебе самом и вне тебя, но, заключенная в тесных границах, она все-таки менее суетна.

Любовь к свободе — главное мое качество. Из-за этого питаю смертельную ненависть к тому, чтобы от кого-либо зависеть.

29 января Наконец-то артистам дают квартиры. Я слышу их счастье, оно, наверное, похоже на тогдашнее мое — хлобыстовское, когда мы с Валерием получили квартиру Тогда было много, жуть, как много солнца, и ручьи, ручьи. Что за счастливая была весна! В свежую квартиру, в ручьевый март пришла Машка. Мы немножко жмурились от солнца и балдели от счастья и свободы.

(И Лёне дали квартиру (однокомнатную), имея в виду и его гражданскую жену) Вечером после спектакля — домой.

Горе делила со мной Машка. Что со мной делается? Да и Золотухина жаль, хотя у него тоже свои сердечные дела, но все равно — жаль: он потерял Моцарта, а я… 30 января Стрельникова.16 Пропал голос. Господи! Помоги ей со мной. Денечка — прелесть:

пытливый и трудяжка.

Никаких эмоций. Перегорело? Как будто бы все прошло, и ничего не было, как до декабря 71 года.

Скорей бы уйти в лето да в море.

Живу, не утруждая себя заботой о З., живу жизнью, которая не в тягость ни мне, ни окружающим.

Независимость, на которую ежедневно, ежечасно посягают.

31 января Стрельникова — профессор медицины, автор уникальной методики восстановления голосовых связок Чужой. Вечер у Машки. Редкие вечера, когда мне по-настоящему хорошо. Счастья и уюта этому дому.

А мы еще натянем джинсы в открытую.

Февраль Снега много, а звезд не видно.

Проезжала мимо зоопарка, на секунду что-то растопилось.

Репетиция — «Товарищ, верь». Получила мизер текста, должна буду иллюстрировать H. Н. Утро вечера мудренее. Дай-то бог! Не нравлюсь я себе. Господи! Дай ты мне злости и не-прощенчества.

Противная полоса: раздражает все и вся. Ненавистные рожи… А может, это мне только кажется? И не в людях дело?

Неправда! Я смогу устоять.

3 февраля Репетиция. Готовлюсь к разговору с Ю. П. 4 февраля 2 спектакля «Час пик».19 Машка завтра не придет на станок ушла сегодня на день рождения.

Хочу в Болгарию — на август.

5 февраля Разговор с Ю. П.

— Считаю оскорбительным быть в спектакле иллюстрацией. Прошу освободить меня от репетиций.

— Я не освобождаю вас, Нина, от спектакля… — Я категорически буду настаивать. Как-то на репетиции вы мне сказали: «Нина, я вам сделаю хороший эпизод. Если мне не удастся вас убедить в том, что это будет эпизод хороший, вы уйдете из спектакля».

— Неправда, ничего такого я вам не говорил.

И вы будете работать.

— В таком качестве — нет.

— Будете. У вас происходит какое-то головокружение… Наталья Николаевна Гончарова.

Юрий Петрович Любимов — главный режиссер Театра на Таганке.

«Час пик» — спектакль Театра на Таганке.

— От чего, Юрий Петрович? У меня в театре — от чего?

Договорились до того, что я, отказавшись от участия в спектакле, должна буду уйти из театра… Веселые дела! После — опять репетиция.

Записка Лёни:

«Родненький мой, откликнись!

Мне очень плохо без тебя. Напиши хоть два слова, чтобы я чего-нибудь понял. Я не верю, что тебе без меня хорошо. Что-то нехорошее сейчас между нами происходит. Надо что-то делать, да?» Уже так далеко все это.

Самое верное дело — рассчитывать в таких ситуациях только на себя, доверять только своим силам, в себе самой искать опору. Я должна быть готова к худшим испытаниям.

Я устала от беготни от Лёни. Он ищет встречи. Нервный. Похудел. Бежать, но куда? От боли хочется кричать, она исчервивела меня. От меня, кажется, ничего не осталось — одна оболочка.

Даже если случится встреча, о чем говорить? Все слова сказаны, да и они давно уже превратились в пустые слова, для него ничего не значащие.

— Тебе не кажется странным настаивать на продолжении отношений, когда ты собрался узаконить отношения с другой? Ты никогда не убедишь меня в том, что тебе… Желание поудобней сколотить жизнь? «Что нехорошее происходит?» Уже произошло, когда узнала.

И назавтра — чужой. Сразу вспомнилось все, что говорилось 3–4 дня назад, как легко ушел: знал о распределении квартир. Это уж потом до меня дошло. Все это перевернуло меня настолько, что наутро я проснулась абсолютно излеченной от тебя — тобой. Ревность и всякое производное от нее охлаждает меня, а не наоборот… Отношения нелегкие, болезненные, потому что до конца не честны друг перед другом.

Я не верю тебе. И как я могу положиться на тебя, когда ты сам в себе не уверен. Твоя нерешительность меня оскорбляет… 6 февраля Днем встретились в ресторане «Поплавок», что на Москве-реке, недалеко от театра.

Зачем дала себя уговорить на встречу?

— Болен тобой.

— Чего ты хочешь?

— Тебя.

Долгий мучительный разговор. «Как я мог сказать, объявить всему театру, что люблю другую женщину, которая притом еще замужем… Она быстро собрала документы… Что я мог сделать?! Все знали, что она живет со мной в общежитии…» — «Я хочу, чтоб ты стала моей женой!» Помнишь?

— Да, я хочу, чтоб ты стала моей женой!

Переданная мне записка от Лёни:

«То, что происходит, нелепо, чудовищно. Я в это не верю. Я прошу тебя помочь мне, а ты отказываешь. Но ты, наверное, права. Я люблю тебя, но вижу, что в тебе все убито.

Спасибо за все, мое счастье! Не думай обо мне плохо. Я все время пытался жить только для тебя. Прости, что всегда получалось что-нибудь неладно.

Как только найду работу, я уйду из театра. Буду стараться. Прощай любовь моя, золото мое, жизнь моя. Вспоминай меня неплохо, прошу тебя».

7 февраля Семья в кондрашке от З. Пришел с пьяным «другом» в 1 час 30 минут из «Камы».20 С мамой — истерика, сын проснулся — плачет. Выгнать «друга» не было никакой возможности. Озверела. По-моему, у меня один конец — Кащенко. Потеряла голос. З. пьян вдребезги. Никто ему не нужен. Зачем же тогда нам — он?

8 февраля З. не пришел на репетицию. Мама попросила сходить для Дениса в магазин — отказался.

На репетиции сорвалась с Ю. П.: не выдержали нервы. Что за жизнь!

Главное в жизни — лошади!

Где они, мои голубые лошади?

«Кама» — ресторан рядом с Театром на Таганке.

Нужно что-то делать с З. Если уж так невозможно, как у нормальных людей, надо разбежаться, чтоб не доводить до ненависти отношения.

10 февраля Репетиция. День рождения у Машки. У нее не выходит с квартирой. Грустный день.

11 февраля Л.: — Много думается. Как решишь?

12 февраля Предложение на встречу.

Л.: — Надо поговорить!

Четверг, 15 февраля «Когда кровать расстелена и около — две пары туфель, и когда два сердца рядом, — это жизнь! Тогда наступает жизнь!» Это ведь моя жизнь.

17 февраля Страшный день. В театре Лёня передал Золотухину два больших зеркала, думая, что держит одно. З. взял одно, а второе упало и разбилось. Маша осколки спустила с водой.

Огради их, Господи, от несчастья.

Завтра целый день без тебя. И опять — пришло, и опять нужен. И никак от этого не освободиться.

18 февраля Дожить до завтра!

21 февраля Помру, если не случится четверг.

23 февраля Какое счастье! Мы у нашей подруги Лены Виноградовой — вдвоем. Почему-то было тревожно, грустно, как будто уже есть что-то, а мы этого еще не знаем.

(Эти мои неясные предчувствия в свое время оправдались.) (Вырваны почему-то страницы.) 7 марта Сдача «Пушкина».21 Наконец-то. Слезы после спектакля.

Песенное счастье. Как в весну и впервые.

Прибыли поздравления и чьи-то стихи.

Зачем не смотришь величаво?

Пусть ты издергана толпой, Пусть норовят в святой покой, Не забывай свое начало!

Тебе к лицу и смех, и строгость, И снисходительность забав… Я не имею столько прав Судить, что значит твоя кротость… В глазах, в тревожном содержанье, Чужой тебе переполох:

Сор из избы, кадрили блох, Тупой топор слепого ржанья.

Круг долгой, долгой околесицы, Сочувствуют, как в гроб ведут И кавалеры — не редут! — Иерархия, расчеты, лестница… Зачем не смотришь величаво Поверх беды, обид и лет?

Поверь, подобной в мире нет, — Ты — продолженье, ты — начало.

Показываю стихотворение Лёне.

Я: —Ты?

Л.: — Нет.

— Нет?

— Нет.

Пили с З. всю ночь. Много говорили о Лёне.

9 марта — Я заболела письмом. Я о стихотворении.

— Ну, болей дальше.

Имеется в виду спектакль «Товарищ, верь!» Реагирует так, как будто действительно не его стихи, — раздражается и нервничает. А если не его, то чьи?

И шел снег, хоть и весна. Какая печаль… Печаль… Зачем столько «не то». Может быть, я уже и жить — без — не могу?

Я: — Я поняла, что оно не твое, потому что оно мне не дорого. Я его уже забыла.

Все равно — не то.

Как быть завтра?

Суббота, 10 марта Червоточило все то же. Может, все из-за болезни? Не было у меня сил любить. Не поняла его слов — «ты победила меня».

Л.: — Подожди еще немного, потерпи. Дай встать на ноги. Все будет твое.

Клялся в безграничной любви.

— Буду любить тебя всю жизнь. Это проверено годом. Без тебя нет жизни.

Звонок Вари (Машиной домработницы): «Береги Лёньку. Его так жалко».

Захотелось в Пушкинский музей — наглядеться на импрессионистов, броситься в кувшинки.

Л.: — Надоело прятаться. Хочется открыто.

27 марта Была сдача спектакля «Товарищ, верь!». Обсуждение. Радость быть рядом. Когда я выхожу из «возка», и ты подаешь мне руку, я ощущаю себя птицей с огромным сердцем и поющей Душой — счастливое парение.

29 марта Злой.

— Ты больна?

— Да. А ты как себя чувствуешь?

— Прекрасно. Я вообще здоров, как бык (Вышел злой.) (Через паузу.) Л.: — Мне нужно с тобой поговорить. У тебя есть немного времени? Много не отниму.

Удели, пожалуйста.

Я: — Хорошо. А что случилось?

— Нужно поговорить. Накопилось. Нужно сказать кое-что.

— Пожалуйста, только не пугай.

— Да тебя ничто не может испугать.

Жонглирую хрустальными сосудами. Чаще вспоминать такие слова, как «беречь».

30 марта Неужели?.. Неужели возможно?! И как страшно не давать тебе жизни, милый. Ты мог бы быть очень красивым и очень умным и увидеть мир!

Ты знаешь, как вкусно пахнет сено! И как., и никогда не понятно, грусть это или радость… …А еще, маленький, можно бегать по горам где-нибудь там, где дикие тюльпаны… это далеко… Если сорвать, они могут погибнуть, и мы их трогать лучше не будем. А еще бывают слезы и бывает горько… Когда обижают собаку, она плачет, и лошади плачут. И вот еще: если посмотришь на солнце сквозь ладошку, увидишь красные полоски между пальчиками. Можно научиться этому радоваться… …Жить!

1 апреля Я у Т. Лукьяновой, т. е. у Таниной бабушки. Хожу к ней гадать. Она — моя старенькая подруга, бросает карты. Опять и опять — одна моя карта у Лёни.

Не имеешь права при мне уйти освистанным. Не имеешь права, потому что я тебя люблю.

3 апреля Если даже «нет», то веду себя определенно, как будто нас уже двое. У Галки Орловой месяц назад при гадании получилась «белая мышь». Появилось множество раздражителей внешних.

8 апреля Подозрения… стало плохо в лифте. З. выволок меня на площадку. Очнулась, — не вспомнила, как случилась дурнота. Посинела до черноты. Приехала Марья, отвезла в «Цеткин».24 Оттуда — в Склифосовского. Долго нет З. с зубной щеткой и мылом.

Татьяна Лукьянова — актриса Театра на Таганке.

Галина Орлова — знакомая Филатовой.

Имеется в виду больница им. Цеткин.

9 апреля Премьера без меня. Звонила в театр, там свой гудеж, свои заботы, своя любимая возня.

Премьера! А я вся в белом, дрожащая до театра. Завтра Машка обещала рандеву. Ну что ж, отоспимся. Пусть отдохнут без меня.

10 апреля Что за радость видеть в больнице друзей. Пришла Машка, и жизнь стала веселей.

Покурили, поговорили, — как будто год не виделись. Читать нечего. Тоска. Заяц не оставил Тендрякова, — пожалел. Любимый25 беспокоится. Написала на маленьком клочке: «Мой последний спектакль „Товарищ, верь!“, — помнишь? Это от нездоровья, была неправа. Не волнуйся, все будет хорошо. Жизнь прекрасна! А вообще — тоскливо и хочется видеть тебя.

Целую нежно… Это я.

Родненький, не волнуйся».

12 апреля Операция. Сейчас бы натянуть джинсы. В палате — я, Мальвина, Галя (красивая) Потолоко-ва, Таня в очках и с кашлем.

19 апреля Отпустили. Не умею побежать. Солнце криком. Ласковая травка колется в глаза, а я удираю из Москвы, я еще нужна ей, но другая, — здоровая. Бегу от себя — к себе. Ну, вот и здравствуй, Жизнь! Здравствуй!

23 апреля — 9 лет театру В глазах Любимова слишком уж нескрываемая претензия, заставляет чувствовать себя виноватой. Почему? Хотела поздравить с днем рождения театра, открыла было рот, — отвернулся: «Да, забыл всех поздравить…» Понять его отношение ко мне невозможно. Да и не нужно, — Бог с ним! Считает меня дезертиром.

Спектакль прошел гениально. Жалко ребят, которых забирают в армию — Лёшку, Бориса27 и Лёню. Ужас!!!

Встретились с Лёней.

— Как ты? Была больница?

— Это в прошлом. Живучая я.

— А ты похудела… но ты же хотела.

— Да, но не так А, правда, говорят… — Да. Скоро.

— Где?

Любимый — Лёня.

Алексей Грабе — актер Театра на Таганке.

Борис Галкин — в то время актер Театра на Таганке.

— Далеко. Я тебя найду.

Потеплело. Перевесила пальто, — наверное, обидела.

Антохин В. М.28 увез З. на вокзал, потом пили у его девушки.

24 апреля Весь день тоска жуткая: где? как? о чем? Надо уезжать в Звенигород. Что опять со мной, Машка?

1 мая Да здравствует 1 Мая.

Во-первых, впервые кашлянула и пополам не сломалась, во-вторых, прыгнула и не рассыпалась, в-третьих, чихнула и не упала в обморок. Чего же больше сейчас желать от жизни? Болеть иногда полезно. Успела прочитать много хороших книг.

У меня ощущение надвигающейся радости. Что-то должно случиться.

2 мая Театр: у Марьи — плохая полоса. Господи, помоги ей. Надо ее ободрить.

Л. подошел, поздоровался.

РУЗА Грибная сырость. Радостно. Горблюсь над шишками. Нежность ранней травки. Нашла муравейник, значит, будет не скучно. Поклонилась нашему с Ленкой29 месту, где рождались воздушные замки с принцами.

Проводил З. до Рузы. Живу в номере 1З. Значит, все будет хорошо.

Ходят бабушки-ладушки, и льет не очень-то гостеприимный дождь, а я в туфельках на босу ногу. У солнца роман с вербой, чуть выглянуло и осыпало ее бриллиантами. Она стоит и воображает… Проорал петух, и я окунулась в Павлово-Посадское детство, где меня заклевывал засранец-петух.

Сегодня не будет душа, где-то что-то прорвало. Надо бы продлить путевку, — в театр почему-то не тянет.

Машуленька, я думаю о тебе. Все образуется, миленький, обожди, все равно с нами Бог!

5 мая (Вырваны страницы.) Антохин В. М. — врач, лечивший Филатову.

Елена Виноградова.

Звонила Марья, — скучно-одинокий голос. Пришел в гости Юра Смирнов, поговорили.

Комнатка. На столе — Денечкина фотография. Сын задумчивый. Любит музыку, остервенело дразнит домашних. Самолюбивый и ранимый предельно. Кто-то из тебя вырастет? Маленький, так неспокойно за тебя. Нельзя заниматься физкультурой? Будешь!

Будешь плавать, бегать, прыгать и плевать на врачей. А главное, мечтаю свозить тебя на море, ты полюбишь его на всю жизнь, и расскажу про моих лошадей, о которых знаю только я одна.

8 мая Ходила на свидание к корове за молоком.

9 мая Впервые почувствовала угрызения совести. Папочка, прости меня, прости за то, что редко о тебе вспоминаю, прости за неразбуженную память.

Перед завтраком встал мужчина, весь в орденах, и поздравил сидящих в зале с праздником. Горло будто перетянуло чем-то, горько стало и — слезы… За столом сидят человек, двое плачут, — я и соседка напротив: у нее, наверное, погиб муж… Много орденов.

И чувство страшной виноватости, и хочется перед этими людьми встать на колени и просить, долго просить прощения.

Прости, папа.

Оказывается, воздух Рузы вреден для моего сердца. Теперь понятно, почему не вылезаю из кикимор, страшна, как Яга. Какой сейчас театр? Напугаю зрителей, никакие гримы не помогут.

11 мая У Иваненко31 — плохие дела. Нехорошо прошлись по ее адресу.

Осталась обыкновенная жалость к нам, к женщинам. Все не так, как нужно, почти у всех. Что за жизнь! У Машки, оказывается, на «Зорях»32 сорвался трос, и она плашмя упала на сцену. Сейчас болит голова. Недаром в Рузе было нехорошее предчувствие.

Я в Москве. Пришла в театр, обрадовалась девочкам.

В гримерную вошел Лёня. Смущается, как ребенок.

— Здравствуй.

— Здравствуй.

Улыбается хорошо, счастливо, дольше, чем нужно, смотрит Юрий Смирнов — актер Театра на Таганке.

Татьяна Иваненко — актриса Театра на Таганке.

«А зори здесь тихие» — спектакль Театра на Таганке.

(Ушел.) — Что это? — спрашиваю.

— Ты что… Лёнька жутко в тебя влюблен. (Делаю удивленные глаза.) Между прочим, когда тебя не было, он ни разу не зашел к нам в гримерную.

Собрание коллектива, чтобы заслушать претензии пожарника к нам, артистам.

Нет, эту речь нельзя не записать! Жаль, что не было камеры.

Речь пожарника Николая Павловича (запись с диктофона):

Я хочу еще раз напомнить о культуре быта. Я с этими рычами выступаю на каждом собрании, но рызультаты пока не видно глазом. Хоть бы для того, чтобы не выступал я, поправили этот вопрос. Вот вчерась на обходе помещения, что я засею волос настрыган, женский, настрыган волос у женщин в гримерных и везде разбросан, по-моему, сознательно, настрыган и разбросан нарочно! Волос преимущественно черный, отсюда вывод: брунетки безобразничали, их у нас несколько, можно легко установить, кто это наделал. Бывает, когда в супе случайно волос попадает, даже свой, и то я уже не могу такой суп есть, в унитаз его сношу. А тут в таком количестве — женский волос… в культурном месте.

Товарищи! Стрыгитесь в одном месте.

Второй пункт — курение. С курением у нас очень плохо. Немного, правда, легче стало — Клим ушел (Климентьев). Тот не признавал никаких законов, курил, где хотел, и не извинялся. Теперь Клима нет, но его заменили, как по призыву, несколько, в том числе Маша Полицеймако. Я не понимаю таких женщин. Женщина — такое существо! И вдруг от нее при целовании будет разить табаком, да как же тогда ее любить прикажете… А Маша курит много и всюду нарушает правила безопасности. Как только ее муж терпит, ее курение?

Между прочим, он у нас работал пожарником и работал неплохо.

На собрании больших пожарных г. Москвы было сообщено о пожарах в количестве штук, по анализу причин загорания — от курения. Часто загорания начинаются в карманах:

курит в неположенном месте, меня увидит и в карман папироску — и горит потом целый театр или того лучше — завод.

Товарищи! Партия призывает нас к бдительности в сбережении социалистической собственности. За последние два дня полетело от безобразий братвы — артистов — четыре стула по 42 рубля, четыре урны фаянсовых. Вопиющее безобразие наблюдалось в четвертой мужской комнате: переработанный харч в раковине, и это засекается мной не первый раз.

Напьются, понимаешь, до чертиков и не могут домой донести, все в театре оставляют.

Уборщица жалуется, убрать не может, ее самуё рвать начинает.

Предупреждаю! Кого засеку с курением — понесут выговорешники тут же, а в дальнейшем буду вместе с Ефимом Филиппычем неутомимо штрафовать преступников, а на вас, товарищ Глаголин (предпарткома), я удивляюсь, вы не партийную дудочку здесь затевали.

Попробовали бы драматурги сочинить такую речь… Она забавляла нас не один день… 13 мая Сон. Целовалась с З. — быть ссоре.

Два спектакля «Час пик». Тяжело. С непривычки здорово устала. Ничего уже мне не нужно. Инерция. Обещано письмо.

(Зачеркнуто.) 17 мая Вчера отправила маму с Дениской в Палово-Посад на 3 месяца.

18 мая Спектакль «Товарищ, верь!». Начало. Пробегает мимо, никаких знаков приветствия.

Веду себя так, будто меня это вовсе не занимает. Прибегает. Предложил сигарету.

Л.: — Ты изменилась по отношению ко мне, — я чувствую.

Я: — Нет, ты ошибаешься, хорошо отношусь к тебе.

Губы клюнулись в щеку… По-моему, это проявление нежности меня нисколько не возбудило, но я улыбалась.

— Я рад сегодня, счастлив, что ты ко мне сегодня другая.

— Тогда играй гениально.

Играл действительно гениально.

Вру сама себе. Я счастлива, и меня к нему страшно тянет. Во время спектакля подходил уже совсем счастливый.

— Я сегодня играл для тебя, — ты слышала?

— Слышала. Я все слышала.

Завтра ровно год со дня нашего рождения — 19 мая.

Письмо Лёни мне:

«21 мая, 1973 год.

Любимый мой!

Так хочется увидеть тебя и выговориться!

Исполнилась наша годовщина. Я помню. Хорошо бы в конце мая, т. е. через 7–8 дней встретиться там же. Но если, конечно, это возможно… …а мне напиши новую. Сегодня же. И передай, ладно?

P. S. Я тебя очень-очень-очень люблю!..

P. S. Напиши мне что-нибудь ласковое».

Вера Гладких:33 «Видела тебя во сне, но не пугайся: хорошо видела. Ты целовалась с З.».

«Привет. Это к ссоре». Господи, не много ли поцелуев с З.?

Действительно, мы поругались.

— Верушка, прошу тебя: завязывай со снами, надоело быть героиней в твоих снах.

Панически боюсь снов. Сон перед операцией, — под выходной. Подошла Гладких: «Я тебя плохо видела во сне: ты была абсолютно голая и бритая, но не волнуйся: сон до обеда.

Потащила З. в „Каму“, чтоб успеть до обеда, но страшно захотелось курицы, которой там не оказалось. Купили в магазине, и уже в лифте мне сделалось плохо».

Вера Гладких — заведущая реквизиторным цехом Театра на Таганке.

Вчера на спектакле понравились З. и Л. Лёня гениально играл, а в финале — «…тоска какая!» зал вымер. Скажу, обрадую.

О приметах.

Зеркало, упавшее 17 февраля, а 23 февраля — «как будто уже что-то есть такое, а мы еще не знаем».

12 апреля — операция.

28 мая Машка, говорят, прекрасно репетирует Кабаниху — умничка! Алла не понравилась… Нужно звонить Т. Додиной.

29 мая У З. — травма душевная — не дают заслуженного «заслуженного». Это, очевидно, обидно, посвящая работе жизнь и делая из нее кульбит.

30 мая Позвонить Татьяне Горбуновой. В гости — к Дениске. Милый, славный, нежный сын. Мама рассказала, что, когда, в прошлый мой приезд, простившись и опаздывая на поезд, я побежала по дороге, Денис, глядя мне вслед, печально произнес: «Как жалко маму! — и после паузы: — Обидно».

В этот раз долго не отпускал, но не плакал. Долго стояли с бабушкой, пока я не скрылась.

31 мая Вечер, свободный от спектакля. Дома — гости, 10 человек. Хорошо «отдохнули». Под финал — М. Ланца и Э. Пиаф. Час ночи. Отдраила квартиру, и опять тишина. З. едет из Ленинграда на Голгофу.

Сегодня на собрании зверствовал шеф: «Если еще раз повторится, Золотухин уйдет из театра!» То же самое о Бортнике и Антипове. С актрисами разговаривает в непозволительном тоне. Оскорбительные слова в адрес Демидовой в ее отсутствие. После собрания к нему в кабинет пришла Марья по каким-то своим творческим делам. Не дослушав ее, повернулся к ней задницей. За журнальным столиком сидел Дыховичный, пил чай, и они стали продолжать прерванный разговор.

Ночью, когда открыт балкон и слышна тишина, хочется увидеть звезды. Их — нет.

Алла Демидова — актриса Театра на Таганке.

Татьяна Горбунова — подруга Филатовой.

Ю.П. внушает мне отвратительные чувства, и ничего не хочется понимать и оправдывать. Не хочется… работать!

Зритель — единственный, который не дает театр назвать постоялым двором… «Наберу половину новой труппы взамен нерадивым артистам!..» — кричали ненавидящие глаза. Я не припомню, чтобы Ю. П. за праздничным столом после очередной премьеры поднял тост за своих артистов, не помню. Не было такого.

Наберешь и проиграешь. Никто из молодых артистов не будет выболен твоей болью, не будет повязан общими неудачами и радостями, как твои старые артисты. Пробросаешься и останешься один, и никто тебе не споет Кузькина36 в твой… час, когда тебе будет плохо. Ты останешься один, будешь взывать, но тебя никто не услышит.

2 июня Сегодня! Ради этих дней живешь. Что делается со мной — не знаю. Нежность. Нежен.

Тоска… 3 июня Шампанское продиктовало письмо-записку:

«Милый, нежный друг мой, много на бумаге не объяснишь, и, я думаю, этого не нужно делать. Меня бы очень огорчило, если бы ты отнесся к этой записке, как к бреду настроения.

Как знать, может быть, мне суждено жалеть об этом, но все же обстоятельства и невозможность вырваться из общего круга заставляют нас оставить друг друга. Ты — умный, добрый и все поймешь. Меня с тобой связывает более нежная привязанность, чем ты себе можешь представить, поэтому не думай, что решиться на это мне просто. Я в отчаянии, но любовь подобного рода стала для меня пыткой. Уверена, что и для тебя — тоже. Разве не пытка — чувствовать, что ты помрешь, если сейчас же не увидишь любимого человека, а его — нет и еще много-много дней не будет. Я люблю тебя, и это со мной, и этого у меня никто не отнимет, но что-то, мне дорогое, ушло. Ничего не надо выяснять. Я это сделала за нас обоих, — доверься мне…» Два тяжелых спектакля. Вечером еле доиграла. Такая тоска. Убежать бы куда-нибудь и выплакаться. Весь второй акт изображаю веселость — глупо. Он — грустный.

Дома с З. уговорили бутылку коньяка. Обсуждались половые проблемы.

4 июня Рынок Еду к маме и к Дениске в Павлово-Посад. Послезавтра день его рождения — года. З. носится по магазинам.

5 июня Имеются в виду частушки из спектакля Театра на Таганке «Живой».

Целый день с Денечкой. Пруд. Лошадка-хулиганка и испуганные глазки сына. Ах, как здесь хорошо! Деревня умиротворяет… И — запахи! Вот оно — настоящее! Но чего-то не хватает.

Зайчик в каком-то раздрызге душевном. Жуть, как жалко. Какое-то щемящее чувство к нему. Хочется обогреть, но все — против: проклятая мозоль, нет обеда. Погоню сдать белье.

Все не так.

Как никогда, я вне всяких дел. По правде, всякая деятельность вызывает у меня отвращение. Не хочется никаких развлечений, и трудно сказать, что меня может сейчас заинтересовать. Наверное, ничто. Усталость — до мозга костей. Духота действует на нервы.

Лёня умоляет о встрече. Расчет мой на серьезное прочтение записки провалился. Господи, помоги выстоять. Как же тяжело. Как трудно бороться с любовью. Впереди — лето, ее суета, надеюсь, задавит, проглотит тебя, меня со всеми нашими переживаниями.

Глупо жить в разлуке, когда люди любят друг друга, когда их связывает такая непосильная любовь.

— У меня накопилось много противоядий. Сейчас расставание не принесет мне тех страданий, которые могли бы быть раньше. Сейчас будет все гораздо проще, но я рассчитываю все-таки на поддержку с твоей стороны. Если у тебя осталась хоть капля дружеских чувств, взаимопонимания, ты не станешь меня мучить и прекратишь какие бы то ни было выяснения. Я умею забывать тебя или нет, — могу не страдать, когда тебя долго нет рядом. Но когда ты рядом с твоим непониманием ситуации «родненький, что происходит между нами? Я жить не могу без тебя…» — это тяжело. Мало удовольствия от твоих заявлений — «мне удобно во столько-то, сейчас могу, потом — нет» и т. д.

Скучно все это и вызывает у меня нехорошие эмоции. Жаль, что отношения дошли до такого уровня говорильни. Знаешь, когда мне нужно остудить себя, я заставляю себя вспомнить некоторые эпизоды из нашей жизни. И вот такие мелочи, как под Новый год — с письмом, когда ты мне отказал в чью-то пользу, когда тем летом обещал и не написал ни единого письма, а я ждала и, что совершенно неожиданно… …………………………………………………………… …………………………………………………………… Помнишь, о чем мы договаривались, когда разъезжались?.. Ты хотел, чтобы я осталась одна… Ну, это прошлое. Сейчас отношения качественно другие. И опять тот же вопрос:

зачем, Лёня? Пусть не сразу, но все в конце концов забывается, забудется и это. Чувства, которые еще существуют, нужно и должно подавить. Потом мы оба не простим себе наших длиннот.

Шесть дорог в трамваях, шесть счастливых билетов и — потерян зонтик.

21 июня День рождения З. Трезвый: месячник у него.

22 июня Еще не вечер. Кремье «Когда умирает любовь» …И чего-то жаль.

Письмо Лёни ко мне:

«Милый!

Происходит что-то ужасное. Казни меня, избей, но реши, наконец, как со мной быть.

Ты видишь, я не волен в своих мыслях. Ничего не могу поделать со своими кошмарами. Ты не можешь ничего поделать, я вижу, ты хочешь, но не можешь, не умеешь мне помочь. И все-таки помоги мне! Мне сейчас, как никогда, нужно твое понимание и великодушие. Я не дышу без тебя! У меня лопается сердце! Дождись хотя бы, пока я не подохну, а там пусть будет, как будет.

Ты — это все. ВСЕ! Другого не будет, не может быть.

Если ты чувствуешь, что уже не выдерживаешь моей болезни, руби со мной сразу. Не давай мне медленно умирать.

Ты сказала мне сегодня: „Я знаю, что надо делать, но не скажу“. Ты задумала что-то плохое, страшное, да? Будь со мной жестока, но честна. Сначала убей меня, а потом делай то, что задумала. Ответь сегодня, сейчас, а то я умру».

27 июня Назойливая нежность. Да что же в самом деле со мной? Становлюсь мазохисткой. Хочу ненавидеть! Не люблю… Взорвать! Ну и что? Все вранье!!! Прогон Островского.37 Как жаль, что я не в спектакле. Хороший спектакль, и молодцы ребята.

Поссорились с З. серьезно. После 12 ночи пришли Т. Лукьянова с друзьями на 2 часа с его разрешения. Наутро не разговаривает. Я извинилась за ночное, но он, удобно для себя, отключил память и через день написал записку — «А дело заключалось в том, чтобы наутро сказать: „Извини!“ На копейку самолюбия».

Позавчера после спектакля «Товарищ, верь!» З. ушел как будто бы к Бурляеву38 и пришел очень поздно. Вчера весь день его не было дома и не пришел ночью. Использовал Спектакль «Бенефис» по пьесам А. Островского.

Николай Бурляев — актер и режиссер кино.

ссору. И ведь тоже — сердечные дела. Дай бог ему здоровья.

Увидеть Шагала.

Около 1 часа — к Галке Орловой.

28 июня Весь вечер было плохо. Ненавижу себя, но я люблю!!!

29 июня До рева — плохо. Вечером поехала к Галке, которой не оказалось на месте. Просидела 2 часа, оставила записку с настоятельной просьбой прийти ко мне.

30 июня С 9-30 до 10.30 у меня — Галка. Немного успокоилась. Вечером «Послушайте!». Вдруг — человек и на «вы»:

— Здравствуйте.

1 июля «Час пик» — утром. Грустный Лёнька. Вечером не выдержала, пришла в театр. С Т.

Ж.40 спели «Вальс при свечах». Что ж, может, получится, уже прилично. А с З. П.41 пели превосходно.

Неймется мне. Тоска. Дома ничего не греет. Слоняется З. Почему мы не разошлись?

Почему он не уходит?

9 июля Я одна дома. Звонок в дверь. Открываю — Лёня.

— Родная моя, я на секунду. Ты уезжаешь, — куда тебе писать?

— Все равно не напишешь… — Напишу.

— Как в том году?

— Поклянись, что никому не скажешь, ради твоих и моих будущих детей.

……………………………………………………………………… «Послушайте!» — спектакль Театра на Таганке по произведениям В. Маяковского.

Татьяна Жукова — актриса Театра на Таганке.

Зоя Пыльнова — актриса Театра на Таганке.

……………………………………………………………………… — Если бы не ты, я бы повесился. Дома чуть не дошло до развода, крупно наговорили друг другу гадостей. Она все время взвинчена, жалуется, что отощала и совсем старая стала.

— Извини, ей нужен ребенок, — успокоится.

— Нет… ……………………………………………………………………… ……………………………………………………………………… — Через 10 минут уйду.

Грустно, но слов нужных нет. Постояли. Какая страшная фраза: «Ради моих будущих детей».

…Как противно затошнило… Я: — Я мешаю тебе?

Л.: — Это после всего, что я сказал? Ты презираешь меня за трусость?

Я: — Немножко.

……………………………………………………………………… ……………………………………………………………………… — Тебе куда писать?

— Не нужно.

— До встречи.

И так просто ушел. Про себя — «прощай» и — «не уходи».

Бедная Машка. И у ней не так все просто.

Конец сезона. Через 3 дня — Сухуми. Дома приделала занавес из бамбука. Чувствую себя одиноко. Хоть бы З. приезжал, что ли.

Прибежал Лёнька за своими рукописями. Искала — не нашла. Пригласила пройти в комнату, — отказался: спешил куда-то.

Как я люблю своих друзей! Господи, огради их от бед, от всяческих несчастий. Дай им мир, и пусть им будет уютно в этой жизни. Счастье, что у меня есть настоящие друзья.

13 июля Я в Павлово-Посаде с мамой и Денисом. Обещала обратно в Москву приехать поздно, но приехала, как в анекдоте, раньше. Дверь в квартиру — настежь. За столом — огромная девица. На столе — бутылка вина, бокалы и коробка конфет Я: — Журналистка?

Она молчит.

Золотухин: — Нет.

Я: — Кто она?

З.: — Аленушка, ты кто?

Она (пожимает плечами) Я: — Вы что тут делаете?

(опять плечи) — Пришли по делу?

З.: — В гости, Я: — Откуда она взялась?

З.: — С телевидения. Вот зашла.

Картина Репина «Не ждали». З. бегал за водкой, оставив ее одну дома. Мама пришла бы в ужас. Как окатило грязью. Стыдно сказать, как я со всем этим разобралась. З. был пьян вдребезги. Раненую амбал-девицу «проводила» до лифта. По-моему, чем-то разбила ей голову.

Золотухина штурмует любовными письмами К.

14 июля. Пятница.

Я в Сухуми с запиской Олега К42 главврачу с просьбой о моей опеке. От природы русая, сейчас я блондинка. В понедельник отправлюсь на турбазу, а сейчас 3 дня я вынуждена буду ночевать в доме для гостей, что стоит около железнодорожного вокзала.

Опекали так, что не знала, как унести ноги. Страшно выйти из дома, замуровала себя:

закрыла окна ставнями, выключила телефон, телевизор. Тишина. Кромешная тьма, и только в туалете — солнце. Туалет — огромный, и высоко — окно. Это моя «прогулочная» комната.

Ночью читаю молитву: «Защити меня, Господи, силою честного и животворящего своего креста, и сохрани меня от всякого зла».

В понедельник утром вдруг слышу, как кто-то поворачивает ключ в замке. Замерла, про себя в который раз читаю молитву. На улице — жаркое солнце, людская суета, а у меня в доме — мрак, и я во мраке. Жду. Медленно открывается дверь и — услышал меня Господь — входит женщина (уборщица). Увидав вдруг возникшую меня из темноты, — испугалась.

Быстро объяснив ей, кто я и почему здесь, оставила записку, не забыв поблагодарить хозяев за три дня «отдыха». И наконец-то, стряхнув с себя трехдневный страх, вышла в мир, к людям. От слепящего солнца заболели глаза. Я знала, что в Сухуми где-то отдыхает моя подруга Лена Виноградова, с которой еще в Москве мы договорились обязательно здесь встретиться, для чего я должна была с турбазы послать ей телеграмму. Значит, в любом случае я еду на почту. И сейчас, сев в автобус, я мечтала: «Вот если бы я вдруг увидела Лену на улице, я бы заорала на весь автобус „Лена-а-а!“» Вдруг меня кто-то хлопает по плечу, поворачиваюсь — моя Ленка! Она тоже по моему поводу ехала на почту. Воображения и слов не хватит, чтоб описать мою радость. Это было как в сказке.

31 октября И как год назад — дожить бы до завтра. Встретились глазами — сердце сжалось.

Машка говорит, что ребятам грозит армия.

13 ноября Неужели — в армию? Ничего не понимаю. Растерянный, безвольный. Куда-то его водят, около него всегда люди, и у меня нет никакой возможности подойти, узнать, что происходит. Сердце сжимается, когда вижу его растерянным.

Через Марью передала ему записку:

«Родной мой, не могу не проститься, пусть даже через бумагу. Мне много есть, что сказать тебе, но не теперь. Плохо мне без тебя. Долго я оберегала тебя от этого, но сейчас я хочу, чтобы ты знал это. Я люблю тебя, и мне плохо оттого, что я ничего не знаю про нас с тобой. Буду молиться за тебя».

Ответ Лёни мне:

«Милый мой!

Ни о чем не горюй!

Ты видишь, как у меня все плохо. Многое от этого.

Я о тебе помню. Но сейчас мне тяжело, и я хочу пережить это время один. Иначе мне будет совсем трудно.

Олег Колокольников — актер Театра на Таганке.

Целую тебя».

19 ноября Почти неделю пребываю в неведении. Чувствую себя оскорбленной: меня от себя отстранили. Понимаю: горе и радость разделяют с женой. Я — не жена. Ну, а если ты любишь и с ума сходишь от незнания, что происходит с твоим любимым, и ты ничем ему не можешь помочь, потому что доступа к нему нет… (Сознательно выбрасываю стыдный, позорный мой монолог по поводу Лёниной семьи, его подруги, про то, что его «семейный партнер» лепит его по своему подобию… «бойся серости и безликости», про «борщи, котлетки, рюшки», — в общем, ревнивая гадость, которую я никогда себе не позволяла.) Ответная записка Лёни:

«Милый мой!

Ну что же это такое? Разве это взаимопонимание? Я думал, что ты хоть как-нибудь сообразила из предыдущей записки. Я сознательно хотел удалить тебя на время всех этих испытаний. Ведь, пойми же, нам труднее было бы потом. И вдруг то, что я хотел избавить тебя от сопереживаний по поводу моих неприятностей, оказалось для тебя поводом почувствовать себя оскорбленной. А ведь все совсем наоборот!

Я хотел пощадить тебя, а ты снова бросаешься в крайности. Ты знаешь, что ты для меня значишь! Так не мучь же меня еще больше. Если в тебе осталось хоть что-нибудь настоящего ко мне, будь умницей!.. Заклинаю тебя.

P. S. Люблю тебя, жду тебя, целую нежно-нежно. И давай будем мужественными еще хоть какое-то время. Напиши мне ответ, пусть коротенький, но сегодня же».

20 ноября Утром отвела зареванного Дениса в детсад. Через час — на «Бедную Лизу»43 в ВТО.

Нехороший месяц. Ползи в свой омут, плесневей.

«Бедная Лиза» — спектакль по повести Н. Карамзина.

26 ноября Записка Лёни:

«Любимый!

Мне горько и тяжело от последнего разговора. Оказывается, мало пытаться быть благородным по отношению к людям, надо еще и соответствовать их представлениям о людях. А мне казалось, что достаточно не быть подлым, а уж дружить или не дружить с кем-то — это дело свободного выбора каждого. Я никогда не думал, что когда-нибудь доживу до дня, когда меня назовут „серостью“. В другой ситуации я бы этому посмеялся, но это процитировала мне ты. Сегодня они назовут меня „серостью“, завтра — „подлецом“;

послезавтра — как-нибудь еще. Меня это не огорчило бы. У всякого нормального человека должны быть враги. Но я никогда не думал, что ты можешь искренне разделять подобные убеждения. Ты-то меня знаешь!.. Ты знаешь, что я один.

Один. Я ни на кого не давлю и не хороню под собой ничьих индивидуальностей. А еще труднее кому-либо задавить меня самого. Пожалуй, это можешь сделать только ты.

Кому-то я нравлюсь, кому-то кажусь уродом, разве я могу угодить всем? Главное, чтобы я соответствовал твоим представлениям о чести.

Я нуждаюсь в тебе, как ни в ком, и ты же убиваешь меня, как никто. Более того, ты бегаешь по театру и не чувствуешь, что я ранен, что каждую минуту я жду твоего взгляда, твоего слова… В чем я виноват? Пусть кто-нибудь мне объяснит. Кому я сделал плохо? Кого я предал? Кого я обидел? Кому перешел дорогу? Почему этим посторонним и неинтересным для меня людям я должен доказывать, что я лучше, чем они думают, почему?.. Неужели я должен сомневаться еще и в тебе, в том, что твою зоркость и трезвость можно отравить гадкими разговорами обо мне?.. Найди время завтра же поговорить со мной или передать записку».

5 декабря У Лени, говорят, сотрясение мозга. Он в больнице. Взяли пункцию из спинного мозга.

Господи! Спаси и сохрани его, Господи!!!

13 декабря 6 декабря был отменен «Товарищ, верь!». Я подвернула ногу, которая враз распухла.

Ездила в «Склиф». Хочется репетировать… 16 декабря Наконец-то поставили телефон. За целый день измучили его, беднягу, звонками.

Накатило весеннее.

21 декабря «10 дней…». Л. Грабе забирают в армию. Из жизни ушла М. Возиян. Лёне вернули паспорт. Армия — слава тебе, Господи! — позади, но состояние ужасное:

тошнит от всего, ест плохо.

30 декабря Весь вечер рядом — теплый, нежный, трогательный и близкий. Мой бесконечно родной! Мы счастливы!

1974 год 31 декабря — 1 января?

Новый год. Год любви, Афродиты, семейного благополучия, красной розы, тигра и т. д.

— Хороший год. Здравствуй!

Прошедший год у меня — год любви, в семье — помойка. 1974 год. Чем-то ты обернешься для меня?

В час ночи, чтоб никто не догадался — кто, — шепотом многих из театра поздравила с Новым годом и пожелала счастья.

Дни никакие. Дни ожидания. Днем втроем: я, Лёня, Марья. Разговор нашелся, неловкость ушла. Над головой грело солнце, и была теплая радость.

Перед спектаклем «10 дней…» пришел после болезни шеф. Цвета желто-зеленого, но элегантен и красив. Похудел.

Опять «…Зори…», и опять скверно с голосом.

Весь вечер — звонки. Знаю, что Лёня. Поднимаю трубку — молчание. Грусть. Музыка.

Сентиментальный Париж. Под его крышами любовь, а в любви — грусть.

Должна прийти Т. Горбунова.

Бесконечные звонки, и опять молчание.

«Послушайте». Тревожно за Марью: нехорошо плакала: «Я сломалась». Плакала Мила Возиян — актриса Театра на Таганке.

мрачно, безысходно. Хочется дать немного тепла, но у кого сейчас есть время на человека?

Бегаем, суетимся — зачем, куда? От суеты болит голова и ломит кости, и нет покоя. Сами с собой живем в несогласии.

У Лёни появилась «коробка», о чем мне сообщил на бегу и на бегу поцеловал: «Люблю, люблю, люблю».

Я вслед: «Я тоже, я тоже, я тоже».

У Полицеймако.

Л.: — Как живешь?

Я: — Плохо. А ты?

Л.: — Могу только лежать и читать.

Тоска… тоска. Жить невозможно — без.

Хмель45 подарил свои ноты к песням.

7 января Лёня лечится.

8 января Колокольников обещал помочь с заграницей. Париж-Париж 2 часа — телефонный звонок.

27 телефонных звонков за день.

10 января Как оказалось, мы искали друг друга. Какое счастье, что была минута, и мы могли обняться и стоять, как раньше. Он глядел мне в глаза, потом нежно прижал к себе:

— Не предавай меня, Нинча, ты плохо понимаешь мою жизнь. У меня никого не было и нет роднее тебя. Я люблю тебя. Ради тебя живу и работаю.

— Знаю.

— Я тебе говорил: у меня появилась «коробка». Родная, позаботься о времени.

А меня душили слезы, которых было так много, что они никак не могли вылиться наружу.

12 января. Руза Пошлое времяпровождение в «Угольке»46 (с обеда до ужина). Вечером сказано себе — «хватит».

Борис Хмельницкий — актер Театра на Таганке.

Имеется в виду бар в актерском доме отдыха.

19 января Телефонный звонок в 8 часов 30 минут. Телефон не сработал — Лёня.

21 января Музей. Импрессионисты. Праздник души. На спектакле — большой пир по поводу дня рождения Сеньки (Сына Семенова ). Продолжили в их квартире. (День рождения января.) 22 января Придет Лёнечка.

Утром помирились с З.

Лёня специально пришел ко мне на 20 минут — счастливый.

Л.: — Ты, наверное, нет?

— Да-а-а.

— А я — очень! Очень! Очень!

Допустилась небольшая шалость.

По дороге домой из трамвая увидела Лёню, выгуливающего свою любимую собачку — Муську.

23 января Прекрасный вечер с Денькой. Букваринск. Читает слова из четырех букв.

Дирижировали 40-ю симфонию Моцарта, «Реквием», узнали букву «Р». Читали Чуковского, рисовали картинки к словам. Нам было весело.

Звонили Валерию.

23 января В театре — плачущая Иза. Откровения. Репетиция «Деревянных коней».48 Я пришла в 9 часов готовая. Как пришла, так и ушла. Атмосфера бардачная. 5 минут — репетиции и минут — на выяснение отношений. В зале сидели шведы, но в конце репетиции — «спасибо».

Лёня затащил меня в пустую гримерную, и мы целовались. Нам можно было позавидовать. Так смотреть друг на друга и любить можем только мы.

Виктор Семенов — актер Театра на Таганке.

«Деревянные кони» — спектакль Театра на Таганке по повести Федора Абрамова.

24 января Письмо Лёни мне:

«Вчера мне было спокойно и легко. Сегодня уже тревожно. Сегодня уже начался завтрашний день. И сегодня уже необходимо увидеть твои глаза, чтобы понять, что я для тебя существую. Осталось восемь часов до того, как я тебя увижу.

А потом я еще смогу побыть один какое-то время.

Сейчас я тебя представляю до последней черточки. И знаю, что никого кроме тебя у меня нет.

Целую твои глаза, губы, шею, люблю тебя. Без тебя плохо, неуютно, скучно».

27 января Во время спектакля с Тайкой — к буфету. Мой день ангела театр отметил выговором.

30 января Золотухин — выступление в Политехническом. Вечером поедет к К. в Ленинград.

31 января Вечер. Дворики. — Ты самая большая моя удача в жизни.

И белый снег, и подворотня с силуэтами. Снег тает от горячего дыхания. «Любимый», «любимая», «Нинча моя», «дорогой мой». Я и Лёнечка. Мы крепко держим друг друга.

Чуть-чуть расконтактились с Марьей. Собраться бы!

1 февраля Демидовой в понедельник — принести шмотки.

15 февраля Под руководством Макса Брегера — «Моя прекрасная леди».49 Сладкое ощущение счастья — вот настоящее искусство.

7 марта «Жизнь Галилея».50 Ссора с Лёней.

Быстро подошел ко мне: «Я не хочу больше с тобой дружить». И убежал. Господи, что это с ним? И что за пионерское заявление? Ничего не понимаю. Почему? — загадка. Всю ночь не спала, но выяснять не буду.

9 марта «Моя прекрасная леди» — американский мюзикл, гастролировавший в то время в Москве.

«Жизнь Галилея» — спектакль Театра на Таганке по пьесе Б. Брехта.

Звонки. К телефону не подхожу Вечером мне передают записку:

«Милый мой!

Прости, если сумеешь. Вынужден царапать эту жалкую писульку, потому что боюсь непоправимого. Как же мы друг без дружки? Сразу же возникает какая-то тяжесть внутри. Это как ностальгия.

Объяснить свой поступок я в записке не могу, если позволишь, объясню позже. Знай только, что я принадлежал и принадлежу только тебе — вот единственная правда. Нервы на взводе, и трудно все разложить по полочкам.

Не знаю, нужен ли я тебе. Боюсь, что нет. Но ты мне нужна. И сейчас речь идет уже не о твоем отношении ко мне, но о самом обыкновенном милосердии.

Я буду ждать твоего приезда из Рузы. Верю, что все образуется. Только не хочу никакой беды, слышишь? А то я просто не смогу дальше жить. Нацарапай мне хотя бы два слова ………………………… Еще раз прости. Люблю… Жду.» Незачем писать и стараться чего-то поправлять.

«Час пик». Подошел после спектакля. Прошу отложить разговор после Рузы.

— Спасибо. Если бы не сказала… Больше бы ты меня не увидела… Руза Альферавичуте,51 Иван,52 Фелька,53 я. Феля пил горькую, тяжело — себе, пытка — окружающим. Выпила 50 грамм. Вечером фильм «Генералы песчаных карьеров».

Сплю, гуляю, читаю. Фелька вечером бросает нас ради сауны. Втроем — с Иваном и Галкой. Иван хохмит — весело.

Фильм «Молодой Хуарес» — жуть.

14 марта Вечером фильм «А вы любили когда-нибудь?» — «Ленфильм». В эпизоде — Машка.

Села на диету Высоцкого (?) — 2 бутылки шампанского. Вечером ела за троих, точнее жрала.

Галина Альферавичуте — гример Театра на Таганке.

Иван Бортник — актер Театра на Таганке.

Феликс Антипов — актер Театра на Таганке.

16 марта Мой день рождения (настоящий день рождения 17 марта).

Спектакль «Товарищ, верь!». Шел плохо из рук вон. Общались с Лёней. Радость: «Если бы не сказала, не стал бы жить».

А днем — «Танька-пантомима»54 с открыткой. На обратной стороне:

«Нинка! Ты права: ничего нет лучше и добрее лошадей и зоопарка! Они приносят счастье, и эта ежиха будет твоим талисманом. Это кусочек меня. А я желаю тебе только хорошего и доброго! Целую! Поздравляю!» 20 марта Отпустили в Одессу.

Л.: — К морякам?

Я:-Да!

Л.: — Не отпущу.

Я: — Я морально устойчивая. (Как посмотреть.) Л.:-Да?

Я: — Ага.

Пришла на репетицию. Уходя, пококетничала и послала ему воздушный поцелуй.

22 марта В гостях у Галки Грачевой и Матвея Ошеровского.55 М.А. — замечательный. Завтра — генеральная репетиция «Левши».

29 марта Дом звукозаписи. Записали с Высоцким две песни к к/ф «Контрабанда». Красивое танго «Белая мадонна» о любви двух лайнеров. Слова написаны Володей, как будто о нас с Лёней. Она его всю жизнь ждала, и, когда он стал никому не нужным, старым, поржавевшим, тогда с ним — «встала рядом белая мадонна». Запись получилась хорошая. Володя был галантен, выдвигал меня поближе к микрофону. В общем, все были довольны. Вторую песню «Сначала было слово» Володя должен был петь один, но передумал и предложил эту песню опять спеть со мной.

— Володя, я же не знаю ни мелодии, ни слов.

— Ерунда. У тебя в руках будут ноты со словами.

И потащил меня к фортепьяно, где я прослушала мелодию. Короче, и эту песню мы записали.

Вечером перед спектаклем встретились с Володей неожиданно под сценой. Лукавый.

Начал было что-то, но осадил себя: «Нельзя: Валерий мой друг». Смешно. Потом: «У нас получилась замечательная запись, красивая. И, вообще, у нас с тобой хорошо сливаются Татьяна Федосеева.

М. Ошеровский — в то время главный режиссер Одесского театра оперетты и муж подруги Филатовой — Галины Грачевой.

голоса. Давай, сделаем с тобой пластинку?» «Давай» — убегая, ответила я. Была озабочена совсем другими делами.

5 апреля Опять письмо К. — Золотухину с ее «трахнуть», «спать с тобой не буду». Ушел бы к ней З., что ли. Звонок Лёни. Нежность. Какое-то наваждение. Не могу не думать о нем, тянет к нему. Когда нет рядом — тоска, хоть вой, и некуда себя девать. Ничего с собой поделать не могу. Никогда у меня не получится забыть его.

7 апреля Ужасная, позорная со мной произошла история. Утром — спектакль «Тартюф». После спектакля Лена В.56 привела своего возлюбленного для знакомства. Я должна была дать ему оценку. Дала оценку положительную, показав большой палец. Уговаривают на полчасика в ближайший ресторан «Поплавок». После долгого сопротивления все-таки согласилась. И мы дунули. Там выпили за них шампанское. И здесь я погорячилась: мой пустой желудок вдруг взорвался очумелым весельем. Час, второй, на третий — дом уже не вспоминался.

За соседним столом заинтересовались моей особой: «Как Вас зовут?» — «Роза». — «Где работаете?» — «На „Трехгорке“, а по вечерам — у трех вокзалов», — так я себя развлекала. Как потом оказалось, сосед был приятелем Тани Лукьяновой, который только что посмотрел спектакль «Тартюф» с моим участием.

Кончились посиделки в ресторане на Ленинском проспекте: прокутили деньги в «Поплавке», поехали занимать деньги к какому-то знакомому, жившему на Ленинском. Мы в ресторане «Спутник». В зале — депутаты, у них в эти дни проходил съезд. Наш столик — ближайший от оркестра. Заиграли мелодию из фильма «Генералы песчаных карьеров».

Ностальгия. Начиненная самыми чистыми чувствами, несмотря на отговоры друзей, пошла к сцене, нежно попросила сыграть еще раз, присев на край сцены. Заулыбались и стали играть, а я растворялась в музыке, думая, конечно же, о нас с Лёней. «Вы что тут расселись? Идите на место!» — какая-то неряшливая тетка схватила меня за рукав. Тетка не знала, что затронула «святое», и мой монолог навзрыд на весь ресторан про несовершенство российское и человеческое кончился в милиции, где и продолжился мой моноспектакль в присутствии нескольких стражей порядка. Сцена со слезами и соплями: «Если бы у меня был пулемет, я всех бы вас здесь перестреляла…» — вспоминать тошно. Потом, вдруг угомонившись: «Я, наверное, неважно выгляжу — у вас нет тут какого-нибудь зеркала?» Подвели к разбитому осколышу. Чуть пригладила волосы. Наверное, вид мой меня удовлетворил, и чуть-чуть по-хозяйски: «Я никогда не была в подобных заведениях, пожалуйста, покажите клетки, где сидят». И ведь поводили, показали. Господи, глаза б мои не видели и уши не слышали: страшные, лохматые, грязные, уродливые лица, которые хрипели, орали невесть что пьяное… безобразно орущая женщина, отчего стало особенно жутко. Экскурсия «удалась» и, спасибо сотрудникам милиции, привела меня в чувство.

Когда привели обратно, спросили про мужа — есть ли?

Голова кивнула.

— Позвоните мужу Если он за вами приедет, мы вас отпустим.

Позвонила. Рассказала, где я, и, что если он, Золотухин, не приедет за мной, мне придется ночевать в милиции. Никто за мной не приехал!

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.