WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 ||

«МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ФИЛОСОФСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ Чистякова Виктория Олеговна КИНОЯЗЫК В КОНТЕКСТЕ (АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ ЭКСПЛИКАЦИИ) 09.00.13 – религиоведение, философская антропология и ...»

-- [ Страница 2 ] --

Способ существования музыкальной реальности может отчасти напомнить способ существования реальности кинематографической, так как музыка, будучи записанной на пленку, уже не предполагает дальнейших изменений в себе и воспроизводится в неизменной виде энное количество раз. Однако особенность музыкального произведения такова, что оно периодически исполняется заново другими музыкантами. И интерпретации одного и того же произведения подчас сильно отличаются друг от друга. Есть что интерпретировать: музыкальное произведение существует изначально в виде знаков, нанесенных на нотную бумагу. Знаков, заданных композитором раз и навсегда, сколько бы ни написали впоследствии редакций одного и того же произведения, к примеру – «Хорошо темперированного клавира» Баха.

Музыка – искусство, которое делится на композиторское мастерство и исполнительское мастерство;

именно этот факт заставляет рассматривать музыкальное произведение как все же «открытое для участия в нем».

Совершенно не так обстоит дело с кино, поскольку нет у него никакой «неизменяемой и повторяемой основы» в виде чего бы то ни было. Оно вообще не нуждается в «опоре» в том смысле, в каком в ней нуждается музыка и театр. И поэтому кинореальность не может существовать как интерпретация, так как интерпретировать ею нечего.

Если, продолжая сравнения, рассмотреть живопись, то можно заметить, что «поучаствовать» в живописном полотне оказывается возможным в виде создания его репродукции (это касается также и скульптуры). Сделать же в этом смысле репродукцию кинокартины не представляется возможным (если не говорить, конечно, о «пиратских» копиях!). Говоря, наконец, о литературе, можно вспомнить рассказ Борхеса о человеке, который слово в слово заново переписал «Дон Кихот» Сервантеса. У текста таким образом поменялся автор и поменялся, соответственно, контекст восприятия этого текста. «Переписать слово в слово» – действие, совершенно невозможное в отношении кино.

Кинореальность нельзя, как стихотворение, «переписать от руки».

Следовательно, от искусств «молчаливых и статичных» кино отличается тем, что его невозможно разделить на копию и подлинник;

от искусств же «звучащих и динамичных» - тем, что не существует для него никакой «основы» (будь то партитура или пьеса), многократно и по-разному воспроизводимой;

наконец, от литературы кинореальность отличается тем, что не является ни текстом, ни языком, не поддается ни «переводу», ни «переписыванию от руки». Можно также заметить, в свете вышеприведенных примеров, что в наибольшей степени кино отличается, пожалуй, именно от литературы.

4.4. Что означает возможность «переписать произведение от руки»?

Действие «переписывания», допустимое в том или ином виде (в той или иной мере) в отношении любого искусства, кроме искусства кино, означает, что в чем-то можно «принять участие» («приложить к чему-то руку»). А значит, выделить нечто в качестве части. Но «принять участие» в кинореальности как раз не представляется возможным. «Приложить к ней руку» можно лишь в виде создания, как уже говорилось, «пиратской» копии, явления отнюдь не ординарного, но не присущего исключительно миру кино.

«Пиратская» копия предполагает, как известно, нелегальность и низкое качество. Вопрос о «нелегальности» произведений искусства – вопрос, вообще говоря, очень тонкий, так как нелегальность здесь встречается совершенно различного свойства. Достаточно послушать рассказы о том, как, к примеру, в семидесятые годы зачитывались подпольными «Мастером и Маргаритой», тайно перепечатанными на машинке, – тоже своего рода «пиратской» копией. Статус нелегальности, продиктованный идеологическими или политическими соображениями, подразумевает «избегание встреч с данной частью действительности», но что это за «часть действительности»? Это то же самое, что избегать встреч с собственным отражением в зеркале;

но ведь, избегая встречи с собой как другим, никогда и не станешь другим для самого себя. То есть тем самым обрекаешь себя на «неизменяемость». В этой ситуации статус нелегальности как раз получают те произведения, которые своим существованием угрожают что-либо «изменить».

В современной ситуации характер нелегальности меняется. В отличие от тех же «Мастера и Маргариты», которые, сколько их не перепечатывай на машинке, не станут «более плохого качества», нелегальная видео- и музыкальная продукция, теряя уровень аудиального и визуального воспроизведения, заставляют говорить о низком «качестве» именно данной художественной реальности. Там, где речь идет о художественном образе, переданном при помощи знаков, как в случае с литературой, «пиратская» копия невозможна в том смысле, в каком она возможна для «внезнаковых» образов, созданных, к примеру, кинематографом. Дело в том, что музыкальная, и кинематографическая реальности, обладая специфическим «эфемерным» характером (то есть существуя короткий промежуток времени и прекращаясь с последним аккордом или кадром, не оставляя после себя ничего, ни актеров, которые могли бы выйти на поклон, ни страниц, которые можно было бы перелистать), оказались вполне возможны в условиях «домашнего» прослушивания и просмотра. Здесь обнаруживается еще один, довольно неожиданный, пример непрямого «родства» музыки и кино (предыдущий пример приводит Бергман, говоря о том, что только музыка и кино прямо воздействуют на эмоции, минуя волю и интеллект). Только музыкальная и кинематографическая реальности ставят вопрос о качестве в том смысле, в каком может идти речь о существовании лицензионных и «пиратских» копий. Имеется в виду качество изображения и (или) звука, а ведь они ничем более и не обладают, эти вышеописанные реальности, они и есть только изображение и (или) звук. Поэтому и оказалось возможным перенести их из зала в «домашние условия». То есть, поскольку они ничем более себя не обнаруживают, кроме своего прямого воздействия (или «прямого присутствия»), остается лишь одно их «прямое воздействие» и качество этого воздействия. И здесь обнаруживается самое интересное:

музыкальная реальность и кинореальность, даже будучи «неважного качества» («пиратской» копией), не означают автоматически неважного качества их воздействия. На этой особенности, присущей кино- и музыкальному воздействию, и построен весьма успешный рынок «пиратской» продукции. Поразительная вещь: живописное полотно, к примеру, требует известного мастерства для создания копии, как легальной, так и нелегальной;

характер воздействия живописи держится на весьма тонких нюансах. Что же касается музыки и кино, то можно сказать, что их воздействие в определенной мере не зависит от качества воспроизведения их звукового и визуального рядов. Эмоции – это, если можно так выразится, весьма «грубая» вещь, реактивная и нетребовательная.

4.5. Вышеописанные особенности музыкального и кинематографического воздействий создают особого рода проблему: новый характер «нелегальности» произведений искусств, основанный на проблеме «качества их воспроизведения». Проблема эта подразумевает существование одних и тех же произведений одновременно в виде «лицензионных» и «пиратских» копий. То есть произведение существует одновременно и как легальное, и как нелегальное, причем трудно бывает подчас отличить одно от другого. Что в целом может означать присутствие копии? Объясняет ли это тем или иным образом «статус» произведения искусства в мире?

Ведь копия в каком-то смысле вообще не может быть «легальной».

Поскольку непонятно, что она такое, эта копия. Она свидетельство того, что оригинал существует. Фотография отражения: отсутствует момент «существования наряду с самим собой как другим». Копия – это, если выразится очень условно, «форма формы». То есть, одним из признаков присутствия произведения искусства в мире можно считать способность его «формы» существовать «помимо» самого произведения (раньше него или впоследствии него). Присутствие копии произведения как раз является примером того, что «первое слово» не подлежит замене. В общем-то, свидетельством невозможности замены и является возможность копирования. Ведь копия ни в коем случае не заменяет оригинал. Наоборот, она свидетельствует именно о невозможности такого рода «замены». Копия служит «знаком» присутствия незаменяемого. Она не замена произведения и не повторение его. Нельзя сказать, что произведение «повторяется» в своей копии. Произведение (как предельно равняющаяся самой себе уникальность) и повторяться-то способно потому, что способно быть тем же самым. И ничем иным. Только тем же самым. А говоря о копии, становится ясно, что она как раз не то же самое, что и произведение. Она явление совершенно иного порядка. Ни произведение, ни какая-либо его «часть» не повторяются в копии, так как произведение, кажется, менее всего разложимо на какие бы то ни было «части». Выше уже говорилось о том, что «целое», примером которого является произведение искусства, есть некая «окончательная завершенность», не предполагающая выделение тех или иных отдельно взятых своих «частей». Поскольку нет у этой «окончательной завершенности» частей в том смысле, в котором их можно было бы «отдельно взять». В связи с этим нельзя сказать, что копия есть копия «части» произведения (например, части в виде «внешней оболочки»). Ведь такого рода «целое» никак не предполагает отделение «внутри себя» одного от другого. Да и применимо ли к «целому» выражение «внутри себя»?

Понимаемое определенным образом «целое» не допускает указания на некое «нутро» этого «целого». То есть это не то «целое», которое состоит из каких то частей, наподобие суммы, состоящей из слагаемых, от перемены мест которых она, как известно, не меняется. Поэтому о копии стоит говорить как о в любом случае «нелегальной копии». Они и является копией в силу некой «невозможности». Здесь имеется в виду «невозможность» что-либо сделать с произведением искусства. Допустим, что копия есть (та или иная) «форма» произведения искусства. То есть «взять произведение как форму» и будет означать «сделать его копию». Вряд ли были бы уместны рассуждения о том, что произведение и есть его форма (или не есть его форма, или не только форма и так далее), но сама попытка «взять произведение как форму» («взять произведение в виде его формы») и является попыткой копирования.

Насколько эта попытка будет удачной (или неудачной) – другой вопрос. То есть, она обречена, конечно, на неудачу, так как само действие представляется не вполне понятным: «взять произведение как форму». Что может служить критериями удачности (успешности) данного действия? А поскольку нет критериев, нет и оценки результата. Но копирование представляется возможным: именно в виде такого рода «попыток».

То есть: нельзя сделать «еще одно, точно такое же». «Еще одно» – это уже «другое».

Произведение способно быть только «тем же самым», но не «еще одним, таким же самым».

«Первое слово» – одно.

Исходя из всего вышесказанного, стоит заметить, что и музыкальная, и кинематографическая реальности копированию не подлежат вовсе. Даже говоря о реальности театральной, оказывается, что есть возможность снять ее на камеру (что и будет являться копией ее звукозрительного ряда: наглядный пример того, что копирование есть в той или иной мере неудачная попытка «взять произведение как форму»). Но если снять на камеру реальность киноэкрана, то это как раз и будет та самая «пиратская» копия, о которой здесь уже неоднократно говорилось. Кинореальность ни в каком смысле невозможно «взять как форму». Невозможным является даже предпринять такую попытку. И потому тем более бессмысленно вести речь о том, будет ли такая попытка удачной или нет. Сняв на камеру кинореальность, мы получаем в итоге ту же кинореальность, только звукозрительный ряд ее будет более плохого качества. Производства ее копии таким образом не произошло. И вследствие того, что кинореальность невозможна как копия, развитие рынка «пиратской» продукции идет вполне успешно, ведь рынок этот предлагает, по сути, никакую не копию, а саму кинореальность.

«Характер воздействия» которой не становится «более плохого качества» из за более плохого качества изображения и звука. Поэтому неудивительно, что рынок «пиратской» продукции сформировался именно на базе музыкальной и видеопродукции: именно эти две реальности в определенном смысле исключают возможность создания копий.

4.6. Применительно к кинореальности все же можно иногда произносить слово «копия», если говорить о ней как о «копии настоящего времени»: если настоящее время обозначить как «первое слово» (причем такое «слово», которое постоянно находится в процессе его высказывания), то тогда «форма» этого «слова» – постоянная сиюминутная недоговоренность – будет выражаться звукозрительным рядом киноэкрана.

Слово «копия», конечно, не представляется вполне уместным в данной ситуации. Разве возможна копия настоящего времени? Разве возможно настоящее время «взять как форму»? Ситуация выглядит парадоксальной, поскольку некая «копия», как бы странно она ни выглядела, все же налицо.

Копия, стопроцентно «пиратская». Самая «пиратская» в ряду всех «пиратских» (а других-то и нет). Ведь попытка копирования предпринимается в отношении того, что в наименьшей степени способно подвергаться копированию. В еще даже меньшей степени, чем произведение искусства, так как произведение искусства есть нечто завершенное (высказанное), тогда как настоящее время есть «первое слово» в момент его выговаривания. Возможно ли «взять как форму» слово в момент его высказывания? Возможно ли сделать копию с «момента высказывания»?

Ответ «в духе» Декарта прозвучал бы так, что «одним из самоочевидных оснований является понимание того, что это невозможно». Но кино, тем не менее, существует, и с этим приходится считаться. Эта «невозможная ситуация» и содержит, вероятней всего, «ключ к разгадке» так называемых «новейших процессов в культуре». «Ключ» этот и подразумевает, вообще говоря, возможность (и способность) копирования.

Ведь кино является отражением действительности (ее «зеркалом») вовсе не в том смысле, что оно копирует ее внешние формы. Эта черта как раз присуща любому из искусств. Федерико Феллини писал, что в послевоенной Италии не существовало ни одной уцелевшей действующей киностудии, поэтому тем, кто все же хотел снимать, волей-неволей приходилось делать это на натуре, а не в павильоне;

а позже эти послевоенные картины критика объединила в один общий стиль под названием «итальянский неореализм». Но ведь ясно, что «неореализм» не является здесь чем-то специально придуманным, выражающим какое-то «новое, видоизмененное мировосприятие». Конечно, мировосприятие в этих картинах новое, с этим не приходится спорить, но ведь сформировалось оно оттого, что мир существенно изменился. Мир после войны уже никогда не станет тем, прежним, миром. Это проявляется на всех уровнях, включая техническую сторону создания фильма. В измененном мире не снять картину «по-старому», этому будет препятствовать хотя бы техническая сторона дела.

И это актуально для всех искусств, а отнюдь не только для кино:

отображение действительности всегда будет одновременно являться отображением средств этого отображения, технических средств, существующих в конкретный исторический период времени. Поэтому рассуждения о том, что кино является «бесстрастным отображением действительности» (или «действительности, как она есть»), пожалуй, в наименьшей степени способны объяснить что-либо в кино. Какое же оно отображение «действительности, как она есть», если эта «действительность» предстает столь разной в картинах разных лет! И речь идет не об отражении «конкретной исторической действительности», которая, конечно же, всегда разная, нет, речь идет просто о том, что каждый «конкретный исторический период» предоставляет совершенно конкретные технические условия. При этом фильм может демонстрировать реалии как далекого прошлого, так и далекого будущего. Но «способ» демонстрирования будет технически зависеть от современных созданию фильма условий. Поэтому говорить о «бесстрастном отображении», как о специфической кинематографической черте, не приходится. Более того, о нем вряд ли приходится говорить применительно даже к искусству фотографии.

Подражает ли чему-нибудь кинореальность? Происходит «удвоение» настоящего момента времени, который есть не что иное, как «первое слово» в процессе его высказывания. Момент времени равняется моменту высказывания (выговаривания). С одной стороны, присущая понятию времени склонность так или иначе быть определяемым посредством самого же себя (или посредством своих же собственных «следов», так как время, как уже говорилось, есть его «следы») лишний раз выявляет способность времени быть непохожим ни на что вообще. О нем, казалось бы, трудно сказать что-либо еще, кроме того, что оно есть оно само: момент времени есть момент времени. То есть момент равен только самому себе. С другой стороны, обнаруживается определенное «родство» между моментом времени и моментом высказывания «первого слова»;

если бы это было не так, то кино как искусство вряд ли существовало бы (хотя интересно было бы ответить на вопрос, возможна ли кинореальность не как искусство;

ведь каким бы из рук вон плохим ни был фильм, пока есть ощущение, что все происходит «здесь и сейчас», есть также ощущение «поэтического образа», даже если это весьма смутное ощущение;

но если ощущение «здесь и сейчас» отсутствует, то речь идет, скорее всего, о любой другой экранной реальности, только не о реальности кино). То есть, трудно что-либо сказать о «характере взаимоотношений» момента времени и момента высказывания, и неизвестно, существуют ли они вообще, эти «взаимоотношения»;

очевидно лишь, что их «равенство» осуществляется в сфере искусства, а именно искусства кино. И вряд ли где-либо еще.

Другими словами, сама возможность равенства момента настоящего времени и момента высказывания «первого слова» порождена была потребностью в соприкосновении со временем как образом. То есть со временем как «целым» (как уже было показано, только «образ» является выражением возможности целого).

4.7. Здесь обнаруживается та сверхособенность кинематографа, которая и позволяет в итоге указать на «среду его обитания» и условия существования в этой «среде».

Дело в том, что «миг высказывания» и «результат высказывания» не одно и то же. Говоря о кинореальности как о «миге настоящего», нужно признать, что этот «миг» рано или поздно завершается (или, во всяком случае, прерывается). С другой стороны, вряд ли можно сказать о кинореальности, что она есть «настоящее время, которое в какой-то момент завершилось. Ведь у настоящего времени нет момента «начала» и момента «окончания», так как момент настоящего, вообще говоря, один.

Кинореальность не есть «завершенное высказывание», поскольку результата этого «высказывания» не существует. Это совершенно не то «высказывание», которое потом доступно в виде собственного результата. Это, скорее, «высказывание», существующее лишь «в момент высказывания». В момент «произнесения». Поэтому здесь не приходится говорить о «целостности» как о том, что становится видно «в итоге». Ведь никакого «итога» не существует.

Настоящее время не существует в виде «итога», следовательно, оно не существует в виде определенным образом понимаемого «целого».

Однако настоящее время содержит в себе все же «скрытый намек» на целостность, иначе кинореальность, как ее «двойник», вовсе не имела бы к целостности никакого отношения, а она его, безусловно, имеет. Настоящее время есть в каком-то смысле «ненарушаемое одиночество». Оно одно;

и куда бы мы ни направляли наши стопы и взоры, все постоянно будет происходить здесь и сейчас (даже если это происходит «невесть, где» и «невесть, когда»). Под «одиночеством» в данной ситуации понимается просто пребывание в таком «единичном» статусе, без «себе подобных».

Настоящее время – одно. И в этом смысле оно – «одиноко». Но одиночество есть то, что способно однажды быть нарушенным. По меньшей мере, должна существовать такая возможность, иначе сложно судить, присутствовало ли это одиночество именно как одиночество. С появлением кино настоящее время в определенной мере лишается своего статуса «ненарушаемого одиночества», ведь присутствие собственного «двойника в зеркале» уже не позволяет говорить об одиночестве в прежнем смысле. В прежнем виде это одиночество закончилось.

Что представляет собой «отражение времени»? Время вызывает свой «двойник», вглядываясь в зеркальную поверхность, и этот «двойник», как в детской сказке, внешне всем похож на оригинал, а по характеру – полная противоположность. Отражение – это всегда «целое отражение». А предмет отражения – настоящее время – всегда в наименьшей степени дает представление о целом. Наоборот, оно служит «точкой», в которой мир «рассыпается на части».

Та или иная «часть» есть часть «пространства культуры». Именно «культура», как «продуцирование неравноценности» («выразительного ряда»), способствует тому, что мы всегда имеем дело с «частью» этого «ряда». То есть «культура» есть продуцирование «пространства» как его неравномерно оформленной «части». Это обстоятельство само по себе не выглядит чем-то принципиально новым в современной ситуации;

новым здесь является другое. Новым является скорее подчеркнутое функционирование «части» в качестве именно части. Главным в ней становится тот факт, что она «часть», а уж потом – какая это «часть». Иными словами, современную ситуацию можно сравнить с хождением по гигантскому супермаркету: ходишь по нему и понимаешь, что вот его-то как раз не обойти ни физически, ни мысленно. И от многообразия предлагаемых в нем товаров и услуг делается слегка не по себе;

впрочем, не по себе делается едва только войдя в этот конгломерат, так как сразу начинаешь ощущать бесполезность любых попыток представить себе все это многообразие «в целом». Так вот, современная ситуация такова, что дарит легкое ощущение «дурноты», вызванное даже не удручающим многообразием «частей» (многообразие «частей» обусловлено не только их «накоплением» по мере развития человеческой истории, но и их значительно возросшей доступностью вследствие новых технических возможностей), а, скорее, самим способом существования этого «многообразия». Продолжая «магазинную тему», можно привести еще одно сравнение: если магазины прошлого существовали все же отдельно один от другого и, проходя мимо, можно было читать различные вывески («Кондитерская», «Обувь», «Антиквариат»), то современную ситуацию можно охарактеризовать как «все в одном». То есть, если отделенность «одного» от «другого» давала действительное ощущение их неравноценности, помимо их фактического различия, то пример супермаркета, напротив, диктует осознание их в каком то смысле полнейшей равноценности (хотя фактическое различие при этом продолжает сохраняться). И не что иное, как «равноценность различного» порождает стойкое ощущение отсутствия возможности целого.

Отсутствие целого стало «бросаться в глаза». В «части» стало самым заметным то, что она прежде всего лишь «часть». А значит – не лучше и не хуже других «частей», которые точно также характерны прежде всего тем, что они «части».

Но ведь именно неравноценность «частей» служит материалом для «целого», когда «одно» дополняет «другое», не будучи равным ему;

из равноценных же частей «целое» не выложишь, поскольку, набирая равноценные части, никогда не придешь к завершению. Неизвестно, где нужно поставить точку. Поэтому, пока существует неравноценность, есть ощущение возможности целого (как возможность когда-нибудь, в самом конечно итоге, «сложить картинку»);

если же неравноценность отсутствует, то «целое» не присутствует даже в виде «ощущения его возможности».

4.8. Кинематограф не зря появился именно тогда, когда он появился:

Андре Базен замечает, что технические стадии изобретения кино были пройдены задолго до его фактического рождения – наблюдение, во многом проливающее свет за «загадку кино». Можно сказать, что кинореальность является «двойником-антиподом» настоящего времени в том смысле, что дарит «мир как целое». Ощущение целостности идет от невозможности «принять участие» в мире, льющемся на нас с киноэкрана. В кино нет ярко выраженной принадлежности к сфере искусства, как в силу отсутствия у него «воспроизводимой и повторяемой основы», так и в силу невозможности сделать его копию, отделимую от оригинала. Но кино все же является искусством, в том числе и потому, что кинообраз является выражением возможности целого, но не «целого как такового» (что демонстрируют все остальные искусства), а мира как целого.

Кино есть выражение возможности мира как целого. И вряд ли какое нибудь еще искусство в состоянии взять на себя подобную миссию (чрезвычайно актуальную в современной ситуации). В этом смысле кино более всех других искусств «приближено к жизни», ведь что может быть «ближе к жизни», чем «здесь и сейчас».

Но «принять участие» в «самой приближенной к жизни» реальности удается в наименьшей степени. То есть не удается совсем, ни в смысле «участия» наподобие того, как это происходит в других искусствах, ни в виде личного «вторжения» в «здесь и сейчас». А раз не удается «принять участие» в этих «здесь и сейчас», значит, они существуют не наравне со всеми остальными «частями».

Кинореальность – совершенно особенная «часть», не предполагающая «участие в себе» в том смысле, в каком это происходит с другими «частями».

Она есть то, что способно дать ощущение «связности» каких бы то ни было «частей» (деталей). И происходит это оттого, что «участие» в кинореальности невозможно ни в каком виде.

* * * Главным итогом настоящей главы можно назвать, во-первых, мысль о том, что настоящее время с появлением своего «двойника» перестает быть «целым», то есть перестает быть «целостным, ненарушаемым, одиночеством». А значит, настоящее время становится «частью». И с этой точки зрения кинематограф, казалось бы, еще более усугубляет ситуацию «функционирования культуры в качестве прежде всего той или иной ее части». Еще одной «частью» становится само время;

то есть время начинает попадать в «пространство культуры». Парадоксальное положение вещей.

Однако именно кинематограф «спасает ситуацию»: ведь если настоящее время служит точкой, в которой мир «рассыпается на части», то кинематографические «здесь и сейчас», напротив, собирают мир «в целое».

Это уже не тот «супермаркет», в котором любой предмет можно взять, осмотреть и поставить обратно на полку. И недаром кинореальность не нуждается ни в какой опоре: отражению, чтобы существовать, нужен помимо зеркальной поверхности, только предмет отражения.

Поэтому в кино ходят «за временем»: не за «историческим», конечно, временем, а за «здесь и сейчас». Поскольку это будут принципиально другие «здесь и сейчас».

Мгновение настоящего, которое дарит мир как целое.

Возможно, именно такое положение дел послужило причиной произнесенного однажды Андреем Тарковским замечания: кино носит ностальгический характер.

5. АНДРЕЙ ТАРКОВСКИЙ «… «Андрей Рублев». Мы снимаем кадры набега татар. Заказан «рапид»: движения на экране будут замедлены, передавая ошеломленный взгляд князя-предателя, который привел врагов на родную землю…Вдруг вижу, Андрей несет откуда-то гусей и собирается бросать их перед камерой.

Зачем, почему, как появились эти гуси? Не по правилам: ничего такого мы не оговаривали, не планировали. И все во мне протестует: я ведь знаю, что эта домашняя птица не полетит, будет только суетливо хлопать крыльями, создаст в кадре суету и сумятицу. Но не в наших правилах спорить на площадке. Снимаю, а Андрей бросает этих гусей…На экране они поразили неловкостью и беспомощностью, подчеркнутыми рапидной съемкой, – трогательный, щемящий образ.» [1, 52].

В русле данного, отнюдь не искусствоведческого, исследования сложным представляется говорить о так называемом «методе художника», но несколько слов сказать все же придется, так как это тот самый случай, когда «метод» имеет непосредственное отношение к тому, что происходит «вне» художника, в процессе развития киноискусства как такового. Рассмотрим некоторые сформулированные ранее выводы относительно искусства кино на примере конкретной практики.

5.1. Говоря о «методе», нужно признать, что его-то в большинстве случаев проанализировать и не удается (Андрей Тарковский – яркий тому пример), можно лишь предпринять следующее: сделать художника объяснимым «внутри него самого». То есть сгруппировать узнаваемые компоненты его художественного мира определенным образом и, возможно, дать объяснение их именно такого, а не иного, хронологического следования (от фильма к фильму). Таким образом осуществляется хотя бы видимость порядка внутри «дразнящего своей необъяснимостью» художественного мира. Но если бы такая видимость могла кого-нибудь успокоить!

Во-первых, стоит только сгруппировать тем или иным способом «узнаваемые компоненты», как делается очевидным, что этот же «способ группировки» применим к творчеству десятка других режиссеров: ведь никому еще не посчастливилось снимать фильм на Марсе, а значит, все пользуются более или менее привычной фактурой, у всех время от времени попадают в объектив дожди, пожары, лошади, гуси, в конце концов. Во вторых, ознакомившись с очередным «способом группировки», становится непонятно, что же, вообще говоря, этот «способ» призван объяснить? Метод самого художника? Похоже, что нет, так как сам художник вряд ли задумывается о том, по какому принципу можно будет в будущем классифицировать те или иные «видимые компоненты» его творений. Способ зрительского восприятия? Тоже, судя по всему, нет, поскольку зрительское восприятие менее всего склонно упорядочивать «видимые элементы» в соответствии с какими-то умозрительными признаками.

Остается предположить, что подобного рода попытки «сгруппировать видимые элементы» осуществляются для того, чтобы сделать художника в чем-то понятным «для себя», то есть для тех в первую очередь, кто эту попытку осуществляет. А раз предпринимаются такие (в большинстве случаев мало к чему приводящие) попытки, значит, есть в художнике что-то, что требует объяснения. Попытки объяснить, даже неудачные, свидетельствуют о том, что вопрос, ответ на который не найден, существует.

Вопрос задан. То есть главное здесь – существование вопроса.

5.2. Художник существует, пока существует «вопрос о нем». Значит, в отношении художника удается (как минимум) предпринять следующее:

задать о нем вопрос. Причем задать его правильно. Возможно, что более ничего сделать и не удастся, но это уже не мало.

Ведь что означает «правильно задать о нем вопрос»?

Это означает, что, в определенной мере, «ответ» на этот «вопрос» будет уже излишним. Это означает также, что художник получит тем самым собственную «территорию» (территорию вопрошания о нем), на которую не сможет претендовать никто другой. Поэтому представляется верным начать разговор о «методе» с «правильно заданного вопроса». «Вопроса», принадлежащего данному художнику.

Так как же он должен звучать, «вопрос Тарковского»?

Но сначала – чем вызвана необходимость сформулировать такой «вопрос»?

На первый взгляд, необходимость эта кроется в напряженной ситуации, которую задает художник, когда как будто начинает что-то значить не только в рамках собственного творчества. Когда его «значимость» проистекает не только и не столько из каких-то найденных им новых индивидуальных элементов стиля. Кино, в конце концов, не настолько еще старое искусство, чтобы в нем перестали появляться художники, которые заново задают вопрос о самом этом искусстве. То есть необходимость «задать вопрос» возникает в отношении того художника, который в свою очередь поставил некий вопрос к искусству, в котором он творит. Это становится тем более очевидным, если вести речь о кино, в котором (говоря языком О. Аронсона) процесс «открывания штампов в качестве штампов» еще далеко не завершен. Иными словами, не завершен еще процесс «открывания заново» образа киноискусства.

Художник являет собой знак вопроса по отношению к искусству не тогда, когда «освежает» набор выразительных средств, а когда находит новый характер выразительности. Яркий тому пример – Сергей Эйзенштейн.

Пример, демонстрирующий невозможность объяснения и восприятия художника исходя из сложившейся практики. Если художника невозможно «объяснить» исходя из того, что ему предшествовало, следовательно, его нужно «объяснять», отчасти исходя из «него самого». И в этом смысле художник есть «сгусток времени», своего «времени», или даже – «пульс этого времени». И это отнюдь не метафора, так как именно время менее всего поддается определению через что-либо вневременное. Время – это «его собственные следы». Художник – это тоже, отчасти, его собственные «следы», ниоткуда не ведущие и никуда не приводящие. Разве можно утверждать, что существует «стиль Тарковского», сформированный вне самого Тарковского? Нет, «следы времени» – это «только его следы».

Есть художники, которые «открывают искусство заново», то есть, образно говоря, «изобретают велосипед». И именно в отношении таких художников (которых не понять ни с помощью образцов, на которых они учились, ни с помощью творчества их учеников, если таковые, конечно, имелись) возникает вопрос о «методе» как о чем-то, что требует объяснения. И, напротив, вопрос о «методе» не возникает там, где заходит речь о «стиле», будь то итальянских неореализм или французская «новая волна». «Стиль» указывает на общность, порождаемую, как правило, похожими техническими приемами (акцент при этом переносится скорее на операторскую работу).

«Метод» же говорит о том, что не укладывается в ту или иную общность. На уникальность.

Вопрос о «методе» возникает тогда, когда бросается в глаза, что данное искусство возможно «вот еще каким образом». «Изобрести велосипед» здесь означает «дать новый образ данного искусства». Масса художников творит в неком уже сложившемся «образе искусства» (как бы ни расширяли они «набор выразительных средств»), и лишь единицы – «дают образ искусства заново». И в способе (как они это делают?) может, на первый взгляд, вовсе не существовать никакой тайны.

5.3. Что может быть наглядней и очевидней, чем эйзенштейновский «третий смысл», которого нет ни в предыдущем, ни в последующем кадрах, а который возникает на их «стыке» (как результат их «конфликта»)? Можно вести долгие споры о так называемой «эстетической значимости» картин Эйзенштейна и о его теоретических взглядах, но «дать новый образ киноискусства» ему, безусловно, удалось.

А на другой чаше весов (как ему и самому хотелось думать) – Андрей Тарковский. Чей «метод» вообще не выглядит объяснимым и менее всего теоретически отделим от его картин.

Действительно, как можно «дать объяснение» его методу, когда его «метод» – это своего рода «гуси», как в примере, приведенном оператором Вадимом Юсовым? Его «метод» есть самое необъяснимое в Тарковском, но не в смысле какой-то зашифрованности, а в смысле необъяснимости гусей, которые просто не требуют, чтобы их объясняли: всякому более или менее точно известно, что это за птица такая. Гуси – это просто гуси. Сколько к ним ни присматривайся, а не найдешь в них никакого символа, очень уж они «гуси». И вот, если удается обезопасить этих гусей от какого бы то ни было символизма, то из них получается – образ. Что и требовалось доказать. И в этом – Тарковский, точнее, его «метод». А разве легко избежать символизма на экране?

Вот, пожалуй, этот вопрос и задан: «вопрос Тарковского». Выговорился сам собой. «Насколько можно избежать символизма на экране?» Ведь здесь кроются две основные опасности кинематографической образности, о которых уже шла речь выше, точнее, опасность-то одна, которую в данном контексте можно обозначить как «грубый символизм». И вряд ли в отношении кинореальности символизм способен выглядеть еще каким-то, кроме как «грубым», идет ли речь о «сверхвыразительности» кадра (как будто кино обязано быть более «понятным», чем любое другое из искусств) или, наоборот, о его «сверхзашифрованности».

Хотя Эйзенштейн, к примеру, являет собой совершенно противоположный вопрос: возможна ли кинореальность как символизирование? И «вопрос Тарковского» и «вопрос Эйзенштейна» в определенном смысле равнозначны, хотя и являются «антиподами»;

они равнозначны постольку, поскольку с одинаковой силой вопрошают об «образе киноискусства».

И если «вопрос Эйзенштейна» носит, скорее всего, «оптимистический» характер, то есть за вопросительным знаком наверняка следует восклицательный, то «вопрос Тарковского» после вопросительного знака подразумевает многоточие. Из этого следует заключение, что, хотя «формально» оба художника играют равную роль в отношении развития киноискусства как такового, Тарковскому вряд ли суждено когда-нибудь стать хрестоматийным в том смысле, в каком хрестоматийным является Эйзенштейн. Все дело в «злополучном» многоточии.

Недосказанность. «Вопрос Тарковского» звучит таким образом, что в нем не содержится заранее никакого утверждения о возможности (невозможности), в силу чего он и не носит характера хрестоматийности. Поэтому о художниках, подобных Тарковскому, можно написать сто статей, пересмотреть их картины еще раз и написать еще столько же. Не найти у них вожделенной «точки», не говоря уже о «восклицательном знаке».

5.4. Вопрос, начинающийся со слова «насколько»: поиск меры. Весь «метафильм» (термин Д. Салынского) как будто задает «рамки», где-то внутри которых и существует эта «мера». Но поиск «меры» – это не поиск формулы: ее нельзя вывести «наглядно». Поэтому можно лишь попытаться определить «интервал», в котором она находится.

Следовательно, первый момент, касающийся «метода», можно определить так: вопрос с «многоточием после восклицательного знака» подразумевает, что ответ последует не в виде формулы, а будет задан в определенном «интервале». Задать «интервал, в котором может находиться ответ». Под «мерой» здесь понимается «норма обращения с фактурой» (если можно так выразиться).

Почему иногда о Тарковском хочется сказать, что он выразил «природу кинематографа средствами самого кинематографа»? «Повторить структуру предмета в структуре высказывания о нем»: принцип, описанный в искусствоведении (подробный анализ этого принципа применительно к творчеству Андрея Тарковского дает в одной из своих статей Д. Салынский) и представляющийся наиболее удачным именно в отношении кино. Если учесть, что кинореальность – это своего рода «зеркало». То есть для того, чтобы выразить «здесь и сейчас», нельзя воспользоваться какой-то чужеродной этим «здесь и сейчас» структурой. Поскольку время есть только «его собственные следы». Кинореальность есть то, что позволяет «настоящему времени» быть выраженным посредством «настоящего же времени». Но настоящее время – очень сложная «материя», хотя бы потому, что являет собой не одну, а две длительности, которые рождают некую «рассогласованность вследствие двойственности». Создается впечатление, что кино призвано главным образом играть синтезирующую («связующую») роль, но не в смысле пресловутого «синтеза искусств». Кино как будто меняет «знак» настоящего времени с «минуса» на «плюс». Из «точки», в которой «рассыпается мир» («рассыпается» по меньшей мере на две «части»:

на длительность явлений «внешних» и – длительность явлений «внутренних»), время «превращается» в образ, а значит, в «нерассыпающееся целое», тем более, что к «художественной» стороне вопроса добавляется целостность как «закрытость для участия в нем». Каким же должен быть «метод» для того, чтобы «дать как образ» то, что служит причиной «отсутствия образности»?

Если рассмотреть это «отсутствие образности», то можно заметить, что его составляют отдельные «части», характер которых таков, что их никогда, казалось бы, не «сложить в целое». «Части», которые не могут стать «частями целого», но и сами «целым» не являются. В этом смысле части «оформленного пространства» (то есть «пространства культуры») все же выглядят если не «одного-рода», то уж точно «одного-ряда»;

речь же идет о «выразительном ряде», состоящем всего из двух «элементов», которые явно не только не «однородны», но даже «одному-ряду» не вполне, казалось бы, принадлежат. Длительность и – длительность. Даже если кино старается дать только «отражение длительности явлений внешних», от другой своей составляющей ему все равно не уйти. Хотя бы в силу того, что сам по себе принцип построения кинореальности (чередование планов, а также, возможно, излюбленная многими «рапидная» съемка, но даже без нее можно обойтись и ограничиться только чередованием планов разной дальности и разной длины) есть «принцип построения» явлений внутреннего порядка. Так называемая «структура высказывания» налицо: речь идет о «структуре явлений внутреннего ряда». И одна граница интервала, в котором существует «мера», задается Тарковским, по-видимому, так: структура явлений «внутреннего порядка» служит выражением для длительности явлений, опять же, внутреннего порядка (вышеупомянутый принцип повторения «структуры в структуре»). Это очень ярко демонстрирует кинокартина «Зеркало». Успех этого «эксперимента», возможно, в полном объеме не осознал даже сам режиссер (перед ним стояли уже другие задачи). Ведь осуществление возможности «выразить кино средствами самого кино» свидетельствует о том, что к 1974 году (год окончания работы над фильмом) завершилось рождение кино как кино. Может быть, в истории кинематографа имеются и другие, более ранние, моменты «завершения рождения», но в том, что хотя бы один такой момент состоялся, сомнений нет. После «Зеркала» кино становится самим собой в том смысле, что «может себе что-нибудь и позволить». Позволить именно самому себе, а не литературе, живописи, фотографии и тому подобному. Не «другим позволить в отношении себя», а «себе позволить». Вероятно, что на режиссера действовало подспудно предчувствие невозможности «сделать» со временем что-либо еще кроме того, что «дать его отражение». Похоже, чисто интуитивно это выразилось и в названии кинокартины. Зеркало.

Второй момент, составляющий проблему «метода», заключается в том, что отражение предмета не есть отражение того, «как он есть»: об автоматическом отображении, на роль которого претендовало изначально искусство фотографии, речь не идет вовсе. Любая вещь есть в первую очередь «знак самой себя», и в этом смысле действительность есть «пауза в поэтическом повествовании о ней». То есть, любая вещь есть собственное «выразительное присутствие» (или «выражающее» присутствие), она так или иначе для нас «выражена». Что означает показать вещь на экране так, как она выгладит, будучи «выразительным присутствием»?

Вернемся снова к эпизоду, описанному Вадимом Юсовым. Кинематограф ведь не то что бы делает вещи «выразительнее, чем они есть» (тем более, что «выразительность, как она есть», далеко не лучший предмет для обсуждения);

нет, вещи и так достаточно выразительны, стоит только это заметить. Вот, пожалуй, эту возможность и дарит кинореальность:

возможность «заметить». Увидеть «вещи как вещи». Для того, чтобы «заметить действительность как действительность», нужно взглянуть на нее «еще раз».

Кино дает шанс увидеть вещи «еще раз» (или «вещи-еще-раз»), существующими как вещи в мире, прекрасно обходящимся без нашего в нем участия.

Те же «вещи» – но без возможности нашего в них «вмешательства».

То есть, для того, чтобы «встретиться» с действительностью, нужно «найти время», и пока не существовало кино, «время» искать было просто негде. В этом смысле «время» тоже становится «персонажем культуры», так как для него находится «место». Все, что обретает свое «место», есть «часть культуры» (или «культура как ее часть»). Если «время» находит свое «место», то «пространство» – напротив – обретает свою «длительность».

Ведь для того, чтобы «встретиться» с действительностью, нужно найти время, причем «еще одно время», помимо того, в котором мы с действительностью встречаемся ежедневно. Как раз в «ежедневности» встретиться с ней и не удается. Действительность, «как она есть вокруг нас», в каком-то смысле не приспособлена для «встреч» с нею, хотя бы потому, что встреча не есть то, что происходит постоянно. Для встречи нужно найти время;

более того, для встречи нужно найти «место» (которое, как водится, «изменить нельзя»).

Обрести «свое время» здесь означает, по сути, «стать самим собой».

Действительность «становится собой» – благодаря кинореальности. Для того, чтобы она стала «самой собой», нужно, во-первых, перестать «принимать в ней участие», а во-вторых», позволить ей стать «образом». Обезопасить ее от символизма, при котором она служит для осуществления «второго», «третьего» и так далее смыслов.

Если бы, к примеру, в вышеприведенный кадр «Андрея Рублева» Тарковский принес не гусей, а пару лебедей, то получился бы как раз символ, а отнюдь не образ. То есть в них сразу усмотрели бы «образ погибающей Руси» или еще что-нибудь. Иными словами, если образ содержит в себе «еще какой-нибудь образ», который не присутствует в наличной выразительности, то получается символ в его «кинематографическом» смысле. Это значит, что «встречи с действительностью» бы не произошло, поскольку лебеди здесь уже явно не «просто лебеди». В «их лице» мы бы «встречались» с чем-то иным.

Следовательно, из всего сказанного нельзя сделать вывод, что для того, чтобы «встретиться с действительностью как действительностью», нужно снимать все подряд и как оно есть. Совершенно не так. Процесс «отбора элементов» (как и в любом другом искусстве) обязательно существует. Если бы в нужный момент у Тарковского под рукой обнаружились не гуси, а лебеди, он бы их в кадр не принес, это очевидно.

В свете этого примера начинаешь понимать смысл однажды сказанной режиссером фразы, что важно не то, как снимать, а то, что снимать. Отбор «компонентов» кадра. Если с действительностью происходит «встреча», значит, действительность существует как образ. То есть для такой «встречи» нашлось «место». Однако образ в кино отличается также свойствами, присущими образам из других искусств: законченность и завершенность. В этом смысле кинореальность дает больше свободы своим «видимым элементам»: если бы чуть по-другому были сняты те же гуси или в несколько иной последовательности разложены были предметы под водой в длинных эпизодах «Сталкера», то «встречаемая действительность» осталась бы той же самой. Здесь важными представляются два момента. Первый – относительно самого «факта встречи»: действительность как «она сама» должна быть «налицо» (то есть недопустимы, с одной стороны, «символизирующие элементы», а с другой стороны – ничего не выражающее скопление «видимых деталей»). Второй же момент касается того, что именно присутствует в кадре: от «перемены мест» или иного ракурса съемки не должен страдать «характер существования» предметов. Важно, какие это будут предметы (как они будут выглядеть «вместе» и «в-месте»).

Небезынтересным моментом здесь является именно тот «глоток свободы», который предоставлен «видимым элементам» кинореальности. «Глоток свободы», который не существует, к примеру, в кинематографе Эйзенштейна.

В кинореальности Тарковского «все могло быть снято и по-другому» – вот в чем его «небывалая особенность». Ведь важно не «то, как». Важно «то, что»:

характер выразительности, который создается «элементами, существующими рядом».

То есть, неудачной здесь представляется ситуация, при которой «все равно, как снимать», потому что как ни снимай данный «набор элементов», как их не «переставляй», а характера все равно не получишь. Ведь действительность как образ есть именно «характер» («выразительное присутствие»), а не бесхарактерное нагромождение компонентов. Не менее неудачной представляется ситуация, при которой нужно снимать «строго так и никак иначе», поскольку компоненты кадра здесь не обладают самостоятельной значимостью и выражают характер того, что в них непосредственно не содержится. Найденная Тарковским «грань» подразумевает создание «выразительного ряда» так, чтобы выразительность эта, во-первых, присутствовала, а во-вторых, существовала бы «свободно», независимо от конкретного ракурса и конкретной последовательности.

Происходит поиск выразительности в самой действительности, а не в чем либо вспомогательном или внешнем по отношению к ней.

Поиск «действительности как выразительности». И главным здесь будет являться то, какие именно элементы составят данный «выразительный ряд»: они не должны мешать друг другу как в смысле чрезмерной контрастности, так и в смысле недостаточного отличия одного от другого.

Поиск действительности как образа: ее можно искать долго и не находить, а можно обнаружить вдруг, окажись только под рукой в нужный момент пара «гусей».

* * * «Метод» Тарковского, следовательно, задает интервал, ограниченный, с одной стороны, привязкой к «структуре явлений внутреннего порядка», от которой просто никуда не уйти, а с другой стороны – необходимостью «найти действительность как образ», то есть составить «выразительный ряд» так, чтобы произошла «встреча» с действительностью как действительностью. Где-то в этом интервале и происходит так называемое «согласование длительностей», очень непростое событие, поскольку «внешнее» – это все-таки не одно и то же, что «внутреннее».

То есть, возвращаясь все к тем же гусям: такие гуси могут присниться, учитывая замедленную съемку. И они же – явление как нельзя более «внешнее», непридуманное, очищенное от дополнительных «смысловых нагрузок». Просто гуси.

С Тарковским в кино приходит ощущение «меры» как существующей в неком интервале: не между «внешним и внутренним» и не между «действительностью и художественностью», а ощущение «меры» как чего-то третьего, но не синтеза или суммы, а как одного-единственного, пребывающего где-то между неуловимостью поэтического и неуловимостью мгновения (поскольку они хоть и равняются одно другому, но не являются одно другим).

1.. Андрей Тарковский. Юбилейный сборник. (Вадим Юсов. Слово о друге.), М., 2002.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ Приняв во внимание весь вышеизложенный текст, можно задаться вопросом: о чем здесь, вообще говоря, шла речь?

Речь в данной ситуации оборачивается скорее ее попыткой. Не «найти язык описания», а сделать попытку «находиться в процессе его поиска». По сути, поиск «реальности», которая здесь упоминается с приставкой «кино-», есть поиск «языка о ней». Если удастся «находится в этом процессе», это будет означать «стоять на пути к ней».

Находиться «на пути» к кинореальности: объявить ее «в розыск». Как известно, искать можно только то, что является более или менее знакомым, а не полнейшую неизвестность, следовательно, мы «знакомы» с кинореальностью и ищем ее как «давно знакомую». Почему же приходится ее искать и затевать всю эту историю?

«Пытаться вести речь»: «вести» ее приходится как ребенка, делающего первые шаги;

будучи «ведомой», она как будто обещает позже, в будущем, «ходить сама». Однако «ходить самой» ей точно не придется, поскольку это же все-таки не молва, а речь. Молва – «ходит, а речь приходиться «вести».

Необходимо пытаться вести речь о кинореальности, так как проигнорировать ее присутствие все равно не удастся;

присутствие вообще не та вещь, которую удается игнорировать.

И важным здесь представляется усилие завести (начать) речь о ней как о ней самой. Поскольку вариантов подмены предмета речи может быть множество, и примеров тому немало.

Уж насколько сложным представляется «дать действительность как действительность» (задача, которую Андрей Тарковский решал в каждой картине заново: камера не «создает» реальность, а «наблюдает» за ней), но ничуть не менее проблематичным кажется говорить о кинореальности как о ней самой. Как о «ней самой» и не более того. Обе задачи в общих чертах похожи. Кинореальность, будучи хотя и не идеальным, но уж точно единственным «местом встречи» с действительностью, таит в себе множество угроз «срыва» этой самой встречи.

И «речь о кинореальности» попадает в точно такую же ситуацию.

Кинореальность способствует тому, что бы речь велась не о ней. А о чем угодно – поводов для разговоров она дает много.

Кинематограф постоянно пытается решать «проблему собственной фактуры» - вот есть некий неотменимый видеоряд, от которого «никуда не деться». Возможность «встретить действительность». Даже если эта встреча не происходит – налицо ее «выраженная возможность». «Фактура» остается «фактурой». Встречи может и не произойти, а кинореальность остается кинореальностью. Видеокассета может оказаться «пиратской», а кинореальность, опять же, останется кинореальностью.

Как же о ней «вести речь», если она в каком-то смысле не зависит ни от качества воспроизводимого звукозрительного ряда, ни от «качества художественного образа»? Вести речь о «качестве» (того или иного «компонента»: художественного, технического, профессионального и так далее) оказывается вполне возможным, но как можно вести речь о том, что дает повод говорить о каком бы то ни было качестве?

И главное: почему такой повод время от времени возникает? Ведь можно было бы ничего и не объяснять. Однако точно также, как существуют художники, в отношении которых периодически возникают новые варианты их «объяснения», существует и кинореальность, как «вопрос о ней».

Кинореальность дает повод заговорить о «ней самой» (вне любых ее «дополнительных проявлений») потому, что имеет отношение к искусству, каким бы плохим ни был фильм или какого бы плохого качества ни было «пиратская» копия.

«Иметь отношение к искусству независимо от…» - главный «отличительный признак» кинореальности. Поскольку «здесь и сейчас» есть «первое слово в момент его выговаривания».

И кинореальность присутствует там, где есть эти «здесь и сейчас», но в качестве «встречаемых нами». Все остальное – в ходе встречи. Кино и есть осуществление этого «хода встречи». Обстоятельства «встречи» – уже совершенно другое дело.

Другими словами, «иметь отношение к искусству» означает существование в качестве «вопроса» или «под вопросом». Пожалуй, только искусство в ряду других присутствующих «частей» обладает этим моментом «постоянного вопрошания». Это происходит оттого, что «первое слово» подспудно задает вопрос о собственной возможности. Как оказывается возможной такая «пограничная ситуация» и как осуществляется «предельное равенство самому себе» (вследствие которого и происходит событие «повтора»)? Вот два вопроса (или, точнее, две части одного вопроса), на которые можно отвечать снова и снова. По мере возникновения «новых воплощений» этого «существования под вопросом». Появляется кинематограф – и на все вопросы приходится отвечать заново. Новая «образность» – новые взаимоотношения с «контекстом». Новое «искусство» – и «ряд искусств» заметно преображается. То есть меняется «характер выразительности» этого «ряда».

Появляется некое «зеркало», способное отражать в себе другие «поверхности». И не способное само стать «предметом отражения». Так называемый «ряд искусств» дополнился некой «реальностью», которая в состоянии служить «универсальным контекстом». И произведения искусств получают возможность новой «ситуации повторения». Возможность повторения вместе с контекстом. Что требует в свою очередь лишь «продуктивного зрительского воображения и доверия», иначе говоря, восприятия, как еще одного, уже более широкого, контекста. Который обладает «привычными» для контекста свойствами, то есть является каждый раз «новым контекстом».

Способность быть «универсальным контекстом» и в то же время – неспособность быть самому быть помещенным в какой-либо иной контекст, кроме контекста восприятия, позволяют кино выполнять роль «собирающего части».

Хотя на первый взгляд кинореальность и сама существует как «часть», в контексте зрительского восприятия, которое осуществляется «здесь и сейчас». Восприятие осуществляется в настоящем. Следовательно, «здесь и сейчас» кинореальности присутствуют в контексте других «здесь и сейчас» (и это первое, что «бросается в глаза»: в «настоящем времени» – другое настоящее). Но если учесть, что действительность – это не «просто действительность» (хотя бы потому, что содержит в качестве своей части собственное отражение), то феномен кино становится …если не понятным, то, во всяком случае, «уже знакомым» («виденным ранее»).

Действительность ведь стала таковой не в момент рождения кино. Она и до этого момента была примерно «той же самой». Кино лишь, став визуализацией настоящего времени, позволило поставить «знак равенства» между «временем» и – «образом», то есть между «мгновением настоящего» и «мгновением поэтического». Кинореальность «скользит» где-то между этими двумя составляющими ее в качестве «равенства».

Поэтому «вести речь о кинореальности» означает «стоять на пути к ней». Существует «путь к ней». Не тот путь, конечно, который можно однажды завершить. Стоит только его «завершить», как выясняется, что пришли вовсе не к кинореальности, а к чему-то иному.

«Находиться на пути к ней»: повторять «структуру предмета в структуре высказывания о нем». Что и проделал однажды Андрей Тарковский: взял «структуру высказывания» и нашел для нее «предмет» с точно такой же «структурой», то есть он проделал путь не от «предмета» к «высказыванию» о нем, а от «высказывания» к его «предмету». В отношении же «языка описания» кино верным представляется обратный путь: посмотрев на «структуру предмета», постараться найти соответствующую «структуру высказывания».

Конечно, поскольку «предмет» есть в каком-то смысле «из ряда вон выходящий» (он действительно несколько «выходит из ряда» остальных искусств), то и язык для него должен быть не совсем «в ряду» с другими «языками описания» и не «наряду» с ними.

Если описывать «кинореальность как кинореальность», то «попытка языка» для нее также должна в какой-то мере быть «скольжением между».

«Язык для кинореальности» существует в те моменты, когда удается «проскользнуть мимо» того, что кинореальностью не является (и это самое непростое в поиске «языка для нее»).

«Проскользнуть мимо»: проимитировать «структуру» кинореальности в «речи о ней» (о «структуре в этой ситуации можно говорить очень условно, не «структура», а, скорее, «мера», существующая в определенном «интервале»). И «сеанс» этой «речи о кино» в каком-то смысле завершиться не может (как не может завершиться настоящее время), а может только прерваться.

Здесь и сейчас.

БИБЛИОГРАФИЯ 1. Александров Г.В. Эпоха и кино. // М., 1983.

2. Аннинский Л. Апокалипсис по «Андрею». // Андрей Тарковский.

Юбилейный сборник. М., 2002.

3. Аннинский Л. Зеркало экрана. // Минск, 1977.

4. Аннинский Л. Лев Толстой и кинематограф. // М., 1980.

5. Аннинский Л. Невзятая крепость. Толстой и киномышление // «Вопросы литературы», 1979.

6. Аронсон О. Кант и кино. Фрагмент I: искусство. // «Искусство кино», № 2, 2000.

7. Аронсон О. Кант и кино. Фрагмент II: возвышенное. // «Искусство кино», № 4, 2000.

8. Аронсон О. Кант и кино. Фрагмент III: свобода. // «Искусство кино», № 5, 2000.

9. Артемьев Э. Он давал мне полную свободу. // Андрей Тарковский.

Юбилейный сборник. М., 2002.

10. Базен А. Что такое кино? // Сб. статей, М.: Искусство, 1972.

11. Балаш Б. Кино. Становление и сущность нового искусства. //М., «Прогресс», 1968, 328 с.

12. Балаш Б. Культура кино. // М.-Л., 1925.

13. Барт Р. Затерянный континент. // Ролан Барт. Мифологии. М., 1996.

14. Барт Р. Третий смысл. // Сб. «Строение фильма», М., 1984.

15. Баскаков В. В ритме времени: кинематографический процесс сегодня. // М., 1983.

16. Баскаков В. Экран и время. // М., 1974.

17. Бейли К. Кино: фильмы, ставшие событиями. // Спб., 1998.

18. Беллур Р. Недосягаемый текст. // Сб. «Строение фильма», М., 1984.

19. Бергман И. Латерна магика: // М., 1989.

20. Бергсон А. Творческая эволюция. // М., 2001.

21. Бодрийяр Ж. Золотой демон образов. // «Искусство кино», № 10, 1992.

22. Божович В. Андре Базен и проблема экранного времени // «Киноведческие записки», « 20, 1993/1994.

23. Бычков В., Бычкова Л. XX век: предельные метаморфозы культуры. // http://www.philosophy.ru/library/bychkov/xx.html 24. Васильев В. «Маргинальная» метафизика Канта // «Логос», № 10, 1997.

25. Васильев В. И. Кант: «пробуждение от догматического сна» // «Вопросы философии», № 1, 1999.

26. Васильев В. Размышления о «Кантианских вариациях» М.К.

Мамардашвили» // «Вопросы философии», № 10, 1999.

27. Вознесенский А. Белый свитер. // Андрей Тарковский. Юбилейный сборник. М., 2002.

28. Герасимов С. О киноискусстве. // М., 1960.

29. Германова И. Вещь в художественной системе фильма. // Что такое язык кино. М., 1989.

30. Гиренок Ф. Русские космисты (из цикла «Страницы истории отечественной философской мысли») // М., 1990.

31. Гиренок Ф. Ускользающее бытие. // http://www.philosophy.ru/iphras/library/gir.html 32. Грюнвальд И. Художественная интерпретация времени //Феноменология искусства. - М., 1996.

33. Дакэн Л. Кино – наша профессия. // М., 1963.

34. Делез Ж. Различие и повторение. // Спб., 1998.

35. Делез Ж. Кино – 1. Образ – в – движении. // «Искусство кино», № 4, 6, 1997.

36. Демант Э. В поисках утраченного времени. // Андрей Тарковский.

Юбилейный сборник. М., 2002.

37. Демидова А. Вторая реальность. // М., 1980.

38. Демидова А. Могила № 7583. // Андрей Тарковский. Юбилейный сборник. М., 2002.

39. Довженко А. «Я принадлежу к лагерю поэтическому…» (Статьи, выступления, заметки). // М., 1967.

40. Дю Паскье С. Гэги Бестера Китона. // Сб. «Строение фильма», М., 1984.

41. Ждан, В. Об условности в киноискусстве: учебное пособие по курсу «Теория кино». // М., 42. Ждан В. О природе киноискусства. // М., 1963.

43. Загданский Е. От мысли к образу. // Киев, 1986.

44. Зайцева Л. Киноязык: освоение речевой природы. // М., 2001.

45. Зак М. Кино: личность и личное. // М., 1980.

46. Зак. М. Кинорежиссура: опыт и поиск. // М., 47. Занусси К. «Короткие встречи, долгий разговор» (записал М.Черненко) // «Искусство кино», № 2, 1989.

48. Занусси К. Мои 100 лет // «Искусство кино», № 11, 1995.

49. Зархи А. О самом главном. (Заметки кинорежиссера). // М., 1964.

50. Зоркая Н. Зрелищные формы художественной культуры. // М., 1981.

51. Зоркая Н. Начало. // Андрей Тарковский. Юбилейный сборник. М., 2002.

52. Зоркая Н. Черное дерево у реки // «Искусство кино», № 7, 1962.

53. Изволов, Н. Феномен кино: история и теория. // М., 2001.

54. Изволов Н. Что такое кадр? // «Искусство кино», № 9, 2000.

55. Ильин, Р. Изобразительные ресурсы экрана. // М., 1973.

56. Исаева К. Изобразительное решениие современного фильма: учеб.

пособие. // М., 1982.

57. Кант И. Критика способности суждения // Спб., 1995.

58. Кант И. Критика чистого разума // М., 1999.

59. Клер Р. Размышления о киноискусстве. Заметки к истории киноискусства с 1920 по 1950 гг. // М., 1958.

60. Климанова Е. Единство образа. Сын и отец // «Искусство кино», № 4, 1992.

61. Козинцев Г. Собр. соч. в 5-ти т. Том 2. // Л., 1983.

62. Кулешов Л. Собрание сочинений в 3-х тт. Том I. Теория. Критика.

Педагогика. // М., 1987.

63. Лазарев Л. То, что запомнилось...: О Викторе Некрасове и Андрее Тарковском. // М., 1990.

64. Лещиловский М. Один год с Андреем // «Искусство кино», № 12 1988.

65. Линдгрен Э. Искусство кино. Введение в киноведение. // М., 1956.

66. Лихачев Д. Учиться понимать // «Советский экран», № 7, 1987.

67. Лотман Ю.М. Семиотика кино и проблемы киноэстетики. // Таллинн, 1973.

68. Лотман Ю., Цивьян Ю. Диалог с экраном. // Таллинн, 1994.

69. Малявина В. Андрей Тарковский открыл мне мир. // Андрей Тарковский. Юбилейный сборник. М., 2002.

70. Малявина В. «Мы счастливы! Ты знаешь об этом?» // «Искусство кино», № 8, 1994.

71. Мамардашвили М. Мысль в культуре. // http://www.philosophy.ru/library/mmk/kultura.html 72. Мамардашвили М. Наука и культура. // http://www.philosophy.ru/library/mmk/science.html 73. Мамардашвили М. Обязательность формы. // http://www.philosophy.ru/library/mmk/forma.html 74. Манцов И. Предкамерное пространство и историческое время // «Киноведческие записки», № 19, 1993.

75. Манько Г. Художественные возможности экранного времени // Советское кино: история и современность. - М., 1982.

76. Медведев А. Территория кино. // М., 2001.

77. Метц К. Проблемы денотации в художественном фильме. // Сб.

«Строение фильма», М., 1984.

78. Митри Ж. Визуальные структуры и семиология фильма. // Сб.

«Строение фильма», М., 1984.

79. Митта А. Кино между адом и раем.. Кино по Эйзенштейну, Чехову, Шекспиру, Куросаве, Феллини, Хичкоку, Тарковскому… //М., 1999.

80. Митта А. Структурные элементы режиссерского замысла // Сб. «Из опыта современной кинорежиссуры», М., 1988.

81. Михалкович В. Дом как уходящая натура: (Сравн. анализ кинотворчества А.Тарковского и А.Германа) // «Киноведческие записки», № 21, 1994.

82. Мишарин А. «Работать было радостно и интересно» // «Киносценарии», № 6, 1994.

83. Монтегю А. Мир фильма. // Ленинград, 1969.

84. Мукаржовский Я. Исследования по эстетике и теории искусства. // М., 1994.

85. Нехорошев Л. «Андрей Рублев»: спасение души. // Андрей Тарковский.

Юбилейный сборник. М., 2002.

86. Ногерас Л.Р. Прозаическое кино. // Сб. «Строение фильма», М., 1984.

87. Нюквист С. Отдавая дань режиссеру. // Андрей Тарковский.

Юбилейный сборник. М., 2002.

88. Ортега-И-Гассет Х. Адам в раю. // http://www.philosophy.ru/library/ortega/01/0.html 89. Пазолини П.-П. Поэтическое кино. // Сб. «Строение фильма», М., 1984.

90. Панфилов Г., Тарковский А. Итальянский диалог: разговор, записанный Ольгой Сурковой в 1982 году в Риме // «Искусство кино», 1995.

91. Петрушенко В. Ностальгия по абсолютному: философский аспект кинотворчества А. Тарковского. // Киев, 1995.

92. Пудовкин В. Собрание сочинений в 3-х тт. Том I. О киносценарии.

Кинорежиссура. Мастерство киноактера. // М., 1974.

93. Рабинович В. Vita mortua и ее конструктор. // http://www.philosophy.ru/iphras/library/karpinsk/biophil.html#_Toc 94. Рабиновч В. Жить просто или просто жить ? (Уроки святого Франциска) // http://www.philosophy.ru/iphras/library/sasha.html# 95. Рабинович В. Алхимия как феномен средневековой культуры. // М., 1979.

96. Рабинович В. Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял дух.

// М., 1991.

97. Рабинович В. Образ мира в зеркале алхимии: от стихий и атомов древних до элементов Бойля. // М., 1981.

98. Разлогов К. Искусство экрана: проблема выразительности. // М., 1982.

99. Разлогов К. Коммерция и творчество: враги или союзники? // М., 100. Разлогов К. Культура и культурная политика в России. // М., 2000.

101. Разлогов К., Мельвиль А.Ю. Контркультура и «новый» консерватизм. // М., 1981.

102. Райс Э., Дойчманн К. Неоколониализм и насилие.

Диалектический материализм в аудиовизуальной агитации. // Сб.

«Строение фильма», М., 1984.

103. Ромадин М. Тарковский и художники. // Андрей Тарковский.

Юбилейный сборник. М., 2002.

104. Ромм М. Беседы о кинорежиссуре. // М., 1975.

105. Ромм М. Избранные произведения в 3-х т. Том 1. Теория.

Критика. Публицистика. // М., 1980.

106. Ромм М. Один из лучших. // Андрей Тарковский. Юбилейный сборник. М., 2002.

107. Рыклин М. Жиль Делез: кино в свете философии. // «Искусство кино», № 4, 1997.

108. Салынский Д. Режиссер и миф // «Искусство кино», № 12, 1988.

109. Салынский Д. Особенности построения художественного мира в фильмах А. Тарковского. // Диссертация на соискание ученой степени кандидата искусствоведения, М., 1996.

110. Сальтини В. О мнимой иррациональности кинематографического языка. // Сб. «Строение фильма», М., 1984.

111. Саркисян С. Цветной слух // «Искусство кино», № 8, 1995.

112. Соболев, Р.П. Что такое язык кино? // М., 1983.

113. Тарковская М. Осколки зеркала. // М., 1999.

114. Тарковский А., Мишарин А. Зеркало. Фрагменты сценария // «Киносценарии», № 2, 1993.

115. Тарковский А. Между двумя фильмами // «Искусство кино», № 11, 1962.

116. Тарковский А. О кинообразе: (Из кн. «Сопоставления» в лит.

записи и с коммент. О.Сурковой, подготавливаемой в издательстве «Искусство».) // «Искусство кино», № 3, 1979.

117. Тарковский А. О природе ностальгии: (перепеч. интервью кинорежиссера А.Тарковского в записи амер. киноведа Г.Бахмана из журн. «Чаплин» (Стокгольм), 1986, N 187) // «Искусство кино», № 2, 1989.

118. Тарковский А. Пояснения режиссера к фильму «Солярис» // «Киноведческие записки», № 14, 1992.

119. Тарковский А. Слово об Апокалипсисе: Выступления на тему «Создание фильма и ответственность художника» в Лондоне в 1984 г.

(публ. В.Ишимова, Р.Шейко;

предисл. И.Золотусского) // «Искусство кино», № 2, 1989.

120. Тарковский А. Уроки режиссуры: учебное пособие. // М., 1993.

121. Тенейшвили О. Каннские и парижские тайны фильма «Андрей Рублев». // Андрей Тарковский. Юбилейный сборник. М., 2002.

122. Туровская М.И. 7 или фильмы Андрея Тарковского. // Москва, 1991.

123. Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. // М, 1977.

124. Уорт С. Разработка семиотики кино. // Сб. «Строение фильма», М., 1984.

125. Успенский Б.А. Поэтика композиции. // М., 1970.

126. Фелдман Д., Фелдман Г. Динамика фильма. // М., 1959.

127. Фрейлих С. Теория кино: От Эйзенштейна до Тарковского. // М., 1992.

128. Фрейлих С. Этюды о стиле. Тарковский и Шукшин // «Искусство кино», № 3, 1983.

129. Хайдеггер М. Бытие и время. // Спб., 2002.

130. Хайдеггер М. Искусство и пространство. // http://www.philosophy.ru/library/heideg/artspace.html 131. Хайдеггер М. Пролегомены к истории понятия времени. // Томск, 1998.

132. Хейфиц И. О кино. // Л.-М., 1966.

133. Шилова И. Проблема жанров в киноискусстве. // М., 1982.

134. Шитова В. Путешествие к центру души. // Андрей Тарковский.

Юбилейный сборник. М., 2002.

135. Шкловский В. За сорок лет. (Статьи о кино). // М., 1965.

136. Шкловский В. Литература и кинематограф. // Берлин, 1923.

137. Шкловский В. Эйзенштейн. // М., 1976.

138. Эйзенштейн С. Избранные статьи. // М., 1956.

139. Эйзенштейн С.М. Монтаж. // М., 1998.

140. Эко У. О членениях кинематографического кода. // Сб.

«Строение фильма», М., 1984.

141. Юренев Р. Кино – важнейшее из искусств. // М., 1959.

142. Юсефсон Э. Я сразу дал согласие. // Андрей Тарковский.

Юбилейный сборник. М., 2002.

143. Юсов В. Слово о друге. // Андрей Тарковский. Юбилейный сборник. М., 2002.

144. Юткевич С. О киноискусстве. //М., 1962.

145. Якобсон Р. Конец кино? // Сб. «Строение фильма», М., 1984.

146. Ямпольский М. Память Тиресия: интертекстуальность и кинематограф. // М., 1993.

147. Ямпольский М. Видимый мир: очерки ранней кинофеноменологии. // М., 1993.

148. Ямпольский М. Как быть художником? Социальный статус кинематографиста и кинематографическое сознание // «Искусство кино», № 3, 1990.

149. Ямпольский М. Критический момент. // «Киноведческие записки», № 60, 2002.

150. James David E. Allegories of cinema: American film in the Sixties. // Princenton (N.Y.), 1989.

151. Spencer D.A. The cinema to-day. // London, 1939.

Pages:     | 1 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.