WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«Стр.2 В 1980 году фильм Владимира Меньшова “Москва слезам не верит”по сценарию Валентина Черныха получил “Оскар”. ...»

-- [ Страница 4 ] --

– А почему на производства? Может, лучше в научно исследовательский? Там работа почище. Начала бы лаборанткой, потом младшим научным...

– У меня ребенок. Одна воспитываю. Мне деньги нужны.

– Ну, как знаешь, – директор снял телефонную трубку, набрал номер. – К тебе зайдет Тихомирова, оформи ее мастером в капролактановый.

На следующий день Катерина подала заявление об уходе с фабрики. Зашла в директорский кабинет к Ледневу, бывший директор уже работал в главке министерства легкой промышленности.

– Если передумаешь, всегда можешь вернуться, – предложил он.

– Не передумаю, – ответила она.

...Катерина вскочила. Ей показалось, что с момента, когда она выключила будильник и снова заснула, прошел час, и возле дома давно топчется шофер (уже три месяца она была директором комбината и за ней приезжала персональная “Волга”). Катерина взглянула на часы – прошло, оказывается, не более двух минут. Она вспомнила, что дала сегодня шоферу выходной, и придется ехать на Стр. своей машине.

Катерина убрала постельное белье в ящик, сложила тахту.

Прошла в ванную, включила душ, вначале чуть теплый, потом горячий, потом холодный, снова горячий, и снова холодный. Стоя перед зеркалом, осмотрела лицо, шею. Все в норме. Сорока лет ей никто не давал. Почему-то вспомнила вечеринку, которую они устроили с Людмилой в высотном доме в квартире академика, и как один из гостей сказал:

– В сорок лет жизнь только начинается.

Но у нее ничего не начиналось, только продолжалось. На комбинате она прошла по всем ступеням: мастером, технологом цеха, главным технологом комбината, заместителем директора. Прав был директор галантерейной фабрики: она стала директором, только не фабрики, а комбината.

Катерина вошла в комнату дочери.

– Вставай, Александра!

Александра села на кровати, не открывая глаз. Катерина знала, что как только она выйдет из комнаты, Александра снова ляжет. Так и произошло: когда Катерина через несколько минут заглянула к ней, Александра спала.

Катерина подняла ее, положила на пол, прошла на кухню.

Поставила кофейник, сделала бутерброды, снова заглянула к дочери.

Надев наушники плеера, Александра двигалась в такт музыке – это у нее называлось зарядкой.

Катерина налила себе кофе. Двух бутербродов с сыром на завтрак хватало до обеда. Для прежнего директора в столовой комбината готовили отдельно. За его кабинетом была комната для отдыха, куда ему приносили еду. Директора крупных предприятий, подражая министрам и начальникам главков, завели у себя комнаты отдых с туалетом и душем. Все это Катерине досталось от прежнего диретора.

Она отменила специальную готовку для себя и ходила в столовую, вставая в общую очередь. Ее пытались пропустить вперед, но она выстраивала всю очередь. Ей рассказали, что столовая как-то сразу стала работать лучше, и даже появились ножи, которых раньше никогда не было.

Катерина просматривала свой блокнот, заполненный по часам:

что сделать, кому позвонить, кого вызвать, в каком из цехов побывать.

Вошла Александра, налила себе кофе и спросила:

– Когда вернешься?

– Не знаю. Вероятно, поздно.

– Значит, я могу пригласить девочек?

Стр. – И мальчиков тоже.

– Само собой, куда ж без мальчиков.

– Я тебя поздравляю, – сказала Катерина.

– С чем?

– С первым днем занятий в институте.

– Спасибо. А с чем тебя поздравить?

– Пока не с чем.

Катерина прошла в свою комнату, стала заряжать, как она говорила, свою сумку: деловой блокнот, пачка сигарет (она курила мало, до пяти сигарет, и на комбинате, кроме ее секретаря и шофера, не знали, что она курит). Положила зажигалку, газовый баллончик, который привезла из Франции, где была в командировке. Квартиру она получила в новом районе, в Крылатском, и баллоном один раз попользовалась, когда двое парней в подъезде пытались вырвать у нее сумочку. Днем баллончик она держала в сумочке, но вечером перекладывала в карман пиджака. Она слышала о нападениях и была готова к нападению. Парень, который схватился за ее сумку, вскрикнул от неожиданности, закрыл лицо руками, второму досталось меньше. Сама она полчаса мыла лицо, покрывшееся красными пятнами, а глаза слезились целый вечер.

Катерина положила в сумку ключи от квартиры, ключи от машины, губную помаду, пудреницу, кошелек с деньгами и улыбнулась – вспомнила, что вчера позвонил Петров. Он приехал на неделю раньше из санатория, его вызвал министр. Катерина достала из заветного места ключи от квартиры Людмилы, где она встречалась с Петровым. Он работал в Министерстве химической промышленности, через его управление закупалось импортное оборудование для химических комбинатов. Катерина с ним познакомилась, когда стала главным технологом комбината.

Оборудование для комбината закупали в Чехословакии, и она вошла к Петрову перед командировкой в Прагу. Вошла в кабинет, увидела мужчину лет сорока в хорошем темно-сером костюме, модном галстуке – заметно отличался от министерских мужиков. Петров, увидев ее, сморщился:

– Откуда? Почему не знаю?

– Я с капролактанового комбината, начала объяснять Катерина.

– Да я не об этом, – отмахнулся Петров. – Такая красивая, а я не знаю.

Петров вышел из-за стола, обошел ее, рассматривая со всех сторон.

– Я по делу, – суховато заметила Катерина.

– А это и есть самое главное дело. Давай сегодня поужинаем Стр. вместе.

– Давайте обсудим мои проблемы, – Катерина достала документацию. Петров выхватил документацию и, не читая, написал:

“Согласен. Петров”.

– Чего еще тебе подписать? Все подпишу. Я предлагаю ресторан “София”, но готов на любое твое предложение.

– Спасибо, – поблагодарила Катерина. – Но у меня дела.

– Извини, – сказал Петров и попросил, – покажи, пожалуйста, что я тебе подписал.

Катерина протянула ему лист, и Петров подписал к своей резолюции “не”. Получилось: “Не согласен. Петров”.

– Послушайте, – начала Катерина.

– Не хочу слушать!

– Но мне надо вылетать через два дня!

– Летите, голуби, летите!

Катерина не хотела ссорится. Сейчас ты получишь по балде, решила Катерина, но Петров перехватил инициативу. Он вызвал секретаршу и попросил:

– Перепечатайте. Товарищ Тихомирова не вычитала заявку на оборудование. Установка КХП имеет порядковый номер по году изготовления – 73. Кстати, эти установки у чехов никто, кроме нас, не берет.

Он ведь только взглянул на заявку и за секунды увидел ошибку, удивилась Катерина и тут же прониклась к Петрову уважением.

Катерина вообще уважала профессионалов, они так редко встречались ей.

– Перекурите, – предложил Петров.

– Спасибо, – ответила Катерина. Что-то ее остановило сказать привычное: я не курю.

Петров закурил “Мальборо”.

– А вы курите “Салем” с ментолом. А духи у вас “Клима”.

Катерина действительно предпочитала сигареты с ментолом и духи “Клима”. Но еще ни один мужчина не говорил ей об этом и не обращал на это внимания.

– Извините меня за мою настойчивость, но очень вы мне понравились. Очень! Вошла женщина, и у меня аж зубы заломило.

Это у меня второй раз в жизни. Жарко. Хочу в прохладный зал.

Холодного шампанского хочу, в ведерке со льдом.

– Я согласна, – сдалась Катерина. – Когда?

– Прямо сейчас.

– В рабочее время?

– Конечно. В нерабочее время – это целое мероприятие. А в Стр. рабочее – всегда приятно. И посетителей в ресторане почти нет, обслуживают быстро.

Секретарша принесла перепечатанную заявку. Петров подписал, вызвал машину, и через пять минут они были в ресторане. Петров смешно рассказывал о министерских. Катерина многих знала по фамилиям, с некоторыми встречалась на совещаниях. Она спрашивала, Петров давал характеристики.

– Мудак! Отстал лет на двадцать.

– Зануда! Подозрителен, закомплексован, мстителен.

– Бабник! И скупердяй к тому же, специализируется на министерских бабах, расплачивается выгодными командировками за рубеж.

– Толковый! Следит за последними достижениями. Зануда, но профессионал.

– Из партийных работников. Начинал с Брежневым в Молдавии.

Не конфликтен, потому что кандидат в пенсионеры.

Они просидели в ресторане четыре часа. У Катерины кружилась голова. Петров заказал еще две бутылки шампанского и предложил:

– Поехали ко мне!

– Поехали, – согласилась Катерина.

Квартира, в которую ее привез Петров, была явно нежилой, с минимумом мебели.

У Катерины уже больше года не было мужчины. Она прошла в ванную. Петров, открыл дверь, смотрел на стоящую под душем Катерину. Пока она мылась, Петров застелил тахту прохладными накрахмаленными простынями. Он, по-видимому, был опытным любовником, не торопился.

– Не торопись, – просил он и ее.

– Не могу! – выдохнула она.

Когда они уже спокойно лежали, он принес ее сумочку и пепельницу.

Она жадно закурила.

– Ты не замужем? – спросил он.

– Не замужем, – ответила она. – И уже год ни с кем не спала.

– Разве такое бывает? – удивился он.

– Бывает...

– Этого больше не будет, – произнес он торжественно, как клятву.

А она лежала и думала, что этот роман может закончиться мгновенно, как и начался. У нее были уже такие. Но Петров позвонил ей на следующий день:

– Умоляю. Я очень, очень хочу повторения.

– Перезвони через десять минут, – попросила она и позвонила Стр. Людмиле. Ей не хотелось встречаться в незнакомой нежилой квартире. Как она потом узнала, Петров снимал квартиру на пару с приятелем. В квартире была тахта, два стула, чайник, две чашки и старый холодильник “Север”, который пугающе громко время от времени включался.

Она сделала дубликат ключей от квартиры Людмилы, и они постоянно, хотя и не часто стали встречаться. Роман с Петровым оказался необременительным и приятным. Она понимала, что сейчас роман этот уже на излете, может быть, у Петрова появилась другая женщина. Но он позвонил вчера, и она согласилась встретиться.

Обсуждая этот роман с Людмилой, Катерина как-то сказала:

– Надо кончать. Жалко времени.

– У тебя есть выбор? – спросила Людмила.

– Выбора нет.

– Когда будет, тогда и будешь решать.

Катерина прошла на кухню, где Александра, не торопясь, пила кофе.

Катерина хотела дать ей последние указания, но Александра ее опередила:

– Знаю, все знаю, – сказала Александра. – Обед в холодильнике.

Суп из концентратов. Антрекоты. Компот консервированный. Посуду помою.

– Тогда пока! – улыбнулась Катерина.

– Пока, – улыбнулась ей Александра.

Катерина вышла во двор, оглядела свои “Жигули”на остановке возле дома. Машина стояла ровно, значит, правое заднее не спускает.

Надо попросить, чтобы механики посмотрели машину.

Она открыла машину, отключила сигнализацию, вставила ключ зажигания. Двигатель завелся мгновенно. Она недавно поменяла аккумулятор. Тронулась с места, прислушиваясь, как ведет себя машина на ходу. Вчера застучала правая подвеска. Она надеялась, что ей это показалось, но стук повторился и сегодня. Придется менять подвеску, решила она. Катерина увеличила скорость. Дорога в этот утренний час уже была забита транспортом. Она держалась в потоке, не обгоняя, но и не давая вклиниться впереди себя. Катерина водила хорошо, чувствовала машину. Она вообще хорошо чувствовала механизмы, будь то станок, установка, часы, или автомобиль. Когда училась водить, то, к удивлению инструктора, в первые же полчаса освоилась с правилами вождения и почувствовала себя за рулем уверенно.

Катерина въехала на комбинат вместе с первым потоком работниц.

Стр. Вахтер на проходной, увидев ее машину, тут же открыл шлагбаум. Она притормозила, улыбнулась ему и сказала:

– Доброе утро, Спиридон Степанович! Она помнила сотни имен.

Этому ее научил еще директор на галантерейной фабрике.

– Людям приятно, что их помнят. Знать всех по имени – первое правило руководителя, – говорил он.

Она пошла дальше своего учителя. Отдел кадров подготовил ей списки, у кого когда день рождения. Начальникам служб она обычно звонила утром и поздравляла. Для работниц были заготовлены открытки со стандартным текстом, но если она знала работницу, то обязательно приписывала: “Зина, я тебя помню и люблю”. Она имела на это право, проработав на комбинате почти пятнадцать лет.

Ее секретарю Аделаиде было под пятьдесят, она работала секретарем еще у директора галантерейной фабрики. Катерина, как только стала директором комбината, переманила ее от Леднева.

Леднев вначале обиделся, но потом простил. Катерина все еще формировала свою команду, этому она тоже научилась у первого своего директора.

В комнате отдыха за кабинетом Катерина выпила кофе, выкурила сигарету, подумала, что сегодня день придется уплотнить: с Петровым она договорилась встретиться во второй половине дня, и на комбинат она сегодня вряд ли уже вернется.

Она вошла в кабинет, набрала номер телефона. Трубку снял главный инженер. По его усталому голосу она поняла что он работал всю ночь.

– Здравствую, – сказала она. – Что с новой установкой?

– Пока никак. Дает брак.

– Поезжай домой. Отдохни!

– Спасибо...

Катерина знала, что он не уйдет. Главным инженером он стал через день после того, как Катерину утвердили директором. Он тоже был из ее команды.

– Моя помощь нужна? – предложила Катерина.

– Спасибо.

– Тебе спасибо, – в приемной уже слышались голоса. Собрались начальники цехов и служб комбината. Начиналась ее работа.

ГЛАВА Антонина и Николай тоже собирались на работу. И сыновей подняли – старшего Геннадия и младшего Димку. У Геннадия, отслужившего в армии, нашли язву желудка, и его комиссовали. Язву дома залечили, и он поступил в техникум на отделение ремонта электронной аппаратуры. Димка ходил в школу рядом с домом, но чтобы не проспал, его поднимали вместе со всеми очень рано.

Антонина за эти годы раздалась и мало отличалась от своих сорокалетних сверстниц, которые проработали на стройке по двадцать лет. И Николай постарел, стал лысеть – правда, его это ничуть не волновало. Жизнь устоялась, дети подрастали. Несколько лет назад они получили трехкомнатную квартиру в Крылатском. И он, и Антонина тут же уволились из своего строительно-монтажного управления в Химки-Ховрино и поступили в точно такое же управление ближе к дому, так что на работу ходили пешком.

Антонина для себя, Николая и Димки жарила яичницу с ветчиной.

Геннадию она варила овсянку, как советовали врачи. Сквозь аромат яичницы Антонина вдруг уловила табачный запах. Странно: обычно Николай закуривал только после завтрака. Она вышла на лоджию и увидела, что за горшком с цветами курил Геннадий.

– Ты что? – прошептала Антонина. – Тебе же нельзя. Да еще натощак.

– Мне уже все можно, – так же, шепотом, ответил Геннадий. И мать, и сын побаивались Николая, тот был скор на расправу.

Антонина поставила еду на стол, и все сели.

– Есть вопрос, – начал Геннадий.

– Давай, – поддержал Николай.

– Можно я в воскресенье Марину на дачу приглашу? Заодно и познакомитесь.

– Конечно, пригласи, – тут же согласилась Антонина.

– Нет, – возразил Николай. – Две недели назад Оля, теперь Марина.

Ты уж нас с окончательным вариантом познакомь.

– А как же он определит этот вариант? – возник тринадцатилетний Димка. – Только методом проб и ошибок.

– Это что за метод? – удивился Николай. – И в чем состоят Стр. пробы?

– Нет, мне лично Оля понравилась. Девочка клевая, – тут же попытался избежать конфликта Димка. – Но это не значит, что Генка должен к ней навсегда прилепиться.

– Вот так, мать, – мрачно заметил Николай. – Воспитали. А я вот в свое время, как Антонину показал родителям, так и женился.

– А может быть, ты напрасно поторопился. Может быть, это был не оптимальный вариант, – вклинился Димка.

И тут же схлопотал от отца по затылку.

– И это воспитание! – огорчился Димка. – Только с позиции силы!

А если, когда я вырасту и стану сильнее тебя, и ты будешь всякую ерунду молоть, как я сейчас, я тебе тоже буду затрещины давать...

Николай отложил вилку и посмотрел на сына. Раньше было достаточно этого строгого взгляда, но сейчас сын выдержал его.

Молчание затянулось. Отцу надо было отвечать.

– Насколько этот вариант и оптимальный – проверить сейчас невозможно. Но если бы я другие варианты искал, вы бы здесь, умники, не сидели и не рассуждали.

– Это почему же? – возразил Геннадий. – Ты бы женился на другой женщине. И все равно здесь бы сидели Геннадий и Дмитрий.

Мать говорила, что имена нам ты давал.

– Я бы на другой женщине не женился. Я любил вашу мать.

– Ты сразу влюбился? – поинтересовался Димка.

– Сразу, – подтвердил Николай.

– А что же в ней было такого особенного? Ты передай мне свой опыт, чтобы я не ошибся, – попросил Геннадий.

– Отвечай, – посмеиваясь, потребовала Антонина.

Николай задумался. С возрастом он стал еще медлительнее.

– Ну, во-первых, Антонина была девушка видная, – и Николай показал округлость груди.

– Значит, главное, чтобы было спереди, – глубокомысленно заметил Димка. – А на то, что сзади, тоже надо обращать внимание?

Николай попытался дотянуться до Димки, но тот ловко увернулся.

– Все, все. Вопросов больше нет. Я спрашиваю у тебя совета, а получаю затрещины. Дискуссии не получается.

– Не время для дискуссий, – пришла на помощь Николаю Антонина. – Обсудим эту проблему вечером, а сейчас нам на работу.

Ярко светило солнце, стояла почти летняя погода. Антонина и Николай молча шли к строящемуся многоэтажному дому. Антонина первая прервала молчание:

– Сами разберутся.

Стр. – Разберутся, – согласился Николай. – Но нельзя же так: сегодня одна, завтра другая. Ольга мне понравилась.

– А мне показалось, что она хотела понравиться, – возразила Антонина.

– Это хорошо. Если хочет понравиться, значит, у нее серьезные намерения.

– Возможно, – Антонина не стала спорить, но поделилась своими сомнениями. – Оля иногородняя, живет в общежитии. Если бы они поженились, надо было бы им выделить отдельную комнату. Димке тоже. Значит, мы – в проходной.

– Не жлобись. Помнишь, как сама говорила: москвичи, мол, жлобы, только о своей прописке и думают. И ты такая же стала. Я ведь когда привел тебя в квартиру родителей, они же не возражали.

– Я тоже не буду возражать, если это будет большая любовь.

– А как ее определить – большая или маленькая?

– А это ты сам сыновьям должен объяснить, что такое большая любовь и как в ней не ошибиться.

– Объясню, – пообещал Николай. И весь день молчал, наверное, обдумывал предстоящий вечером разговор. Антонина и сама вдруг задумалась: в любви ли они прожили с Николаем двадцать лет? Вроде бы в любви. Она ему ни разу не изменила, хотя и нравился ей один сантехник. Николай был не жадный, по праздникам покупал ей цветы, других подарков не делал, потому что деньгами распоряжалась она.

Антонина знала, что у Николая была своя заначка, – он свертывал четвертной и хранил его в тренчике брюк, маленьком карманчике для часов. Хотя уже давно мужчины носили наручные часы, швейные фабрики все еще шили брюки с тренчиками, может быть, специально, чтобы мужчинам было куда прятать деньги.

Антонина считала, что ей повезло: и муж хороший, и сыновья не хулиганы, и квартиру получили. Эти двадцать лет пролетели незаметно. Родился первый сын. Она год после родов не работала – мальчик часто болел, потом его каждый день надо было водить в детский сад. Когда Геннадий пошел в школу, решила родить второго ребенка – очень хотелось девочку, но опять родился сын. С Катериной и Людмилой виделась редко – жили в разных районах, встречались обычно летом у них на даче. Антонина чувствовала себя немного виноватой перед подругами: у нее все хорошо, а у них так и не сложилась жизнь. Людмила, правда, побывала замужем, но уже несколько лет как развелась. Катерина так и не вышла замуж. Был ли кто-нибудь у нее, Антонина не знала – Катерина никогда не рассказывала о своей личной жизни.

В ближайшее воскресенье они договорились встретиться на даче.

Стр. Девки, она по-прежнему называла их “девками”, обещали приехать помочь. Антонина по Карсногородской привычке на дачном участке сажала картошку, уже в марте готовила рассаду для помидоров.

Картошки им иногда на год хватало, помидоров и огурцов она закатывала до сорока трехлитровых банок, которые хранились в утепленном погребе. Они и зимой почти каждое воскресенье ездили на дачу. В их дачный поселок провели газ, Николай с сыновьями смонтировал газовый калорифер, водяное отопление, и, как включишь – через два часа в доме уже тепло. Мальчишки уходили на лыжах, они с Николаем гуляли по лесу.

На стройке теперь установили репродуктор, и весь день крутили магнитофонные записи. Иногда возникали споры: работницы старшего поколения хотели, чтобы было побольше песен, молодежь требовала рок. Антонина в споры не вмешивалась – дома привыкла к року. Она даже иногда пугалась: все у нее хорошо – не было бы какой беды или болезни. Не дай Бог, подумала она и в этот раз, и приступила к работе.

Людмила встала с трудом, вчера за полночь засиделась с соседкой. Жила она после развода с Гуриным в однокомнатной квартире. Прожили они почти десять лет. Гурин играл в сборной Союза, дважды становился чемпионом Европы, один раз чемпионом мира. Пьянств и загулы ему прощали несколько раз, но после пьяной драки в Сокольниках отчислили. Некоторое время Гурин не работа, потом его снова взяли в “Динамо”, но он пил все больше. Потом он играл в “Химике”, но его оттеснили молодые, и он вынужден был уйти.

Людмила поняла, что их совместная жизнь вряд ли сложится, еще когда он проиграл на ипподроме деньги, отложенные на первый взнос за кооперативную квартиру. Она и мебель покупала, как эта мебель будет делиться в случае развода. Вместо спального и столового гарнитуров взяла два столовых и две тахты. Гурин вначале удивился, но она ему объяснила, что так лучше: когда они поменяют эту квартиру н трехкомнатную, придется прикупить самый минимум.

Никто не мог упрекнуть Людмилу в том, что она не боролась с пьянством Гурина. Она показывала его и наркологам, и психотерапевтам, настояла, чтобы он поступил учиться в Институт физкультуры, но его отчислили после третьего курса. Когда она пришла к ректору, еще не решив, будет ли просить за Гурина или скандалить, ректор, огромный мужчина, бывший тяжелоатлет, выслушав ее, сказал:

– Мы дотянули его до третьего курса. Это уже незаконченное Стр. высшее образование. Он может преподавать в школе, может устроиться на тренерскую работу. Поверьте мне, это рядовой случай для нас. Редко кто из таких, как он, поступив, заканчивает институт.

Специфика российского характера. Там, на Западе, играют до сорока.

Берегут себя. Откладывают деньги. И уходят из спорта обычно богатыми людьми. У нас пропивают все, что зарабатывают, не думая, что придет день, когда и эти заработки, и поездки закончатся, некоторые, правда, уходят в тренеры, но для этого талант надо иметь.

Другие преподают в школе физкультуру, боксеры устраиваются вышибалами в рестораны, трое хоккеистов, чемпионов мира, работают на Востряковском кладбище могильщиками, другие – грузчиками в магазинах.

Перед ней сидел грустный гигант и курил в пальцах сигарету.

– Вы закуривайте, – предложила Людмила, думая, что он стесняется при ней закурить.

– Я не курю, – объяснил ректор. – Бросил десять лет назад. Этому меня один немец научил. Надо держать сигарету в руках, можно даже в рот взять, но не курить. У тебя всегда есть возможность закурить, но ты держись. Я выдержал, а привычка осталась. Вот и кручу в пальцах сигарету.

– А с пьянством никому не удается завязать? – поинтересовалась Людмила.

– Кому-то удается. От семьи многое зависит. У некоторых жен получается.

– Скажите, как? – попросила Людмила. – Я добьюсь, я упорная.

– Это надо с врачами советоваться...

Людмила решила посоветоваться с Еровшиным. Правда, теперь они встречались редко. Еровшин постарел, ушел на преподавательскую работу. Он выслушал ее грустный рассказ.

– Ситуация типично российская, – определил Еровшин. – Сделать мгновенную карьеру, то есть получить известность, деньги, поездки за рубеж у нас можно в двух случаях: в спорте и в музыке. Но только в спорте можно выйти быстро на мировой уровень. Наших музыкантов за рубежом не знают и не скоро узнают. Так что остается, в основном, спорт.

– Еще балет, – напомнила Людмила.

– Балет – тот же спорт. Только балетом начинают заниматься с шести лет – маленького человека легче приручить к дисциплине. А в спорт приходят подростками. Из бараков, коммуналок. И сразу получают все или почти все. Квартиры, машины...

– Не сразу, – не согласилась Людмила.

– По советским меркам – сразу. Чуть подождала бы – и вам бы Стр. квартиру дали. Обычный человек в очереди на квартиру стоит лет двадцать. Получает к пятидесяти. И карьеру делает к пятидесяти, а для этого надо пройти через десяток должностей. А Гурин имеет все:

квартиру, машину, аппаратуру, одежду. О большем он и не мечтал.

Есть все, можно и погулять. Это тоже мечта русского человека – гулять с размахом, не считая денег. И спиваются, быстро спиваются.

Если бы им платили миллион, как за рубежом, можно было бы купить за границей дом, вложить деньги в акции, у нас всего этого нет.

– Дачу можно построить, – добавила Людмила.

– Строить – это долго, необходимы многолетние усилия, а у молодых не хватает ни желания, ни терпения. Откладывают на потом.

Но “потом”никогда не бывает. Силы убывают, спорт скоротечен, да и пьянство подрывает даже самое крепкое здоровье. Там деньги вкладывают в картины, в драгоценности. Но чтобы покупать картины, надо иметь вкус, кое-какие знания да и связи в мире антиквариата. И надо суметь определить молодого художника, картины которого стоят сегодня три сотни, а через десять-двадцать лет будут стоить сотни тысяч. Но это все не для парней из Челябинска.

– А что же для парней из Челябинска?

– Играть пять-семь лет. Жить на всю катушку. А потом возвращаться в Челябинск слесарем на завод и жить дальше. Пить по черному, потому что он уже видел другую жизнь и знает, что такое не увидит больше никогда. При такой перспективе и я бы запил.

– Что же делать? – взмолилась Людмила.

– Все, – посоветовал Еровшин. – Если любишь – лечить, кодировать, зашивать “торпеду”, рожать детей, строить дачу, что нибудь да отвлечет его от пьянства.

Людмила сделала последнюю попытку. Она договорилась с врачом.

Гурин, узнав об этом, наотрез отказался от “торпеды”.

– Не буду, никогда и ни за что!

– Почему? – не поняла Людмила.

– Тогда мне нельзя будет выпить и ста грамов.

– Значит, не будешь.

– А если об этом узнают другие?

– Ну и что? В этом нет ничего стыдного. Это, в конце концов, не сифилис.

– Сифилис не страшен, – возразил Гурин. – Сифилис можно вылечить. А если узнают, что у меня зашита “торпеда”, меня могут уговорить выпить, наконец, просто напоить насильно. И я умру.

– А кому надо тебя поить насильно? – испугалась Людмила.

– Как кому? Я же лучший нападающий сборной. Тот же Федулов Стр. кого-нибудь подговорит, мня скрутят, вольют насильно водку, мне конец, а Федулов займет мое место в сборной.

Людмила понимала, что у Гурина начались отклонения в психике.

Дважды она укладывала его лечиться в психоневрологический профилакторий. Когда он лег в третий раз, стала готовиться к разводу.

Сняла деньги со старой сберегательной книжки и переложила на новую – на предъявителя. Потом подала в суд на развод. Гурин обиделся и запил еще больше. Пока он был в профилактории, Людмила довольно скоро нашла обмен: себе однокомнатную квартиру, Гурину комнату в коммунальной. Когда она приехала в профилакторий, слабый и вялый от лечения, Гурин, ни о чем не спрашивая, подписал все бумаги, которые привезла Людмила. Она сама оформила размен, переехала в свою однокомнатную, а вещи и мебель Гурина перевезла в его комнату в коммуналке. Так что, когда Гурин после лечения вернулся в свою прежнюю квартиру, он застал там новых жильцов. Ему дали адрес Людмилы, он приехал к ней, но она его не пустила. Гурин был пьян, устроил скандал, пытался выломать дверь. Людмила позвонила в милицию, и Гурина забрали в вытрезвитель. Его друзья-хоккеисты возмутились таким поворотом событий, наняли адвоката и возбудили дело в суде. Но Людмила заранее советовалась с адвокатом, а суд не нашел ничего противозаконного в ее действиях. Ведь она же привозила Гурина в исполком на получение ордеров. Гурин тогда, ничего не понимая, подписал, где ему сказали, и Людмила отвезла его обратно в профилакторий.

На хлебозаводе тоже обсуждали эту ситуацию. Те, кто помоложе, были на ее стороне, работницы постарше – сторонились, а одна, когда Людмила с ней заговорила, отрезала:

– С суками не разговариваю.

К Гурину на хлебозаводе относились хорошо. Женщинам нравился простой, бесхитростный парень, не задавака, хоть и чемпион мира. А то, что пьет – беда, конечно, но у многих мужья пили, они же не выгоняли их.

Людмила уволилась с хлебозавода. Теперь у нее была квартира, мебель, самая модная одежда – из той, что Гурин привозил из-за рубежа. Вещи похуже она распродавала, получше оставляла себе.

Наконец-то она, как любая москвичка, могла выбирать работу, а не идти туда, куда брали лимитчиц.

После хлебозавода устроилась кассиром на автовокзал, откуда автобусы уходили в рейсы по подмосковным города. Некоторое время Людмила присматривалась к более опытным кассирам и скоро освоила их приемы. Кассу надо было открыть чуть позже, продавать Стр. билеты, не торопясь, чтобы скопилась очередь. Приближалось время отправления автобуса, очередь начинала нервничать. И тогда она начинала работать быстро. В спешке уже никто не пересчитывал сдачу. И скандалов не было. Ну, недополучил десять копеек – спешила кассирша, могла ошибиться. В месяц у Людмилы набегало еще три-четыре зарплаты. Появился даже азарт – ни дня без прибыли!

И все-таки нарвалась. Пожилой капитан милиции, который ходил в штатском и работал в отделе борьбы с хищениями социалистической собственности, в так называемом ОБХСС, составил протокол.

Пришлось оправдываться, даже поплакать. Теперь она всматривалась в лица, но капитан, выждав две недели, поставил вместо себя в очередь молодого лейтенанта. Она и подумать не могла, что волосатый парень в замшевой куртке – работник милиции. И снова был составлен протокол. Капитан не возмущался, ничего не требовал, но после их ухода начальник автобусной станции потребовал.

– Людмила, уходи! Я навел справки. Это клещ, от которого не избавишься. Он одну автобазу пять лет раскручивал и половину народа там пересажал.

Людмила подала заявление по собственному желанию. Некоторое время она не работала, потом устроилась в химчистку-прачечную рядом с домом, на небольшую, правда, зарплату. Эту работу она рассматривала как временную, денег ей хватало. Пока жила с Гуриным и работала на автовокзале, сумела положить на сберегательную книжку пять тысяч рублей. Проценты ей давали еще одну среднюю зарплату. И в химчистке удавалось прирабатывать.

Появились свои клиенты, которые за быстроту и хорошее отношение платили без квитанций. Правда, приходилось делиться с другими, но и ей оставалось достаточно. Жизнь устраивалась. Конечно, хотелось выйти замуж, но она не торопилась, присматривалась, боялась еще раз ошибиться.

Теперь она обращала внимание на пятидесятилетних: пусть будет постарше, но уже устроенный в жизни. Если мужчина приходил в химчистку несколько раза, она его запоминала, особенно, если он сдавал только мужские вещи – значит, был или вдовец, или разведенный, или старый холостяк. Категория старых холостяков ее устраивала меньше всего. Эти имели свои привычки, свои странности, с которыми не хотели расставаться. Она с одним таким познакомилась. На квитанции был записан его адрес и Людмила якобы случайно встретилась с ним невдалеке от его дома. Он выгуливал собаку. Людмила похвалила собаку – полную мрачноватую ротвейлершу, но когда попыталась ее погладить, псина мгновенно перехватила ее руку и предупреждающе сжала руками.

Стр. Месяца через три он пригласил Людмилу на чашку чая. Жил он, вероятно, хорошо, в квартире стояла мягкая мебель – такие финские гарнитуры только появились в Москве. Значит, заменил старую, которую, возможно, вывез на дачу. Так и оказалось, он имел дачу, доставшуюся ему в наследство от матери. Все прошло по привычному уже сценарию. Было итальянское Чинзано, фрукты. Она ничего о нем не знала, а он не рассказывал. Людмила осмотрела книжные полки:

несколько из них были заставлены техническими справочниками, журналами по физике. Из художественной литературы – Хэмингуэй, Лем, Ремарк, подборка журнала “Иностранная литература”за последний год. Технарь, решила она, и не ошиблась. Уже потом выяснилось, что он доктор наук, работает в конструкторском бюро по космическим двигателям.

Людмила села на тахту, он присел рядом и стал расстегивать пуговицы на ее блузке.

– Стели, – предложила она. – Я в ванную.

Выйдя из ванной, отметила, что он застелил тахту свежими простынями с метками ее прачечной. По тому, как он торопился, поняла, что эти упражнения ненадолго. Так и случилось. В его возрасте, чтобы продолжить, потребуется минут сорок отдыха, подумала Людмила, но ошиблась. Доктор наук выкурил сигарету, надел спортивный костюм и сел к письменному столу.

– Это что-то новенькое, – усмехнулась она. – Так со мной еще не поступали. К тому же ты не выполнил и половины своей работы.

– Извини, – ответил он. – После такого я хорошо мыслю.

Ей ничего не оставалось, как поспать. Когда она проснулась, он продолжал работать за столом. Но все же, когда она собралась уходить, пошел провожать, взяв собаку для вечерней прогулки.

Это был вялотекущий роман, однажды он не звонил два месяца, и когда снова появился в прачечной, Людмила полюбопытствовала:

– Это понимать как развод?

– Я был в командировке.

Встречи возобновились. В его квартире пахло псиной, на коврах валялись кости. Стол, подоконники, журнальный столик были завалены папками. Она попыталась убрать квартиру.

– Ничего не трогай, – предупредил он.

– А если женщина, на которой ты женишься, не захочет жить в этом бардаке?

– Я на такой женщине не женюсь. Я вообще никогда не женюсь.

– И тебе не хочется семьи, детей?

– Семьи не хочется. У меня есть лаборатория. К тому же на работе я пропускаю через себя от восьмидесяти до ста десяти человек Стр. в день. Дома предпочитаю молчать и никого не видеть.

– И меня тоже?

– Тебя я хочу видеть, но не чрезмерно, то есть не каждый день.

Можно было, конечно, обидеться, но на нервных и сумасшедших Людмила давно приручила себя не обижаться. А с этим даже говорить было неинтересно ни о чем. В театры он не ходил, только иногда она вытаскивала его в ближайший кинотеатр. Он смотрел минут двадцать, остальное время ожидал ее в скверике.

– Тебе неинтересно? – спрашивала она.

– Неинтересно, потому что все делается по нескольким стереотипам.

Достаточно пятнадцати минут, чтобы понять.

– А что было дальше, когда ты вышел? – допытывалась она.

Он пересказывал абсолютно точно, что происходило в фильме.

– А как ты угадываешь?

– Ничего угадывать не надо, – объяснял он. – Нужен системный подход. В первые пятнадцать минут авторы обычно представляют всех героев. Есть два варианта: американский и русский.

Американский положительный герой обычно побеждает и остается живым. Русский положительный герой побеждает и гибнет. Кто с кем встретится, какие ловушки подставит – все заранее просчитывается.

Мне это неинтересно.

– А красивая операторская работа? А актеры?

– Все становится понятно за пятнадцать минут. В мире выходит в год до десятка интересных картин, я их смотрю в кинотеатре “Иллюзион”. Мне этого вполне достаточно.

Он читал всего несколько книг в год.В тот год вышел двухтомник Фолкнера, и он его прочел. Людмила тоже пыталась прочесть, но больше тридцати страниц не осилила. Иногда она пыталась заговорить о космосе. У нас была первая женщина космонавт Валентина Терешкова, которая вышла замуж за космонавта Андриана Николаева. Ей это все казалось интересным, и она попыталась его об этом расспросить. Он ответил однозначно:

– Скоро разведутся.

– Почему?

– Потому что это не любовь, а эксперимент, но эксперимент не просчитанный.

Так и произошло, как он предсказывал.

– Но ты гордишься, что твоя работа связана с космосом? – не отставала Людмила.

– Гордиться особенно нечем. Мы безнадежно отстали от американцев.

Стр. – Как отстали, когда? – не поверила она.

– Как только запустили Гагарина. Мы способны на одноразовое усилие. Но потом надо много средств, чтобы этот успех поддерживать и развивать, у нас этих средств нет. И вообще, мы скоро станем не просто бедными, а нищими.

– Когда? – испугалась она. Ведь его прогнозы по поводу того, чем заканчиваются фильмы, всегда были точными.

– Нам осталось не больше десяти лет...

– Значит, надо копить деньги? – предположила она.

– Это бессмысленно, – ответил он. – При спаде производства начнется инфляция, и все денежные сбережения станут просто бумагой. Мы не конкурентноспособны практически ни в одной отрасли.

– Ты просто фантазируешь? – не поверила она.

– Нет. Это реальный прогноз. Мы подали его в ЦК и в правительство.

– И что же?

– А что могут эти старые дураки? Брежнев протянет еще несколько лет, его заменит точно такой же старик, потом еще один старик, потом придет более молодой и попробует подлатать систему.

Это значит – уменьшить контроль партии, и тоже сразу все повалится.

– Я могу прочесть этот прогноз? – спросила она.

– Можешь, – и он достал с полки зеленую папку. Людмила многое не поняла, многое пропускала, особенно графики и цифры, но и от того, что поняла, испугалась. Ученые предполагали, что первыми взбунтуются страны народной демократии, потом Прибалтика, Украина, на Кавказе и в Средней Азии начнутся войны, и Россия вынуждена будет воевать сразу и в Средней Азии, и на Кавказе, и в Прибалтике. И в этой ситуации американцы первыми нанесу атомный удара по России.

Утром Людмила успокоилась, но все-таки решила посоветоваться с Еровшиным. Позвонила ему, и он приехал. Она не назвала фамилию доктора наук, но пересказала, как могла, прочитанное.

– Есть такой прогноз, – подтвердил Еровшин. – И он вполне вероятен.

– А куда же вы смотрите, если все знаете? – ужаснулась Людмила.

– Мы знаем все, но еще не все можем. Но после Брежнева придет наш человек, и он сможет остановить этот процесс.

– Но Брежнев может прожить еще лет двадцать!

– Он проживет не больше двух. А насчет сбережений подумай. Во времена перемен умные люде не копили деньги, а вкладывали их в Стр. вечные ценности.

– А что такое вечные ценности?

– Антиквариат, он чем старше, тем дороже. Картины хороших художников, драгоценные камни...

– А у тебя они есть? – напрямую спросила Людмила.

– Есть, – признался Еровшин. – Немного, но достаточно, чтобы выжить мне, моей семье и тебе.

Но ты-то не вечен, подумала Людмила. Еровшин последние годы болел и уж несколько раз лежал в госпитале КГБ.

– Я бы хотела часть своих сбережений во что-нибудь вложить, ты скажешь куда?

– Я тебя познакомлю с человеком, который тебе даст советы лучше, чем я. Я сам у него консультируюсь.

Еровшин познакомил ее с Келлерманом, старым евреем ювелиром. Он уже не работал как ювелир, но иногда реставрировал драгоценности. Людмила у него купила брошь с бриллиантами, золотую табакерку времен императрицы Екатерины. Все стоило дорого – на это ушло больше половины ее сбережений. Она вдруг поняла, что нужен богатый муж или хотя бы богатый любовник. Муж лучше, надежнее. Она бы даже не стала ему изменять. Но никто не подворачивался.

Она по-прежнему встречалась со своим доктором наук. Обычно в воскресенье он теперь приходил к ней – она так и не могла наладить отношения с его ротвейлершей Груней. Когда они садились рядом, Груня протискивалась между ними, а когда Людмила что-то рассказывала и жестикулировала, Груня следила за каждым ее жестом, готовая мгновенно броситься, если рука Людмилы приближалась к хозяину. Людмила приносила собаке мясо. Груня брала мясо из ее рук и ворчала: не прощая Людмиле, что не может удержаться и берет мясо из ее рук. Когда они закрывались в спальне, Груня ложилась у порога и тихо подвывала. Он нервничал, и у него не всегда получалось.

Недавно у нее возник новый роман – с кинорежиссером, сравнительно молодым, почти ее ровесником. Он привез вещи в хмичистку, и Людмила вычислила его семью. Жена высокая, тонкая сорок четвертого размера, сын подросток – она определила это по курткам и брюкам. Режиссер приехал со своими вещами к концу смены.

– Если вам недалеко, я вас могу подвезти, – предложил он.

– А если далеко? – улыбнулась Людмила.

– Все равно подвезу.

Через три минуты он остановился у подъезда ее дома. – А я живу Стр. на соседней улице, – признался режиссер.

– Я знаю.

– Откуда? – удивился режиссер.

– Из квитанции. Еще я знаю, что у вас молодая жена, стройная, высокая, рост сто семьдесят – сто семьдесят пять. Сын четырнадцати лет.

– Но этого в квитанции нет. – Это по вещам, которые вы сдавали.

– Ну и глаз! – восхитился режиссер. – Поразительная женщина!

Может быть, вы меня пригласите на чашку чая?

Начиналось все, как обычно. Выпили по чашке чая, он обнял ее, она отвела его руки и сказала:

– Я в ванную.

Когда она вышла из ванной, он спросил:

– Теперь моя очередь?

– Слева – свежее синее полотенце.

У него была одна особенность – он непрерывно все комментировал: восхищался ее бедрами, грудью, кожей. Потом, когда она отдыхала, сварил кофе, принес ей в постель, предложил “Мальборо”. Уходя он произнес:

– Извини, я не рассчитывал на эту прекрасную встречу, у меня нет никакого подарка. Может быть, ты купишь сама, а потом покажешь мне, – и положил сто рублей.

В следующий раз она показала ему духи, которые ей подарил доктор наук.

– Замечательные духи, – похвалил режиссер. – Следующие тебе понадобятся не скоро, поэтому купи себе, что захочется, – снова оставил сто рублей.

Он заходил не чаще раза в неделю, почему-то предпочитал пятницы, это и ее устраивало. С доктором наук она встречалась в воскресенье. Деньги, которые оставлял режиссер, в конце месяца Людмила относила в сберегательную кассу. У не установились вполне партнерские отношения с Келлерманом. В химчистку заходили старушки, жившие раньше на Арбате и переселенные после реконструкции в новые окраинные микрорайоны. Людмила быстро сходилась с людьми и вызывала доверие. Одна из старушек доверительно ей сообщила, что у нее есть несколько этюдов Кустодиева и она уступила бы их недорого тому, кто интересуется живописью. Людмила отвезла старушку к Келлерману. Тот за три рисунка дал старушке две тысячи рублей – пенсия почти за три года.

Келлерман, всегда в сером твидовом костюме с синим шерстяным галстуком, в ослепительно белой сорочке, черных английских ботинках, после ухода старушки предложил Людмиле кофе.

Стр. – Людмила, – радовался он, – у тебя есть дар привлекать людей.

Эти этюды Кустодиева сегодня стоят тысяч двадцать.

– Две “Волги”, – прикинула Людмила.

– Запомни, – посоветовал Келлерман, – вкладывать деньги в автомобили, радиоаппаратуру нет смысла. С каждым годом появляются новые модели, а старые резко дешевеют. Дорожает только антиквариат. Через год наш Кустодиев будет стоить в два раза дороже.

Келлерман протянул Людмиле один из рисунков.

– Это тебе комиссионные. И для начала. И вообще, Присматривайся к интеллигентным старушкам.

– А к старичкам?

– Их мало. Их выбили на войнах, они перемерли в лагерях, а старушки живут. И у старушек всегда есть что-то в заначках.

Старушки бережливы.

– Мне эту бабулю жалко. Вы ей дали в десять раз меньше.

– Больше ей никто бы не дал. К тому же ей осталось немного.

Чуть больше года. У нее эмфизема легких.

Старушка жаловалась Людмиле на здоровье и рассказывала об эмфиземе.

– А как вы определили болезнь? – удивилась Людмила.

– Я специалист по старине, – усмехнулся Келлерман.

Так Людмила начала собирать живопись. Она стала читать монографии о художниках и, проживя в Москве больше пятнадцати лет, впервые съездила в Третьяковскую галерею. Ее вполне устраивала жизнь, которую она сама себе создала, беспокоило единственное: ей по-прежнему хотелось замуж. Но по-настоящему. И, может быть, даже родить ребенка. Из трех любовников никто не хотел жениться. С режиссером было приятно и весело. Он пригласил ее на премьеру своего фильма в дом кино. Фильм о детях и военной игре “Зарница”. Режиссер работал на студии детских и юношеских фильмов. Посмотрев фильм и послушав разговоры в фойе, Людмила поняла, что ее любовник средний, но крепкий профессионал. Доктор наук научил ее разбираться в кино, и она спросила режиссера:

– Зачем ты снимаешь про детей? Сними нормальный детектив. У тебя есть темп, ничего не затянуто.

– Я работаю на Детской студии. К тому же нужен сценарий. Еще нужно, чтобы сценарист отдал этот сценарий только мне и никому другому. И еще, чтобы сценарий утвердили в Министерстве внутренних дел. А это все – связи, которых у меня нет.

Людмила ничего не стала обещать, но поговорила с Еровшиным.

– Ты очень хочешь ему помочь? – поинтересовался Еровшин.

Стр. – Не так, чтобы уж очень, – честно призналась Людмила, – но после окончания фильма он получил постановочное вознаграждение, (так это у них называется) и купил мне дубленку.

Людмила была абсолютно откровенна с Еровшиным. Он не ревновал, расспрашивал о подробностях, она обсуждала с ним свои шансы на замужество и с режиссером, и с доктором наук, и они пришли к выводу, что никаких шансов нет.

– Хорошо, – кивнул Еровшин, – я подумаю, как ему помочь.

Через неделю он ей позвонил.

– В субботу встретимся в ресторане Дома кино в восемнадцать часов. Еровшин все помнил: и что режиссер обычно приходит к ней по пятницам, и что у них односторонняя связь – звонит только он, у нее не было его номера телефона.

В пятницу Людмила сообщила режиссеру:

– Завтра в шесть тебе надо встретиться с одним человеком, который поможет с постановкой детектива.

– Кто он?

– Он из КГБ, – ответила она и добавила. – Мой родственник.

– А как я его узнаю?

– Я узнаю.

На следующий вечер режиссер заехал за Людмилой на такси.

Они встретились внизу в фойе. С Еровшиным был молодой, но уже лысеющий мужчина в костюме “сафари”, в легких кожаных туфлях. Еровшин был в джинсовом пиджаке, белой рубашке, без галстука.

Они поднялись в ресторан, режиссер начал было искать свободный столик, но столик для них был уже заказан.

Как только они сели, к ним тут же подошла официантка.

– Катерина, – попросил Еровшин, – водчку, селедочку, маслины, рыбку красненькую, сациви, вырезку, минеральную воду, даме – “Мукузани”, да, еще овощной “букет”.

Официантка предложила чешского баночного пива. Судя по диалогу с Еровшиным, они были давно знакомы.

– Ты с ней давно знаком? – не удержалась Людмила.

– Давно. Еще когда она работала в ресторане Дома журналистов.

Людмила отметила, что официантка Еровшина называет Петром Петровичем, а не настоящим именем. И режиссеру он представился как Петр Петрович.

Мужчины поговорили о погоде, о футболе. После первых двух рюмок закурили.

– Сценарий будет писать Саша, – Еровшин кивнул в сторону лысеющего молодого человека. – Но он в кино недавно, поэтому Стр. будет второй сценарист, – и Еровшин назвал фамилию известного поэта и драматурга, пьесы которого были поставлены в кино, а его стихи Людмила учила еще в школе.

– А про что сценарий? – заинтересовался режиссер.

И Еровшин рассказал историю нашего разведчика, который работал в немецкой разведке еще в годы войны, после победы перебрался в Канаду, стал крупным бизнесменом и участвовал в разоблачении нацистских преступников. После провала его обменяли на американского разведчика, за которым следил КГБ и который был арестован в тот же день, что и наш.

– Саша ознакомился со всеми необходимыми для сценария архивными материалами, – закончил свой рассказ Еровшин.

– Мне тоже надо ознакомиться, – предложил режиссер.

– Не обязательно, – заметил Еровшин. – Зачем вам терять время?

– Но для меня важны детали, достоверные подробности быта, – настаивал режиссер.

– У Вас будет консультант, – пообещал Еровшин.

– Кто?

– Я, – ответил Еровшин.

Режиссер попытался расплатиться, Еровшин остановил его жестом, заплатил за ужин, взял у официантки чек и положил его в кошелек. Когда Людмила обедала с Еровшиным в ресторанах, он всегда брал чеки.

– Для отчета жене? – как-то спросила Людмила.

– Для бухгалтерии. Служебные обеды и ужины мне оплачивают.

– А разве наши с тобой ужины служебные?

– Конечно, – Еровшин улыбнулся. – Ты мне много рассказываешь о жизни народа.

– Для чего? – недоумевала Людмила.

– Чтобы жизнь народа становилась с каждым днем все лучше и веселее.

Через четыре пятницы режиссер пришел к Людмиле явно озабоченный.

– Что-нибудь случилось?

– Случилось, – подтвердил он. – Уже написан сценарий.

Потрясающий. И он уже утвержден. С сегодняшнего дня я в запуске.

Ты, случайно, не волшебница?

– Еще нет, но кое-что уже умею.

– Боже мой! – воскликнул режиссер. – После окончания ВГИКа, – он пояснил: – это Всесоюзный Государственный Институт Кинематографии...

– Я знаю, – перебила его Людмила. – Ты ректором Грошев Стр. Александр Николаевич.

– Извини, – поправился режиссер. – Я иногда теряюсь, кто ты?

Приемщица из химчистки, специалист по антиквариату или...

– Я просто женщина, – улыбнулась Людмила и, может быть, впервые пожалела, что двадцать лет назад не послушала Еровшина и не пошла учиться.

– Не знаю, справедливо это или не справедливо, – с горечью продолжал режиссер, – но после ВГИКа я два года работал ассистентом режиссера, на семи картинах – вторым режиссером, а это почти десять лет, с трудом получил постановку по дерьмовому сценарию, потом два года ждал своей очереди, чтобы снять следующий фильм, а ты за один разговор разрешила проблему, на решение которой мне понадобилось бы, может быть, еще десять лет.

– Не за один разговор, – поправила Людмила, – а за два. Прибавь еще к этому двадцать лет знакомства.

– Как двадцать? – удивился режиссер. – Он же твой родственник.

Разоткровенничалась, дура, обругала себя Людмила и поправилась:

– Конечно, он всегда был моим родственником, но узнала я его в восемнадцать лет, когда приехала в Москву. Он московский родственник, и раньше я его не видела.

– А в каком он звании?

– Я не знаю. Я никогда не видела его в форме. А в званиях я не разбираюсь. У меня был один знакомый, у него на погонах было три звезды. Я думала, что он полковник, а оказалось, что старший лейтенант.

– И все-таки обидно: нам, мужикам, все приходится добывать своим горбом, а вы можете выйти замуж за полковника, за генерала, за министра – и сразу в полном порядке.

– За режиссера, – добавила Людмила. – За тебя, например.

– Я тебя не стою!

И вправду не стоишь, вдруг подумала Людмила, нормальный средний режиссер, как средний инженер, но тебе выпал шанс, воспользуешься ли ты им? Здесь я тебе помогла, но картину-то ставить тебе самому.

Людмила допила кофе и стала собираться. Сегодня у режиссера первые актерские пробы – ей хотелось посмотреть, как снимают кино, и он обещал взять ее на съемки. Но тут позвонили в дверь. Людмила посмотрела на часы. Никто и никогда так рано к ней в дом не приходил. Она, правда, привыкла вставать рано, обычно около шести утра. Принимала душ, не торопясь пила кофе, не торопясь шла в Стр. химчистку, радуясь солнцу, свежему утреннему воздуху, еще не пропитанному бензиновой гарью. Может быть, это соседка Ирка, с которой они вчера засиделись, подумала Людмила, приоткрыла дверь и не успела ее захлопнуть. В образовавшуюся щель просунул ногу Гурин, ее бывший муж. Они развелись десять лет назад. Людмила его не видела несколько лет. Слышала, что он снова женился, получил квартиру, развелся с женой, квартиру разменяли, и ему снова досталась комната в коммунальной квартире в соседнем микрорайоне.

Гурин пил по-прежнему. И когда уже ни у кого не мог занять денег, шел к Людмиле. Она его не пускала в квартиру. Тогда он стал приходить в химчистку. Во время игры с чехами он получил травму головы, стал хуже слышать и теперь говорил громка, почти кричал.

Он заходил в химчистку и требовал:

– Людмила, дай три рубля!

Обычно она доставала трешку, молча протягивала ему, и он уходил, чтобы прийти снова через неделю. Иногда у него появлялись деньги, и он приносил часть долга:

– Вот тебе десять, за мной еще пятнадцать.

Потом дела у него, вероятно, совсем разладились, и он стал приходить в химчистку каждый день. Людмила решила посоветоваться с заведующей.

– Для начала посадим на пятнадцать суток, как мелкого хулигана, – решила заведующая и договорилась с начальником ближайшего отделения милиции.

В тот раз Гурин пришел с приятелем. Все произошло по четко разработанному сценарию. Как только Гурин приблизился к зданию химчистки, Людмила ушла на второй этаж, где стояли стиральные машины самообслуживания. Гурина попросили подождать, а заведущая позвонила в милицию. После этого Людмила спустилась и встала на выдачу. Гурин подошел и протянул руку:

– Дай три рубля!

– Гражданин, не мешайте работать, – отрезала Людмила.

– Дай три рубля, если не хочешь скандала, – предупредил Гурин.

– Почему не хочу? – удивилась Людмила. – Я хочу скандала. Но хорошего, полноценного, с оскорблениями и угрозами.

Гурин, не ожидая такого поворота, посмотрел на своего приятеля в мятом вельветовом пиджаке. Тот, подумав, отрицательно покачал головой и направился к выходу. Но Гурин недаром был лучшим нападающим в команде. Он отодвинул одного из клиентов, попытался поймать Людмилу за лацкан ее халата, она отшатнулась, тогда Гурин легко перескочил через стойку, схватил Людмилу и хотел ее вытащить. В этот момент в химчистку вошли трое милиционеров.

Стр. Они мгновенно надели на Гурина наручники и начали составлять протокол. Гурина арестовали на пятнадцать суток, как мелкого хулигана. Судья ему объяснила, что, если бы Людмила настаивала, он мог бы сесть года на три.

Когда Гурина выводили из химчистки, он заплакал: с ним, с чемпионом мира, еще ни разу так не поступали. На какое-то мгновение Людмиле стало жаль его, но только на мгновение. С тех пор они не виделись.

И вот теперь он ворвался в квартиру. И снова был скандал. Он просил денег, она не давала. Он кричал, что все, что она имеет, заработано им, что было и правдой, и неправдой: уже много лет она жила одна и жила лучше, чем при Гурине.

Людмила дала Гурину три рубля. Он обещал вернуть, пытался рассказать, что его пригласили тренером в Челябинск, но Людмила, не дослушав, вытолкнула его из квартиры, отдышалась, выкурила сигарету и снова тала собираться на работу. Она надела узкую юбку, кофточку больше отрывающую, чем закрывающую, летние туфли и вышла из дома. Навстречу шел молодой мужчина. Оглянется или не оглянется, как всегда, загадала Людмила. Мужчина оглянулся и улыбнулся. Слишком молод, решила Людмила, но настроение у нее улучшилось.

В первой половине дня в химчистке клиентов было мало.

Приходили старушки, привыкшие всю жизнь рано вставать на работу.

Теперь они отправлялись в магазины за час до открытия и выстраивались в очередь таких же старушек, и успевали обсудить накопившиеся за вчерашний день новости. Потом они шли в прачечные, химчистки, сапожные мастерские. После обеда приходили, а чаще подъезжали на машинах неработающие женщины.

Еще несколько лет назад их привозили на персональных “Волгах”, теперь женщины, особенно молодые, сами водили машины.

Генерала Людмила заметила сразу, его и выделять не надо было, он выделялся сам: ростом, хорошо сшитой формой, осанкой. По голубому околышку фуражки, голубым петлицам она определила сразу: генерал из летчиков. Она хорошо разбиралась в формах родов войск, эмблемах, значках. Военные, в отличие от штатских, все свои обозначения носили на себе. Это объяснил ей курсант-пограничник, за которого двадцать лет назад она собиралась выйти замуж. Какие-то знания она получила от Еровшина. Был у нее кратковременный роман и со слушателем академии имени Фрунзе. Одно время она просчитывала варианты, как выйти замуж за офицера, и определила, что для этой цели лучше всего подходят слушатели академий.

Капитаны и майоры уже пожили в гарнизонах, и каждый из них после Стр. окончания академии хотел бы остаться на службе в Москве. Людмила рассчитывала на помощь Еровшина. Конечно, в армии не поощрялись разводы – они сказывались на дальнейшей карьере, но и в армии разводились. Холостяки же среди офицеров почти не встречались. А она идеально подходила на роль жены офицера. У нее не было определенной профессии, могла работать и продавцом, и кассиром, в любой сфере обслуживания, могла и вовсе не работать, просто вести хозяйство. И хотя задуманное не осуществилось, при виде военного Людмила, как говорила ее напарница, всегда делала стойку.

Этот генерал подходил по всем параметрам. Высокий, явно в хорошей физической форме, относительно молодой, а для генерала – совсем молодой. По двум ромбикам на правой стороне кителя она определила, что он закончил высшее летное училище и Военно воздушную академию имени Жуковского. По крылышкам с перекрещенными мечами и эмалированной единицей посредине определила, что он из летчиков-истребителей, причем летчик самого высокого класса, может быть, даже летчик-испытатель. По значку (парашют с цифрой “”) поняла, что он восемьдесят пять раз прыгал с парашютом – значит рисковый или, во всяком случае, азартный парнишка. По орденским колодкам вычислила орден Боевого Красного Знамени – значит участвовал в боевых действиях, может быть, в Египте, Корее или Вьетнаме. Два ордена Красной Звезды мог получить и за выслугу лет, набор медалей – обычный, те, что вручают к армейским юбилеям.

Генерал стоял в конце очереди, рассматривал квитанцию.

Людмила заворачивала вещи почти механически, не отводя от него взгляда. Этот уже карьеру сделал, ему нечего бояться. Надо только, чтобы он обратил на нее внимание. Генерал посмотрел на Людмилу.

Она поймала его взгляд и улыбнулась только ему. Генерал снова посмотрел на нее, снова получил улыбку, и улыбнулся в ответ. Готов к роману, определила Людмила. Она повернулась к нему спиной, прошлась вдоль навесного конвейера с вещами. Пусть посмотрит – есть на что посмотреть и сзади.

Она взяла генеральскую квитанцию и, хотя мгновенно прочла – “костюм”, спросила, как спрашивала, когда хотела понравиться, интимно, чуть понизив голос:

– Что у вас?

– Костюм, – ответил генерал.

Костюм на ковейере она определила мгновенно, даже не по номеру. Моряки обычно предпочитали темно-серые костюмы, пехота – темно-синие, летчики – коричневые.

Она начала заворачивать костюм. По квитанции поняла, что Стр. генерал живет не по соседству, но и недалеко, в пяти троллейбусных остановках от ее дома. И тут она увидела, что вошла полная женщина с шестимесячной завивкой, в хорошем костюме из тонкой ткани джерси, облегавшем ее и подчеркивавшем недостатки фигуры. И генерал уже не смотрел на Людмилу, а слушал жену, которая хотела заехать еще в несколько магазинов. А в жизни ты не так смел, подумала Людмила и решила, что если в следующий раз генерал зайдет в химчистку один, значит, он понял ее посыл. Но тут она прикинула – сколько раз она видела генералов в химчистке? Ни разу, этот первый. Обычно приезжали генеральши, а еще чаще – солдаты водители. И Людмила поняла, что шансов у нее ноль.

В окно было видно, как генерал с женой о чем-то говорили возле серой “Волги”.

– А почему у генералов всегда такие уродливые жены? – ехидно заметила Людмила. – Вот я бы была генеральшей – было бы на что посмотреть.

– Чтобы генеральшей быть, надо за лейтенанта замуж выходить.

Да помотаться с ним по гарнизонам лет двадцать, по тайге, по пустыням, – вздохнула ее напарница, тоже наблюдая за генералом.

– Была у меня такая перспектива, – согласилась Людмила. – Ты права, если все по правилам. А в жизни есть еще и лотерея. Я всегда лотерейные билеты покупаю.

– Выиграла? – спросила напарница.

– Конечно. Два раза по рублю.

Оглянется или не оглянется, загадала Людмила. Генерал оглянулся. Людмила приложила ладонь к голове, отдавая последнюю честь генералу военно-воздушных сил. Не рискнет, решила она. Еще не вечер, подумала она. Но не расслабляться. Выигрывают не только удачливые, но и упорные. И еще она подумала, что в воскресенье поедет на дачу к Антонине и Николаю. И Катерина приедет, хоть поговорить можно будет – в последние годы они встречались редко, часто летом, в основном на даче Николая. Он достроил второй этаж и выделил им с Катериной комнату, которую никто и никогда, кроме них, не занимал.

ГЛАВА Катерина провела пятиминутку – так на всех предприятиях назывались утренние совещания директора с руководителями служб.

Пятиминутки обычно растягивались на час, а то и на несколько часов.

Катерина старалась уложиться именно в пять минут. Вначале не очень получалось, но она попросила электриков присоединить к электрическим часам зуммер, который начинал сигналить после четырех минут, а к концу пятой минуты стоял уже такой неприятный гул, что разговаривать было невозможно. И даже если не все вопросы были решены, Катерина прекращала утреннее совещание. После нескольких таких совещаний сотрудники довольно быстро приучились докладывать четко и по делу, время от времени поглядывая на часы.

После пятиминутки Катерина отключила зуммер и включила табло. Часы были у нее за спиной, она их не видела, но посетитель, сидящий напротив, видел, как на табло загоралось: “Ваше время истекло”.

Обычно Катерина каждый день бывала в нескольких цехах, распределяя их так, чтобы за неделю побывать во всех. Сегодня она осталась в кабинете, составила список телефонов и передала Аделаиде. Надо было переговорить с начальником милиции о прописке новых работниц – на комбинате работали в основном немосквичи;

с начальником строительно-монтажного управления, которое строило новое общежитие, обычный дом с однокомнатными, двухкомнатными и трехкомнатными квартирами. В трехкомнатных обычно жили шестеро, семейные с детьми получали отдельные квартиры, но уйти с комбината они не имели возможности: дом ведомственный, и как только работница увольнялась с комбината, ей тут же вручали повестку о выселении. И выселяли часто с помощью милиции.

Аделаида соединила Катерину с Моссоветом, потом с райкомом партии. Катерина уже была депутатом Моссовета трех созывов, первый раз ее выдвинули еще на галантерейной фабрике.

До встречи с Петровым у нее оставалось около двух часов. Из приемной доносился гул голосов: в это время она обычно принимала тех, кто считал необходимым побывать лично в ее кабинете.

Стр. Начальников служб она приручила звонить по телефону, но людей на прием все равно собиралось много. Аделаида заглянула в кабинет и сообщила:

– В приемной Самсонов.

Самсонов, главный механик, опоздал сегодня на утреннее совещание. Наладка установки из Праги шла с трудом, накануне Самсонов ушел домой поздно и сегодня, вероятно, проспал. Главный инженер и бригада наладчиков оставались на всю ночь. Самсонов мог и не оставаться, и не приходить сейчас, но Катерина чувствовала, что он ее боится. Несколько лет назад у нее с Самсоновым был роман.

Тогда она работала главным технологом, он был главным механиком, недавно разошелся с женой. Высокий, уже начинающий полнеть, кудрявый. На таких молодых парней женщины всегда обращали внимание, но таких зрелых, сильных, спокойных мужиков любили не меньше. После развода Самсонов стал самым завидным женихом на комбинате. Все знали историю его развода. Он женился поздно, уже после тридцати, и взял в жены красивую пышнотелую девушку из бухгалтерии. Они замечательно смотрелись вместе, почти идеальная пара, образец славянской мощи и красоты. Самсонов уехал в командировку, но рейс самолета отложили до утра, а от аэродрома до его дома было пятнадцать минут, на такси. И он вернулся, открыл дверь своим ключом, увидел, что в гостиной не выключен свет, заглянул в спальню, там тоже горел свет, и обнаружил свою жену (как он потом рассказывал своему приятелю, “культурно выражаясь, в позиции львицы”) и худенькую спину пристроившегося сзади парня, хлипкого, волосатого. Они не услышали, как он вошел. А он, пораженный, так и остался стоять в дверях и смотрел. И только когда они разомкнулись и легли, увидели его. Парень был так напуган, что натянул одеяло на голову, потом выпрыгнул из постели и стал спешно одеваться.

– Уходи! – сказал ему Самсонов. Парень продолжал стоять.

Самсонов отступил от двери, и парень, прикрывая голову руками, бросился к выходу.

Самсонов прошел на кухню, достал из холодильника бутылку водки, выпил сразу стакан. Жена вошла на кухню в халате, причесанная и даже с подкрашенными губами.

– Он что, в соседнем подъезде живет? – спросил Самсонов.

– Почему в соседнем? – оскорбилась жена. – Он живет в Сокольниках. Это был противоположный край Москвы. Значит, они сговорились заранее. И, возможно, парень пришел как только муж вышел. В аэропорту Самсонов пробыл не больше часа.

– Собирайся свои вещи и уезжай к матери, – потребовал Стр. Самсонов.

– Я уеду завтра.

– Ты уедешь сейчас!

И жена стала собирать вещи. Набрался чемодан и большая сумка.

Самсонов вынес из ванной ее кремы, шампуни и ссыпал в сумку. Он помог ей вынести чемодан и сумку на улицу, остановил такси, погрузил вещи в багажник и ушел не оглядываясь. На следующий день жена подала заявление об уходе с комбината. В отделе кадров, узнав о случившемся, оформили документы в считанные минуты.

Бухгалтерия тоже рассчитала мгновенно, и уже на следующий день она не появилась на комбинате. Самсонов дня три пил, потом вышел на работу и снова стал самым завидным женихом на комбинате. Он жил один в двухкомнатной квартире – даже не успел прописать жену, прошло меньше месяца, как они зарегистрировали свой брак.Самсонов приводил в свою квартиру всех, кто хотел зайти. И работниц, и молодых девиц из технологов. Некоторые жили по нескольку дней и либо уходили сами, либо их выгонял Самсонов.

Новый год руководство комбината встречало в своем пансионате под Москвой. Путевки получали передовики производства, начальники цехов и служб. Катерина оставила Александру Людмиле, которая встречала Новый год у себя дома одна, и поехала в пансионат, чтобы отоспаться за эти два дня. Праздновать начали в десять вечера, к полуночи мужчины уже поднабрались, начались танцы. Их прервали только чтобы посмотреть по телевизору новогоднее поздравление Брежнева. Потом снова включили магнитофон и продолжали танцы. Катерина ушла незаметно, но на пути к коттеджу встретила Самсонова. Их комнаты оказались рядом, и Самсонов остался у нее. Потом они встречались еще несколько раз у него на квартире. А на одном из совещаний у директора Катерина прошлась по службе главного механика – на следующий день Самсонов с ней не поздоровался.

– Ты что, сбрендил? – Катерина была изумлена.

– Мы слишком разные, – ответил Самсонов и отошел.

Даже сталкиваясь с ней, Самсонов будто не видел ее и не здоровался. Эта ситуация не то, чтобы огорчала Катерину, но заставила задуматься. Что-то у нее не получалось с мужчинами.

После разрыва с Рудольфом она вычеркнула их из своей жизни. У нее не хватало времени: учеба в институте, работа, Александра, проблемы с квартирой. Сначала ей удалось получить комнату в коммунальной квартире – когда она ушла с галантерейной фабрики, ее пытались выселить из общежития, директор несколько раз отменял решение коменданта, потом обратился в райсполком и ее подселили в Стр. коммуналку, где жили еще три семьи. Жильцов не обрадовало, что появилась она с ребенком, – на эту площадь претендовала семья с двумя детьми, жившая в одной комнате. Обстановка в квартире была напряженной, и Катерина даже попросила Людмилу и Антонину не приходить к ней. За Катериной ухаживали почему-то в основном женатые мужчины. К себе она их привести не могла, а мужчины, считая, что эту проблему должна решать она, своих вариантов не предлагали.

– Есть же у тебя подруги, которые могут дать ключ, – говорили они. За годы жизни в Москве подруг у нее не прибавилось, остались прежние – Людмила и Антонина. Были приятельницы, в основном семейные. Катерина никогда их не посвящала в свою личную жизнь.

Был у Катерины еще один роман – с Иржи Новаком. Его направили на преддипломную практику в цех, где она была начальником. Он оказался моложе ее на два года, но высокий, бородатый (тогда мужчины редко отпускали бороды, в основном художники), он выглядел даже старше ее. Вечером он зашел в ее кабинет и сказал:

– Пани начальник, необходимо отметить первый день моей стажировки.

Я вас приглашаю на ужин. У нас, чехов, такой обычай.

– У нас другие обычаи, – ответила Катерина. – Не ужинать и не принимать подарки от подчиненных, чтобы не попасть от них в зависимость.

– Но здесь все наоборот, я – представитель маленькой страны в Европе. Вы – представитель самой большой и мощной державы и не можете попасть в зависимость уже хотя бы потому, что мы находимся в зависимости от вас.

– Давайте не будем о политике, – попросила Катерина.

– А без политики, – улыбнулся Иржи, – Катерина, вы мне очень понравились как женщина, и я вас приглашаю на ужин как женщину, а не как начальника.

Это было в июле. Александра отдыхала в пионерском лагере, вечер выдался абсолютно свободный, и Катерина согласилась.

Они поужинали в кубинском ресторане “Гавана”, потом Иржи пригласил ее выпить кофе у него. У Иржи была “Шкода”. Квартиру он снимал недалеко, на Ломоносовском проспекте. Они приехали к нему, пили кофе с ликером, слушали музыку, и она осталась у него.

Иржи отличался от знакомых ей мужчин тем, что был бесстыдно нежен.

– Ты бесстыдник, – заявила она ему.

– Бесстыдник, значит, без стыда? – уточнил он.

Стр. – Да, – подтвердила она.

– Конечно, – согласился он. – Какой может быть стыд между мужчиной и женщиной, которые нравятся друг другу? Ты очень умелая женщина, я среди русских таких не встречал.

– У тебя было много русских женщин?

Иржи задумался.

– Семьдесят три. Ты – семьдесят четвертая.

Катерина не рискнула признаться, что он – третий мужчина в ее жизни.

– А что такое умелая женщина? – спросила она.

– Это значит, что ты чувствуешь, когда мне хорошо, и делаешь, чтобы было еще лучше.

– Ты тоже умелый, – рассмеялась Катерина. – Я многому у тебя научилась.

– У маленькой Европы многовековой опыт.

Они встречались каждый вечер и шли в ресторан. Катерина побывала во всех московских ресторанах. Они ходили на подпольные выставки в каких-то подвалах, она смотрела на непонятные ей картины. Иржи объяснил ей. Он был убежден, что когда этих художников откроют на Западе и в Америке, он станут очень знаменитыми и дорогими.

Потом Иржи уехал в Прагу. После этого романа с Катериной что то случилось. Она вдруг стала легко заводить другие романы, которые чаще всего заканчивались через несколько встреч. Всякую неполадку на производстве она привыкла анализировать и точно находить неисправность данной установки или данного химического процесса.

Так же она пыталась осмыслить свои увлечения.

Романы с мужчинами ее круга, в основном инженерами, не получались потому, что они понимали – Катерина неглупа, целеустремленна, не любит пошлостей, причем пошлостей накатанных, когда чувствовалось, что мужчина все эти истории проходил по многу раз. Мужчины ее круга жили на зарплату, неважно одевались, пили плохое, дешевое вино. Она понимала, что это не их вина, но разделять их жизнь не хотелось. К тому же постоянно не хватало времени. Были у нее знакомые среди поэтов и художников – с ними ее свел поэт, с которым она познакомилась на той давней вечеринке в доме академика, тогда же, когда и с Рудольфом. Правда, после прощального разговора на Суворовском бульваре она никогда больше Рудольфа не видела, а с поэтом встречалась. Когда у него были деньги, ходила с ним в ресторан в Центральный Дом литераторов. Но мужчины его круга сразу определяли в ней провинциалку. Она не читала тех книг, которые читали они, не Стр. смотрела фильмов, которые смотрели они. У Катерины возник роман с одним из приятелей поэта. Он занимал у нее деньги, но никогда не отдавал. Это ее раздражало. Она попыталась выяснить у поэта:

– Он талантливый?

– Нет, – признался поэт. – Он графоман.

Помогать графоману ей не хотелось. Однажды она спросила поэта:

– Почему мы столько лет с тобой знакомы, а у нас не было даже мимолетного романа?

– Переводя с романтического на нормальный язык, ты хочешь узнать, почему мы с тобою ни разу не переспали?

– Пусть будет так, – согласилась она.

– Тогда бы все кончилось. Наша дружба кончилась бы.

– Почему?

– Я вывел такую закономерность. Русские женщины делятся на две категории: это или верная жена, или блядь. Ты относишься к категории верных жен. Такие, если с ними переспишь и не женишься, вычеркивают мужика из своей жизни! Ты запрограммирована на семью. И у тебя когда-нибудь будет замечательная семья, муж, которого ты будешь любить, жалеть, оберегать.

– Что-то у меня с этим не получается, – призналась Катерина. – Я не знаю почему. Как будто меня мужики побаиваются.

– Конечно, побаиваются, – согласился поэт. – Таких как ты, немного. Когда я еду в метро, люблю рассматривать сидящих напротив женщин. Однажды увидел в чем-то похожую на тебя. Лет тридцати с небольшим, хорошо и модно одетую. Мы встретились взглядами и она не опустила глаз, как это обычно делают женщины.

Не забеспокоилась, не одернула юбку на коленях – почти автоматический жест для большинства женщин, не поправила прическу, некоторые еще почему-то смотрят на часы. Она рассматривала меня. Рассматривала как достойный противник или партнер, прикидывая, стоит ли со мной иметь дело. Она была готова принять мой вызов, но я сам отвел глаза, как школьник, потому что понял – не справлюсь. Ничем я ее уже не удивлю. Она уже знает все или почти все про мужчин и определяет их реальную стоимость с точностью электронно-вычислительной машины. В тебе мужики чувствуют то же самое. Поэтому твои романы заканчиваются ничем, тебе нужна настоящая любовь и не только, чтобы влюбиться в тебя, а чтобы влюбилась ты.

Почему-то после этого разговора Катерине стало труднее знакомиться. Этого я никогда не полюблю, убеждала она себя, и мужчины будто чувствовали, что она уже приняла решение, и теряли Стр. к ней интерес. Когда она познакомилась с Петровым, у нее уже больше года никого не было. Это был странный роман. Иногда они не встречались по два-три месяца. Обычно всегда звонил он, а Катерина предупреждала Людмилу – они встречались у нее днем (так было удобно Петрову). Их роман стал уже угасать к тому моменту, когда Катерина вошла в конфликт с директором комбината. Когда схватываются в любой организации руководитель, первое лицо, и претендент, который занимал второе место, то кто-то из них должен уйти – или руководитель, или претендент.

Катерина и не метила на должность директора. Комбинат был старый, построенный в конце сороковых годов, требовал реконструкции, и она считала, что на это надо пойти. Ее поддерживали молодые инженеры. Вероятно, более умный директор взвалил бы на нее непосильную ношу и выиграл бы несколько лет. Но этот решил избавиться от Катерины и предпринял несколько ходов.

Катерина обо всем рассказала Петрову. Он был членом коллегии министерства и хорошо знал возможности директора.

– Девяносто из ста, что ты проиграешь, – предсказал Петров.

– Значит, десять из ста, что я выиграю? Не так мало, если учесть, что я права.

– То, что ты права, никого не интересует, – возразил Петров. – Министр старый. Он уже не думает ни об отрасли, ни о своей карьере.

Главное для него – продержаться на своем месте. У него есть команда, которая его поддерживает, и в нее входит твой директор. Я думаю, они просчитают все варианты и перебросят тебя на какую нибудь маленькую фабрику по производству красителей.

– Я е хочу уходить с комбината, – призналась Катерина. – Ты меня поддержишь на коллегии?

– Конечно, поддержу. Тем более, что я ничего не теряю. Скажут:

ну, один раз оказался не прав, бывает. Но все равно команду ты не переиграешь – Ну а в принципе выиграть можно?

– Нет, нельзя. Сегодня играют командами, а у тебя ее нет, причем у команды должен быть еще и играющий тренер. Попросту говоря, должна быть рука, поддерживающая тебя. У твоего директора она есть: министр и в горкоме партии мужик – он когда-то работал на комбинат, и директор выдвинул его в партийные органы, потому что тот был бездельником и плохим инженером.

– Ну, у меня может есть выдвиженцы, только в ЦК партии.

– Это уже интересно, – оживился Петров. – Рассказывай!

Катерина рассказала о Киселевой, у которой она когда-то работала на галантерейной фабрике. Киселева за это время прошла Стр. через райком, горком, и уже года три как обосновалась инструктором в ЦК, курируя легкую промышленность.

– Поговори с ней, – посоветовал Петров. – Она к нашей отрасли отношения не имеет, но связана с другими аппаратчиками. Женские связи просчитать нельзя, может быть, она спит с кем-нибудь из членов политбюро.

– Это вряд ли. Там, по-моему, нет никого, кто был бы способен спать с женщинами.

– Среди кандидатов в члены есть вполне еще способные, – возразил Петров. – Но решают не они. Решается все даже не на уровне заведующих отделами, а на уровне референтов, инструкторов, заведующих секторами.

Вечером Катерина позвонила Киселевой. За последние годы они встречались редко: на партийных городских активах, иногда в Моссовете. Но Катерина один раз в год посылала ей поздравительную телеграмму на день рождения, этому она когда-то научилась у Изабеллы и академика. Завела, как она называла, “поминальную книжку”, где были записаны дни рождений, и в начале каждого месяца помечала в настольном календаре, кому послать телеграмму, кому позвонить по телефону.

– Нужна консультация, – обратилась Катерина к Киселевой. Та назначила день и заказала пропуск. В ЦК по партийным билетам уже не пропускали, требовался пропуск.

Киселева сидела в небольшом кабинете на двоих. В ЦК демонстрировали скромность. Мужчина средних лет заполнял какую то сводку.

– Можешь говорить при нем, – разрешила Киселева. – Василий знает все мои тайны, я – его.

Катерина рассказала о сложившейся ситуации. Киселева задумалась.

– А вы на комбинате оборонку не делаете? – включился в разговор Василий.

У них на комбинате было два цеха, работавших на оборону, но не скрывать же это от товарищей из ЦК, которые, если и не все знали, то все могли узнать.

– Делаем, – призналась Катериня.

– Ты гений, – рассмеялась Киселева и обратилась к Катерине. – Пошли!

Они спустились на два этажа ниже и, пока шли, Киселева объяснила, что тот, к кому она ведет Катерину, отвечает за оборонные заказы.

Кабинет, куда Катерину привела Киселева, был больше, за столом Стр. для совещаний – по партийной иерархии такой кабинет полагался заведующему сектором или заместителю заведующего. Из-за стола поднялся сухопарый мужчина лет сорока. Он еще не нагулял жира, лицо не округлилось, в нем не было той вальяжности, которая появляется за годы сидения в аппарате. По тому, как Киселева зашла к нему без предупреждения, не позвонив, Катерина поняла, что у них близкие, а может быть, и очень близкие отношения. Киселева вполне толково объяснила суть дела.

Никита, как представился хозяин кабинета, выслушал и подошел к столу, где был установлен компьютер. Компьютеры только начали появляться у нас. Он включил дисплей и быстро начал что-то набирать.

Катерина увидела на дисплее название своего комбината, фамилии начальников цехов, выполнявших оборонные заказы.

– Насколько вы можете увеличить производство во втором и четвертом цехах при реконструкции? – спросил Никита.

Катерина просчитала мгновенно:

– В три раза, как минимум.

– Под это мы дадим деньги и заказы. Вам надо будет нанести визит в наш Пентагон к генерал-полковнику Колесникову. Заказы идут через его управление.

– А он поддержит?

– Конечно, Правда, присвоит вашу идею себе.

– Это Ваша идея!- Сочтемся славою, – Никита улыбнулся.

Катерина обсудила намечавшийся вариант с Петровым. Теперь они встречались чаще, им было о чем поговорить. Петров разработал очень точный сценарий: когда надо идти в министерство обороны, когда вынести конфликт на партком комбината. На парткоме Катерина не стала отвечать на обвинения директора, а попросила их спор перенести на коллегию министерства, тем более, что только в министерстве могли решить вопрос о реконструкции. К удивлению Катерины, члены парткома с легкостью согласились с ее предложением, поскольку знали, что в министерстве нет средств на реконструкцию комбината.

Перед коллегией Катерина сама позвонила Петрову. Ей надо было многое с ним обговорить, и они встретились на квартире Людмилы.

Катерина торопилась, но привычный ритуал надо было соблюсти. Она быстро приняла душ, а через три минуты обессиленный Петров признался:

– Извини, я что-то не в форме.

– Ты в великолепной форме, – похвалила его Катерина и перевела разговор на интересующую его тему.

Стр. – А какие неожиданности меня подстерегают на коллегии?

– Любые. Твое выступление могут прервать. Не обращай внимания. Выдержи паузу и продолжай. Могут задать вопрос не по существу. Снова сделай паузу и продолжай, пообещав на все вопросы ответить потом.

– Что еще?

– Ты знаешь, что министр был первым директором вашего комбината?

– Конечно.

– Расспроси стариков, которые с ним начинали. Хорошая смешная байка всегда развеселит коллегию.

– Что еще?

– Одежда. Не надо твоего серенького костюма со значком депутата Моссовета. На таких дамочек в сером все уже насмотрелись.

(Катерина запомнила совет и надела на заседание коллегии голубою блузку и темно-коричневую юбку, туфли на высоких каблуках.) – Что еще? – не успокаивалась Катерина.

– Прическа! Без халы, облитой лаком.

– Я не ношу халу, – возмутилась Катерина.

– Это как предупреждение.

За несколько дней до коллегии Катерина снова побывала в ЦК. Ее беспокоило, что о ее заговоре ничего не знали в отделе, курировавшем химическую промышленность.

– Успокойся, – убеждала ее Киселева. – Тебя сейчас в отделе и не примут. Они дождутся результатов коллегии. Мы ведь тоже всегда так делаем. Чаще всего присоединяемся к победителю в драке. Ну, а если поднимается общественность, идут статьи в газетах, вот тогда вмешиваемся и наводим порядок.

Катерина все-таки позвонила в отдел ЦК, курирующий химическую промышленность. Ее выслушали и предложили придти...

через день после коллегии.

Вопрос о комбинате в повестке стоял четвертым, Катерина почти два часа слонялась по коридорам и вошла в зал коллегии совсем спокойной. Один из заместителей министра начал докладывать о сути конфликта. Катерина следила за реакцией министра – семидесятилетнего, но еще крепкого мужчины. Катерина вспомнила семидесятилетних деревенских мужиков, которые даже летом сидели на заваленках – болели ноги.

– Что ты скажешь? – обратился министр к директору.

– А чего говорить-то? – усмехнулся директор. – Девушка начиталась фантастических романов.

Стр. Члены коллегии рассмеялись. И Катерина поняла, что уже все решено.

Она разозлилась. Ее не унизили, ее оскорбили.

Министр слегка улыбнулся и предложил:

– Дадим все-таки слово нашему оппоненту.

Катерина бросила взгляд на Петрова. Тот сидел, опустив голову.

Дешевка, подумала Катерина, мог бы хоть посмотреть в ее сторону, кивнуть, улыбнуться – маленькая, но все-таки поддержка.

Как всегда перед началом очередного выступления, в зале коллегии наступила тишина. Катерину рассматривали. Она понимала, что у нее совсем немного времени, и она должна сразу привлечь внимание, иначе министр поблагодарит ее за инициативу, скажет, что на реконструкцию нет средств, и коллегия перейдет к следующему вопросу.

– Я разделяю точку зрения директора, – начала Катерина и сделала паузу. – Это, действительно, фантастика – один из самых современных химических комбинатов Европы, первым директором которого был наш уважаемый министр, он его и создал, – Катерина сделала (она, конечно, преувеличивала заслуги министра – он лишь вывез по репарациям из оккупированной Германии все оборудование и смонтировал его на окраине Москвы силами заключенных) и продолжила: – буквально разваливается за последние годы и очень скоро развалится окончательно. Я знаю – уже готово решение коллегии о том, что реконструкция невозможна, потому что нет средств. Но никто ведь этих средств не искал. Директор пальцем не пошевелил, не снял телефонную трубку, не поднял задницы от кресла, чтобы найти хотя бы какой-нибудь выход.

За столом коллегии недовольно загудели. Насчет задницы это я зря, подумала Катерина. И тут она увидела в зале генерал-полковника Колесникова, к которому ходила в министерство обороны. Она его не заметила сразу, он был не в генеральской форме, а в хорошо сшитом сером костюме.

– За нас нашли выход другие. Военные! Если при реконструкции мы увеличим производство в третьем и четвертом цехах, министерство обороны готово выделить средства. Об этом может сказать присутствующий в зале генерал-полковник Колесников.

Колесников встал. Министр жестом пригласил его за стол коллегии.

Генерал, не торопясь, прошел к столу, сел придвинул, к себе микрофон:

– Мы обсуждали эту проблему. Нам выгоднее участвовать в реконструкции комбината, чем строить новое предприятие. Это Стр. взаимовыгодно – и для нас, и для вас. Я думаю, нам следует провести совместную коллегию наших министерств. Я говорил со своим министром. Он согласен. Думаю, мы договоримся.

Теперь все смотрели на Катерину. Продолжать уже не имело смысла.

– Спасибо, – поблагодарила Катерина. – Я надеюсь на мудрость решения коллегии, – и прошла в зал.

– Молодец, – прошептал мужчина, рядом с которым она села.

– До обеда осталось несколько минут, потому я объявляю перерыв. После обеда вернемся к вопросу о реконструкции комбината, – заключил министр.

Зал стал пустеть. Катерина видела, как министр и генерал вышли через дверь, которая вела в приемную министра.

К Катерине подошел Петров.

– Поздравляю. Ты выиграла!

– Еще неизвестно.

– Все известно. Пошли обедать.

Они спустились в министерскую столовую и встали в очередь. К Катерине подходили те, кто еще несколько минут назад готовы были завалить ее.

– Вы замечательно выступили!

– Вы очень смело говорили!

– Поздравляю. Вы устроили замечательную заварушку!

Катерина почти никого не знала, пояснения давал Петров. И вдруг очередь затихла: в столовую вошла секретарь министра и обратилась к Катерине.

– Товарищ Тихомирова, вас просит зайти министр.

– У меня есть пятнадцать минут, чтобы успеть пообедать?

– Нет, министр вас ждет немедленно, – и ни на кого не глядя секретарша ушла.

– Что это может значить? – обеспокоенно спросила Катерина Петрова.

– Не знаю... Не очень понятно. Учти, он умен и хитер, как бес.

Если будет расспрашивать, меня лучше не упоминать.

– Хорошо, – пообещала Катерина, – не буду.

Не защитник, подумала Катерина, чем бы все ни кончилось, роман с Петровым на этом закончится точно.

Катерина вошла в приемную. Секретарь жестом пригласила следовать за ней. Катерина оказалась в пустом кабинете министра.

Секретарь прошла через весь кабинет и постучала, как вначале показалось Катерине, в стенку, но это была дверь.

– Да, – послышалось в ответ.

Стр. И Катерина вошла в комнату отдыха министра, где все было как в нормальной квартире – диван, кресла, обеденный стол, журнальный столик, телевизор, видеомагнитофон, кассетник, портативный радиоприемник “Грюндиг”.

Министр сидел за обеденным столом, накрытым на двоих.

– Садись, – пригласил министр. – Еще не обедала?

– Нет. Выдернули из очереди.

Буфетчица налила Катерине из супницы рыбной солянки. Из закусок была осетрина холодного и горячего копчения, красная икра, помидоры, соленые огурцы. Министр открыл бутылку коньяка “Греми”, потянулся к рюмке, стоящей возле Катерины.

– Спасибо, – сказала Катерина. – Я не очень люблю коньяк.

– Вина? – предложил министр. – “Мукузани”, “Кинзмараули”?

– Я бы чуть-чуть водочки, – попросила Катерина. – Перенервничала, да и закуска больно уж хороша.

Буфетчица открыла холодильник:

– “Столичная”, “Стрелецкая”, “Лимонная”, “Украинская с перцем”?

– “Столичной”.

– Будь здорова, – поднял рюмку министр. Они выпили. – Ты свободна, – обратился он к буфетчице.

Катерина проголодалась, ела быстро и, только отставив пустую тарелку, заметила, что министр наблюдает за ней.

– Извините, очень проголодалась.

– Что обо мне говорят на комбинате? – поинтересовался министр.

– Еще помнят?

– Еще бы!

– Почему еще бы?

К такому повороту Катерина была готова – накануне она переговорила почти со всеми (а их осталось немного), с кем работал министр. Катерина рассказала и о трудных, и о забавных ситуациях.

Министр, посмеиваясь, слушал, рассказывал сам.

После обеда они пересели в кресла. Буфетчица принесла кофе.

– Если не любишь коньяк, может, к кофе ликер? – предложил министр.

– Попробовала бы, – согласилась Катерина.

Министр достал итальянский ликер “Амаретто”, Катерина такого еще не пробовала. “Амаретто” ей понравился. Потом они закурили.

– А теперь правду, – вдруг произнес министр. – Эту комбинацию с военными ты просчитывала сама или помог академик?

По-видимому, министр знал о ней если не все, то очень многое.

– Не я и не академик, – ответила Катерина. В этой комбинации Стр. было задействовано слишком много людей, и министр или уже знал об этом или узнает очень скоро. Катерина рассказала все, как было: и про Киселеву, и про Никиту, и то, что ходила в министерство обороны к Колесникову.

– Красивая комбинация, – похвалил министр. – Считаешь, что за два года комбинат поднимешь?

– Подниму. Если поможете, конечно. Это же ваш комбинат. Вы его сделали. Его еще и вашим именем назовут, как автозавод имени Лихачева.

– Обычно называют после смерти, а тогда мне будет все равно.

– Дети, внуки будут гордиться.

– Ты сейчас куда? – спросил министр.

– На комбинат.

– Останься, – предложил министр. – Тебе будет интересно послушать решение коллегии по комбинату.

Катерина пребывала в замечательном настроении – то ли от выпитых водки и ликера, то ли от сознания, что она выиграла или почти выиграла. Конечно, директор на этом не успокоится. Но сейчас ей было хорошо и не хотелось думать, что и как будет дальше. Как будет, так и будет.

Решение коллегии зачитал заместитель министра. За допущенные промахи, за развал работы комбината, за неучастие в научно технической революции в отрасли директор комбината освобождается от должности с дальнейшим трудоустройством. Исполняющей обязанности директора назначается главный технолог комбината Тихомирова Катерина Александровна.

Катерина посмотрела на директора – его лицо было серо бледным.

Катерина испугалась: не дай бог, сердечный приступ...

Коллегия перешла к следующему вопросу.

Катерина прошла к лифтам, где уже скопилась очередь. Она встала у одного из них, директор, теперь уже бывший, у другого.

Утром, выезжая с комбината на коллегию, он даже не предложил ей место в служебной машине, и она приехала на своих “Жигулях”.

Сейчас, идя к своей машине, она видела, как шофер распахнул перед бывшим директором дверцу “Волги”. Шофера сменю, решила Катерина.

Она приехала на комбинат, прошла в своей небольшой кабинет и сразу же зазвонил телефон. В трубке Катерина услышала радостный голос Петрова:

– С победой! Предлагаю отметить сегодня в “Метрополе”!

– Спасибо. Я без сил. Я тебе перезвоню завтра.

Стр. К вечеру все уже знали о смене власти. На следующий день бывший директор не вышел на работу: гипертонический криз.

Катерина начала руководить комбинатом из своего кабинета главного технолога. Через неделю бывший директор вывез личные вещи, и Катерина, заменив мебель, перебралась в его кабинет. С тех пор прошло три месяца....Она слушала Самсонова, который жаловался, что не хватает наладчиков, что надо ехать в Прагу и принимать установки на месте. Она вдруг подумала, что окажись Самсонов чуть умнее, она уже была бы сейчас его женой. И, наверное, занималась бы обменом, соединяя две двухкомнатные квартиры в четырехкомнатную, и у нее не хватило бы времени на борьбу с директором.

– Я могу оформить командировку в Прагу? – спросил Самсонов.

– Нет, – отрезала Катерина. Она уже обдумала решение, как заменить Самсонова – у него хорошие руки, но сегодня этого мало.

– В Прагу поеду я, – заявила Катерина, – и Милькин. Кстати, как ты считаешь, он уже готов стать главным механиком?

– Не понял? – смутился Самсонов.

– Я думаю назначить главным механиком Милькина, – пояснила Катерина.

– А я?

– Ты можешь пойти к нему заместителем. Если хочешь, я помогу тебе найти работу в другом месте.

– Я сам найду.

– Наверное, это правильно, – согласилась Катерина. – Как говорят японцы, нельзя терять лицо.

– Решила мне отомстить? – не выдержал Самсонов.

– За что?

– Ну, за то, что я на тебе не женился.

– А разве ты этого хотел? – удивилась Катерина. – Я не заметила.

Я провела с тобой несколько замечательных вечеров, но была бы плохой женой. Ты ведь счастлив с новой женой?

– Да, счастлив! – с вызовом ответил Самсонов.

– Я рада за тебя. Тебе хватит месяца, чтобы найти работу?

– Мне хватит недели.

– Ну и чудненько.

– Катерина, – усмехнулся Самсонов, – а ты не думаешь, что пройдет несколько лет, придет какой-нибудь юркий мальчишка, и свалит тебя, как ты свалила директора. И скажет: устарела....

– Конечно, так и будет, – согласилась Катерина. – Только это будет по-другому. Как только я почувствую, что появился более толковый, более современный, я сама ему помогу занять свое место.

Стр. – Такого не бывает.

– Так должно быть. Кто-нибудь из нынешних инженеров займет мое место, а я уйду в министерство начальником главка или заместителем министра.

Когда Самсонов ушел, Катерина еще раз прокрутила весь их разговор. Не поторопилась ли? Может быть, и вправду хотела отомстить? Конечно, хотела. Но если бы он был хорошим главным механиком, наверное, стерпела обиду. Никогда и ничего у нее не будет с мужчинами, которые работают на комбинате, решила она.

Чтобы никогда не опускать глаза, чтобы не мучиться – знают или не знают.

Катерина посмотрела на часы. Пора выезжать. Петров будет ждать на Новом Арбате у перехода. Они отпраздновали тогда ее победу, потом Петров уехал в командировку, потом она завертелась, пропадая на комбинате с утра до ночи, потом Петров уехал в отпуск с семьей на юг. Он вернулся на несколько дней раньше – его вызвали в министерство. Катерина давно не видела Петрова, хотела этой встречи. Расслабиться хотя бы на несколько часов, посоветоваться.

Она его даже стала называть “господин тайный советник”. Он не обиделся:

– Это довольно высокая и престижная должность в табели о рангах. А как же мне тебя называть?

– Мог бы называть “Ваше величество”, но тебе, как фавориту, разрешаю называть просто Катя, даже Катька.

Катерина вышла на несколько минут раньше, зная наперед, что эти минуты она потеряет, пока пройдет по коридорам. Кто-нибудь обязательно остановит, чтобы решить вопрос на ходу, кто-нибудь обязательно пристроится, обсуждая абсолютно дурацкое предложение. Главное для этого человека – не предложение, а возможность пройти рядом с директором, чтобы все видели, вот он идет с директором и решает важные проблемы.

Она села в “Жигули”. По личным делам она никогда не пользовалась служебной машиной. Не потому, что была такой принципиальной, просто не хотела, чтобы о личных делах знал даже шофер, хотя понимала – секретарши и водители всегда знают больше, чем этого хотели бы их начальники.

Петров стоял у перехода, читал газету, попыхивая трубкой. Он недавно перешел на трубку, чтобы меньше курить. Поцеловал Катерину, сам сел за руль.

Петров отлично водил машину – все-таки двадцать лет за рулем.

Катерина водила машину второй год, да еще плохо знала Москву.

– Правая подвеска, – мгновенно определил Петров. Катерина Стр. кивнула.

– Обороты надо убавить, – продолжал Петров, – балансировку надо делать. Ведет влево.

– Может, баллон приспустил? – предположила Катерина.

– Нет, балансировать надо.

– На следующей неделе придется ехать на станцию технического обслуживания...

– Зачем? – удивился Петров. – У тебя же своя автобаза на комбинате. Пусть механики займутся.

– Не хочу попадать в зависимость. Да и разговоры пойдут, что использую служебное положение.

– Разговоры все равно пойдут, – заметил Петров. – Ты заменяй “Жигули” на “Волгу”. С запчастями будет проще. Сколько у тебя “Волг”на комбинате?

– Три.

– Для них будут покупать запчасти, и для твоей заодно.

– У меня еще денег нет на “Волгу”.

– Одолжу.

– Куда мы едем? – Катерина увидела, что Петров свернул на набережную.

– Ко мне.

– К тебе не поеду, – заявила Ктерина.

– Успокойся! Все продумано. Жена и дети прилетят через пять дней, сам им брал билеты. У нас с тобой впервые будет пять дней. Ты будешь уезжать от меня и приезжать ко мне. Мы будем вечерами гулять, – Петров повернул и оказался у многоэтажного здания, облицованного мраморной плиткой, такие дома в народе называли “сталинскими”, их строили после войны, одновременно с высотными, и жила в них советская партийная элита.

– Ты давно в этом доме живешь?

– Всегда. Квартиру в этом доме получил мой отец. Он был министром.

Я до него, как видишь, еще не дотягиваю.

– Какие твои годы! – утешила Катерина.

Квартира оказалась большой – пятикомнатной. Одна комната, совсем маленькая – для домработницы. Именно “домашняя работница”- так демократичнее и так было принято в семьях советской элиты, а не по старорежимному – “прислуга”.

– Осматривайся, – предложил Петров. – Я накрою на стол.

– Я не хочу есть.

– Тогда шампанское и фрукты.

Комнаты были обставлены добротной мебелью. На стенах Стр. картины, среди которых выделялся портрет мужчины в форме, на петлицах лавровые золотые листья, на погонах три большие генеральские звезды, особенно тщательно были прописаны ордена:

три ордена Ленина, два Трудовых Красных Знамени, один Знак Почета и медали “За доблестный труд”, “За победу на Германией”.

Боевых орденов не было, и Катерина поняла, что генерал не воевал.

Петров был похож на генерала.

Катерина прошла вдоль книжных шкафов красного дерева. Книги были дореволюционных изданий и последних лет в хорошем полиграфическом исполнении – в магазинах таких Катерина не видела. В этом доме книги получали по спискам для избранных. На отдельной полке в самом низу стояли книги советских диссидентов, буржуазных философов, напечатанные в нескольких сотнях экземпляров, для высшего руководства страны. На обложках стояли два ноля – не просто секретно, а совершенно секретно.

Петров поставил на стол заиндевевшую бутылку шампанского, вазу с виноградом, коробку с шоколадными конфетами.

– Вы живете вместе с отцом? – спросила Катерина.

– Отец круглый год живет на ведомственной даче в поселке Совета Министров. Здесь бывает редко. У меня есть и своя трехкомнатная квартира на Юго-Западе. Но я привык жить в центре.

– А своя дача, кроме ведомственной, у тебя есть?

– Конечно. На нашу систему нельзя надеяться. Сегодня дали, завтра отобрали. Кстати, ты дачу собираешься строить?

– Вряд-ли. Я недавно квартиру обставила, долги за машину только что отдала.

– Надо строить, – убежденно сказал Петров. Шампанское на него уже действовало, он обнял Катерину и повел в спальню, где стояла огромная супружеская кровать и пахло духами. На трельяже – несколько разных флаконов французских духов. Петров откинул покрывало. Кровать была застелена простынями с красно-синими цветочками. Все это принадлежало другой женщине.

– Я не могу здесь, – вздохнула Катерина.

– Пошли в мой кабинет.

В кабинете стояла узкая тахта. Петров бросил на нее накрахмаленные простыни в зеленую легкую клетку и начал расстегивать пуговицы на блузке Катерины.

– А потом я тебя буду раздевать?

– Я сам. – Петров поспешно стянул с себя брюки. И тут раздался звонок, непрерывный, настойчивый.

– Теща! – выдохнул Петров. – Дурак, приехал и позвонил ей.

Какой дурак!

Стр. – Ключи у нее есть?

– Есть.

Катерина оглядела Петрова. В одних трусах, с брюками в руках, с открытым ртом, он был почти в шоковом состоянии. И Катерина поняла, что, как всегда, решение придется принимать ей. Она подошла к двери и услышала, что ключ уже вошел в замочную скважину. Она увидела щеколду и тихо закрыла ее.

– Теперь она поймет, что я в квартире и закрылся изнутри, – прошептал Петров.

– А так бы она увидела это на несколько секунд раньше, – усмехнулась Катерина.

Теща пыталась открыть дверь, но у нее ничего не получалось.

Тогда она снова нажала на кнопку звонка и не отрывала пальца, наверное, не меньше минуты.

– Что делать, что делать? – волновался Петров.

– Успокойся. Скажешь, что уснул с дороги и не слышал.

– Она упорная и мнительная. Вдруг она подумает, что мне плохо?

И вызовет скорую помощь или милицию.

– Чтобы вызвать скорую помощь, ей нужно будет зайти к соседям и позвонить или спуститься к дворнику.

И тут звонить перестали. Загудел лифт, остановился на площадке, хлопнула дверь, лифт пошел вниз.

– Она выбрала дворника, – усмехнулась Катерина, открыла дверь и шагнула на пустую лестничную площадку.

– Я тебе позвоню, – начал было Петров, но в этот момент открылась дверь квартиры напротив, и Петров мгновенно захлопнул свою. Катерина вызвала лифт. Рядом с ней стоял благообразный старик с тщательно расчесанной седой бородой. Из профессоров, подумала Катерина. В лифте она прислонилась к стенке и закрыла глаза.

– Вам плохо? – забеспокоился профессор.

– Да, мне плохо, – произнесла Катерина.

Она вышла из подъезда, оставив на площадке ошеломленного старика. Прошла к своей машине, двигатель завелся с полоборота, и она вырулила на набережную.

Все, решила Катерина, не получается, проживу и так. Есть Сашка, работа, подруги. Она вела машину почти автоматически: куда-то поворачивала, останавливалась у светофоров, отпускала сцепление, включала передачу, набирала скорость, тормозила и, когда опомнилась, поняла, что она едет на комбинат.

На проходной вахтер приложил ладонь к козырьку фуражки.

Катерина ему улыбнулась. Не заходя к себе в кабинет, прошла в цех, Стр. где монтировали новую установку. Руководил монтажом Милькин, заместитель главного механика. С ним работали четверо наладчиков.

– Дай мне двух, – сказала Катерина, – и я займусь ленточным механизмом.

Она раскатала на полу рулом чертежей, над которыми вместе с ней склонился один из наладчиков. От него несло перегаром.

– Может, домой пойдешь? – предложила ему Катерина. – Протрезвеешь.

– Обижаешь, Александровна, – тихо ответил наладчик. – На вторую ночь остались. Сама видишь, на работе это не сказывается.

– Ну, извини.

– Заходил Самсоныч, сказал, что ты Милькина главным назначила?

– Да, – подтвердила Катерина, – но только после того, как Самсоныч найдет себе работу.

– Справедливо, – согласился наладчик. – Забурел он, конечно.

Руками совсем перестал работать, а головой уже не может. А ты где так хорошо научилась с инструментом управляться?

– Слесарем когда-то была на галантерейной фабрике.

– Значит, с самого низа?

– С самого...

– Вообще-то к тебе на комбинате хорошо относятся, резковата ты, конечно, малость, но с годами пройдет.

– С годами все пройдет, – усмехнулась Катерина. – Надо формировать свою команду, думала она, поглядывая на Милькина.

Молодые будут стараться. С молодыми она за два года управится с реконструкцией. Часа через два закончим? – обратилась она к Милькину.

– Через сорок минут.

Милькин оказался прав. Через сорок минут они опробовали установку.

– Спасибо, ребята, – сказала Катерина. – Завтра всем благодарности с занесением в трудовую книжку и премии из директорского фонда. Можете отпраздновать, заслужили.

Наладчики здесь же в цехе расстелили газету, нарезали луковицу, огурцы, черный хлеб, разлили водку в бумажные стаканчики.

– Спасибо, – отказалась Катерина, – не могу. За рулем. Я бы чайку. Чай вскипятили быстро, заварили щедро. Она выпила чаю, усталость начала проходить. Ее присутствие явно смущало наладчиков.

– Догуливайте, – она улыбнулась и попросила Милькина. – Проводи!

Стр. – Они шли по комбинату, шаги гулко отдавались в безлюдном огромном цехе.

– Формируй команду, – предложила она Милькину.

– Есть одно обстоятельство, – начал Милькин.

– Какое?

– Может быть, вы не знаете, но я еврей.

– Ну и что? А я псковская.

– Я беспартийный.

– Вступишь. Рекомендацию я дам.

– Вообще-то стыдно вступать в партию, чтобы получить должность.

– Ничего стыдного, – заявила Катерина. – Вступление в партию – это как прививка от чумы, противно, но необходимо.

Катерина вспомнила, что она повторяет слова своего первого директора. Может быть, лет через двадцать Милькин тоже кому-то повторит эти слова.

– Спасибо, – сказал Милькин.

– Это тебе спасибо, что снимаешь с меня часть груза.

С утверждением Милькина у нее, конечно, возникнут проблемы – теперь комбинат будет больше работать на оборону, а у оборонщиков свои требования к кадрам.

Милькин боялся, что он еврей, что он беспартийный. Боялись и те, кто был в оккупации, и те, кто был в немецком плену, и те, кто попадал в немецкие концлагеря, и те, кто побывал в советских лагерях. Может быть, из-за этого страха вступали в партию, чтобы получить хоть какую-нибудь должность – все-таки гарантия. А вот Александра, дочь Катерины, уже ничего не боялась. Недавно она принесла “Архипелаг ГУЛАГ”Александра Солженицына. Они читали его по очереди: Александра днем, Катерина – ночью. Катерина впервые осознала, что через лагеря прошли миллионы. Многие не вернулись. Но те, кто вернулись, ничего не забыли. А если эта власть пошатнется...

В Красногородске, в районном отделении госбезопасности работал уполномоченным капитан Никишев. Он многих пересажал.

Потом запил. Его уволили и пристроили в отдел кадров крахмало паточного завода. Через три дня его проткнули железным арматурным прутом. А в их школе завхоз изнасиловал пятиклассницу, и пока приехала милиция, мужики его уже забили в кабинете директора школы ножками от стульев.

Последние годы агрессия накапливалась всюду. Возникали драки в очередях, все больше пили, на следующий день после зарплаты в цеха не выходило до двухсот рабочих.

Стр. Катерина избегала разговоров с Александрой о политике. Когда смотрели выступления Брежнева по телевизору, никто не вслушивался в сказанное, его рассматривали, выискивая признаки прогрессирующей болезни, и гадали, что будет, когда его не станет.

Кто придет на его место? Ведь должно же что-то измениться, наконец.

...Катерина ехала по проспекту Мира, в этот вечерний час машин на улицах было немного. Ей не хотелось возвращаться домой. Можно было заехать к Людмиле. Но сегодня пятница, и у нее, вероятнее всего, режиссер. Антонина и Николай были на даче. Раньше всегда можно было позвонить поэту, заехать к нему, поговорить, но вот уже год, как она его похоронила.

Возле метро тетка продавала цветы. Катерина притормозила, вышла, купила, не торгуясь, букет астр. Подъехала к дому, обрадовалась, что возле подъезда можно приткнуть машину – пятница, многие уехали на дачи. Заглянула в комнату Александры.

Дочь читала.

– Ну, как? – спросила Катерина.

– Хорошо, – Александра увидела цветы. – Цветы? Откуда?

– Подарили. – Почти правда, подумала Катерина. В квартире Петрова в вазе стояли гладиолусы, привезенные с юга. Цветы-то были для нее. Просто не успела взять, слишком быстро удирала с этой нелегальной явки.

Постояла в душе под теплой водой, прошла в свою комнату, разложила тахту, легла, подумала, что надо составить план на следующую неделю, но вставать за блокнотом не хотелось. Да она и так помнила. Каждый день минимум два-три дела. После работы она должна была заехать в прачечную, но узел с бельем так и остался в багажнике машины. Надо купить зимние сапоги (у нее были сапоги, правда, два раза починенные и уже вышедшие из моды). Надо купить зимнее пальто, а еще лучше шубу – она давно хотела каракулевую, но вряд-ли потянет в этом году. Надо отвезти в химчистку всю летнюю одежду. Надо чинить холодильник. Сашка помогала мало, не приручила. От Петрова помощи никакой... Одна, одна, одна. Ей стало так жаль себя, что она укрылась с головой одеялом, чтобы не услышала Александра, и заплакала. И вдруг вспомнила, что двадцать лет назад она так же рыдала, не сдерживая слез. Да, это было ровно двадцать лет назад, в августе. Грудная Сашка лежала в коляске, она тогда еще не купила кроватку, не было денег. Она была одна с ребенком в этой громадной Москве, но и через двадцать лет она по прежнему оставалась одна. Катерина, услышала, что Александра вышла в коридор, притихла, унимая рыдания, притворилась, что спит, Стр. стала дышать ровнее и засыпая, успела подумать, что, слава Богу, бессонницей не страдает. Людмила уже несколько лет принимала снотворное. “Два раза в неделю засыпаю без снотворного – смеясь, рассказывала она. – В пятницу, когда заезжает режиссер, и в воскресенье, после визита доктора наук”.

Антонина, выслушав ее признание, заключила:

– Если б ты замужем была, никакой муж не помог бы тебе засыпать семь раз в неделю.

– Разве? – удивилась Людмила. – У вас с Николаем не семь раз в неделю?

– У нас, как у всех, – отрезала Антонина. – Один раз по воскресеньям после бани.

– Значит, мне повезло, – засмеялась Людмила.

ГЛАВА В выходные дни Катерина спала подолгу. В эту субботу она проснулась, как на работу – в шесть утра, но вспомнив, что спешить некуда, заснула снова. Проснулась в восемь, подумала, что всего-то двух часов в сутки не хватает ей, чтобы выспаться, решила со следующей недели ложиться на два часа раньше, но, прикинув, поняла, что не получится. Эти два часа она читала или смотрела телевизор. Газеты обычно просматривала в машине, когда ездила с шофером.

Не торопясь Катерина, позавтракала привычной яичницей, бросив на сковороду помидор, куски колбасы, ломтики черного хлеба.

Выпила чашку кофе, вышла на балкон. Сентябрьское утро было прохладным.

Она собрала сумку, положила в нее журнал “Новый мир”, коробку конфет, кофту на вечер, если будет холодно. Александра на дачу ездить не любила. Катерина не стала ее будить и вышла, тихо прикрыв дверь.

Не торопясь, она дошла до остановки метро. Вагоны в эти утренние часы уже были заполнены, москвичи ехали на дачи или просто посидеть на траве, побродить по лесу, поискать грибы.

Сонные мужчины молчали – вот выпьют на природе, и вечерняя электричка станет шумной. Говорить будут в основном мужчины, а усталые женщины помалкивать. Сейчас же разговор вели женщины, рассказывали, что и где достали. Катерина тоже все доставала по случаю, в магазинах мало чего было. У нее завелась знакомая спекулянтка, снабжавшая долгие годы Изабеллу. Теперь Изабелла стала покупать меньше, и больше перепадало Катерине.

На одной из остановок из электрички вышла целая семья, и Катерина села у окна. За окном проносилось дачное Подмосковье с летними домиками, выкрашенными в зеленый, голубой или синий цвет.

И вдруг, среди деревьев, вдоль железнодорожного полотна Катерина увидела совершенно голого парня, а рядом с ним голую девушку. Они стояли, заложив руки за голову, подставив солнцу обнаженные тела. По оживленю в вагоне она поняла, что их многие заметили. Катерина слышала реплики:

Стр. – Ну и срамотища!

– Ни стыда, ни совести.

– А ну, не смотри!

Это, вероятно, предназначалось детям. В их возрасте я бы так не смогла, подумала Катерина, и уже никогда не смогу.

Дачный поселок, где был дом Николая, за эти двадцать лет отстроился. Катерина шла по улице, залитой асфальтом. Из окон звучала музыка. На участках работали, собирали урожай.

Возле забора она увидела Николая, который копался в моторе своего старого “Москвича”.

Катерина поцеловала Николая, поднявшего вымазанные в масле руки, чтобы не запачкать ее. Он постарел, полысел, через ремень переваливался животик.

Людмила с Антониной собирали помидоры. Сыновья Николая вскапывали участок, вернее, вскапывал старший, а младший шел следом и лопатой разбивал дерн.

Катерина поздоровалась с Анной Кузьминичной, матерью Николая, отец умер два года назад.

– Что мне делать? – спросила Катерина.

– Передохни с дороги, – посоветовала мать, – хозяйка придет и даст распоряжение.

Значит хозяйка – Антонина. Но в словах матери не было ни горечи, ни сожаления, что не она уже здесь главная.

Людмила набрала ведро помидоров и, проходя мимо Николая, съехидничала:

– Когда же ты ее на металлолом сдашь?

– Никогда, – ответил Николай. – На ней еще мои внуки ездить будут.

Если с машиной правильно обращаться, она сто лет может сохраниться.

– Сто лет ничего не сохраняется, – добавила Людмила, – как бы правильно ни обращаться. Вот ты всю жизнь правильно жил.

Сохранился, что ли? Начнем сверху. Три волосины в шесть рядов.

– Сейчас модно носить лысину.

– Это раньше было модно. Сейчас модно носить брови, – Людмила ухватила его за свисающий через ремень живот. – А это что?

– Это комок нервов. А ты знаешь, к нам Гурин заглядывал, – сообщил он.

– Денег просил в долг? Он же никогда не отдает!

– Мне отдает. Хочет попрощаться со всеми. Его на тренерскую работу пригласили в Челябинск, придет сегодня, наверное.

Стр. – Зачем ты его пригласил? Тебе мало пьяни на стройке?

– Он трезвый заходил.

– Значит, сегодня будет в дребадан. Он больше двух дней не выдерживает. Он же алкоголик!

– Не надо так, Люсь, – попросил Николай. – Он все-таки твой муж, хоть и бывший, а мой друг, у нас с ним молодость вместе прошла.

– Молодость у вас отдельно проходила, – усмехнулась Людмила.

– Он по заграницам разъезжал, а ты вкалывал. Что я не помню, что ли, как ты телевизор в кредит покупал и целый год выплачивал?

– Он не разъезжал, – не согласился Николай. – Он спортивную честь Родины защищал.

– Тоже мне, Родина! Споткнулся раз, его и выкинули. И забыли.

Родине ты нужен пока молодой и здоровый.

Антонина приказала сыновьям принести стремянку и снимать яблоки с веток. Старший снимал, передавал младшему, тот отдавал Катерине, а она складывала яблоки в корзину.

– Да тряхните ее, – посоветовала проходящая мимо Людмила.

– Я вам тряхну, – пригрозила Антонина, которая, обрезая кусты малины, все видела и все слышала. – Если яблоко на землю упало, оно долго не сохраняется.

– Долго ничего не сохраняется, – снова заметила Людмила, но в спор вступать не стала. На даче распоряжалась Антонина, и ее указания выполнялись неукоснительно.

Теперь, когда все были при деле, Антонина начала готовить обед.

Катерина ей помогала, шинковала капусту, чистила картошку.

– А сколько у тебя в подчинении людей? – поинтересовалась Антонина.

– Больше трех тысяч...

– А как же ты с ними справляешься? Трудно, небось?

– Трудно с тремя. А когда трех научишься организовывать, тогда уже число не имеет значения.

– Ты молодец, Катерина, – порадовалась Антонина. – Всего добилась в жизни. Мы тебя сыновьям в пример ставим, рассказываем про твой жизненный путь. Когда есть цель, всего можно добиться.

– Можно, – согласилась Катерина. – Только когда всего добьешься, завыть хочется. Ну, об этом можешь им не рассказывать, когда добьются, сами это поймут.

Людмила принесла на веранду ведро помидоров и сообщила:

– Сейчас мимо дачи Гурин с приятелями проходил, обещал в гости зайти.

– Мы ему всегда рады, – сказала Антонина.

Стр. – Посмотрю я, как ты будешь радоваться, когда он на четвереньках сюда приползет.

– Да, – согласилась Антонина, – что-то вам, девочки, с мужиками не повезло. Вы ведь и красивее меня, и умнее! А Катерине сейчас с ее должностью совсем трудно станет. Разве что министр какой холостой! Мужики ведь не любят, когда женщина выше их по должности и по зарплате.

– Министры холостыми не бывают, – возразила Катерина. – Только вдовые!

– Это, между прочим, не самый плохой вариант, – добавила Людмила.

– Мне одна клиентка в химчистке подсказала, что хорошо на кладбищах знакомиться, например, на Новодевичьем. Там только очень знаменитых хоронят и их жен тоже. Так вот, приятельница моей клиентки там познакомилась с главным архитектором Москвы, по рангу это как министр.

– И сколько этому архитектору? – поинтересовалась Катерина. – Лет семьдесят? Кому нужно такое старье...

– Как говорит один мой знакомый, знаменитые и богатые мужчины старыми не бывают, – заключила Людмила.

– Ой, Людка, ты неисправима, – вздохнула Антонина. – Хорошего мужика надо самой сделать, а не готового получать.

– Ты сделала? – спросила Людмила.

– Я сделала, – с грустью ответила Антонина, – Николай – бригадир электриков, хороший семьянин, хороший отец для сыновей, не пьет, ну, по праздникам только немного.

– И после бани, – напомнила Людмила.

– После бани тоже, – призналась Антонина, – но это их законное мужское право.

– Привет, девочки!

Перед ними стоял Гурин – в костюме, при галстуке. Его слегка шатнуло, и он ухватился за перила крыльца. – Вот зашел попрощаться. Уезжаю тренером в Челябинск. Начинаю новую жизнь.

– Сереженька! – обрадовалась Антонина. – Присаживайся. Сейчас обедать будем.

– Антонина, – предупредила Людмила, – если он останется, я тут же уезжаю.

– Не надо уезжать, – сказал с достоинством Гурин. – Я сам уеду.

Деньги, которые я тебе задолжал, переводом пришлю. Всех приглашаю в гости в Челябинск, мне там квартиру обещают отдельную. А пока – ауфвидерзеен, – и Гурин, стараясь идти прямо по дорожке, двинулся к калитке.

Стр. – Зачем ты с ним так? – огорчилась Катерина.

– Можешь позвать обратно, – предложила Людмила. – И весь день слушать пьяный бред, каким он был замечательным хоккеистом.

– Он действительно был замечательным хоккеистом, – добавила Катерина.

– Потому что он был таким замечательным, слишком многие с ним и хотели выпить на брудершафт. А теперь имеем, что видела.

Все, кончился Гурин.

– Погоди ты его хоронить-то, – вступилась Антонина.

– Его без меня хоронить будут, – жестко ответила Людмила. – И закрыли этот вопрос.

Хлопнула калитка, и все увидели, что на участок вошла девушка.

Черноглазая, стройная. К ней бросился Геннадий, подошел Николай.

– Кто это? – спросила Людмила.

– Марина, – почему-то шепотом ответила Антонина. – Геннадия невеста. На этот раз вроде бы серьезно.

Обедали на веранде. У всех давно уже были свои собственные места. Во главе стола сидел Николай. Одну сторону занимали Людмила, Катерина и Анна Кузьминична, противоположную – Антонина и сыновья. Теперь к ним присоединилась Марина. Девушка оказалась не стеснительной – охотно отвечала на все вопросы. Отец – директор магазина, мать – врач-протезист. Сама она училась на первом курсе торгового института. Трудно тебе придется, мальчик, пожалела Геннадия Катерина. Не будешь соответствовать стандартам этой семьи – быстро выкинут. Джинсы на Марине были не за пятьдесят рублей, а минимум за двести, такие она Александре купить не могла. Антонине и Николаю Марина явно нравилась. Николай разлил водку, женщины выпили с удовольствием, отказалась только Анна Кузьминична, Марина предпочла вино, которое сама же и привезла. Николай быстро захмелел. Антонина пыталась его удержать.

– Кто здесь хозяин? – спросил он строго.

– Ты, конечно, – поспешно ответила Антонина.

После обеда Николай повел Марину по участку, показывая яблони, кусты малины, смородины, крыжовника. Двадцать лет назад его отец так же водил по участку Антонину и показывал места, где вырастет грушовка, антоновка, где будет малина, смородина. Теперь все это было, только отца уже не было.

После обеда подруги мыли посуду. Тоже привычный ритуал.

Людмила, протирая посуду, спросила Катерину:

– А ты чего никогда не пригласишь Петрова на дачу?

Стр. – Хотелось бы на него посмотреть, – добавила Антонина.

– Смотреть особенно не на что, – заметила Людмила, – но не дурак и веселый.

– Нет больше Петрова, – призналась Катерина.

– Может, и правильно, – согласилась Людмила. – Иногда мужика надо подержать на расстоянии, чтобы больше ценил. – Может, ты слишком требовательна к мужикам? – предположила Антонина. – А ты просто влюбись, и все!

– Не получается, – возразила Катерина. – Да где они, мужики-то?

Выродились все. Скучные, нерисковые, скупые. Ты посмотри, кто сейчас в кино, в театры, на выставки ходит? Одни же бабы. А эти – домой, на тахту и к телевизору. Сорока еще нет, а животы уже отрастили. Мятые какие-то. Ботинки нечищенные.

– А ботинки-то при чем? – удивилась Антонина.

– Терпеть не могу, когда мужик в нечищеных ботинках. Сразу весь интерес пропадает.

– Тогда тебе надо за военного замуж выходить, – заметила Людмила. – Их еще в училище приручают ботинки чистить.

– Смешно, – сказала Катерина. – Нам уже о внуках пора думать, а мы все о любви. Ну, какая любовь в сорок лет? Это только в молодости смотришь на него, и хочется только одного: чтобы он подошел и познакомился.

– Я всегда сама знакомлюсь, – сказала Людмила. – Такое дело случаю доверять нельзя.

– Опытные мы слишком и знающие уже, – вздохнула Катерина. – Я смотрю на мужика и все про него понимаю. Мешочки под глазами, значит, почки: или пьет, или пил. Бледноватый, значит уже есть стенокардия или вот-вот появится. По его костюму и ботинкам я могу определить, какую он зарплату получает.

– Очень ты все-таки требовательная, – решила Антонина.

– Да не требовательная. Я на малое согласна. Но и этого малого не получается.

– Может, с Николаем поговорить? – предложила Антонина. – У него много приятелей, – но тут же засомневалась. – Нет, они все женатые.

– Какая разница – женатый или неженатый? – возразила Катерина.

– Ты что же, семью будешь разбивать?

– Что значит разбивать? Если разбивается, значит, не семья, а если семья, то все равно не разобьешь.

– Ну, ты не права, – заметила Людмила. – Мужики тоже иногда увлекаются, и тогда он ради тебя и в огонь, и в воду, и семью Стр. разобьет.

– Было у тебя такое? – спросила Катерина.

– По полной программе не было, – согласилась Людмила.

– Вот именно. Увлекаются на вечер, некоторых хватает на месяц.

У сегодняшних мужиков вместо мозгов электронно-вычислительные машины. Как только надо что-то решать окончательно, тут же эта машина включается и начинает перебирать варианты. С ней, конечно, хорошо, но к жене я уже привык. Она борщ хороший готовит.

Некрасивая, конечно, зато ни она на мужиков не засматривается, ни мужики на нее. Опять же квартира. Разменивать жалко, дети все-таки.

А вещи на свои кровные куплены, много лет собирал на гарнитур, на телевизор, а тут взять и все бросить. А делить вроде совестно. А, пусть все остается как есть!

– Грустную ты картину нарисовала, – вздохнула Людмила.

– Надо просто вовремя замуж выходить, – подвела итог Антонина. – Даже если и есть недостатки, к ним привыкаешь. Главное все-таки, чтобы был мужиком в доме. Чтобы можно было на него опереться. Мне, конечно, неудобно перед вами, но мне повезло. И ведь не самая умная и не самая красивая.

– Ты замечательная, – призналась Катерина. – Ты самая лучшая из нас.

– Есть один недостаток у нее, – задумчиво сказала Людмила.

– Какой? – спросила Катерина. – По-моему, нет ни одного.

– Есть, – не согласилась Людмила. – Всю жизнь с одним мужиком живет. И ни разу ему не изменила. Это даже патология какая-то.

– Ну, не изменяла, – ответила Антонина. – В молодости не случилось, а сейчас уже поздно. Конечно, я же нормальная баба. Мне и другие мужики нравились. Но холостых я боялась: не дай бог, какую-нибудь нехорошую болезнь подцепить и в свою семью занести.

А другие мужики – или мужья моих подруг, или знакомых. Как потом подругам в глаза смотреть? А так, после Николая, со мною никто и не знакомился ни в автобусах, ни в метро.

– У тебя замечательная семья, – заверила Катерина. – И не слушай Людку. Все мужики одинаковые.

– Не скажи, – не согласилась Людмила. – В основном, конечно, стандарт, но есть и выдающиеся. Конечно, у меня не такой уж богатый опыт, но все-таки...

Но тут на веранду вбежал младший Димка, и разговор пришлось прекратить.

Катерина поставила раскладушку под дерево и сразу уснула. Она проснулась, когда уже темнело. Людмила встала раньше и уже вскипятила чайник. Они сидели на веранде и пили чай со Стр. смородиновым вареньем.

– Так что, у тебя с Петровым полный разрыв? – вернулась к разговору Людмила.

– Полный, – подтвердила Катерина.

– Значит, ты совсем одна теперь?

– Значит, так, – подтвердила Катерина.

– Тебе надо изменить обстановку, – решила Людмила. – Режиссер выехал на натуру в Таллин. Они там Германию снимают. Мой Еровшин едет их консультировать. У меня есть пять отгулов, плюс суббота и воскресенье, так что мы с Еровшиным туда махнем.

Поедем? С новыми людьми познакомишься.

– Некогда, – вздохнула Катерина. – А как ты разведешь своего Еровшина и своего режиссера?

– Как-нибудь, – отмахнулась Людмила.

К вечеру стало прохладно. Катерина накинула кофточку, попрощалась с Николаем и Антониной. Людмила осталась ночевать.

– Оставайся и ты, – попросила Антонина. – Завтра еще целый свободный день. На речку сходим.

– Не могу. Я уже месяц квартиру не убирала, не стирала. да и еду надо готовить на неделю.

– Тебя проводить? – спросил Николай – Не надо.

Катерина посмотрела расписание электричек, до станции быстрым шагом она доходила за шесть минут. Ровно за семь минут до прихода электрички она вышла с дачи.

В вагоне было немного припозднившихся пассажиров. Сидели одинокие женщины – пожилые, средних лет. Сидели, поглядывая в окна, или читали толстые, потрепанные книги. Одна пожилая пара молча играла в карты. Молодая пара – целовалась. Пара предавалась этому занятию с удовольствием, а девушка, гордая своей смелостью, после каждого поцелуя с вызовом поглядывала на одиноких женщин.

На остановке в вагон вошел мужчина в кожаной куртке и застиранных до белизны джинсах.

– Здравствуйте, – произнес он.

Пассажиры подняли головы и промолчали. Ответила одна старушка:

– Здравствуй, милый.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.