WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«Стр.2 В 1980 году фильм Владимира Меньшова “Москва слезам не верит”по сценарию Валентина Черныха получил “Оскар”. ...»

-- [ Страница 5 ] --

Наверное, она была расположена поговорить, но мужчина уже прошел. Катерина смотрела не на мужчину, а на женщин, как они прореагируют, – вошел ведь одинокий, можно ведь и попробовать знакомство завязать. Интеллигентная девушка в очках читала иностранную многостраничную газету. Она мельком глянула на Стр. вошедшего и снова зашелестела газетой. Для нее вошедший был простоват да и староват, наверное.

Женщина под пятьдесят, осмотрела его и отвернулась к окну:

слишком молод для нее, мужчине было под сорок или слегка за сорок.

Катерина отложила блокнот и осмотрела вошедшего внимательно, по своей давней привычке попыталась определить профессию. Она выделила руки с худощавыми нервными пальцами в белых отметинах давних шрамов, которые остаются на руках людей, работающих с металлом. Кожаная коричневая куртка была довольно потрепанной, из толстой, прочной кожи, такие носили летчики по многу лет, потом их донашивали их сыновья. Может быть, из демобилизованных офицеров, подумала она. После последнего сокращения армии сотни тысяч офицеров осваивали рабочие профессии, и у нее на комбинате такие работали. Работали хорошо, правда, иногда загуливали. Из офицеров, решила она. Офицеры женятся рано, наверное, у него взрослые дети. Мужчина приблизился, Катерина отвернулась, И вдруг она почувствовала, что он остановился рядом. Почувствовала по едва уловимому запаху хорошего одеколона коньяка и кожи.

– Не помешаю? – спросил мужчина. Приятный баритон, отметила Катерина, спокойный голос уверенного в себе человека.

– Нет, – произнесла она. Мужчина сел напротив нее. Катерина опустила глаза и увидела нечищеные ботинки.

Перейду в другой вагон, решила она.

– Я сам терпеть не могу грязной обуви, – вдруг сказал мужчина.

– Мне нет никакого дела до вашей обуви, – Катерина была резка – она решила прекратить этот разговор.

– Разумеется, – подтвердил мужчина. – Но вам это неприятно.

Она решила ответить: “Да, неприятно”, но почему-то спросила:

– С чего это вы взяли?

– У вас это на лице написано.

– А вы читаете по лицам?

– Да, как вы сами в этом убедились. Если не возражаете, могу почитать и дальше.

– Попробуйте, – согласилась Катерина. Этот человек ее забавлял.

Почему бы и не поговорить – до Москвы еще двадцать минут.

– Вы не замужем, – продолжил мужчина.

– Это уже дешевый финт, – запротестовала Катерина.

– Почему?

– Если я не ношу обручального кольца, это еще ничего не значит.

– Даже если бы вы носили два обручальных кольца, вы все равно не замужем. У вас взгляд незамужней женщины.

Стр. – А разве незамужние женщины смотрят как-то по-особенному? – удивилась Катерина.

– Конечно, – подтвердил мужчина. – Они смотрят оценивающе. А так смотрят только милиционеры, руководящие работники и незамужние женщины.

– А если я руководящий работник?

– Нет, вы работница, может быть, мастер, может быть, в последние годы вы стали двигаться по профсоюзной линии. Вас выдают руки. Работали или работаете на станке. Я в этом ничего зазорного не вижу. Я сам слесарь, правда экстра класса. И в том, что вы не замужем, тоже нет ничего предосудительного. Я сам не женат.

– А вот это скорее говорит о ваших недостатках, чем о ваших достоинствах.

– Это ни о чем не говорит, – возразил мужчина. – Мне лично просто не повезло.

– Она, конечно, была стерва? – предположила Катерина.

– Нет, она была прекрасным человеком. Теперь она уже снова вышла замуж и счастлива.

– Значит, вы плохой человек?

– И я прекрасный человек, – мужчина рассмеялся. – Вы знаете, у меня почти нет недостатков.

– А это? – Катерина щелкнула по воротничку своей кофточки.

– Это я люблю, – мужчина снова рассмеялся, – но только вне работы и под хорошую закуску. Я живу на проспекте Вернадского, недалеко Воронцовские пруды. Это прекрасно: сесть под березками...

– А вокруг гуляют дети, – вставила Катерина.

– Ни в коем случае, – заверил мужчина. – Мы выбираем места подальше от детей.

– Да и взрослым на это смотреть не очень приятно, – поморщилась Катерина.

– Ничего не вижу в этом плохого, – не согласился мужчина. – Никаких бутылок и банок мы после себя не оставляем. Просто это наше место. Я вас как-нибудь свезу туда. Мы там собираемся раз в неделю. У меня есть приятель. Он язвенник. Ему нельзя. Так он просто приходит посмотреть и порадоваться за нас. Селедочка иваси, малосольные огурчики, черный хлеб, посыпанный солью...

– Черт возьми, вы так вкусно рассказываете, что мне самой захотелось и хлеба с солью, и селедочки.

– Молодец, – похвалил мужчина. – Ты нашего профсоюза.

– А мы, по-моему, на “ты”еще не переходили.

– Так перейдем, – пообещал мужчина.

Электричка притормозила у московского перрона.

Стр. – Счастлива, – попрощалась Катерина и пошла к выходу. Она уже была на перроне, но мужчины рядом не оказалось. То ли он затерялся в толпе, то ли спешил домой. Катерина пошла медленнее, раздумывая – оглянуться или нет. Ей вдруг захотелось, чтобы он шел рядом. Но его не было. Ну, не повезло, с сожалением подумала Катерина, и тут возле нее остановилось такси.

– Прошу, – мужчина распахнул дверцу. – Я тебя отвезу на такси.

– С чего бы это? – удивилась Катерина.

– Ты всегда задаешь столько вопросов? С чего, почему, зачем? А просто так. Могу я отвезти понравившуюся мне женщину? У меня есть пять рублей.

– До моего дома хватит, а обратно нет.

– Ты всегда все считаешь?

– Всегда, – подтвердила Катерина.

– Теперь буду считать я, – заверил мужчина. – А как тебя зовут то?

– Катериной. А тебя?

– Гога.

– Значит, Гога, – и Катерина вздохнула. – Только этого мне и не хватало.

Они доехали до ее дома. Гога вышел, открыл дверцу такси.

– Счастливо, – попрощался Гога.

– Счастливо, – ответила ему Катерина и пошла к своему подъезду.

Жаль, что он не спросил номера телефона, подумала она. Но не спрашивать же самой! И она вошла в подъезд.

Все воскресенье Катерина занималась уборкой. Вымыла окна, за лето стекла стали такими, что на это ушла половина дня. Потом она протирала книжные полки, пылесосила, стирала, готовила на целую неделю, включив радиоприемники на кухне и в своей комнате, слушая все подряд: выпуски новостей, концерты, интервью, передовые статьи в обзоре печати – и постоянно возвращалась мыслями ко вчерашней встрече. Гога запомнился. Ей нравился такой тип московских мужчин, быстрых, разворотливых, бойких на язык.

Их характер формировался в московских дворах, которые объединялись в небольшие укрепленные поселения, всегда готовые дать отпор пришельцам с соседних улиц. И даже вырастая, становясь начальниками, они сохраняли дворовую шпанистость, умение не уступать по первому требованию. Они закалялись в дворовых и уличных драках. Катерина сразу отличала коренных москвичей среди рабочих: они работали быстрее деревенских, ценили время, скандалили с мастерами и нормировщиками, отстаивали правоту, и если им этого не удавалось, увольнялись, не боясь остаться без Стр. работы. Она замечала, что москвичи сторонились деревенских девушек, опасаясь их хватки: такая вцепиться – не упустит!

Побаивались деревенской расчетливости, запасливости. Большинство москвичей жили по принципу: будет день – будет хлеб.

Катерине нравились московские парни, но она, похоже, отпугивала их то ли своей серьезностью, то ли целенаправленностью.

Да, попасть из окраинных общежитий в московские тесные компании было довольно сложно.

Весь воскресный день у Катерины было приподнятое настроение, может быть поэтому она за одно воскресенье сделала столько, сколько делала обычно за два выходных дня. Она понимала, что понравилась этому Гоге. Понравилась, как нравится женщина мужчине. Он ничего о ней не знал. Просто встретились и поговорили.

Но вот так встречаются миллионы мужчин и женщин на улицах, в метро, на работе, в компаниях, потом встречаются снова и снова, и женщина и мужчина становятся мужем и женой. Так далеко она не загадывала, конечно. Иногда, задумываясь, какой у нее может быть муж, она почему-то представляла инженера или научного работника.

В последние годы она больше обращала внимание на мужчин постарше, понимая, что теперь именно этот контингент будет отдавать ей предпочтение. Но нравились ей по-прежнему крепкие, уже сформировавшиеся мужчины под сорок, ей всегда нравились такие – и в двадцать лет, и в тридцать, и сейчас, уже почти в сорок.

Почему же он не спросил телефона? Почему я так поспешно пошла к подъезду? Конечно, он знает, где я живу, но он никогда не найдет меня в этом доме, в котором больше пятисот квартир.

Конечно, я идиотка, думала она, ну что стоило сказать:

– До свидания. Я ваша должница. В следующий раз я вас отвезу на такси.

– А когда будет следующий раз? – спросил бы он.

– А вы позвоните.

– А куда я позвоню? Я не знаю телефона.

И тогда она бы сказала номер. Ее номер легко запоминался. В конце концов, могла бы и записать, при ней всегда были блокнот и авторучка.

Весь следующий день Катерина провела на комбинате, решая привычные вопросы. Смежники не поставили реактивы, на автобазе водители требовали снять заведующего гаражом и отказывались выезжать. Шоферы сидели на досках и загорали под сентябрьским еще горячим солнцем. Она смотрела на них и молчала.

– Скажи уж чего-нибудь, Александровна, – крикнул кто-то из шоферов.

Стр. – Ничего не скажу, потому что я пришла не на пляж и не в баню.

Шофера стали натягивать спецовки и рубахи. Заведующего гаражом она назначила недавно. Он пытался навести элементарный порядок, который развалил его предшественник. Когда все оделись, Катерина сказала:

– Я прочитала ваше письмо турецкому султану, вернее, султанше.

Письмо яркое, но на одной странице восемь грамматических ошибок. -Грамматика не главное в нашей работе, – возразили ей.

– О главном поговорим после работы. Назначайте собрание. А сейчас кончайте базар и выезжайте на линию.

– Не поедем, – загалдели водители. – Выполняй наше требование.

– Можете не ехать, – согласилась Катерина. – Я с вами ничего сделать не могу, даже уволить за прогул, вы же вышли на работу. – Катерина сделала паузу, она молчала довольно долго, водители ждали. Они понимали, что загнали ее в тупик, и наблюдали, как она выкрутится.

– Я сделаю вот что, – решила Катерина. – Наше волокно ждут на ткацких фабриках, за простой они выставят комбинату штраф, и довольно большой. Я подам на вас в суд, и суд заставит вас выплатить этот штраф, – Катерина достала калькулятор, они недавно стали появляться, отечественные были громоздкие, но у нее был японский, миниатюрный. Она сделала расчеты и объявила, – Если по двадцать пять процентов от зарплаты, то в течение года вы все выплатите. Не думаю, что ваших жен обрадует, если целый год вы будете получать на четверть меньше.

На автобазе давно шла борьба водителей с заведующими. Больше года руководители автобазы на этом месте не задерживались.

Катерина в первый же месяц выявила главного бунтаря – этому она научилась еще у директора галантерейной фабрики: выявить неформального лидера и выдвинуть его на какую-нибудь должность, так в свое время поступили с ней.

– Валентин, – сказала она, – Михайлов, это я к тебе обращаюсь.

Михайлов, удивленный тем, что директор комбината его знает, встал.

– Ой, не обрадуется твоя Лариса, что ты будешь платить вторые алименты, – Катерина знала, что Михайлов женат на женщине, которая работала в бухгалтерии комбината.

– Катерина Александровна, – сказал Михайлов, – это несправедливо смешивать дела семейные с производственными.

– А что мне делать, если они перемешались? – вздохнула Катерина. – Так что ничем я вам, ребята, помочь не могу. Завбазой будет работать, не буду я менять через каждые два месяца Стр. руководителей. Но вот что я могу сделать: есть свободная должность начальника второй колонны. Давайте. Выбирайте из своих, начальник колонны на многое может влиять.

– Мы выберем! – пообещали ей.

– А чего тянуть-то – добавила она. – Называйте фамилию, сегодня же я подпишу приказ.

– Михайлова! – выкрикнул один из шоферов.

– Замечательно. Валентин, принимай колонну.

Ну что, Валя, подумала она с удовольствием, теперь ты будешь отстаивать не только интересы водителей, но и мои тоже. И подвела итог:

– Извините, у меня дела. Я должна идти.

– Все равно мы не выедем, – начали выкрикивать шофреры. – Меняй и начальника базы!

– Нет, – отрезала Катерина. – Этого не будет. – И пошла к велосипеду. Комбинат занимал огромную площадь, расстояния между цехами были по триста метров. Катерина обратила внимание, когда была на атомном реакторе в Дубне, что там физики по бесконечным коридорам ездили на велосипедах. Когда ее утвердили директором, тоже купила велосипед, он хранился у вахтеров. Бывший ее директор по комбинату ездил на “Волге”. Вначале, увидев ее на велосипеде, рабочие посмеивались, но за три месяца привыкли. Теперь по комбинату на велосипедах гоняли и главный инженер и начальник охраны, и даже некоторые начальники цехов.

Катерина закрутила педалями. Кто-то выматерился за ее спиной.

В кабинете она начала просматривать сводки отчетов, но не могла отделаться от мысли: выехали ли водители. Не выдержала и позвонила в диспетчерскую.

– Выехали, – сообщил диспетчер.

Катерина обрадовалась. Когда в кабинет вошел Самсонов, она ему улыбнулась. Самсонов подал заявление об уходе по собственному желанию. Она подписала и этой подписью вычеркивала его из своей жизни, как совсем недавно вычеркнул ее он. И слава Богу, подумала она, скучная жизнь была у меня с ним.

Она отогнала машину на станцию технического обслуживания и оставила ее на ночь, директор станции обещал, что ее сделают в вечернюю смену. Домой Катерина возвращалась на метро. Она решила, что в следующую субботу поедет к Николаю и Антонине. И будет возвращаться на электричке в то же самое время, в том же вагоне. Если этот Гога не полный идиот, ему должна прийти в голову такая же мысль. Самый простой способ – восстановить ситуацию. Не обходить же пятьсот квартир и спрашивать женщину по имени Стр. Катерина.

Она зашла в универсам, в отделе самообслуживания побросала в тележку расфасованные куски колбасы, сыра, несколько банок рыбных консервов. Выбирать было особенно не из чего. У выхода она прихватила еще пакет с картошкой и двинулась к дому, сгибаясь под тяжестью груза.

И вдруг кто-то взял из ее рук пакеты. Рядом стоял Гога.

– Привет, – улыбнулся он. – А я уже часа два здесь околачиваюсь.

– Зачем? – спросила она почти автоматически, понимая, что задала глупый вопрос.

– Потому что мне хотелось тебя видеть.

– Ладно, тогда пошли. Я тебя познакомлю с дочерью.

– Так у тебя и дочь есть?

– А почему это тебя удивляет? Женщина в моем возрасте должна иметь детей. Это нормально.

– Может у тебя и муж есть?

– А что это меняет? Ты же хотел меня видеть.

– Так, – предположил Гога, – значит, ты разругалась с мужем и теперь решила проучить его с моей помощью.

– Пошли, пошли, – засмеялась Катерина. – Ты же вчера определил, что я женщина незамужняя. Сейчас сможешь убедиться в точности своих догадок.

И она пошла к лифту. Гога, подхватив пакеты, вынужден был двинуться за нею.

В лифте она улыбнулась, рассматривая его озабоченное лицо. Она обрадовалась, что он нашел ее.

– Как тебя по отчеству-то? – спросила Катерина.

– Иванович. Вообще-то меня Георгием Ивановичем зовут.

– Я тебя не вообще, я тебя в частности буду представлять.

Катерина открыла дверь своей квартиры. Им навстречу вышла Александра с книгой в руках.

– Привет! – сказал ей Гога.

– Это мой знакомый, Георгий Иванович, – представила его Катерина.

– Александра, – представилась Александра. – Если я вам не нужна...

– Нужна, – прервал ее Гога. – Отнеси продукты на кухню.

Александра хмыкнула, но пакеты понесла.

Гога осмотрелся, заглянул в комнату Катерины.

– Ну, как? – поинтересовалась Катерина.

– Годится. Судя по блеску стекол и ворсу ковра, убирала не больше суток назад. Готовилась к встрече со мной?

Стр. – Ты угадал, – подтвердила Катерина. – Угадывай дальше.

– Я думаю, что мы будем ужинать?

– Опять угадал. Только я минут десять отдохну.

– Отдыхай, – разрешил Гога.

Он прошел на кухню, открыл холодильник, изучил его содержимое, заглянул в настенные шкафы.

Зажег плиту, слегка прокалил сковородку, растопил на ней масло, бросил антрекоты.

На кухню заглянула Александра.

– Ты есть будешь? – спросил ее Гога.

– А если буду?

– Тогда порежь лук.

Александра несколько секунд поколебалась, но стала резать.

Гога почти профессионально, одним движением снял с селедки кожицу, поставил варить яйца, открыл банку печеночного паштета. В паштет пошел лук, подсолнечное масло, яйца уже охладились под струей холодной воды.

– Что пить будем? – спросил Гога у Александры. Александра открыла буфет. Там стояла початая бутылка вермута. Гога налил вермут в бокалы, разбавил его апельсиновым соком, бросил кубики льда. Александра попробовала.

– Даже интересно, – заметила она.

– Вполне, – согласился Гога.

Когда Катерина вошла на кухню, стол был уже накрыт. Гога ловко переложил антрекоты на тарелки.

– Прошу, – Гога подвинул стул Катерине и сам сел только после того, как сели женщины.

– Тебя как мать зовет? – обратился он к Александре.

– Марусей.

– Ну и я тебя так буду звать, – решил Гога.

– А я вас Васек, – отозвалась Александра.

– Давай, – согласился Гога, – Как меня только не звали: Жора, Георгий, Гоша, Юрий, Гога.

– Гога – это очень интересно, – подтвердила Александра. – Вы с мамой вместе работаете?

– Нет, но жить будем вместе.

– Вы собираетесь на ней жениться?

– Да.

– И она согласна?

– Разумеется.

– А жить где будете?

– Здесь. Конечно, станет чуть-чуть теснее, но это же ненадолго.

Стр. Ты выйдешь замуж. А у родителей твоего мужа вполне может оказаться большая квартира, и они выделят вам комнату.

– А если он будет из Пскова? – спросила Александра.

– За псковских лучше не выходить замуж.

– А если это будет любовь?

– Ну, если любовь, то тогда, – Гога развел руками. – Перед любовью нет никаких преград. Решим эту проблему. У меня комната в коммунальной квартире. Или вы с мужем останетесь здесь, а мать переедет ко мне, или мы останемся здесь, а вы переедете в мою комнату.

– И когда вы все это решили? – засмеялась Александра.

– Только что.

– А вы давно знакомы с мамой?

– Двое суток.

И тут Александра захлопала в ладоши.

– Ты что? – удивился Гога.

– А мама утверждает, что любовь любовью, но надо хорошенько узнать человека. А чтобы принять правильное решение, нужно время.

– Мама права, – подтвердил Гога. – Когда сомневаешься: любовь это или не любовь, – то нужно время.

– А вы, значит, не сомневаетесь?

– Я лично нет. А у тебя еще будет время. Шесть дней хватит?

– А почему шесть? – включилась в разговор Катерина.

– В следующее воскресенье я вас приглашаю на пикник. Вы согласны?

– Как, Александра? – обратилась к дочери Катерина.

– А что за компания будет? – поинтересовалась Александра.

– Научно-техническая. В основном кандидаты наук, молодые, – посчитал необходимым добавить Гога.

– Ну, если молодые, то я согласна, – сказала Александра.

– Я тоже, – добавила Катерина.

– Ты устала, отдыхай, – Гога надел кожаную куртку и пошел к выходу. Катерина вышла с ним на лестничную площадку и вызвала лифт.

– Дочь у тебя симпатичная, лучше нет, – подвел итог вечера Гога.

– А что, заметно, что в доме нет мужчины? – улыбнулась Катерина.

– Конечно, когда в доме мужчина, всегда есть такой псиный запах.

– Правда? – удивилась Катерина.

– Конечно, правда, – подтвердил Гога. – У меня есть одна особенность: я всегда говорю правду. Ты в этом убедишься. Раньше Стр. было такое дело – привирал по мелочи, потом пришел к выводу – невыгодно, голову забивает, все время нужно помнить, что сказал этому, что не сказал.

– А этой? – вставила Катерина.

– С женщинами особенно, – согласился Гога. – Они приметливые и все запоминают. Пока! Я тебе позвоню. Может, в кино сходим.

– Ты же телефона не записал!

– Я запомнил. Номер на табличке аппарата записан, – и Гога назвал номер.

Катерина вернулась на кухню, и они с Александрой начали мыть посуду.

– Откуда он? – спросила Александра.

– Из электрички.

– Ты уже в транспорте стала знакомиться? – удивилась Александра.

– Так вот получилось...

– А кто он по профессии?

– Слесарь.

– Ну, слесарей у нас еще не было. А за кого он тебя принимает?

Может, за приемщицу с фабрики-прачечной?

– Я думаю, он меня принимает за женщину.

– Слушай, мама, это забавно. Пусть он так и думает. Вот смеху-то будет, когда узнает правду! Ничего, пусть походит, он не зануда. Ты же его не обманывала, он сам ничего не спрашивал. Он тебе нравится?

– Не зануда, как ты говоришь, – неопределенно ответила Катерина.

– Значит, нравится, – решила Александра. – Тогда точно не говори.

Отпугнешь. Чуть позже скажешь.

– Не знаю, – замялась Катерина.

– Я часто думала, почему ты не выходишь замуж? Ты ж симпатичная, даже красивая.

– И почему?

– Очень ты определенная и уверенная. И еще ты мужиков обрываешь, когда они какие-нибудь глупости говорят.

– А что, надо выслушивать глупости?

– Ну, как выясняется, мужики не такие уж и умные, во всяком случае, большинство.

– А ты откуда про мужиков-то знаешь? – удивилась Катерина.

– Так я же всю жизнь среди мужиков, начиная с детского сада, школы, теперь в институте. Иногда такие глупости говорят, но я мимо Стр. ушей пропускаю.

– А как ты думаешь, Гога глупый?

– Он уверенный. Знаешь, кого он мне напоминает?

– Кого?

– Нашего учителя труда в школе. Наш Михалыч может все – и по дереву, и по металлу, и по аппаратуре. Наши ребята пытались его подкалывать. А он им прямо: возьми и сам сделай.

– Ну и что?

– А ничего. Не могут. Ни руками. Ни головой. Ты не отпугивай этого Гогу. Сколько у нас по дому дел накопилось!

– Ты очень меркантильная, – заметила Катерина.

– Мне до тебя далеко.

– В каком смысле? – насторожилась Катерина.

– В хорошем, – успокоила ее Александра.

Наследующий день Катерина вспоминала Гогу несколько раз, но до воскресенья было еще далеко. Она забрала на станции техобслуживания свои “Жигули”. Принимая машину, открыла капот, осмотрела двигатель, проверила уровень масла, завела, вслушалась.

Ей рассказывали случаи, когда за ночь подменяли дефицитные детали. Двигатель работал безупречно. Она проверила в багажнике инструмент, запаску.

– Катерина Александровна, обижаешь, – директор станции наблюдал за ее действиями. – Не посмели бы, ты мой личный клиент.

– Береженого Бог бережет, – ответила Катерина.

Александры дома не было. Катерина села в кресло, положила ноги на журнальный столик, так снимать усталость Катерина научилась у Людмилы. И тут зазвонил телефон. Она сняла трубку.

– Это Георгий Иванович. Здравствуйте.

– Здравствуйте, – ответила Катерина и замолчала.

– Это Гоша.

Она впервые слышала его голос по телефону и не узнала.

– Есть предложение, – заявил Гоша.

– Давай.

– Сходить в кино. Билеты я уже взял.

Ни за что, решила Катерина: ехать в центр, в переполненном метро, потом возвращаться. А если он зайдет после, она должна будет пригласить его на чашку чая. Вечер пропал.

– Кинотеатр рядом с твоим домом, – Гоша как будто почувствовал ее сомнения.

– Ну, не рядом, – возразила Катерина, все еще раздумывая, как ему отказать. Кинотеатр в пяти минутах ходьбы, если через сквер. Его построили недавно, и Катерина в нем еще не была. Она согласилась.

Стр. Сеанс начинался через час.

– Заходи, – разрешила Катерина.

– Я погуляю. Не люблю, когда ко мне врываются, и сам я не люблю врываться. Я тебя встречу перед сеансом, – и Гоша повесил трубку.

Катерина подумала, что пока он не сделал ничего такого, что бы ее раздражало. А может быть, он постоянно думает: приятно мне или неприятно, обрадует или не обрадует, поставит в затруднительное положение или не поставит. Таких мужчин в ее жизни не было.

Всегда она думала о мужчине.

Катерина не спеша собралась, надела кардиган, который только входил в моду. У нее улучшилось настроение. Ее ждали.

Гога ее встретил еще в сквере. Она протянула ему руку, он поцеловал ее. Молодой парень, пробегавший мимо, изумленно посмотрел на них.

В фойе кинотеатра они купили мороженое, потом лимонад. Она снова удивилась, как он мог почувствовать, что после мороженого ей захочется пить.

Катерина присмотрелась к пришедшим в кино. Были молодые пары, стариков почти не было: пенсионеры ходили на дневные сеансы, покупая более дешевые билеты. Было много женщин ее возраста, в основном с подругами. Иона вдруг почувствовала некую гордость, что она не одна, не с подругой, а с мужчиной.

Как всегда перед фильмом показывали киножурнал “Новости дня”. Половина журнала была посвящена поездке Брежнева в Азербайджан – генсек с трудом спустился по трапу самолета, и было видно, что он не может отщипнуть от каравая кусочек. На экране крупным планом он был только один раз. Катерина увидела отсутствующий взгляд, старый человек двигал челюстью, будто пережевывал пищу. По наступившей тишине Катерина поняла, что весь зал рассматривает его так же, как и она. По Москве давно ходили слухи о неизлечимой болезни генсека, и все видели, что за эскортом машин, сопровождавших его, всегда ехал черный ЗИЛ с надстройкой – реанимационный автомобиль.

Потом показывали венгерскую комедию. Катерина комедий не любила, особенно эксцентрических, когда бросались тортами и падали в канализационные люки. Она закрыла глаза и проснулась к концу фильма на плече Гоши.

– Извини, – сказала она, – устала.

– Ты на двух работах работаешь?

– На одной, но ненормированный рабочий день.

– А где ты работаешь? Я же про тебя ничего не знаю.

Стр. – На химкомбинате. Я про тебя тоже ничего не знаю.

– В воскресенье все узнаешь, – пообещал Гоша. – Уже сейчас идет подготовка к показательным выступлениям.

– И кто готовится?

– Мои друзья.

– Вспомнила. Молодые кандидаты наук. Ты тоже кандидат наук?

– Я больше.

– Доктор наук?

– Я между кандидатом и доктором. А подробности – в воскресенье.

Они дошли до подъезда ее дома.

– Пойдем, чаем напою, – предложила Катерина.

– Спасибо. Отдыхай. Извини, если нарушил твои планы.

– Тебе спасибо. Хоть фильм и не посмотрела, зато выспалась.

– Я тебе содержимое перескажу, – пообещал Гоша. – И вообще, мы можем поделить обязанности. Сначала я буду смотреть и пересказывать содержание, а ты спать. В следующий раз я буду спать, а ты перескажешь.

Гоша привлек ее к себе, слегка коснулся губами ее щеки и зашагал к троллейбусной остановке. Через несколько шагов он оглянулся и помахал рукой. Она тоже подняла руку, но у нее это не очень получилось, и она поймала себя на том, что первый раз в жизни кому-то махала рукой Катерина открывала дверь квартиры, когда услышала, что звонит телефон. Перезвонят, решила она, но телефон звонил, не переставая.

А вдруг это он, подумала Катерина и бросилась к телефону. Но это звонила Людмила:

– Тебе заказывать билеты в Таллин?

– Я же работаю.

– Выедем в четверг вечером, – пояснила Людмила. – Утром будем в Таллине. Пропускаешь один рабочий день. Зато три дня на море, а в воскресенье вечером вылетим на самолете.

– Не получится, – Катерина вспомнила о воскресенье, на которое намечались показательные выступления.

– А где ты была? – спросила Людмила.

– В кино.

Людмила замолчала, потом переспросила.

– В кино? А что смотрела?

– Какую-то венгерскую комедию, забыла название.

– С Сашкой что-ли? – допытывалась Людмила.

– Со знакомым.

– С Петровым?

Стр. – С новым. В воскресенье в электричке познакомилась.

– Кто такой? Давай основные параметры.

– Не хочется, – ответила Катерина. – Как-нибудь сама увидишь.

– Понятно, – решила Людмила. – Значит несерьезно.

– Возможно, – согласилась Катерина.

– Ладно, вскрытие покажет. А я еду с Еровшиным.

– Может, не надо? И Еровшин, и этот режиссер – как ты их разведешь?

– Как-нибудь.

– Смотри, – предупредила Катерина. – Не отдохнешь, изнервничаешься, а если чего-нибудь не учтешь, потеряешь обоих.

– Не потеряю!

– Приедешь, расскажешь, как выкручивалась.

– А ты – как закручивалась, – рассмеялась Людмила. – Чао, бомбино!

ГЛАВА После разговора с Катериной Людмила не то, чтобы забеспокоилась, но задумалась. Как же все-таки действительно развести Еровшина и режиссера? Терять Еровшина ей не хотелось. Он был единственным мужчиной, на которого она могла надеяться. За двадцать лет их отношения стали почти супружескими, она его понимала по взгляду, даже когда он молчал. Она по-прежнему, не знала, чем он занимается в своей “конторе глубокого бурения”. Знала, что он стал генерал-лейтенантом. Семь лет назад вынул из коробочки две генеральские звездочки, бросил их в стакан с водкой – оказывается существовал старый обычай обмывать звезды при получении очередного звания.

За двадцать лет они никуда вместе не выезжали, это была их первая поездка. Хотя всего на три дня, но это все-таки три разных туалета, вечерние платья, две пары туфель, босоножки на каждый день, тапочки, ночная рубашка, халат, хотя бы одна шерстяная кофточка, косметика, духи, дезодорант, крем для лица, крем для рук.

Две коробки конфет – одна для себя, другая, если придется пойти в гости, даже в соседний номер, банка кофе.

Когда она все это разложила и прикинула, пришлось брать чемодан, оказавшийся довольно легким. А Еровшин после операции на желчном пузыре избегал поднимать тяжести.

Еровшин должен был заехать к семи вечера. Он никогда не опаздывал больше, чем на минуту. Людмила открыла окно, чтобы услышать, когда подъедет машина.

Не услышала в назначенное время, выглянула и увидела, что черная “Волга”уже стоит, а Еровшин в просторной длинной куртке с множеством карманов прогуливается по тротуару.

Она вышла с чемоданом и сумкой. Из машины тут же выскочил шофер, забрал у нее чемодан, положил в багажник. Мотор работал почти бесшумно. Шофер выставил на крышку мигалку, и они понеслись в крайнем левом ряду. Водители впереди идущих машин тут же перестаивались вправо. До вокзала они доехали за пятнадцать минут. Шофер внес ее чемодан и дорожную сумку Еровшина в купе.

Людмила поразилась: в таких купе она еще не ездила. Когда она отдыхала на юге, то обычно брала билет в “СВ” – в спальный вагон на Стр. двоих. Это купе тоже было на двоих, но шире, со столиком и двумя мягкими креслами, с настольной лампой и отдельным туалетом с умывальником. Мягкие диваны, обитые бархатом, были двухъярусными, наверх можно было забраться по приставной лестнице.

Людмила вышла в коридор и увидела пассажиров. Это были мужчины, полные, дородные, в возрасте, и женщины, тоже полные, и она, никогда не отличавшаяся худобой, была среди них самой стройной и самой молодой. Мужчины курили, и она тоже закурила сигарету, заметив, что все мужчины обернулись в ее сторону, когда она чиркнула зажигалкой.

Еровшин тоже вышел из купе. Он здоровался и здоровались с ним.

– Ты их всех знаешь? – тихо спросила Людмила.

– Или я их знаю, или они меня.

– А кто этот пузатый?

– Командующий Прибалтийским округом.

– А этот, в коричневом костюме?

– Министр химической промышленности.

– Значит, Катькин начальник.

– Сейчас соображу. Есть еще министерство химического машиностроения... Да, он ее министр.

– Не повезло Катьке, – пожалела Людмила. – Поехала бы с нами, установила бы личные контакты.

– Пожалуй, – согласился Еровшин.

Из купе министра вышла женщина лет пятидесяти в костюме джерси, уже старомодном.

– Жена или любовница? – не выдержала Людмила.

– Определи, – улыбнулся Еровшин. – Ты же приметливая.

– Все-таки жена, – решила Людмила. – Костюмчик немодный, скорее всего, вторая жена. Когда женился, ему было пятьдесят, а ей около тридцати. Как же с ними заговорить?

– Так же, как со всеми, – посоветовал Еровшин.

Женщина достала пачку “Беломорканала” и закурила папиросу.

Жена, теперь уже была абсолютно уверена Людмила. Женщина похлопала по карманам костюма. Людмила достала зажигалку, дала прикурить.

– Спасибо, – поблагодарила министерша. – Мой муж не любит, когда я курю на людях, но терпеть уже нет мочи.

– А моя подруга работает в министерстве Вашего мужа.

Министр вроде бы и не прислушивался к их разговору, но все слышал.

Стр. – Что за подруга? – поинтересовался он. – В каком управлении?

– Она директор Новомосковского химкомбината.

– Тихомирова, что ли?

– Да, Катерина Александровна. Мы с ней в школе вместе учились.

И по сей день дружим.

– Подтверждаю, – добавил Еровшин. – Я эту вашу директоршу знаю двадцать лет.

– Девятнадцать, – поправила Еровшина Людмила. – Она должна была с нами тоже поехать, но сказала, что много дел на работе.

– Да, – отозвался министр, – у нее сейчас реконструкция.

– Мы Вас приглашаем на чай, – предложил Еровшин.

– Мы Вас приглашаем.

– Обычно принимается первое предложение.

– Ладно, – согласился министр. – Тогда мы вас приглашаем на ужин в Таллине.

– Приглашение принято, – отозвался Еровшин.

– Я сейчас все приготовлю, – Людмила распечатала коробку конфет. У Еровшина был с собой коньяк, икра, уже нарезанный хлеб.

Проводница принесла чай.

Женщины расположились в креслах, мужчины на диване.

Выпили по рюмке коньяку, поговорили.

– Ваша подруга – деловая женщина, – обратился к Людмиле министр. – И умна, как бес.

– Наслышана, – одобрения в голосе министерши Людмила не почувствовала.

– Она не любит вашу подругу, – подтвердил министр.

– Как я могу ее любить или не любить – я ее никогда не видела!

– Мы дружим семьями с бывшим директором комбината, – пояснил министр. – Ведь я был первым директором комбината.

– Я знаю. Катерина рассказывала о Вас.

– И что же она рассказывала? – усмехнулась министерша.

– Она говорила о вашем муже примерно в тех же выражениях – что он умен, как бес, обмануть его невозможно. И когда вы ее пригласили на обед, – обратилась Людмила к министру, – она рассказала вам все, ничего не утаивая.

– Это правда, – улыбнулся министр. – Я потом проверил каждое ее слово. Все сошлось. Свою комбинацию она выстроила блестяще. И вообще, хорошая карьера. Конечно, не без помощи академика.

– Да никогда академик ей не помогал! – воскликнула Людмила.

– Вы с ним знакомы? – поинтересовался министр.

– Конечно.

Стр. – И Изабеллу знаете? – спросила жена министра.

– Конечно.

– Постарела волчица, – заметила министерша.

– Но хватка осталась, – сказала Людмила.

– Дело уже давнее, мы с ней были соперницами, – министерша кивнула в сторону мужа. – Но выиграла я.

– И тогда она вышла замуж за академика? – догадалась Людмила.

– Через две недели.

– Катерине до нее далеко. Она по сей день не замужем. Один раз обожглась, теперь на холодную воду дует.

– Это на деловых качествах не сказывается, – заметил министр. – Если проведет реконструкцию комбината за два года, как обещала, возьму в министерство. С годик посидит в главке, а там, глядишь, замминистра станет.

– Не загадывай на три года, – предупредила министерша. – Неизвестно, что будет через год.

– А как ваш прогноз? – поинтересовался министр у Еровшина. – В вашей конторе информации больше, чем в любой другой.

– Я думаю, что на три года можно рассчитывать.

– Не думаю, – не согласился министр. – Очень уж поспешно ваш шеф перешел в ЦК.

– Поэтому я и говорю, что года на три рассчитывать можно, – подтвердил Еровшин.

– А вы как думаете? – кивнул министр Людмиле. Она не все, но многое запомнила из прогноза, который составили ученые.

– Все будет зависеть от здоровья следующего, – Людмила заметила, что Еровшин прикрыл глаза, значит, он не очень доволен поворотом в беседе, но надо было заканчивать. – К сожалению, я не гадалка, – вздохнула Людмила. – Но и гадалка бы сказала, что всех нас ждут большие перемены.

Когда министерская пара ушла в купе, Людмила спросила у Еровшина:

– Я ничего лишнего не брякнула?

– Ты замечательно вела свою партию, – похвалил ее Еровшин.

– Вот видишь, я бы была замечательной генеральшей.

– Ты и так генеральша, – улыбнулся Еровшин, – если девятнадцать лет живешь с генералом.

– Послушай, еще до знакомства с тобой я дружила с курсантом военного училища. Он был на последнем курсе. Значит, прошло почти двадцать лет. В каком он может быть сейчас звании?

– Смотря в каком роде войск. Летчики, ракетчики за двадцать лет службы уже генералы.

Стр. – А из пограничников?

– Это наши войска. Подполковник, полковник...

Наверное, все-таки я неверную установку с самого начала взяла, подумала Людмила, вот и получилось, что всю жизнь около кого-то, а не вместе.

– О прожитой жизни думаешь? – усмехнулся Еровшин. Людмила знала его способность угадывать ее мысли. – Ни о чем не жалей. Ты немногое могла изменить. Все запрограммировано. Помнишь, я тебе говорил – все записано в генах. Я каждый день иду мимо детского сада и всегда смотрю: вот мальчики лет пяти отнимают друг у друга игрушку. Один отбирает, другой отдает, а силы у них равные. И во взрослой жизни один будет отбирать, другой отдавать. Я смотрю и понимаю: это кокетка, эта трудолюбивая мать, эта общественница.

– А я кто?

– Ты красавица. Таких, как ты всегда хотят, но на таких побаиваются жениться.

– Не такая уж я и красавица, – не согласилась Людмила, – скорее, сексуальная. Меня хотят, а я уступаю, а надо, наверное, по сопротивляться. Ну, чего уж теперь, будем так доживать.

– Ты еще можешь начать абсолютно новую жизнь. И я боюсь, что тогда я тебя потеряю.

– Не боись, – успокоила Людмила. – Я тебя никогда не брошу.

– Даже если я выйду на пенсию?

– А что изменится-то? Как будто мы ходим с тобой по гостям, по театрам? По театрам, правда, ходим, – поправилась Людмила. – Знаешь, что меня только раздражает? Я ничего про тебя не знаю.

– Такая у меня работа, – объяснил Еровшин.

– Да не надо мне про работу! Я про тебя хочу знать. Ну, подарки даришь, а вообще-то я с тобой, как с пришельцем из космоса. Откуда ты, каким ты был мальчиком? Я даже не знаю, был ли ты на фронте, по годам вроде бы должен и повоевать. Ну, расскажи о себе хоть что нибудь!

– Что тебе рассказать? – задумался Еровшин. – Родители мои немцы. Родился я в городе Энгельсе, в республике немцев Поволжья.

Мой родной язык немецкий. Правда, я говорил по-немецки, слегка окая, как все волгари, потом пришлось это выправлять, ты ведь тоже вначале говорила как псковская, а теперь, как коренная москвичка акаешь.

– А Еровшин – это псевдоним?

– Это фамилия моего отчима. После девятого класса я оказался в Германии, отчим мой был чекистом. Поступил в Берлинский университет. Потом меня взяли в армию и направили на фронт.

Стр. – В какую армию?

– В немецкую, разумеется. Я дослужился до обер-лейтенанта, то есть до старшего лейтенанта у них, и до майора у нас.

– Так ты был шпионом.

– Я был разведчиком... Когда наши победили, постарался попасть в плен к американцам. Из Германии перебрался в Аргентину, где пробыл пять лет. Там я провалился.

– Тебя предали?

– Нет. Я уже начал работать на американцев, и они меня раскрыли.

– И ты сидел в тюрьме?

– Нет. Устроился матросом на судно, шедшее в Китай. В Шанхае сошел на берег и через трое суток был в Москве.

– Значит, этот фильм вроде бы про тебя?

– Я рассказал эту историю сценаристу. Он что-то взял, что-то придумал свое. Да таких историй, похожих на мою, довольно много.

– А те наши, что не провалились, так и продолжают жить за границей?

– Так и продолжают, – подтвердил Еровшин. – А немцы, которые попали к нам и которых мы не раскрыли, продолжают жить у нас.

– Неужели и такие еще есть? – поразилась Людмила.

– Конечно, есть.

– То, что ты мне рассказал, я никогда и никому не расскажу.

Клянусь! – пообещала Людмила.

– Лучше, конечно, не рассказывать, – согласился Еровшин. – Хотя, в свое время мои портреты были напечатаны почти во всех газетах мира. Давай ложиться.

– Я наверху, если не возражаешь.

– Боишься, что свалюсь? – рассмеялся Еровшин.

– Боюсь, – призналась Людмила.

– Не бойся, – Еровшин показал на довольно высокую планку, которая даже при резком торможении не позволяла пассажиру вывалиться.

– Я раньше никогда таких вагонов не видела, – призналась Людмила.

– Их на весь Советский Союз осталось всего восемь штук. Раньше умели ценить комфорт. Когда я куда-нибудь еду, всегда заказываю билет в такой вагон.

– А если в поезде нет такого вагона?

– Тогда я не еду.

Когда Людмила проснулась утром, Еровшин уже брился почти бесшумной бритвой на батарейках. Людмила выпила чаю, закурила Стр. сигарету и задумалась. Поезд пребывал в Таллин через полчаса, на перроне будет встречать режиссер. Он, наверняка, когда привезет в гостиницу, захочет, чтобы она тут же легла с ним в постель.

– Ты о нем не думай, – подсказал Еровшин.

– О ком?

– О режиссере. Пусть думает он. Ему придется выкручиваться.

– Не поняла.

– Дело в том, что у него две семьи. Одна женщина еще с института – Женя, актриса, очень средненькая, он ее иногда снимает в маленьких ролях. Она родила ему сына. А когда он делал свою первую картину, в массовке снималась студентка. Короче, она родила от него двойню. Сейчас девочкам по десять лет. На первую половину экспедиции всегда приезжает первая жена с сыном. А вчера к нему приехала вторая жена с девочками.

Зачем же он приглашал меня на съемки, подумала Людмила.

– А он знает, что я сегодня приезжаю?

– Знает, если ты ему сообщила.

– Я не сообщала.

– Значит, не знает. Наверное, у него возникнут некоторые трудности. Сейчас в Таллине с гостиницами трудно. Обычно заказывают, как минимум, за неделю.

Людмила представила, что она сидит в фойе гостиницы, свободных номеров, конечно, нет. Хорошо, если ее подселят к какой нибудь ассистентке, а то просто поставят раскладушку. Что же будет делать режиссер?

– Мужская месть? – взглянула она на Еровшина.

– Ну, совсем крохотная, – улыбнулся Еровшин.

Режиссер ждал на перроне. Он увидел Людмилу, поздоровался с Еровшиным и вдруг сказал ему:

– Надо было предупредить, что вы вдвоем.

– Извините, но ведь вы приглашали Людмилу Ивановну. Я сам был тому свидетелем.

– С местами в гостинице какой-то кошмар, – режиссер сморщился, будто съел что-то очень горькое. – Извините, мы вам не могли достать люкс, но одноместный номер – вполне хороший.

– Можете не беспокоиться, – успокоил его Еровшин. – Я остановлюсь в нашей ведомственной гостинице.

– Замечательно! – обрадовался режиссер. – Тогда ваш одноместный номер мы может выделить Людмиле Ивановне.

Людмила посмотрела на Еровшина. Тот полуприкрыл глаза.

– Нет, – покачала головой Людмила, – я, пожалуй, тоже остановлюсь в ведомственной.

Стр. Из-за спины режиссера возникли два рослых парня, подхватили чемодан Людмилы и сумку Еровшина. Еровшин и Людмила пошли по перрону. Режиссер пытался пристроиться рядом.

– Нам надо договориться о встрече, – предложил он Еровшину.

– Я приеду на съемку.

– Когда за вами прислать машину?

– Меня привезут.

– Мы сегодня снимаем на побережье.

– Я знаю. Буду в четырнадцать часов.

– В это время у нас перерыв на обед.

– Перенесите обед на час раньше.

Они вышли на привокзальную площадь. Тут же подкатила черная “Волга”. Шофер распахнул дверцы перед Людмилой и Еровшиным.

Еровшин сел рядом с Людмилой на заднее сидение. Парни, что несли их вещи, сели в другую машину.

По узким улицам Таллина ехали медленно, потом, когда выбрались за город, машины набрали скорость.

Ехали молча. Людмила подумала, что вряд ли у нее сохранятся отношения с режиссером.

Ведомственная гостиница оказалась дачей на берегу моря. Рядом было еще несколько дач.

Их встретила женщина средних лет.

– Людмила Ивановна, ваша комната наверху.

Комната оказалась целым этажом с гостиной, спальней, ванной и туалетом. И мыло, и белые махровые халаты, и шампуни “Флорена”- все, как в квартирах на Таганке и Садовом кольце в Москве. По видимому, их закупали оптом для всех подразделений.

Людмила приняла душ, переоделась и спустилась вниз. Стол для завтрака был уже накрыт. Еровшин залил кукурузные хлопья горячим молоком, это же проделала и Людмила. Еровшин выпил чашку кофе с поджаренным хлебом и джемом. Людмила не выдержала и съела несколько сосисок, очень уж соблазнительно выглядели, и в Москве продавали белесые, безвкусные или очень соленые.

– Ты ведь была в Таллине! – заметил Еровшин.

– Была.

– Если хочешь посмотреть, что не видела на экскурсии, или походить по магазинам, можешь взять машину.

А ведь я ему никогда не говорила, что была в Таллине на экскурсии, подумала Людмила.

– У тебя дела? – спросила Людмила.

– Нет. Я хочу посидеть у моря, может быть пройтись...

– Ты хочешь побыть в одиночестве?

Стр. – Я всегда радуюсь, когда ты рядом.

Они вынесли шезлонги и пледы. Еровшин читал пухлые иностранные газеты, Людмила взяла для себя детектив Агаты Кристи, изданный в Таллине на русском языке.

Но читать не стала, ей хотелось обсудить ситуацию.

– А первая жена знает о существовании второй?

– Знает, – подтвердил Еровшин.

– И как же они уживаются?

– Они оказались разумными женщинами. Первая жена понимала, что актриса она очень слабенькая и, если уйдет, ее никто не будет снимать даже в эпизодах. Поэтому все происходит, как должно происходить. Она приезжает на съемки, снимается в эпизоде, приходит на его премьеры в Дом кино как жена. Она как бы первая.

Другая приезжает в экспедицию во вторую очередь, ходит в Дом кино с детьми, но только не на премьеру, а на показ для студийных работников. Кстати, детей он усыновил.

– А разве можно, не женясь, усыновить? – удивилась Людмила.

– Конечно, можно.

– Какие же вы подлецы, мужики, – вздохнула Людмила, – оказывается, все вам можно.

– Как и вам!

– Мы такое себе не позволяем. Когда у женщины есть муж и любовник, муж никогда не знает о любовнике.

– Очень часто знает, – не согласился Еровшин. – Но смиряется, если любит. Я знаю одного академика, очень талантливый ученый, мировая величина. Он был женат, любил свою жену и влюбился в другую женщину. Он не мог бросить жену, и не мог отказаться от любимой женщины. Он заболел, чуть не сошел с ума. И тогда эти женщины, которые тоже любили его, собрались, обсудили ситуацию и решили жить втроем. Этот брак втроем продолжается уже двадцать лет.

– Они живут в одной квартире?

– У них две квартиры в одном доме.

– А я бы могла договориться с твоей женой?

– Вряд ли – подумав, ответил Еровшин.

– Расскажи о ней, – попросила Людмила.

– Она умерла два года назад.

– И ты мне ничего не сказал об этом? – поразилась Людмила.

– Ты никогда меня не спрашивала о жене.

– Ты ее любил?

– Да.

– А меня?

Стр. – Да.

– Но почему я не родила от тебя ребенка?

– Ты этого не хотела. Ты всегда хотела выйти замуж. Ты и сейчас этого хочешь.

– Хочу. Наконец-то ты свободен.

– Я всегда был свободным.

– А если бы я родила от тебя сына?

– Сейчас ему было бы восемнадцать лет. Он бы учился на первом курсе института.

– Который готовит шпионов?

– Никогда. Я бы ему этого не посоветовал. Он выбрал бы сам.

– А у тебя есть дети?

– Да. Две дочери. Одна в Москве, разведена с мужем. Другая в Лондоне, муж – дипломат. У меня трое внуков.

– Я бы хотела познакомиться с твоей дочерью.

– Я познакомлю.

– Она не догадывается, что у тебя есть я?

– Наверное, догадывается, но эту проблему мы с ней никогда не обсуждаем.

За их спинами послышался шум гравия. Людмила обернулась.

Водитель, который привез их сюда, показал на часы.

Они приехали в санаторий, где снималась встреча советского разведчика и офицера из Люфтваффе на приеме у немецкого промышленника. Разведчик должен был передать сведения о том, что Германия буквально на днях может напасть на Советский Союз.

Еровшин подошел к режиссеру.

– Похоже на то, как это было в сорок первом году? – спросил режиссер.

– Да, – подтвердил Еровшин. – У вас хороший художник по костюмам.

Художник по костюмам, молодая женщина, которая родилась через пять лет после окончания войны, смущенно улыбнулась.

– На местной студии хороший набор костюмов этой эпохи.

– Не оправдывайтесь, вы – замечательный художник.

Женщина посмотрела на Еровшина почти влюбленными глазами.

Он еще действует на женщин, подумала Людмила с явным беспокойством. Теперь, когда он один, с ним надо чаще встречаться.

– Прогоните это эпизод – попросил Еровшин режиссера. – Я хочу почувствовать атмосферу.

– Атмосферу я создам на монтажном столе и в том ателье, когда зазвучит музыка, все оденется шумами, – снисходительно объяснил режиссер.

Стр. – И все-таки, – настаивал Еровшин.

– Репетиция! – скомандовал в мегафон режиссер. – Все по местам!

Массовка задвигалась. Лакеи разносили подносы с шампанским.

– Фонограмму! – скомандовал режиссер.

Начались танцы. На переднем плане танцевала пара: молодые, белокурые. Они это делали удивительно слаженно.

– Это сто двадцать седьмой кадр, – пояснил режиссер Еровшину и протянул ему режиссерский сценарий. Людмила заглянула через плечо Еровшина. В сценарии были помечены все кадры, указаны общие, средние, крупные планы, их метраж.

– Замечания есть? – спросил режиссер.

– Да, – ответил Еровшин.

– Вы все это можете сказать массовке, – разрешил режиссер.

Еровшин взял мегафон:

– Внимание! – он отдал команду так отрывисто и четко, что массовка мгновенно затихла. – Все вы – лучшие люди Германии.

Аристократия. Все вы знакомы друг с другом. Многие с детства.

Улыбайтесь! Улыбайтесь. Улыбайтесь. Аристократы умели улыбаться.

“Эсэсовский офицер”, крупный красивый эстонец, поднял руку совсем как на школьном уроке.

– Я вас слушаю, – обернулся Еровшин.

– Я – оберштурмбанфюрер, я тоже должен улыбаться?

– Обязательно! Вы танцуете с баронессой, хозяйкой дома. Кто вы такой? Эсэсовец. Значит, из мясников или лавочников. Немецких аристократов в СС почти не было, как и русские аристократы предпочитали не служить в жандармерии. Для вас – большая честь танцевать с баронессой, – Еровшин опустил мегафон и, понизив голос, сказал режиссеру:

– Я бы заставил его пробежать метров пятьсот, чтобы он пропотел. И пусть танцует потный, красный – с баронессой все-таки танцует. Он – плебей, и он не должен танцевать так хорошо. Хорошо танцевали армейские офицеры, их этому учили, а эсэсовцев ничему не учили.

– Но они были серьезными противниками, – возразил режиссер.

– Нет, – не согласился Еровшин. – Абвер был серьезным и профессиональным противником, а эсэсовцы не успели стать профессионалами. Они просто гребли широкой сетью. Я возьму сценарий и сделаю свои пометки. Вы этот кадр будете снимать до конца смены, еще часов пять?

– За сегодня не управимся, – признался режиссер.

Стр. – Может быть, мне остаться и посмотреть? – спросила Людмила.

– Это малоинтересно, – заметил Еровшин. – Вначале они будут снимать эту танцующую пару – наверняка лауреатов какого-нибудь бального конкурса. Потом переставят свет на этого эсэсовца с баронессой. И каждый раз по три-четыре дубля.

– Откуда ты все это знаешь? – удивилась Людмила.

– Я уже консультирую девятую картину.

– И об этом ты мне никогда не рассказывал?

– Ты меня не спрашивала. Я предлагаю поехать в старый город, там много симпатичных кафе.

Людмила согласилась. Они пообедали в ресторане гостиницы “Виру”, потом ходили по старому городу.

– Ты не любишь эстонцев? – поинтересовалась Людмила.

– Наоборот. Они упорные, самолюбивые, правда, немного провинциальные.

– Они что, провинциальнее москвичей? – удивилась Людмила.

– Конечно, – подтвердил Еровшин. – Эстонцы зациклены на своей принадлежности Европе. Они закомплексованы. Это признаки провинции. У меня много друзей среди эстонцев. А этого парня из массовки в эсэсовском мундире я оборвал потому, что он напыщенный дурак. Для него эсэсовец – представитель высшей расы.

Он, вероятно, был еще мальчиком во время оккупации Эстонии. И эсэсовец для него – власть. А мы – оккупанты, азиаты.

– Но мы не захватывали Эстонию!

– Ни ты, ни я Эстонию не захватывали, – уточнил Еровшин.

– Они нас не любят, – вспомнила Людмила свою туристическую поездку в Таллин. Когда они о чем-то спрашивали эстонцев по русски, те отвечали по-эстонски.

– Нас не за что любить, – ответил спокойно Еровшин.

– А как же быть? – Людмиле не нравилось, что ее не любили, что ей не улыбались.

– Никак. Ни я, ни ты эту ситуацию изменить не можем. Но проходит время, и она меняется.

– Они нас не полюбят?

– Никогда, – усмехнулся Еровшин. – Пока живо это поколение.

Даже если Россия станет богатой, они нас не будут любить, не любят американцев во всем мире, но терпеть будут.

– А что так беспокоился министр? – вспомнила Людмила.

– Ты же сама ответила, – засмеялся Еровшин, – нас ждут большие перемены.

– А когда?

– Или этой осенью, или зимой следующего года. Брежнев Стр. безнадежно болен. Вместо него придет Андропов, поэтому он и ушел от нас. Но он тоже старый и больной человек. Скоро начнется большая схватка среди стариков. Они не уступят друг другу и вытолкнут наверх кого-нибудь из молодых. Тот вынужден будет ослабить гайки, и все пойдет вразнос. Вначале отвалится Польша или Чехословакия.

– Наши введут войска? – предположила Людмила. – Как раньше – в Венгрию и Чехословакию.

– Не введут, – успокоил Еровшин. – Мы уже запутались в Афганистане. Против нас весь мир. Наша империя должна распасться, как распалась Римская, Британская. Если бы не революция семнадцатого года, Российская империя уже расчленилась бы. Она уже начала распадаться. Сталин задержал этот распад. Поэтому и Латвия, и Эстония, и Литва уйдут из империи. Возможно, и Украина.

– Украина – никогда, – не согласилась Людмила. – Мы же одинаковые – что русские, что белорусы, что украинцы.

– Мы очень разные, – ответил Еровшин. Он достал крохотный радиопередатчик и произнес: – Мы у Старого Тоомаса. Подъезжайте!

Через десять минут они уже ехали на взморье.

Вечером они сидели у телевизора. Кроме московской и таллинской программы, этот телевизор принимал Швецию, Финляндию, Норвегию, Данию.

– Эстонцы все это видят? – удивилась Людмила.

– Эстонцы видят финское телевидение, но здесь поставлена спутниковая антенна, и поэтому принимаются и другие европейские программы, – Еровшин показал на огромную тарелку, стоящую на металлическом каркасе. По шведскому телевидению шел американский вестерн. Еровшин переводил. Потом были новости.

Еровшин перевел и новости.

– Ты знаешь шведский?

– Я хорошо знаю немецкий, а это все одна группа языков – германские. Поэтому я понимаю и шведский, и норвежский, и датский, и голландский.

– А эстонский?

– А это уже финно-угорская группа – финский, эстонский, венгерский, чувашский – этим я никогда не занимался.

– И Людмила еще раз пожалела, почему она не родила от Еровшина ребенка. Он бы воспитал хорошего парня, который уже сейчас говорил бы, как минимум, на двух иностранных языках.

Еровшин поднялся к ней наверх, он был нежным и ласковым, и она почувствовала себя почти молодой. Если забеременею, – рожу, решила она. Это будет мой ребенок! Она никогда не испытывала тяги Стр. к детям, но в последние годы ей интересно было разговаривать с Димкой Антонины, дарить ему мелочи, такие важные для мальчишки – хороший ножик, кварцевые часы последней модели.

В субботу они ужинали с министром и его женой, обменялись адресами, телефонами и обещаниями встретиться в Москве.

Обязательно возьму с собой Катерину, когда поедем к министру, решила Людмила.

– Это будет удобно? – спросила она у Еровшина.

– Удобно, если заранее обговорить. Это я возьму на себя.

– Ни я, ни Тонька – ничего мы не добились в жизни, надо хоть Катьку подтолкнуть, – размышляла Людмила.

– Подтолкнем, – пообещал Еровшин.

В воскресенье она проснулась, как обычно, еще до шести.

Еровшин спал. Людмила вскипятила кофе, поджарила хлеб в тостере и вышла на берег моря.

Сегодня у Катерины встреча с неизвестным ей мужиком, подумала Людмила. По голосу Катерины можно было понять, что этот неизвестный ей небезразличен. Кто он, Людмила, наверное, скоро узнает. Но может и не узнать. Катерина – тихушница, она редко рассказывала о свих мужиках, а знакомила еще реже.

Она приготовила Еровшину завтрак, села рядом, смотрела, как он ест.

– У Катерины появился новый мужик, – сообщила Людмила.

– Кто такой?

– Не знаю, – призналась Людмила, – но очень хотелось бы узнать.

– Завтра узнаем, – улыбнулся Еровшин.

ГЛАВА Когда утром в воскресенье раздался звонок, Катерина привычно протянула руку к будильнику, чтобы выключить его. Но будильник продолжал звонить. Катерина проснулась окончательно и поняла, что звонят в дверь.

Пусть встает Александра, подумала она. Это, наверное, к ней, и Катерина укрылась одеялом. Звонок умолк, хлопнула дверь, в прихожей Александра разговаривала с кем-то.

– Мать, на пикник? – крикнула Александра.

– Какой пикник?

– Мы же договаривались! – услышала она голос Гоги.

– Никуда не поеду, – заявила Катерина. – Сегодня воскресенье, хочу отоспаться.

– Отоспитесь на природе. Я взял надувные матрацы.

– Я не успела вчера в магахин, в холодильнике пусто, нам нечего взять на эту природу.

– Все куплено. Машина у подъезда.

– Мне нужно полчаса, чтобы собраться.

Катерина подумала, что сейчас он взорвется. Она наверняка бы уже заявила:

– Была бы честь предложена. Досыпайте!

Но Гога ответил совершенно спокойно:

– Буду ждать у подъезда.

Каогда Катерина и Александра, все еще сонные, вышли из подъезда, то увидели “Волгу”, Гогу, и плотного, похожего на тяжелоатлета мужчину.

– Я Василий Иваныч, по школьной кличке – Васек. А вы – Катерина и Александра?

Гога сел за руль. Воскресные улицы были свободными. Они выехали на Ленинградское шоссе, миновали пост ГАИ, и Гога увеличил скорость. Их машина легко обходила “Жигули”, “Волги”и даже “Мерседес”с дипломатическими номером.

– Движок с форсажем, – гордо заявил Васек. – Гога сделал.

– Мать, – заметила Александра, – у него масса достоинств. Водит машину, ремонтирует. Часть наших забот снимается сразу. Хорошо готовит, в этом мы уже убедились. Запасливый. Это я насчет Стр. шашлыка в маринаде.

– Это не все, – добавил Гога. – Еще я играю на гармошке, гитаре, балалайке, в преферанс, морской бой.

– Это вполне достаточно, – успокоила Катерина. Она откинулась на сиденье, закрыла глаза. Ее везли за город и ей ни о чем не надо было думать. Пожалуй, это впервые за последние годы.

У Зеленограда за ними пристроились еще два автомобиля.

Свернули на проселочную дорогу. Машина запрыгала по колее, и Гога снизил скорость. Машины оставили на обочине, прошли через кустарник и оказались на поляне. Вокруг были клены с уже покрасневшей листвой. Зеленые ели выделялись среди красной и желтой листвы.

С Катериной и Александрой здоровались молодые мужчины, были среди них и сорокалетние в поношенных и застиранных брезентовых куртках, свитерах. Распределение обязанностей было, по-видимому, привычным. Один нанизывал шашлык на шампуры, другие подносили сухие сучья. Открывали банки с консервами, резали хлеб. Расстелили на траве скатерть, выставили вино и водку.

Катерина присматривалась к мужчинам, а мужчины явно присматривались к ней. Александру увел собирать сучья молодой бородатый парень, и Катерина слышала ее смех за деревьями.

Катерина пыталась помочь мужчинам, но ее не допустили. Было сказано:

– Не женское это дело.

Потом все уселись вокруг скатерти, самый старший по возрасту, судя по седине и лысине, объявил день рождения Гоги открытым и произнес первый тост. Катерина поняла, что все последние достижения Института Электроники и вообще всей советской электроники стали возможными благодаря Гоге, и что он смело вступил в соревнование с американской электроникой.

– Гога, – шепнула Катерина сидящему рядом Гоге, – ты напрасно не сказал, что у тебя день рождения. Подарок за мной.

– Никакого дня рождения нет, – так же прошептал Гога. – Это показательные выступления. Я сказал ребятам, что приеду с женщиной, на которой собираюсь жениться. Обычно мы выезжаем без женщин, но когда кто-нибудь женится, то будущую супругу представляют.

– Чтобы потом ее никогда не брать? – пошутила Катерина.

– Да. Но она имеет право знать окружение, в котором проводит время ее муж. Я попросил ребят рассказать тебе о моих достоинствах.

– Да-да, у тебя ведь недостатков нет, как ты заявил в электричке.

– В общем, практически нет. Ты немного потерпи. Сейчас скажут Стр. еще несколько человек, а потом, как обычно, начнутся разговоры об интригах в Институте.

– Я с удовольствием потерплю. С каждым тостом я все больше и больше тебя узнаю.

После каждого выпитого стаканчика количество заслуг Гоги увеличивалось. Один из кандидатов наук заявил, что он не защитил бы диссертацию, если бы не приборы, которые сконструировал Гога.

– А ты чем занимаешься-то? – поинтересовалась Катерина.

– Вообще-то я хороший слесарь, даже можно сказать, очень хороший, может быть, даже лучше меня нет.

– Ты больше не пей, – попросила Катерина.

Но Гога продолжал:

– Есть у меня, конечно, и кое-какие конструкторские способности.

– А что, успехи нашей электроники так значительны?

– Не настолько... – признался Гога. – Мы их, конечно, догоняем.

Но пока мы догоняем, они же не сидят на месте. Бывает иногда, что почти догнали, а они снова ушли вперед.

– А догоним когда-нибудь?

– Вряд-ли.

Он все больше и больше нравился Катерине. Родить бы от него сына, подумала она, хорошего бы, наверное, парня воспитал, многому бы научил. Гога, Гога, где же ты был все эти годы, ведь ходил же рядом, и, может быть, не раз в одной электричке ездили. Хотя бы лет на десять раньше встретиться, я бы тебе уже даже двух сыновей родила.

Гога положил надувной матрац, накрыл его пледом, и Катерина легла, вслушиваясь в разговоры. Они уже пошли о проблемах научно исследовательского института. Конечно, были недовольны директором. Из обрывков она сложила биографию незнакомого ей директора. Когда-то был младшим научным сотрудником этого же Института, потом секретарем парткома, защитил диссертацию, ушел в горком партии и оттуда уже вернулся директором Института. Картина вполне обычная. От худших, но очень энергичных избавлялись, определяя их на партийную работу, через несколько лет эти худшие возвращались, но уже не работать, а руководить.

Еще Катерина подумала, что сейчас где-нибудь в лесу или на даче сидит такая же компания из рабочих или инженеров ее комбината и так же обсуждают ее действия. А может, и заговор зреет против нее, как здесь зарождался против незнакомого ей директора.

– А ты за кого? – спросила Катерина Гогу.

– Я с ними в одной компании.

Стр. – Но свою-то точку зрения имеешь? – допытывалась Катерина.

– Имею. Я всегда против тех, кто наверху.

– Почему? Кто-то должен быть наверху.

– К сожалению, те, кто сегодня наверху, не самые лучшие. Меня все время в партию уговаривают вступать. Как рабочего. Они боятся, что в партии будет слишком много интеллигенции. Им нужны рабочие. С ними попроще. А мне противно, потому что именно партия развалила и развратила всю страну.

– Смотри на это, как на прививку от чумы.

Катерина не в первый раз пользовалась этой формулировкой. Гога задумался.

– Не очень понятно. Сделать прививку – значит внести себе вместе с вакциной немного чумы. Я слышал и другие аргументы. В партии должно быть как можно больше хороших людей, тогда будет легче бороться с подлецами. Но это утешение, попытка оправдать себя. Ведь ты поддерживаешь этих подлецов своими деньгами, выполняешь их устав, где меньшинство должно подчиняться большинству. А их всегда большинство. Они это умеют организовывать. Так что с прививкой не получается. Катерина, не вступай в партию. Рано или поздно всем им придется отвечать за сделанное.

– Не могут отвечать восемнадцать миллионов, – возразила Катерина.

– Не судить, ни стрелять никого не надо. Я бы поступил по христианскому обычаю. Покайся. Каждый день во всех организациях перед работой выходят коммунисты и каются за все сделанное.

Сколько лет был в партии, столько лет каешься и просишь прощения.

К ним подошла Александра. Она была оживлена, по-видимому, молодой кандидат наук произвел на нее впечатление. Участники пикника уже разбрелись по лесу, собирали в пакеты грибы.

– По грибы пойдем? – предложил Гога.

– Пойдем, – радостно согласилась Александра.

– Сейчас принесу тару, – Гога направился к машине.

– Надо ему сказать правду, – решительно заявила Катерина.

– А мы от него ничего не скрываем. Если женщина нравится мужчине, разве важны ее профессия, национальность, партийность?

Это же все для анкет, а не для жизни. Я бы не хотела, чтобы Гога исчез. Он мне нравится. Он надежный, а не то, что некоторые.

– Кого ты имеешь в виду?

– Того же Петрова. Он даже звонить перестал. Почему?

– Я тебе как-нибудь расскажу, – пообещала Катерина. К ним уже подходил Гога с пластмассовыми ведерками.

Стр. – В мешки грибы собирают дилетанты и варвары. Гриб нельзя придавливать. Всегда собирали в корзины, в туески.

– Гога, – предупредила Катерина, – несмотря на всю твою проницательность, я не та за кого ты меня принимаешь.

– Конечно, не та, – согласился Гога. – Ты лучше.

– Я серьезно.

– Она серьезно, – подтвердила Александра. – Она не из фабрики прачечной, она крупный...

–...руководитель промышленности, – улыбнулся Гога.

– Да, – подтвердила Катерина.

– Ты еще и депутат, конечно. Все руководители у нас депутаты.

– Да, – еще раз подтвердила Катерина.

– И они туда-сюда ездят по заграницам. И ты только вчера вернулась из Парижа.

– Не вчера, – поправила Александра. – Две недели назад.

– Не будем мелочиться, – сказал Гога. – День, неделя, плюс-минус – не имеет никакого значения.

– Я с тобой серьезно разговариваю, – сказала Катерина.

– Я тоже, – подтвердил Гога. – Ты серьезная женщина, я серьезный мужчина. Обо мне здесь так хорошо говорили, что ты, конечно, почувствовала некоторый комплекс неполноценности. Ты хочешь рассказать мне о своих достоинствах и достижения.

Обязательно поговорим. Сядем дома друг против друга: я тебе вопрос, ты мне ответ. Или будет один твой монолог на весь вечер. Я тебе обещаю. Мне очень интересно. А сейчас пошли по грибы.

Втроем на одну жареху наберем. Зевать не надо, все эти кандидаты и доктора наук в грибах понимают не меньше, чем в электронике, – и Гога поднялся.

Гога сухой палкой показывал Александре, где может быть гриб, и почти никогда не ошибался. Александра время от времени заглядывала: кто сколько собрал. У Катерины всегда оказывалось больше.

– Ну почему у тебя больше? – возмущалась Александра.

– Я все-таки деревенская, – Катерина посмеивалась. – Я свой первый гриб нашла в пять лет.

Катерина шла в стороне от Александры и Гоги. И Александра завела разговор.

– А Николай Ильич талантливый ученый?

– Тот, что с бородкой? – уточнил Гога.

– С бородкой.

– Не очень.

– А как вы определяете? Он же защитил кандидатскую Стр. диссертацию и готовит докторскую.

– Кандидатские все защищают...

– И все-таки, – настаивала Александра, – какими критериями вы пользуетесь?

– Ну, вот ты берешь книгу, – начал объяснять Гога, – читаешь несколько страниц и понимаешь, что это, ну, пусть не талантливый писатель, но способный хотя бы. Берешь другую книгу, читаешь несколько страниц и видишь, что графоман. И в кино так же, и в живописи, и в науке. Это почти всегда видно.

– А если человек упорный, он же может добиться иногда больше, чем талантливый, но неорганизованный.

– Не может, – ответил Гога. – Я когда-то занимался боксом.

Подлезаешь под канты, обмениваешься первыми ударами и через минуту понимаешь, он лучше тебя, даже не сильнее, весовые категории одинаковые, он моторнее, у него реакция лучше, у него лучше развито звериное начало. Я думаю, планирую, рассказываю, а он в это время меня бьет, у него такая реактивная автоматика. Я только не понимаю, зачем тебе знать – талантливый он ученый или нет. Главное – нравится ли он тебе или не нравится, хочешь ты с ним спать или не хочешь?

– Гога, – предостерегающе сказала Катерина;

они не заметили, что она шла почти рядом с ними, – ты не забывай, что говоришь с ребенком.

– Ну, мама, – рассмеялась Александра, – ну, какой я ребенок, в моем возрасте у тебя уже была я.

– Я поторопилась. Учись на моих ошибках.

– Слушай маму, – поддержал Катерину Гога, – и советуйся с ней.

Она тебе лучше объяснит. Я, честно признаюсь, не всегда понимаю женскую логику: вроде бы мужик всем хорош, а женщина выбирает другого, какого-то замухрышку, и счастлива с ним.

– А какая мужская логика? Вот почему вам понравилась мама?

Ведь в электричке были и другие женщины.

– Интересный вопрос, – посмеиваясь, заметила Катерина.

– Это трудно объяснить...

– А вы попробуйте, – настаивала Александра.

– Ладно, – согласился Гога. – Попробую. Она красивая.

– Красота – понятие относительное, – не согласилась Александра.

– Красота в моем понимании – функциональное совершенство.

– Не понимаю, – сказала Александра.

– Я посмотрел на нее и понял: твоя мать – совершенство. В ней есть все, что необходимо женщине, и ничего лишнего. Она – как Стр. красивый самолет.

– Первый раз меня сравнивают с самолетом, – заметила Катерина.

– Извините, девочки. Я не теоретик. Не могу я объяснить.

Понравилась, и все. И как посмотрела на меня с головы до ботинок.

Ботинки были грязные – ей это не глянулось, и отразилось на лице. И как она мне ответила. Голос у нее замечательный. Из груди идет. Не кокетничала, отвечала на равных: ты ей пас, она тут же отбивает. Мне всегда нравились такие.

– Понятно, – сказала Александра, – вам всегда нравились стройные, русые, светлоглазые. У вас в школе, наверное, был с такой роман, но она вас отвергла.

– Нет, она меня не отвергла. Я на ней женился.

– Значит, у мужчин существует стойкий стереотип? – не отставала Александра.

– Конечно, – подтвердил Гога.

– Это я поняла, – сказала Александра. – Вы меня спросили: зачем тебе знать, талантливый он ученый или не талантливый, главное – нравится или не нравится, хочешь ты с ним спать или не хочешь?

Насчет нравится я поняла, а вот насчет спать? Мужчина сразу об этом думает или потом, когда узнает поближе?

– Конечно, сразу, – сказал Гога. – Как только видишь женщину, так сразу об этом думаешь, а все остальное уже потом.

– Неужели мужчины такие примитивные? – поразилась Александра.

– В общем – да, – согласился Гога.

– Значит, когда мужчина смотрит на меня, он смотрит снизу?

– Такая последовательность не обязательна, – возразил Гога. – Можно смотреть и сверху, но без низа никогда не обходится.

– И какие же критерии низа у мужчин? – спросила Александра.

– Все! – сказала Катерина. – Для первого урока достаточно.

Они вышли на поляну. Все уже собрались. Закипал грибной суп, на большом противне жарились грибы. И снова все расселись возле скатерти. Суп оказался вкусным, наваристым, грибы приятно таяли во рту. К ним подсел Васек, Александра налила ему вина.

– Пас, – Васек развел руками. – Я пил в прошлый раз, а вез Гога, сегодня пьет Гога, а везу я.

Один из ученых решил продолжить отмечание дня рождения и начал тост, но Гога его попросил:

– Я ей сказал, что это были показательные выступления. Больше не надо.

– Ты ей сказал только правду, всю правду и ничего, кроме правды? – потребовали ответа от Гоги.

Стр. – Клянусь! Я сказал ей только правду, вся правду и ничего, кроме правды.

Ему поаплодировали, выпили за присутствующих здесь прекрасных дам, за детей, за родителей.

Уже темнело. В костер подбросили сучьев. И пели под гитару.

Пели о горах, о любви – обычный бардовский репертуар, вспомнили студенческие песни, армейские.

Катерина задремала, Гога укрыл ее пледом. Когда она проснулась, костер уже тушили, в большой пакет собирали пустые консервные банки, бутылки.

Выехали на Ленинградское шоссе уже в темноте. Васек обошел всех и вырвался вперед. Александра сидела на переднем сидении, Катерина и Гога – на заднем.

– Насчет таланта, – напомнил Гога. – Смотри, как ведет машину Васек. Великолепно ведет. Он талант в вождении. Я так не могу. Но я понимаю в моторах, как очень немногие. Я тоже талант.

– Ты сколько сегодня принял? – спросила Катерина.

– А разве заметно? – удивился Гога.

– Совсем не заметно, – подтвердил Васек. – Он сегодня был очень сдержан. Сказывалось ваше благотворное влияние. Обычно он берет в два раза больше.

– Васек, – произнес Гога, – ты забыл один из главных принципов советских чекистов.

– Это какой?

– Болтун – находка для шпиона.

– А вы чекист? – удивилась Александра.

– Нет, – ответил за него Гога, – он хотел, но его не взяли.

– Почему?

– Чекист должен быть незаметным. Как все. А в нем сто тридцать килограммов веса. На таких обращают внимание. Сказали: если похудеешь, возьмем. Но он не похудел.

– Это правда?

– Правда, – подтвердил Васек. – Но это было сразу после школы.

– И кем же вы стали?

– Военным.

– И в каком звании?

– Александра, – прервал ее Гога, – не задавай непродуманных вопросов. Такой большой, импозантный мужчина может быть только полковником.

– Почему же? – возразила Александра. – Может и генералом.

– Вообще-то я на генеральской должности, – заявил Васек.

– Пожалуйста, – попросила Александра, – становитесь побыстрее Стр. генералом. Тогда у меня будет хоть один знакомый генерал.

– Я постараюсь, – пообещал Васек.

Катерину и Александру подвезли прямо к подъезду. Прощаясь, Гога поцеловал Катерине руку. Александра обняла Гогу, поцеловала его и сказала шепотом:

– Гога, вы нам очень нужны. Не исчезайте.

– Понял, – заверил Гога.

Боже, подумала Катерина, сделай так, чтобы у меня с ним все было хорошо.

На следующее утро она встала, легко разбудила Александру, быстро позавтракала, с полоборота завела машину. Вахтер, увидев ее, приложил, как всегда, ладонь к фуражке и поднял шлагбаум. Все главные специалисты: механик, технолог, инженер, экономист не опоздали. Совещание начали вовремя.

Решали вопрос об установках, которые поставляли чехи. Они явно устарели. В Новосибирске делали уже и более современные, и более производительные. Но с чехами заключили контракты.

Катерина позвонила Петрову – через его управление шли все соглашения и контракты. Он в свою очередь выходил на Министерство внешней торговли, а случае необходимости, и на Министерство иностранных дел или международный отдел ЦК КПСС.

Катерина понимала, что никто не обрадуется такой постановке вопроса, хотя отечественные установки обошлись бы и комбинату и министерству в несколько раз дешевле. Работники управления любили ездить в Чехословакию, командировки выпадали и работникам комбината. Катерина знала, что демагогические возражения будут на всех уровнях: и что надо крепить дружбу с братскими народами стран социалистического лагеря, и что надо выполнять контракты, и что эта проблема не только техническая, но и политическая. Чехи этим пользовались. Более современные установки они продавали на Запад, устаревшие – на Восток. Так было почти со всеми чешскими товарами. Как-то в Праге Катерина спросила своего старого приятеля:

– А что будет, если однажды мы перестанем покупать ваше оборудование, вашу обувь, вашу одежду?

– Такого не будет, – рассмеялся он.

– Вот итальянцы нам предлагают самое современное оборудование, и по стоимости оно дешевле, чем ваше.

– Вам же придется платить в долларах. А нам вы платите в основном бартером. Вы нам нефть, мы вам оборудование.

– Но представь, что мы перейдем на мировые цены в Стр. конвертируемой валюте? – настаивала Катерина.

– Тогда и у вас, и у нас разразится катастрофа. Мы ничего не сможем поделать, потому что с каждым годом становимся все менее конкурентоспособными. А вы ничего не сможете купить, потому что всю валюту вы проедаете, покупая зерно, мясо. Вы покупаете практически всю еду. Значит, у вас начнет падать производство, начнется безработица. Так что лучше ничего не трогать.

Катерина позвонила Петрову по прямому телефону, не через секретаря. Этот номер телефона знали немногие. Услышав голос Катерины, Петров суховато ответил:

– Слушаю вас.

– У меня проблемы с установками из Праги. Надо бы обсудить.

Петров молчал, он предполагал, о чем будет говорить Катерина.

– На следующей неделе во вторник, в десять утра, – предложил Петров.

– Завтра, – потребовала Катерина.

– Не получается.

– Мне не хотелось бы идти в обход тебя.

– Куда же ты пойдешь?

– Туда же, куда и ты ходишь. Я тебе благодарна за науку.

Петров ее действительно научил ориентироваться в сложной системе взаимоотношений государственных и партийных ведомств.

– Хорошо, – согласился Петров, – завтра в десять.

– В одиннадцать, – уточнила Катерина.

– Нет, у меня на это время встреча в Министерстве внешней торговли.

Дает понять, что все ее предложения через час будут известны в Министерстве внешней торговли, а еще через час – в международном отделе ЦК КПСС.

– Хорошо, – согласилась Катерина. – После тебя я зайду к Сайфуллину.

Сайфуллин в другом главке отвечал за внедрение и производство отечественных технологий.

– Проиграешь, – Петров все понимал мгновенно. – Ты ведь еще не волшебник, ты только учишься.

– Но я хорошая ученица?

– Хорошая, – согласился Петров. – Но прямолинейная. Приходи.

Я тебе объясню нюансы, – и повесил трубку.

– Катерина задумалась. Первый ход она проиграла. У Петрова в запасе почти сутки. За сутки многое можно сделать, чтобы, если и не завалить, то притормозить любое предложение. Ну, и я получу кое какую информацию, которая мне может пригодиться. Вчера вечером Стр. позвонила Людмила и сообщила, что она познакомилась с ее министром, и что она и Еровшин ужинали с министром и его женой и говорили о ней. Больше Людмила ничего не сказала, и они договорились встретиться сегодня после работы.

Катерина заехала к Людмиле. Они расцеловались и прошли на кухню.

Людмила успела приготовить еду. Они выпили по рюмке водки.

– Рассказывай, – попросила Катерина.

Людмила любила рассказывать с подробностями. Катерина узнала и о старомодном костюмчике министерской жены, и о выражении ее лица при упоминании фамилии Катерины. Катерина давно научилась слушать, пропуская несущественное и сосредоточилась на главном.

Главным было, что министр ее запомнил, не потерял интереса. Но этот интерес чисто прагматический – сможет ли она провести реконструкцию комбината. Главным был и давний роман министра с Изабеллой. Она еще не знала, как это повлияет на ее отношения с министром, но понимала, что как-то повлияет. Судя по сегодняшней реакции Петрова, он сделает все, чтобы заблокировать ее предложение, и без помощи министра ей не обойтись. Еще Катерина отметила – в Людмиле после поездки с Еровшиным в Таллин появилось что-то новое: то ли уверенность, то ли спокойствие. В таком состоянии, по наблюдениям Катерины, всегда находились жены крупных начальников. В них не было ни страха, ни угодливости, они знали, что находятся под надежной защитой, у них прочный тыл.

– Что-то в тебе сегодня особенное, – заметила Катерина, – будто ты стала генеральшей.

– Я и так генеральша, – призналась Людмила, – если двадцать лет живу с генералом.

И вдруг Катерина догадалась.

– У Еровшина умерла жена?

– Еще год назад.

– И ты ничего об этом не говорила?

– Ты же не спрашивала.

– И что же теперь?

– Все то же самое. Ничего не меняется. Он живет со взрослой дочерью, которая разведена.

– Но у дочери, наверное, есть своя квартира. Может быть, есть смысл объединить твою и ее, а дочери останется хорошая генеральская.

– Этот вопрос в стадии обсуждения, – Людмила перевела разговор: – Ты лучше расскажи о своем новом претенденте.

Стр. Катерина поняла по реакции Людмилы, что предложения о замужестве не было, и поэтому квартирный вопрос обсуждаться не мог.

Они еще выпили водки. Катерина решила, что переночует здесь, на тахте, позвонит Александре и предупредит ее. А свежую блузку на завтра возьмет у Людмилы.

– В подробностях! – попросила Людмила. – С самого начала знакомства. Что он сказал, что ты ему ответила?

Катерина рассказывала, не торопясь, ей самой хотелось осмыслить происходящее.

– Не пьет ли? – насторожилась Людмила, когда Катерина закончила рассказ о пикнике.

– Вряд ли... Но под хорошую закуску и в хорошей компании не отказывается.

– Кто ж отказывается под хорошую закуску и в хорошей компании! Но все-таки не теряй бдительности в этом вопросе! – предупредила Людмила.

– А сколько раз в день ты про него думаешь?

– Не считала... Но когда вижу нового мужика, всегда сравниваю с ним, или на похожих сразу обращаю внимание. На таких мослатых, вроде бы худых, но крепких, ты сама знаешь, каких.

– Большая редкость нынче, – заметила Людмила. – Мужик пошел пухлый и жирный, даже молодежь.

– А у тебя кто-то из молодых появился?

– Не появился. Но интерес ко мне испытывают.

– Это понятно. Как старшеклассники к учительницам.

– Чего-чего, а научить я могу. Лучшую школу пройдут, но не обо мне речь. – Когда ты засыпаешь, тебе хочется, чтобы он рядом лежал?

– Хочется, – призналась Катерина.

– А он чистоплотный?

– Да. Очень.

– А когда он небритый, как ты реагируешь?

– Он всегда бритый.

– А рубашки каждый день меняет?

– Я его всего четыре раза видела, и все в разных рубашках.

– А тебе хочется к нему прижаться, погладить?

– Хочется.

– Знаешь, это похоже на любовь.

– Такое у меня было только один раз, с Рудольфом. Мне все в нем нравилось.

– Нашла, кого вспомнить! Это вычеркнуто и забыто.

– Меня это новое знакомство вначале забавляло, а теперь я Стр. каждый день жду его звонка.

– Мне аж завидно стало, – вздохнула Людмила. – За последние годы ничего такого со мной не случалось. Все повтор. Как по кругу.

Этот на того похож, а этот на другого. Лучше Еровшина никого у меня не было. Он просто угадывает, чего я хочу.

– Он тебя знает, – предположила Катерина.

– Он угадывает. Сидим мы вечером в Таллине. Я ему говорю:

“Поставь какую-нибудь музыку”. Он берет кассеты, откладывает одну, вторую, третью, ставит четвертую, а это “Манчестер Ливерпуль”, ну, та музыка, что на погоде по телевизору. А я именно ее и хотела, очень мне нравится. Клянусь! Я аж обмерла. И всегда так:

я думаю, а он уже об этом говорит.

– А ты угадываешь, что он думает?

– Я его понимаю. Когда он недоволен, когда ему приятно, когда у него чего-нибудь болит. Но мысли угадать не могу. Ладно обо мне!

Что с этим Гошей делать будем?

– Расскажу ему все, и пусть решает.

– Не торопись! Он в тебя влюбился. Это главное. Кто ты, неважно, вроде бы. Но мужики не любят, когда женщина выше их стоит. Ведь он не захотел тебе поверить, когда ты ему попыталась рассказать правду про себя. Значит, это ему неприятно даже в шутку.

Значит, он очень самолюбивый, что будет хозяином положения.

– Всегда ведь кто-то выше, – возразила Катерина. – То, что ты выше по работе, с этим он, может быть, смирится, но дома мужик хочет быть хозяином.

– А я что, возражаю? Да на здоровье! Будь хозяином, мне только легче.

– Ой, не отпугнуть бы, – засомневалась Людмила. – Давай подобьем бабки. Ясно, что он в тебя влюблен.

– Я думаю, что если и не влюблен, то я ему очень нравлюсь.

– Он холостяк. Живет один. Пусть делает предложение. Из Моссовета позвонят, и вас завтра же зарегистрируют. А потом признаешься, как я с Гуриным. Он ни разу не вспоминал, что познакомился со мною как с профессорской дочкой.

– Не хочу обманывать с самого начала. Не хочу оправдываться с самого начала.

– А какие оправдания? – возразила Людмила. – Только напор. Ты что, скрывала от него что-то? Ты ему сказала все про себя, когда вы были на пикнике? В чем ты виновата? У нас все равны – и рабочие, и министры, и слесари. Хочет, чтобы ты работу бросила – бросишь!

– Я не брошу – отрезала Катерина.

– И не бросай! Скажешь, что написала заявление об уходе и Стр. будешь ходить грустная, понурая. Мужики отходчивы. Увидит, что ты сникла, и скажет, ладно, черт с тобой, будь директором!

Катерина рассмеялась. Она позвонила Александре, что не приедет домой и заночует у Людмилы.

– Что-нибудь случилось? – забеспокоилась Александра.

– Ничего не случилось. Выпили с Людкой. Не могу же я садиться за руль в таком состоянии.

– Оставь машину и приезжай! – предложила Александра.

– Устала, – призналась Катерина. – Не доеду. Хочу спать.

– А если Гога позвонит?

– Дай ему телефон Людмилы. Пусть перезвонит сюда.

Они уже ложились спать, когда зазвонил телефон. Людмила сняла трубку.

– Доброй ночи, Георгий Иванович, – почти пропела она. – Хотя какая ночь, просто вечер.

Людмила прикрыла трубку ладонью:

– Тебя. Приглашай. Пусть приезжает.

Катерина взяла трубку и сказала:

– Приезжай. Я сейчас тебе продиктую адрес. Познакомишься с моей школьной подругой.

Людмила прошептала:

– Очень хочу послушать, – и бросилась на кухню, где стоял параллельный телефон.

– Поздно уже, – признался Гога. – Пока приеду, надо будет уезжать, а то на метро не успею.

– Я тебе дам денег на такси.

– Я как в том анекдоте: румынские офицеры денег с женщин не берут.

– Я тебе одолжу до получки. Приезжай. У нас еще выпить осталось.

– Спасибо. Я не в форме. Устал. А я должен понравиться твоей подруге, чтобы она ничего против меня не имела. Я рад был услышать твой голос.

– Я тоже.

– Я позвоню завтра.

– Ты просто приезжай.

– Я приеду.

– Я тебя целую.

В трубке замолчали.

– Я это сделаю завтра, – наконец сказал Гога и повесил трубку.

– Замечательный голос, – откомментировала Людмила. – Интеллигентный! Никогда бы не сказала, что слесарь. Завтра пошли Стр. Александру погулять и ложись с ним. В любом случае это необходимо. Посмотришь, какой он мужик. И вообще, надо форсировать события.

– Как?

– Как бы между прочим, – посоветовала Людмила. – Расскажи, что тебя добиваются, предлагают выйти замуж.

– А если он скажет: ну, и выходи, – предположила Катерина.

– Не скажет, – уверенно возразила Людмила. – Он скажет: а зачем за него выходить, выходи лучше за меня. Ты ему: хорошо, я согласна, завтра подаем заявление в ЗАГС. Он: подаем. Вы приходите в ЗАГС, а заведующая говорит: сегодня не пришла одна пара, вы люди взрослые, я вижу, вы любите друг друга, я могу зарегистрировать вас сразу, сегодня. Вы согласны? Ты первая говоришь: да. Ему ничего не остается, как тоже сказать – да! Все. Финита комедия!

– Так бывает только в сказках, – вздохнула Катерина. – И почему заведующая ЗАГСом должна нас сразу зарегистрировать?

– Потому что ты заранее договоришься в Моссовете с тем начальником, который курирует московские ЗАГСы, и он позвонит в твой районный.

– А почему он должен нарушать собственные распоряжения?

– Потому что ты его попросишь. Он не откажется. Скажешь, что уезжаешь в командировку. Если хочешь устроить свою жизнь до конца дней своих, надо идти на таран.

– Ничего нельзя планировать до конца дней наших, – возразила Катерина. – Может быть, через месяц терпеть друг друга не сможем.

И разбежимся с облегчением.

– Возможно, – согласилась Людмила. – Со мной такое бывало. Но зато я себя никогда и ни в чем не упрекала. Знала, что сделала все возможное, а если не получилось, не моя в том вина.

Утром Катерина проснулась с тяжелой головой.

– Черт возьми, – выругалась она. – И как это мужики пьют каждый день? Как можно работать после этого!

– А они и не работают, – ответила Людмила.

Катерина приняла душ: горячий, холодный, снова горячий и снова холодный. Растерла тело махровым полотенцем, скрутив его в жгут.

Выпила чашку крепкого кофе. Людмила ушла в свою химчистку.

Катерина решила не заезжать на комбинат. Она позвонила и предупредила, что будет в министерстве.

Петров ее ждал. Он вышел из-за стола, улыбаясь, попытался ее поцеловать, Катерина уклонилась. Она успела почувствовать знакомый запах английского одеколона и хорошего американского табака. Они сели в кресла. Секретарь принесла кофе.

Стр. – Ты рассердилась на меня за тот конфуз с тещей? – вспомнил Петров.

– Нет, дело житейское.

– Прости меня, – попросил Петров.

– Прощаю.

– Сегодня мы можем встретиться? – спросил Петров.

– Мы уже встретились.

– Если не хочешь у Людмилы, у меня приятель уехал на работу в Берлин на три года и оставил мне ключи от квартиры.

– Я рада за тебя. Но у меня изменились обстоятельства. В меня влюбился мужчина. Иявнего тоже...

– Когда же это произошло? За эти две недели?

– Да.

– А он из наших, из химиков?

– Он электронщик.

– Я его знаю?

– Нет.

Петров улыбнулся.

– Я готов ждать, когда ты разочаруешься.

– Я не разочаруюсь.

– Он молодой гений?

– Он не молодой и не гений.

– Тогда решим производственную проблему. В кино это, наверное, показали бы так, что молодой передовой директор борется с консерваторами. Она хочет внедрить лучшее отечественно оборудование, а консерваторы предпочитают плохое зарубежное. Ей все отказывают, но она идет в ЦЕ нашей родной партии, ее поддерживают, и она, счастливая и улыбающаяся входит на свое родное предприятие, где ее с плакатами встречают колонны передовых рабочих и работниц.

– Насколько я поняла, ЦК нашей родной партии против? – спросила Катерина.

– Против, – улыбнулся Петров. – И ЦК дружеской нам коммунистической партии Чехословакии тоже против.

– Неужели ты за сутки даже в Праге все обделал? – Катерина тоже улыбнулась.

– Ну, извини. Я люблю Прагу, я люблю туда ездить. И не я один.

Я только там живу по-человечески.

– Ты и здесь живешь очень неплохо, – возразила Катерина, – правительственный паек....

– Перестань, – отмахнулся Петров. – То, что я получаю в этом пайке, любой рабочий в Чехословакии может купить в своем Стр. обычнейшем магазине.

– В Чехословакии – да, – согласилась Катерина, – но наш стоит часами в очередях за куском колбасы, в которой больше крахмала, чем мяса.

– Но ты ведь не стоишь, – возразил Петров. – Тебе директор столовой готовит пакет, и шофер подносит его до двери квартиры.

– Мне никто ничего не готовит, и никто не подносит.

– Значит, будут готовить и подносить. И здесь нет ничего ненормального. Это просто высвобождает твое время, которое ты с большей пользой сможешь употребить на благо производства. Да, кстати, и военные против. Во всяком случае, они не будут ввязываться в ситуацию, где замешаны политические мотивы.

– Но хоть какие-то шансы выиграть у меня есть?

– Практически нет, – Петров развел руками. – Ну, проиграла ты.

Бывает. Не всегда же выигрывать! Смирись!

– Нет, – отрезала Катерина. – Как говорил один мой знакомый, война не проиграна, пока полководец не отказался от решающего сражения.

– Это говорил Наполеон, – Петров усмехнулся. – Катя, не надо против меня сражаться. Я очень неудобный, хитрый и коварный противник.

– Я это знаю. А когда знаешь не только сильные стороны противника, но и слабые, шансы выиграть всегда остаются.

– А какие слабые? – заинтересовался Петров.

– Это ты скоро сам увидишь. Спасибо за кофе! Петров проводил Катерину до двери. Она понимала, что проиграла. И никакого выхода из этой ситуации не видела. Ни ее логика, ни доказательства никого не заинтересуют, все будут высчитывать: кто стоит за ней и кто против нее. За ней никто не стоял, кроме директора Новосибирского завода, на котором эти установки производили. Двое уже лучше, чем одна, но согласится ли он участвовать в борьбе, да и сможет ли понять все эти московские игры?

С Катериной здоровались, она почти автоматически отвечала. И когда в третий раз встретила юную девицу из секретарш, чей начальник, вероятно, отсутствовал, поняла, что ходит по одному и тому же коридору.

Конечно, надо уезжать отсюда, подумала она, но все решалось здесь, в министерстве. Она перебирала начальников главков, членов коллегии, заместителей министра, ей нужен был человек, который подтвердил бы, что она проиграла, или утвердил ее в надежде, что шансы еще остались. И тут она вспомнила о разговоре с Людмилой, пожалела, что не поехала в Таллин, ведь там, ужиная с министром, Стр. многое можно было ему внушить и сделать его если не сторонником, то хотя бы не противником ее проекта. Разговора с ним все равно не избежать, решила она, и если он скажет, что ее затея бессмысленна, отступит.

Она зашла в приемную министра, поздоровалась с секретаршей, дамой после пятидесяти, не скрывающей своей седины, сказала:

– Мне нужно поговорить с министром.

Катерина давно поняла, как много зависит от секретарей, помощников и референтов. Им привозили сувениры, поздравляли на праздники, помнили дни рождений, говорили комплименты, Катерину этому научила Изабелла. Но секретаря министра она видела второй раз в жизни. Поможет, если станет сообщницей, подумала Катерина, поскольку в эти минуты в приемной никого не было, быстро пересказала ей суть своих затруднений. Секретарша посмотрела лист с записью на прием к министру.

– Подождите, – она прошла к министру.

Катерина посмотрела на часы, автоматически засекая время.

Секретарша вышла через две минуты. Значит, успела пересказать министру суть ее проблемы. Может, так оно и лучше, подумала Катерина. Откажется принять или назначит через неделю, значит, ее проблемы остаются ее проблемами.

– Проходите, – пригласила секретарша.

Министр встал, когда вошла Катерина, предложил ей сесть в кресло за небольшим столиком, сел сам. Петров подражает министру, подумала она, или они все кому-то подражают. Министр предложил Катерине сигарету, она взяла, министр щелкнул зажигалкой.

Катерина закурила. Министр молчал, молчала и Катерина. Она вдруг почувствовала такую усталость, что ей просто хотелось посидеть, выкурить сигарету. Но надо было начинать разговор, неизвестно, сколько минут ей выделил министр. Когда Катерина знала суть проблемы и знала, как ее решить, она с посетителями разговаривала предельно коротко. Вопрос – ответ, вопрос – ответ, спасибо за предложение, – извините, ничем не могу помочь.

– Людмила рассказывала о Таллине? – неожиданно спросил министр. По предположениям Катерины, он об этом должен был упомянуть в конце разговора.

– Рассказывала, – подтвердила Катерина. – Я сожалела, что не поехала с ними.

– Моя жена утверждает, что Людмила – не жена этого генерала с Лубянки.

– Не жена. Любовница. Но давняя, в этом году будет уже двадцать лет.

Стр. – Черт возьми, – восхитился министр. – Всегда завидовал таким мужикам! И жена, и любовница! И все по-хорошему. У меня никогда так не получалось.

– У вас это вторая жена, – сказала Катерина и добавила, – по предположению Людмилы.

– Она правильно высчитала, – признался министр. – Я остался вдовцом. И ухаживал за вашей родственницей. Кстати, как она? Я ее давно не видел.

– Выглядит Изабелла замечательно. Но у них свои проблемы.

Академик в больнице.

– Что с ним? – поинтересовался министр.

– По-видимому, что-то с предстательной.

– Нормальная стариковская болезнь, – министр постучал по столу. – Слава богу, меня с этой стороны еще не ударило, – и сразу перешел на интересующую Катерину тему. – От кого Петров узнал о ваших планах?

– Сама сказала.

– Ну, и зря! Он сам тебе кислород перекроет.

– Уже перекрыл, – призналась Катерина. – Не только на Старой площади, но и в Праге тоже.

– Военные тебя поддержат?

– Вряд ли. Из ЦК наверняка уже позвонили в Главное политическое управление, а те нажмут на моего генерала.

– Значит, тебя зажали, – министр вздохнул.

– И никаких шансов у меня нет?

– Ну, атака твоя захлебнулась. Придется переходить к позиционным боям. Значит, так. Подключи сибиряков. Им терять нечего. Тебе надо выходить на уровень выше, чем вышел Петров.

– На Политбюро?

– Не обязательно. На секретаря, который отвечает за промышленность. А он...?

– Из Красноярска, – подсказала Катерина. Нынешний секретарь, вспомнила она, был еще недавно директором Красноярского комбината.

– Правильно, – подтвердил министр. – Пусть новосибирцы выходят на него с помощью красноярцев. Сибиряки – мужики настырные. Пусть нажимают они, а ты пока уйди в тень. Да, у меня недавно для телевидения интервью брали, так корреспондент интересовался, нет ли у нас в отрасли молодых перспективных руководителей. Я назвал тебя. И молодая, и красивая, и перспективная, и с работниц начинала. Корреспондент обещал про тебя передачу сделать.

Стр. – Мне звонили с телевидения, – вспомнила Катерина. – Я думала, что они хотят обычную передачу про комбинат делать: что-то там крутится, вертится, работницы улыбаются.

– Улыбаться придется тебе. И так, улыбаясь, по голубому глазу, и скажи: от своего хорошего отказываются, плохое иностранное берут.

Я бы даже фамилии назвал, кто тормозит. Я этого сказать не могу, а ты можешь.

– Так ведь придется назвать и Петрова, и нашего инструктора ЦК.

– И назови, – усмехнулся министр. Моими руками хочет укоротить Петрова, тут же поняла Катерина. – В ЦК грядут перемены.

Я думаю, кому надо, тебя услышат.

– И запомнят, – вставила Катерина.

– Не исключено, – согласился министр. – Кто высовывается, того запоминают. И тут, могут два варианта быть – или задвигают, или выдвигают. Не боись. Сегодня же созвонюсь с сибиряками и начинай операцию.

– Вы во время войны не в штабах служили? – спросила Катерина.

– В штабах. Начальник штаба дивизии. Начинал в химзащите. А ты откуда знаешь? – удивился министр.

– Хорошо операцию планируете.

– Ты догадлива. Давай действуй. Передавай привет Изабелле.

– Вы бы сами позвонили, – подсказала Катерина. – Женщине это всегда приятно.

– Позвоню, – пообещал министр.

– Я запишу телефон?

– Я знаю. Ты мне сама время от времени звони, – министр написал на листке номер телефона. – Это прямой, не через секретаря.

Информируй, как будет развиваться операция.

– В приемной уже сидело не меньше десятка ожидающих, Катерина поклонилась секретарше и прошептала:

– Спасибо. Я отслужу.

Приехав на комбинат, Катерина попросила секретаршу заказать телефонный разговор с Новосибирском.

С директором завода она была едва знакома, но он ее, по видимому, запомнил, потому что обрадовался, когда она назвалась.

Катерина объяснила ему ситуацию. Директор завода задавал вопросы, она отвечала откровенно. Разговор затягивался. Катерина, которая всегда платила за междугородные разговоры с матерью из собственной зарплаты, посмотрела на часы. Привыкшая экономить на все, она вдруг подумала, что на этом разговоре она сэкономит несколько миллионов рублей. И никто ведь спасибо не скажет.

Заканчивая разговор, она спросила:

Стр. – Вы готовы ввязаться в эту драку?

– Конечно, готов, – ответил директор. – За двое суток я выйду на секретаря ЦК.

– Спасибо.

– Тебе спасибо. Ты, случайно, не наша, сибирская?

– Я псковская.

– Тоже неплохо, – заметил директор.

У Катерины улучшилось настроение. Все замечательно! Она не выиграла, но и не проиграла. Вечером приедет Гога. Она еще не решила, как его звать – ни Гога, ни Гоша ей не нравилось. Пока, для себя она называла его “он”. Он приедет. Хорошо бы ему рассказать об этой комбинации. Наверное, он бы ее похвалил. Почему мне хочется, чтобы меня похвалили, я давно не девочка подумала она. В кабинет заглянула Аделаида.

– Звонят с телевидения.

Катерина взяла трубку. Звонили из редакции пропаганды. Они задумали снять серию очерков о руководителях предприятий. Ее рекомендовал министр. Съемки завтра. Успею сделать прическу, подумала Катерина.

Она уехала с комбината до окончания рабочего дня, впервые с тех пор, как стала директором. Сначала заехала в парикмахерскую.

Спустя час покупала в кулинарии антрекоты, потом в универсаме помидоры. Вспомнила, что в доме нет спиртного и встала в очередь за водкой. Купила водку, коньяк и какое-то вино. До прихода Гоши убрала квартиру, сложила в стенные шкафы разбросанные вещи.

Зазвонил телефон.

– Где ты? – заволновалась Катерина. – Скорее приезжай!

– Откуда ты знаешь, что это я? – удивился Гога.

– Объясню, когда приедешь. Я жду.

Она приняла душ, надела домашнее платье. Ну, чего я волнуюсь, убеждала она сама себя. Все ведь можно предсказать. Они поужинают. Она выпьет рюмку водки, он выпьет три или четыре.

Потом перейдут в ее комнату. Он будет спрашивать, она отвечать, или она спрашивать, а он отвечать. Наверное, он спросит, кем я работаю. Я отвечу:

– Директором.

А что же ответит тогда или спросит он? Ответа за него она не могла придумать. Он ведь не такой уже предсказуемый. А если не спросит? Как ему рассказать? Хорошо бы ей позвонили с комбината, она бы отдала распоряжение, и он понял бы. Но с комбината ей никогда не звонили. Став директором, она предупредила всех Стр. специалистов, что звонить ей разрешается в трех ситуациях: при пожаре, при аварии с человеческими жертвами и в случае войны. За несколько месяцев ее директорства ей позвонили один раз. Она обругала, так как повод для звонка не имел отношения ни к одной из названных ситуаций. После этого ей звонить перестали.

Гоша вошел, обнял ее и стал целовать. Она чувствовала его нетерпеливые руки и, наконец, не выдержала сама, отстранилась, переводя дыхание, сказала:

– Иди в ванную, я постелю.

Катерина быстро застелила тахту свежими простынями, разделась, легла, укрылась с головой, подумала – какие глупости, откинула простыню. Он лег рядом. Ей показалось, что он намного горячее ее. По тому, как его руки скользнули по ней, легко, едва касаясь, поняла – он опытный, он думает о ней...

Потом они лежали рядом, его руки все еще продолжали ласкать ее, ей это было всегда необходимо, но ни один мужчина так и не узнал об этом, а он понял.

– Ты замечательный.

– У меня таких, как ты, никогда не было. Ты совершенство.

– Как чувствительный прибор? – спросила она.

– Да, если ты не обидишься.

– Я не обижусь. Ты мне подходишь. Если ты предложишь выйти за тебя замуж, я тут же соглашусь. Если ты этого не захочешь, я все равно буду с тобой до тех пор, пока тебе будет интересно со мной.

– При первой же встрече они обговорили условия, – заметил Гога.

– Не при первой, – возразила Катерина. – И условий не было.

Было согласие побежденной стороны на все условия победителя.

– Про победителя не надо. Я не победитель, мне повезло. Мне давно так не везло. Извини. Я хочу поесть. Зверски хочу.

– Пошли. Я все приготовила. Я думала, мы начнем с еды.

– Мы начали с главного.

– Ладно, философ. Можешь пройти на кухню. А если хочешь, я принесу еду сюда. Ты это заслужил.

– Нет, – сказал Гога, – есть будем только за столом. Надо вырабатывать семейные традиции.

– Как скажешь, дорогой.

За столом он спросил:

– Ты давно разошлась с мужем?

– Я никогда не была замужем.

– А Сашка?

– Дети бывают и внебрачные. Это моя самая крупная награда в жизни.

Стр. Я хотела за него выйти замуж, а он не захотел на мне жениться.

– Полный идиот, – сказал Гога. – Но понимать-то он понимает, что он потерял?

– Я его больше никогда не видела.

– Но после него у тебя кто-то был?

– Нет. Никогда и никого. Только ты. Хотя, обожди. Наверное, все таки кто-то был, но я забыла. А то ты можешь подумать, что если она никому не была нужна, то зачем она и мне? Это ведь типичная мужская логика.

Гога встал, обнял ее и спросил:

– А что, если мы закончим еду чуть позже, а пока вернемся туда, откуда пришли?

– Я сама хотела тебе предложить, но я стеснительная.

– Больше никогда не стесняйся. Всегда говори: Гоша, пошли.

Если я буду не рядом, ты мне можешь всегда позвонить на работу, я тебе дам телефон. И скажешь только одно слово: пошли. Я все брошу и через пятнадцать минут буду у тебя.

– А почему у меня, а не у тебя?

– И у меня, и у меня, – ответил он, бросаясь на тахту.

Катерина уснула мгновенно, как провалилась. Когда проснулась, ей показалось, что уже утро, и она опаздывает. Было почти одиннадцать вечера.

– Сейчас придет Сашка, – вспомнила она. Ей показалось, что он оделся мгновенно.

– У тебя, наверное, большой опыт одевания в экстремальных ситуациях, – предположила она. – И минуты не прошло.

– Минута? Пять секунд! Я засек время. Я же в армии служил. Но там больше одежды, да еще портянки надо было наматывать.

– Я почему-то думала, что ты служил на флоте.

– Почему?

– У тебя есть флотский шик.

– Я армейский. Я, пожалуй, пойду. Я не хочу, чтобы Александра видела меня каждый день.

– Давай видеться у тебя, – предложила Катерина.

– Конечно. Но у нас в коммуналке ремонт. Я хочу тебя привести в чистую и уютную комнату.

– А почему ты не хочешь видеться с Александрой? Тебе она симпатична?

– Она мне нравится. Она похожа на тебя. Но молодые не терпят назойливости. Я хочу, чтобы у меня с ней сложились очень хорошие отношения. Но я их буду строить по своей методике.

– Может, и мне расскажешь о своей методике? – предложила Стр. Катерина.

– А то у меня с нею есть кое-какие сложности.

– Расскажу обязательно, – пообещал Гога и, поцеловал ее, вышел.

Александра вошла буквально через пять минут после его ухода.

Катерина хотела спросить, не встретилась ли она с Гогой, но не спросила. Если встретила, не выдержит и сама расскажет;

если не встретила, то не стоит мешать его методике строить отношения с будущей, возможно, падчерицей. Александра пришла явно озабоченной. Ужинала молча. И вдруг спросила:

– У тебя был сегодня тяжелый день?

– Нормальный.

– У тебя очень усталый вид.

– А у тебя озабоченный. Если есть проблемы, можем обсудить.

– Проблема есть, – призналась Александра. – Но, может быть, все в ближайшее время рассосется.

– Если будет необходимо хирургическое вмешательство – скажешь. Я привыкла резать по живому.

– Я это знаю, – Александра поцеловала ее и ушла в свою комнату.

Катерина прошла к себе, раздвинула тахту;

стеля простыни, почувствовала запах его одеколона. Это был нормальный советский “Шипр”. Привыкну, подумала она. И к его одеколону, и к папиросам “Беломорканал”.

Утром она встала с очень ясной головой. Уже из кабинета позвонила инструктору ЦК, который курировал их отрасль.

– Вы будете поддерживать нас и новосибирцев? – задала она вопрос впрямую.

– Договора надо соблюдать, – ответил инструктор. – У нас с чехами договор.

– Он заканчивается в этом году.

– Заключение новых договров через месяц. Решим эту проблему в Праге, – добавил инструктор. Уже сформировалась делегация в Прагу, куда входили и Катерина и Петров, и инструктор, и представители Внешторга.

– Извините, – предложила Катерина, – я и должна предупредить их заранее, что мы не продлим договор. Им надо ведь найти новых покупателей.

– Я вам не советую этого делать, – заметил инструктор. – И потом чешская установка очень хорошая. Я ведь тоже химик и понимаю в установках не хуже, чем вы.

Хуже, хотелось ответить Катерине. Инструктор заканчивал ту же “керосинку”, что и Катерина, но ни дня не работал на производстве.

Он поступил в аспирантуру и стал секретарем парткома. После Стр. защиты диссертации его взяли в горком, оттуда в ЦК. Катерина максимально смягчила ответ.

– Я с вами не согласна и оставляю за собой право отстаивать свою точку зрения.

– Отстаивайте. Но не переусердствуйте.

Катерина набрала номер телефона Петрова:

– Я подумала и осталась на прежней позиции.

– Жаль, – признался Петров. – Передо мной список делегации в Прагу, который я отправляю в ЦК на утверждение. Я тебя вычеркиваю. Все решим без тебя, – Петров положил трубку.

Вчера она решила не называть фамилию Петрова по телевидению.

Назову, решила она после этого разговора.

Съемки должны были начаться через два часа. У нее оставалось время, чтобы пройти по цехам и наметить, что и где снимать.

Когда она возвращалась, то увидела голубой автобус ПТС – передвижной телевизионной станции. Кабели тянулись к ее кабинету.

Телевизионная камера и осветительные приборы были уже установлены. Рачков усадил Аделаиду в директорское кресло и установил свет. Глянул на часы.

– Директор никогда не опаздывает, – перехватив его взгляд, заметила Аделаида.

– Так уж никогда? – усомнился Рачков.

– Никогда, – подтвердила Аделаида.

Этот разговор Катерина услышала, входя в кабинет. Она сразу узнала Рачкова. Он мало изменился. Погрузнел, стал солидным, солидность подчеркивала седина. А у меня почти нет седины, подумала Катерина и поздоровалась с Рачковым.

– Здравствуйте, – она протянула ему руку. Рачков галантно поцеловал ее руку. Все очаровываешь, сукин сын. В последние годы мужчины стали целовать женщинам руки. Прагматичной Катерине это казалось дуростью. Одно дело целовать в салонах и на балах, другое – в сегодняшней жизни, она только что из цеха и вся пропахла химикатами.

Катерина достала из сумки пудреницу, зеркальце, губную помаду.

– Через две минуты я буду готова.

Рачков через микрофон предупредил:

– Прошу редактора и режиссера в кабинет директора.

Катерина прошлась пуховкой по лицу, подкрасила губы, одним взмахом расчески привела в надлежащий вид прическу, наблюдая за явно растерянным лицом Рачкова. Узнал все-таки, подумала она.

– Мы с вами где-то встречались? – Рачков улыбнулся. – Я ведь вас уже показывал?

Стр. – Думаю, что вы ошибаетесь. Здесь вас не было.

– Здесь я не был, – подтвердил Рачков. – Но ведь здесь вы не всю жизнь работаете?

– Не всю, но очень давно. Почти семнадцать лет.

– Вы не отдыхали в Сочи?

Не узнал, с сожалением подумала Катерина, обидно даже, я-то о тебе все эти годы помнила.

– В Сочи хоть один раз в жизни отдыхал каждый человек, – ответила Катерина.

– Разрешите представиться – Рачков Родион Петрович.

– Родион? – переспросила Катерина.

– Да. Нормальное русское имя.

– В юности вы, конечно, были Рудольфом, – предположила Катерина.

– Да, – Рачков был явно ошарашен. – Значит, мы с вами действительно знакомы?

– Это только предположение, – Катерина улыбнулась, – ведь не так давно были модны иностранные имена: Стас, Рудольф, Эдуард, сейчас модны родные – Родион, Иван, Никита, Денис.

В кабинет заглянула Аделаида.

– Извините, Катерина Александровна, звонили из Новосибирска.

Директор завода вылетает сегодня, и на завтра на утро назначена встреча с секретарем ЦК.

Катерина обрадовалась. Она посмотрела на Рачкова и поняла, что он вспомнил.

– Катерина! – изумился он.

– А что, разве я так изменилась?

– Нет, просто я не предполагал... Такая встреча! Через столько лет! Значит, ты всего добилась! Директор крупнейшего комбината в Москве.

– Директором я всего третий месяц...

– А какие еще изменения в жизни? – допытывался Рачков. – Семья, дети?

– С этим все в порядке.

В этот момент в кабинет вошли режиссер и редактор. Катерина вспомнила первую телевизионную съемку на галантерейной фабрике.

Ничего, естественно, не изменилось. Так же за камерой стоял Рачков и режиссером была женщина, только более молодая, в джинсах и джинсовой куртке.

– Катерина Александровна, – объясняла режиссер, – у нас три камеры. Одну мы установим на гараже – это самое высокое место, и я Стр. вначале дам панораму по комбинату. В это время вы рассказываете об истории комбината и, так сказать, о его славных вехах. Потом я переключусь на камеру Рачкова. Когда на ней загорится красная лампочка, значит – вас снимают. И тогда редактор задаст вам вопросы.

– Какие вопросы? – забеспокоилась Катерина. – Вы их мне запишитеЙ – Не надо, – сказал редактор. – Когда человек не знает вопросов, он естественнее на экране, он задумывается, есть пауза.

– Все, что в данный момент снимается, вы увидите на контрольном мониторе, – добавила режиссер. – Как только вы начнете рассказывать о продукции комбината, я включу третью камеру, что в цехе. У вас ведь реконструкция идет, вы вставьте что нибудь про научно-техническую революцию – сейчас это модно.

– Вставлю, – пообещала Катерина. – И даже фамилии назову тех, кто мешает этой революции.

– Вы молодчина, – похвалила ее режиссер. – Все понимаете!

– Технология нехитрая, – сказала Катерина. – Я готова.

Режиссер ушла в автобус на пульт. И тут спохватился редактор:

– Извините, я забыл галстук в автобусе. Нам нельзя без галстука в кадре, – и редактор побежал к автобулу.

– Я надеюсь, – воспользовался моментом Рачков, – мы наш разговор продолжим в другом месте. Я тебе позвоню.

– Не надо никаких разговоров, – отрезала Катерина. – И звонить не надо. Я не собираюсь быть телезвездой.

– При чем здесь телезвезды? – улыбнулся Рачков. – Нас ведь связывает...

– Нас ничего не связывает, – жестко оборвала Катерина.

На экране монитора появилась заставка редакции пропаганды.

Затем пошла панорама по корпусам комбината, звукооператор махнул рукой, и Катерина начала рассказывать об истории комбината, упомянула о первом директоре, нынешнем министре.

Зажглась лампочка на камере у Рачкова и редактор попросил Катерину рассказать о себе.

– Я не москвичка, – сказала Катерина. – Я из лимитчиц, одним словом, “лимита”. Я псковская. Приехала в Москву, работала на галантерейной фабрике – сначала на сверлильных станках, потом слесарем-наладчиком, бригадиром, начальником цеха. Закончила Химико-Технологический институт, “керосинку”, как говорят химики. Пришла на комбинат мастером, стала начальником цеха, технологом, главным технологом. Теперь вот директор комбината.

– Значит, вы прошли по всем ступеням? – спросил редактор.

Стр. – По всем, по всем, – ответила Катерина.

– Трудно было?

– Трудно, – призналась Катерина. – Но мир не без добрых людей, помогали... Подруги помогали.

Она назвала Людмилу и Антонину. Эту науку – благодарить и хвалить – она усвоила у своего первого директора. Когда он делал на фабрике доклады перед праздниками, – перечислял десятки фамилий.

Катерина как-то спросила его:

– Зачем так много фамилий, не запомнят ведь?

– Главное, чтобы запомнил тот, кого благодаришь и хвалишь. Не скупись, Катерина, на похвалу. Лучше перехвалить, чем недохвалить.

Катерина упомянула директора галантерейной фабрики, Леднева, Киселеву, министра, академика, не забыла комбинатских, которые поддерживали и помогали.

Потом редактор задал вопрос о реконструкции, и Катерина произнесла несколько нужных слов о научно-технической революции и кратко изложила суть конфликта плохих чешских установок с хорошими новосибирскими.

– Неужели кто-нибудь против? – удивился редактор. – Государственная выгода очевидна же.

– А тут она противоречит личной выгоде некоторых, – осмелела Катерина. – Привыкли ездить в Прагу: хорошая колбаса, свежие продукты, дешевая одежда в магазинах, а не у спекулянтов, как у нас.

В Новосибирске всего этого нет. И самое поразительное, что сопротивляются как раз те, которые должны помогать.

И она назвала Петрова и инструктора ЦК.

– Но мы объединили усилия с сибиряками. Вот только что, перед вашим приходом звонил директор завода из Новосибирска. Он прилетает сегодня. И мы продолжим борьбу.

– Вы нам сообщите о победе?

– Или о поражении...

– Будем надеяться на победу, – закруглился редактор.

По его поспешности Катерина поняла, что ни суть конфликта, ни его результат редактора не интересуют. На мониторе пошли планы цеха, лица работниц, снова панорама по корпусам комбината.

Во время интервью Катерина забыла о Рачкове. И вспомнила, только встретив его внимательный взгляд. Он уже снял наушники и наблюдал за ней из-за камеры.

Вырежут всю концовку, вдруг поняла Катерина, оставят только благостное.

– Спасибо, – поблагодарил редактор. – Вы были великолепны. Я сообщу, когда передача будет в эфире, – и прошел к выходу.

Стр. – Постойте, – остановила его Катерина. – И выслушайте меня.

Прежде, чем пойдет в эфир, я должна посмотреть передачу.

– Я постараюсь вам показать, – пообещал редактор. – Но иногда бывают незапланированные вставки в программу, о которых даже я не знаю.

Рачков выкатывал камеру из кабинета, звукорежиссер зачехлял магнитофон. Катерина подождала, пока они вышли, редактор двинулся за ними, посчитав, вероятно, что разговор закончен.

– У меня к вам еще есть вопросы, – остановила его Катерина и продолжила. – Во всей передаче меня интересует только концовка с фамилиями людей, которые мешают реконструкции комбината. Если ее вырежу, с вашего согласия или без вашего согласия, я устрою грандиозный скандал. В таких ситуациях всегда ищут крайнего, чтобы наказать его. Естественно, крайним будете вы.

– Конечно, – согласился редактор.

– Вам вынесут выговор по партийной линии или просто уволят.

Поэтому оставляйте эту передачу. А вашему начальству, как он у вас называется?

– Главный редактор.

– А главному редактору скажите, что Тихомирова – большая сука, которая способна на любой скандал. Поговорите с бывшим директором комбината, с бывшим главным механиком Самсоновым, они подтвердят. Запишите их фамилии. Я бы хотела расстаться с вами по-дружески, потому что противник я очень неудобный – коварный и мстительный.

Катерина подумала, что она почти слово в слово повторила Петрова.

– Да, да, конечно, – подтвердил редактор. Катерина его явно напугала. Он привык, что телевидение любили, перед ним заискивали, оказывали услуги.

Пока редактор и Катерина разговаривали в кабинете, Рачков задержался в приемной.

– Да, – сказал он Аделаиде, будто только что вспомнил, – передачу в эфир могут поставить в любой момент, и вдруг мы не сможем застать вас на работе. На всякий случай, дайте мне домашний телефон директора, я ей обязательно позвоню.

– Ради бога, не забудьте, – попросила Аделаида и написала на листке домашний телефон Катерины.

– Непременно, непременно, – заверил ее Рачков. – Очень интересная женщина, очень.

– Она у нас умница – поддалась на его лесть Аделаида. – У нас шутят, что ее улыбка стоит полмиллиона в валюте. Однажды вели Стр. переговоры о закупке оборудования, поставщик оказался упрямым, но когда подключилась Катерина Александровна, он сбросил полмиллиона.

– Удивительная женщина! На такую женщину невозможно не обратить внимания. Улыбается – глаз не оторвать.

– Не влюбились ли вы? – кокетливо спросила Аделаида.

– Не решусь, – развел руки Рачков. – Замечательные дети, замечательный муж.

– Не дети, а только дочь, – поправила Аделаида. – И никакого мужа.

Я думаю, у вас есть шансы.

– Вы вселили в меня надежду, – Рачков улыбнулся самой своей очаровательной улыбкой.

Когда Катерина вышла в приемную, Аделаида ей радостно сообщила:

– Мне кажется, оператор в вас влюбился.

– Так, – Катерина все поняла, – домашний телефон спрашивал?

– Да, – сдалась Аделаида. – Он сообщит, когда передача будет в эфире.

– Что еще спрашивал?

– Он почему-то решил, что у вас муж и дети.

– И вы ему сказали, что у меня только дочь и я не замужем?

– Да, – подтвердила Аделаида. – Вы так ему понравились. А на руке у него нет обручального кольца. Он явно не женат и очень симпатичный.

– Он симпатичный сукин сын, – и Катерина ушла к себе в кабинет. Успокойся, приказала она себе. Пусть только попробует сунуться! Получит сполна.

Зазвонил телефон. Катерине не хотелось ни с кем разговаривать, но Аделаида трубку не снимала. Катерина выглянула в приемную – Аделаиды не было. Пошла поплакать в туалете, поняла Катерина.

Надо бы ее заменить, подумала она, но пока воспитаешь и научишь работать нового секретаря, уйдут годы. Да и просчет Аделаиды только в одном: она очень хочет, чтобы я была счастливой, а счастье видит в замужестве, потому что сама никогда не была замужем.

Телефон надрывался. Катерина сняла трубку:

– Тихомирова.

– Катерина, ты пропустила два заседания комиссии.

Это звонил председатель комиссии по материнству и детству из Моссовета. Катерина работала в ней.

– Прости. Я отслужу.

– Есть срочное поручение от председателя.

Стр. – Лично мне?

– Комиссии. Но на вчерашнем заседании решено поручить тебе.

– Я на той неделе заеду, – пообещала Катерина.

– В понедельник выводы нашей комиссии должны лежать у председателя на столе. Приезжай сегодня же.

– А по телефону ты объяснить не можешь?

– Это не телефонный разговор.

– Что, государственная тайна?

– Да, – подтвердил председатель.

– Хорошо, – согласилась Катерина. – Завтра заеду.

– С утра, – вставил условие председатель.

– После обеда, – ответила Катерина.

Председатель знал, что спорить с ней бессмысленно, она всегда делала так, как считала нужным.

– Ладно, – согласился председатель. – Это дело, по всей вероятности, криминальное, может быть, придется подключить милицию.

– Подключу, – Катерина положила трубку Как депутат Моссовета, она принимала посетителей на своем участке раз в неделю. Жалобы были привычные. Текли крыши, а жилищно-эксплуатационные конторы их не ремонтировали;

пили мужья, и жены просили места в лечебно-трудовых профилакториях;

жаловались на автовладельцев, которые ставили машины на тротуары. На заседание комиссии Моссовета Катерина ходила редко, их комиссия была бестолковой и крикливой, потому что в ней работали в основном депутаты-женщины.

Катерина прошла в комнату отдыха за кабинетом, включила кофеварку и закурила. Рачков, которого она так любила когда-то, показался ей сегодня амбициозным и стандартным, таких за эти годы она встречала часто. Она заранее знала, с чего они начинают разговор, что просят, что предложат. Но зачем он взял домашний телефон? Что он попытается сделать? Сейчас, когда у нее был Гога, она не хотела никого впускать в свою жизнь. А вдруг Александре захочется познакомиться со своим отцом? Она имеет на это право. Девочкой она часто спрашивала об отце, но уже несколько лет эта тема исчезла из их разговоров. Хорошо бы посоветоваться с Гогой, подумала она.

И решила, что сегодня же ему все расскажет. Но вечером Гога позвонил и предупредил, что его не будет десять дней – он уезжает в командировку на рижский радиозавод.

Может, и к лучшему, подумала Катерина. За десять дней я решу все проблемы: и на комбинате, и с Рачковым, за это время он обязательно проявится.

Стр. Утром она встретилась с директором новосибирского завода в бюро пропусков ЦК КПСС на Старой площади.

– Как вы все успели так быстро устроить? – спросила Катерина.

– Через свой обком партии. Нам повезло. Сработаем на конъюктуре. В понедельник в ЦК совещание по научно-технической революции в промышленности. Им нужны факты: где тормозят эту революцию. Очередная кампания. Но эта кампания нам поможет.

Директор, сорокалетний, спортивный, как и она, из нового поколения директоров, все делал быстро. Быстро шел по коридорам, быстро выкурил сигарету перед приемной секретаря.

Секретарь, большой, спокойный, с грустным почти лошадиным лицом, выслушал аргументы директора Новосибирского завода, перевел взгляд на Катерину.

– Все точно. Добавить нечего, – подтвердила Катерина. – Меня вчера снимало телевидение, я все это сказала, но боюсь – вырежут.

Секретарь снял трубку белого телефона с золотым гербом на диске – это была высокочастотная связь, ее еще называли кремлевской вертушкой – набрал номер, поздоровался, назвался и сказал:

– Вчера телевидение снимало директора Новомосковского химкомбината Тихомирову. В понедельник у нас совещание по научно-технической революции, ты покажи этот материал в ближайшие дни. Нам нужно поострее. Если надо подснимите еще, чтобы были конкретные фамилии. А мы сделаем оргвыводы.

Катерина поняла, что секретарь разговаривал с председателем комитета по радио и телевидению. И что сейчас решилась судьба и Петрова и инструктора ЦК. В интересах большой политики через несколько дней инструктора устроят в научно-исследовательский институт заместителем директора, и на этом его карьера закончится.

Что станет с Петровым, она предположить не могла, наверное, отделается выговором, он ведь выкручивался и не из таких ситуаций.

– Спасибо тебе, – попрощался сибиряк. – Ты теперь в нашей команде.

– В какой? – уточнила Катерина.

– В нашей, – улыбнулся директор, – сибирской и уральской. Здесь днепропетровские, вообще украинские, молдавские пока держат верх, но прорываются все больше сибирские и уральские, возьмем и одну псковскую.

– Ладно, я согласна. Вы ребята шустрые, судя по тому, как быстро и точно сработали.

– И меткие, – улыбнулся директор. – Белке в глаз попадаем.

Директор достал сверток и протянул Катерине.

Стр. – Тебе сувенир.

– Что это?

– Дома посмотришь. Извини, у меня дела еще в Госплане, а вечером я вылетаю. Встретимся теперь у нас, когда будем подписывать контракт.

Катерина развернула в машине сверток. В бархатном футляре лежало ожерелье из ярко-зеленого малахита. Верну, решила Катерина, слишком дорогой сувенир. Но не вернула. Вечером показала Александре. Та вертелась перед зеркалом, примеряя украшение к блузкам, кофточкам.

– Не отдавай, – умаляла Алекскандра. – Будем носить по очереди.

Это же самая дорогая драгоценность в нашем доме.

Александра была права. Драгоценностей в доме не было.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.