WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Стр.2 В 1980 году фильм Владимира Меньшова “Москва слезам не верит”по сценарию Валентина Черныха получил “Оскар”. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Татьяна, посмеявшись, объяснила, – Такого быть не может. Повернуть самолет назад нельзя, потому что пассажиры купили билеты и их надо доставить в Дели. И ничего изменить нельзя. Он приходит только через двое суток. А может быть, и через трое, если на трассе плохая погода. Но когда он задерживается, то обычно звонят, чтобы я не волновалась.

И тут Катерина увидела, что Рудольф закончил телефонный разговор, затушил сигарету и спустился в метро. Катерина выждала еще несколько минут и внимательно осмотрелась: вдруг он встретил какого-нибудь своего знакомого, и они стоят и разговаривают на перроне. Потом она тоже спустилась в метро, доехала до Белорусской, пересела на свою линию и все равно не могла успокоиться, пока не вошла в общежитие. Подходя к своей комнате, она решила, что завтра же позвонит Рудольфу и скажет, что уезжает в деревню до начала занятий в сентябре и предупредит об этом Изабеллу, а за месяц что-нибудь придумается.

ГЛАВА Людмила и Антонина оказались в комнате, а не у телевизора. Они обсуждали события, которые меняли жизнь Антонины. Антонина совсем буднично, будто ей предложения выйти замуж делали каждый день, сообщила Катерине:

– Николай посватался. В общем, предложил руку и сердце.

– А родители его знают об этом? – спросила Катерина.

– Конечно. Они согласны. Они сейчас берут отпуск и едут в деревню под Тамбов. Они оттуда родом и там живут их родственники. Они отдохнут и привезут продуктов на свадьбу.

– А свадьба, значит, скоро?

– Меньше месяца уже осталось.

– Она тебе самого главного не сказала, – Людмила глянула на Антонину, которая тут же начала краснеть. – Родители уже уехали, и она переселяется к Николаю. Так что сегодня она последняя из нас лишится девственности.

– Почему последняя? – удивилась Антонина. – А Катерина?

– Увы? уже потеряла, – Людмила развела руками.

– А кто? Почему я не знаю? Расскажите!

– Некогда, – оборвала ее Людмила, вышла в коридор, глянула в окно, увидела “Москвич” Николая. – Давай быстрее, а то передумает.

И тут Катерина обнаружила раскрытый чемодан Антонины со всеми ее вещами. Его закрыли на один замок, другой был сломан, перетянули веревки и пошли к выходу.

Николай вышел из машины, пожал руки Катерине и Людмиле, уложил чемодан на заднее сиденье и открыл переднюю дверцу.

Антонина расцеловалась с подругами, села рядом с Николаем, и он, посигналив, тронул машину. Катерина глянула вверх. Об этом событии, вероятно, знало все общежитие. Из окон десятки девушек махали вслед уезжающему “Москвичу”. И каждая наверняка думала, что и она скоро уедет из общежития....Почти через двадцать лет, когда ее машина была в ремонте и она пользовалась служебной, Катерина однажды отвозила домой главного инженера, который жил в районе Химки-Ховрино, и попросила водителя остановиться возле общежития. Она вошла в подъезд. На проходной уже не было вахтерши. Она поднялась на второй этаж, прошла до своей комнаты, Стр. постучала. Ей ответили:

– Можно! Мы готовы. Она вошла и увидела двух сорокалетних теток, толстых, одетых в застиранные ситцевые халаты. В одной она узнала Зинаиду, с которой работала в цехе металлической галантереи.

Другую с трудом вспомнила, кажется, она была из цеха кожаной галантереи. Женщины ужинали. На столе стояла сковорода с жареными макаронами и бутылка портвейна, уже наполовину пустая.

Зинаида полупьяно улыбнулась:

– Вы к кому?

– Извините, – пробормотала Катерина. – Я ошиблась.

Ее не узнали, а устраивать вечер воспоминаний ей не хотелось. Да и что вспоминать? Двадцать лет назад, почти одновременно с Катериной Зинаида въехала в это общежитие. Лет через двадцать ее отсюда вынесут. Может быть, Зинаида выходила замуж, и наверное, неудачно, если вернулась в общежитие. А может быть, никогда и никуда отсюда не выезжала, если только в дома отдых по профсоюзным путевкам за треть стоимости, или в санаторий: судя по теплым чулкам в середине лета, у нее болели ноги, как у всех женщин, которые простояли у станков по двадцать лет.

Могло и со мной такое случиться, подумала Катерина, выходя из общежития...

А пока она с Людмилой вернулась в свою комнату.

– Мы не будем сразу объявлять, что Антонина здесь не живет.

Вынесем ее кровать, хоть задницами не будем стукаться, – сказала обрадованно Людмила.

– Как только она выпишется, чтобы прописаться к Николаю, к нам тут же кого-нибудь подселят, – Катерина всегда просчитывала варианты.

– Ладно тебе! Хоть месяц поживем по-человечески. Что-то ты невеселая? Рудольфу, что ли, все рассказала?

– Ничего не рассказала. Хочу все обдумать. А ему сказала, что, возможно, до конца августа на каникулы уеду в деревню.

– Изабеллу предупредила?

– Предупредила.

– И чудненько. Мужику тоже надо дать время на обдумывание. За месяц ему или очень захочется быть с тобой, или встретит тебя и, как обычно: Привет! Привет! Как живешь? Хорошо. А как ты? Тоже хорошо. Для мужика даже месяца не надо. До него уже через неделю доходит: хочет он тебя и только тебя. Или можно трахнуться с другой.

– А что у тебя с Гуриным? – спросила Катерина.

– Все рассказала. С юмором.

Стр. – И что же он?

– Юмор дошел не сразу. Даже попытался обидеться.

– Ну а ты?

– Тут же послала его подальше. Тоже мне, принц датский!

– А он?

– Начал, конечно, просить прощения. Простила на первый раз.

– Ну и что дальше?

– Дальше, как говорит один мой знакомый, – шире размах прыжков в оду. Недели две я с ним повстречаюсь, или даже месяц, двух недель мало, у него сплошные сборы. А потом намекну, что мне надоела общежитская жизнь. Я хочу нормальной семьи. И мне даже некоторые предлагают, но я люблю только его, так что пусть решает.

Я думаю, он решит.

– А ты его любишь?

– Вообще-то он мне нравится. И в постели тоже совсем не плох.

Свою шайбу загоняет хорошо. Есть, конечно, сложности. Как я узнала, им квартиры дают года через три-четыре, особенно, если команда станет чемпионом страны, а еще лучше – Европы. Ждать четыре года я, конечно, не буду. В кооператив они могут вступать сразу, как только попадут в сборную. Две-три поездки за кордон – я уже узнала, что надо покупать в Чехословакии и Швеции – все продам выгодно, и через полгода внесем первый взнос, а через год въедем в новую квартиру. А пока можно поснимать комнату. Я уже не могу в общежитии. Все эти запахи борщей, жареного сала, хозяйственного мыла! – Людмила передернула плечами.

– А если с Гуриным не получится? – усомнилась Катерина.

– Получится, – успокоила ее Людмила. – Я все просчитала. Пока идет, как задумано. У меня вариант простой. Тебе будет посложнее.

– А может быть, у меня этого варианта и не будет.

– Нет уж, – сказала Людмила, – игру надо играть до конца. У тебя же пока все хорошо! Я же вижу, что он влюбился, матери ты тоже понравилась. Все замечательно.

– Кроме того, что я их обманула.

– Никого ты не обманула. Ну, не дочь, а внучатая племянница.

Ну, не студентка, так все равно станешь ею, ты же упорная! И то, что ты взяла тайм-аут на месяц, тоже замечательно!

Людмила достала бутылку “Мукузани”.

– Давай выпьем за счастье Антонины. Я ей предлагала, она отказалась, говорит, будет пахнуть. Николай может почувствовать. Да Николай для уверенности сам не меньше стакана засосет.

Людмила разлила вино по чайным чашкам. Они все собирались купить фужеры, но так и не собрались.

Стр. Девушки выпили. Людмила закурила длиную сигарету с фильтром. Катерина таких еще не видела. Она тоже затянулась несколько раз, у нее закружилась голова и стало вдруг легко и все понятно. Если получается у Людмилы и Антонины, почему не должно получиться у нее? От пережитых за день волнений ей захотелось спать. Она прилегла, не раздеваясь, и тут же уснула.

Дом, в котором жил Николай с родителями, был в том же микрорайоне, что и общежитие. Получив квартиру в панельном пятиэтажном доме в микрорайоне Химки-Ховрино, родители Николая уволились с автозавода, на котором работали много лет, и устроились здесь же, в таксомоторном парке: отец – слесарем, а мать – кладовщицей. Николай после демобилизации из армии пошел на стройку, тоже поближе к дому. Москва строилась, расползаясь по окраинам. Поэтому рабочие, специальности которых находили применение в любом районе Москвы, обычно устраивались так, чтобы на работу далеко не мотаться. Продолжали ездить – иногда на другой конец города – ученые в свои институты и конструкторские бюро, служащие министерств и руководители всех рангов, чтобы не прерывать свое движение на верхние ступени власти.

Сидя в машине, Антонина поглядывала на Николая, который был сосредоточен и молчалив, и не могла найти слов, чтобы заговорить.

Она уже решила, что каждый день будет готовить Николаю новые кушанья, но все рецепты у нее вдруг вылетели из головы, и она пожалела, что не купила книгу “О вкусной и здоровой пище”.

Собиралась купить, но не успела: предложение Николая, как она его ни ждала, оказалось все равно внезапным. Вчера они подали заявление в ЗАГС. Конечно, можно было подождать, пока их распишут, а потом уж переселяться к Николаю, но его родители уехали в отпуска, о Николае некому было заботиться, да и его мать в их последнем разговоре посоветовала:

– Переселяйся к нам, чего тебе маяться в общежитии, да и мужика не стоит оставлять одного. Мало ли кто может ввести во грех! Я своего одного никогда не отпускала, только на войну. И в гости всегда вместе, и в отпуск.

Они подъехали к дому. Антонина думала, что все будут смотреть из окон, кого же привез Николай. Но на них никто не обратил внимания, подъездов в доме было не меньше десяти, и Антонина даже не запомнила, в какой именно они вошли. Поднялись на четвертый этаж, Николай открыл дверь и внес вещи Антонины в маленькую комнату, которую им выделили родители. Почти всю комнату занимала новая тахта.

Стр. – Вчера купили, – объяснил Николай и смутился.

Антонина разбирала чемодан, стараясь не смотреть на тахту.

Повесила в шкаф свои платья, юбки, кофты рядом с вещами Николая.

Их было немного: один костюм, один пиджак, одна куртка, стопка из трех рубашек, два галстука.

Потом они прошли в кухню. Николай достал из холодильника бутылку шампанского и бутылку водки. Антонина, надев фартук своей будущей свекрови, разогрела приготовленное ею мясо, сделала салат.

Они впервые сидели вдвоем за столом. Но стройке обычно женщины приносили еду из дома и обедали отдельно, мужчины собирались сами, чаще электрики с электриками, сантехники с сантехниками. Все вместе объединялись только накануне праздников, когда покупали вскладчину водку.

Николай разлил водку по рюмкам. Антонина хотела попросить открыть шампанское, но не решилась – может быть, шампанское пьют с фруктами. На холодильнике стояла ваза с яблоками, но Николай то ли забыл ее поставить, то ли хотел подать позже, с шампанским.

– За нас! – Николай поднял рюмку. – За нашу долгую счастливую жизнь, – и выпил. Антонина пригубила.

– За такой тост надо до дна! – потребовал Николай.

– Я вообще-то водку не пью, – решилась сказать Антонина.

– Тогда шампань? – и Николай тут же открыл шампанское.

Они выпили. Антонина по-прежнему не знала, о чем говорить, Николай ел и тоже молчал. Для храбрости он тут же еще налил себе водки, потом еще.

– Я думаю, мы будем жить дружно, – объявил Николай.

– Я тоже так думаю, – подтвердила Антонина.

– Пока поживем у родителей. Потом соберем на первый взнос, родители, конечно, помогут, и построим кооперативную.

– Мои родители тоже смогут помочь, – посчитала нужным добавить Антонина. – И сами мы можем подрабатывать.

– Я за. Ведь не на дядю будем работать, а на себя.

За разговором Антонина не заметила, как Николай расправился с бутылкой водки и достал следующую.

– А ты не пьяница? – спросила Антонина.

– Это я для храбрости, – признался Николай.

– Ты не бойся, я не кусаюсь, – утешила его Антонина.

– Может быть, потанцуем? – предложил Николай.

– А у вас есть проигрыватель?

– Проигрывателя нет, но мы под радио.

Стр. Николай включил большой ламповый приемник “Родина” и стал искать музыку. Музыка была, но хоровая. Хор Пятницкого исполнял “Лучинушку”, под которую танцевать было неудобно. По другим программам в основном говорили. Николай поймал какую-то зарубежную радиостанцию, которая передавала музыку, похожую на фокстрот, но только они начали танцевать, музыка закончилась, мужчина и женщина что-то стали рассказывать по-немецки. Антонина в школе изучала немецкий, понимать не понимала, но отличить, что это говорили немцы, могла.

Николай поискал музыку на наших волнах, но теперь передавали военные марши, попробовали танцевать под марши, но Николай несколько раз наступил Антонине на ногу. Они остановились, и Николай помялся и сказал:

– Будем стелиться, что ли?

– Я постелю, – ответила Антонина. Она сняла покрывало с тахты.

Простыни оказались новыми с жесткими складками. Она расправила их.

– Кто первым пойдет в ванную? – спросила Антонина, этому ее научила Людмила – обязательно в ванную перед тем, как лечь с мужчиной. Людмила дала ей земляничное мыло для хорошего запаха.

– Я мылся вчера, – признался Николай.

– Помоешься и сегодня, – отрезала Антонина. Что заложишь в первые встречи, то и будешь иметь в последующие годы, предупредила ее Людмила. Да она и сама понимала, что ей надо поставить себя так, чтобы Николай почувствовал, что она хозяйка и мать их будущих детей. А к хозяйке и матери надо относиться с почтением.

Антонина взяла в ванную ночную сорочку – розовую, длинную, с кружевами, импортную. Сорочку покупали вместе с Людмилой в комиссионном магазине. Хотя Людмила говорила, что в магазин принимают вещи только после химической чистки, на всякий случай эту сорочку Антонина прокипятила и прогладила.

Антонина вымылась под душем земляничным мылом, вытерлась, надела сорочку и посмотрела на себя в зеркало. У сорочки был глубокий вырез, который не скрывал и половины грудей. И вообще сорочка оказалась очень прозрачной. Антонина встала на табуретку и увидела в зеркале, что через ткань сорочки были видны даже волосы на лобке.

Ты должна выйти из ванной благоухающей и почти доступной, поэтому чтобы под рубашкой не было никаких лифчиков и трусиков.

Ты невеста. Ты готова отдаться любимому человеку, будущему мужу.

Ты ложишься в сорочке, но потом, когда он начнет тебя ласкать, Стр. сорочку надо снять, говорила Людмила.

– И остаться совсем голой? – удивилась Антонина.

– Конечно, – подтвердила Людмила. – Это так естественно! И чтобы он снял майку. Приучай его сразу, не хватало еще, чтобы ты нюхала его заношенные майки.

Антонина колебалась несколько секунд, лифчик надевать не стала, но трусики все-таки натянула. Когда она вышла из ванной, Николай уже стоял возле двери в трусах и майке.

– Я сейчас, я быстро, – пообещал он.

Когда Николай вошел в ванную, она услышала щелчок задвижки – она тоже закрывала дверь ванной на задвижку.

Антонина легла на тахту, слегка распустила волосы, прикрылась простыней, потом, вспомнив советы Людмилы, сдвинула простыни, чтобы были видны кружева на сорочке.

Николай выскочил из ванной, наверное, едва ополоснувшись под душем. Он стоял, переминаясь, перед тахтой. Антонина по его взгляду поняла, что он ищет место, куда бы лечь, и она отодвинулась к стенке.

Николай прилег рядом, робко обнял ее.

– Сними майку, – попросила Антонина. – Завтра постираю.

Николай быстро стянул майку, укрылся простыней. В комнате было душно, панельные стены нагрелись за день. Николай навалился на нее, и она услышала гулкие удары его сердца, так и у нее стучало сердце, когда она в школе бегала на двести метров с барьерами. Она чувствовала руку Николая, которая пыталась попасть под сорочку, путалась в складках сорочки, наконец рука нащупала трусики, попыталась стянуть. Порвет сейчас, подумала Антонина, а у нее всего две пары таких трусиков, шелковых, тонких, не заметных даже под самым тонким крепдешиновым платьем.

– Я сама, – она сняла трусики и, уже не колеблясь, сбросила сорочку.

– Ух ты, – восхитился Николай. – Какое богатство!

– Ты про что? – почему-то шепотом спросила Антонина.

– Про все, – Николай обвел ладонями, показывая контуры ее тела.

– И это все – мое!

– Твое, твое, – прошептала Антонина и закрыла глаза: скорее бы все началось. Николай был уже над нею, она чувствовала его горячее дыхание, от него пахло водкой, папиросами. Он раздвинул ей ноги и попытался попасть в нее, но никак не получалось. Может быть, ему помочь, подумала Антонина, но Людмила никаких советов по этому поводу не давала. Он мужик, должен справиться сам, решила она и стала терпеливо ждать. Горячее и твердое упиралось в нее, потом Стр. вдруг твердость исчезла, Николай выругался и лег рядом.

– Отдохни, – предложила она ему.

– У меня не получается, – признался Николай. Он сел, закурил, теперь она видела только его мощную сгорбленную спину.

– Отдохни, – сказала она ему еще раз. – Все получится.

Но он встал и прошел на кухню. Она осталась ждать, но Николай не приходил. Она слышала, как Николай открывал холодильник, потом все стихло, и она решила встать и посмотреть не случилось ли чего. Николай, сидя за столом, спал, положив голову на руки. Вторая бутылка водки была пустой. Обычно, когда напивался ее отец, мать его не трогала, и он спал там, где падал, мать только укрывала его, чтобы не простудился. Протрезвев, отец виновато поглядывал на мать, старался меньше бывать дома, перекладывал дрова под поветью, переделывал все работы во дворе, которые давно откладывал. Правда, мать никогда его не ругала, просто молчала, отец такое молчание переживал особенно сильно.

А вдруг Николай проснется, подумала Антонина, скажет, извини, у меня ничего не получается. Она слышала от женщин на стройке, что есть мужчины, которые не могут быть мужчинами, и это даже не лечится. И никакой регистрации брака уже не будет. Николай завтра отвезет ее с вещами в общежитие, а может быть, и не повезет, стыдно же, и она, когда стемнеет, с чемоданом поднимется в свою комнату.

Николай от позора, конечно, уволится со стройки, и они с ним уже никогда не увидятся.

Она быстро и тихо начала собираться. Общежитие недалеко, решила она, если повезет, то на автобусе она доберется за десять минут. Ей повезло;

когда она подбегала к остановке, автобус стоял и она успела сесть.

Людмила уже спала, а Катерина читала, когда она вошла в комнату.

– Что случилось? – заволновалась Катерина. Что-то в лице Антонины было такое, что ее испугало.

– Буди Людмилу, – велела Антонина. Но Людмила уже проснулась.

– Уже поругались? – спросила Людмила – Нет, не поругались, но у него ничего не получается.

– Давай в подробностях, – потребовала Людмила.

– В каких подробностях? Не получается, и все, – возмутилась Антонина.

– Тогда зачем прибежала? Чтобы поставить диагноз, нужны подробности.

– Ты психиаторша хренова! – выругалась Антонина. – Мне же Стр. стыдно, ты этого не понимаешь, что ли?

– Не понимаю, – ответила Людмила и потребовала. – Дайте мне чаю, во рту пересохло.

Катерина налила холодного чая.

– Два куска сахара, – добавила Людмила.

Катерина положила сахар, размешала и подала Людмиле.

Антонина стала рассказывать, но не выдержала и заплакала.

– А ты-то чего плачешь? – удивилась Людмила. – Это ему надо плакать.

– Не могу, мне стыдно, – сквозь слезы пробормотала Антонина.

– Врачей и подруг не стыдятся, – заявила Людмила и уточнила. – Сколько, говоришь, он выпил?

– Сначала больше поллитра, а сейчас все допил и уснул.

– Это еще хорошо, что до постели дошел. В такую жару взять литр на грудь – надо быть Ильей Муромцем. Добрыня Никитич и то не дошел бы... Запомни на будущее. Перед этим не давай ему много пить. Только малые дозы алкоголя у мужчин вызывают стойкую эрекцию.

– А что это такой? – спросила Антонина.

– Это когда у него встает, – пояснила Людмила. – Большие дозы действуют угнетающе. И вообще, лучше бы он не пил перед этим, если ты рожать собираешься. Медицинские исследования показывают, что при зачатии в пьяном виде у детей могут быть психические отклонения. Когда я работала в психиатрической больнице, то практически все дети-дебилы были из семей алкоголиков.

– Что же мне делать? – испугалась Антонина.

– Ничего, – сказала Людмила. – Главное, чтобы у него не возникла психологическая травма.

И Антонина и Катерина слушали уже молча.

– У мужиков это бывает, – пояснила Людмила. – Если у него с первого раза не получается, в нем поселяется страх, что и во второй раз не получится. Он начинает пить, алкоголь на импотенцию действует разрушающе, и мужчина становится импотентом и алкоголиком.

Увидев, что достаточно напугала Антонину и Катерину, Людмила приступила к практическим советам:

– Прежде всего перестань переживать. В первую брачную ночь такое случается почти с каждым вторым мужиком. Это все по статистике.

– А что, есть и такая статистика? – удивилась Катерина.

– Статистика есть на все. И сколько раз в неделю во время Стр. первого месяца. И сколько раз через год. И сколько раз через десять лет. Отдельную лекцию про все это я вам прочту, когда чрезвычайное положение у Антонины закончится. А сейчас надо сделать следующее. Уложишь его в постель, чтобы хорошо проспался. Утром загонишь его в ванную. Контрастный душ – то холодный, то горячий, для улучшения кровообращения.

– Водки ему больше не давать? – спросила Антонина.

– У него будет болеть голова, немного можно дать. Но очень немного, одну стопку. Легкий завтрак. Крепкий чай или кофе. Это для него. Для тебя душ обязательно. Ты свежая, благоухающая, чистая.

Вместо халата надень его рубашку.

– Зачем мне носить мужскую рубашку? – не поняла Антонина. – У меня три халата, ты же знаешь.

– Я сказала – надень его рубашку, значит, надевай. На мужика действует, когда ты в его рубашке. Не знаю почему, но действует. И по себе знаю, и подруги рассказывали. Он становится смелее, когда ты в его одежде. А потом, за рубежом есть короткие комбинации, а у нас всегда до пят. А в мужской рубашке у тебя только попа прикрыта, все ноги на виду, и вообще это мужиков возбуждает.

– Не буду я его рубашку надевать, – заявила Антонина.

– Как хочешь! Если ты будешь в его рубашке, я даю девяносто процентов из ста, что у него получится... И вообще, или ты следуешь моим советам, или мучайся сама. Что тебе было сказано – не надевай трусики! Я подозреваю по тому, как он действовал, ты у него первая женщина. Конечно, он волновался, запутался в твоей рубахе и трусиках, и потом страх: получится, не получится – вот тебе и результат.

– Ладно, – согласилась Антонина. – Я надену его рубаху, а что дальше?

– Дальше, когда он позавтракает, ты так потянись, – Людмила показала, как надо потянуться. – Рубаха у тебя слегка задерется, не смущайся, говори, что плохо выспалась и иди ложись.

Катерина не выдержала и рассмеялась.

– Что смешного? – спросила Людмила.

– Ты объясняешь так подробно, как я учу девчонок на станках работать, – с трудом сдерживаясь, ответила Катерина.

– А мужик – тот же станок, – снисходительно пояснила Людмила.

– Нисколько не сложнее, может быть, даже проще. Надо только знать, на какие кнопки нажимать, это как у собак Павлова – все на рефлексах.

– Ладно, – спохватилась Антонина, – я побегу. А то вдруг проснется, что он подумает? Что я сбежала?

Стр. – Беги, – разрешила Людмила. И тут Антонина вспомнила.

– А мне же утром на работе надо быть?

– Про работу забудь! – заявила Людмила. – Куй железо, пока горячо. Мы девчонок предупредим, чтобы они сказали прорабу, что вас завтра не будет. Вам же положено три дня на свадьбу.

– Положено после регистрации брака, – возразила разумная Антонина, – а мы только заявление подали.

– Что у тебя будут проверять: есть у тебя штамп в паспорте или нет его. Не уволят! И так рабочих не хватает.

Рабочих на стройке действительно не хватало, и пьющие мужики иногда по три дня не выходили, им прощали, особенно хорошим работникам. Это Антонина и сама знала.

До дома Николая ей пришлось идти пешком, автобусы уже не ходили. Она почти бежала, и через двадцать минут была в своей новой квартире. Открывая дверь, похвалила себя, что не забыла взять ключи.

Николай по-прежнему спал на столе. Она попыталась его разбудить, но ей не удалось. Тогда она, взвалив на себя, дотащила его до тахты и уложила. Он лежал перед ней, раскинув руки, в одних трусах. Ей вдруг захотелось приподнять резинку его трусов и посмотреть, что у него там и почему не получилось. Но, представив, что вдруг Николай проснется и удивленно посмотрит на нее, она осторожно прикрыла его простыней и легла рядом. От пережитого она уснула почти мгновенно, но проснулась, как обычно, в начале седьмого. Подумала, не пойти ли на работу, но, вспомнив советы Людмилы, все-таки осталась. Приняла душ, протерла пыль с мебели, постирала майку Николая. Потом вошла в спальню и встретилась с его испуганным взглядом. Он глянул на будильник.

– Мы опоздаем на работу!

– Я предупредила, что нас не будет, – заявила Антонина.

– А как же? – не понял Николай.

– Завтра разберемся. Иди в душ и прими контрастный.

– Что это?

– То холодный, то горячий. Быстрее протрезвеешь.

– Я совсем трезвый.

– Будешь еще трезвее.

Николай с удивлением увидел на ней свою рубашку, но ничего не сказал и пошел в душ. Антонина слышала, как он охнул, пустив то ли горячую, то ли холодную воду. Слушается, с удовольствием подумала Антонина. После душа она позвала его завтракать. Николай проверил бутылки. Водки не было. Антонина налила ему шампанского. Он выпил, набросился на еду, потом выпил остатки крепкого чая, Стр. закурил. Антонина ходила от стола к плите, все время чувствуя его взгляд.

– Извини, так напился, что ничего не помню.

– Давай договоримся, – предложила Антонина, – больше пить так не будешь. И вообще, если не хочешь, чтобы дети у нас родились уродами, никогда не пей, когда ложишься со мной. Только если чуть чуть, – добавила она, вспомнив слова Людмилы, что малые дозы алкоголя возбуждают мужчину.

Теперь надо выполнить последний совет Людмилы, подумала она.

Потянулась и сказала:

– Извини, я плохо спала. Я пошла досыпать.

Она сбросила его рубашку, легла, укрылась простыней и почти уже стала засыпать, когда почувствовала, что Николай лег рядом. Его рука прошлась по ее груди, спустилась ниже. Раз она спала, значит, ничего не чувствовала. и продолжала лежать неподвижно, слыша его учащенное дыхание. Ей очень хотелось посмотреть на его лицо, но она ведь спала.

И вдруг она поняла, что он входит в нее. Несколько секунд у него что-то не получалось, она почувствовала легкую боль, ей показалось, что его надо остановить, потому что теперь она была заполнена им.

Она даже испугалась, что у нее сейчас все разорвется внутри, но Николай отступил, ей стало легче и приятнее, она удивилась, что он так легко входит и выходит из нее и ей это приятно. Он поцеловал ее, и она, забыв, что спит, обняла его, тоже поцеловала. И когда Николай заспешил и сразу вдруг затих, Антонина поняла, что все произошло и теперь она женщина, а Николай мужчина и что теперь они муж и жена.

Это было еще несколько раз. Они вставали, ели, ложились снова и снова вставали. Уже вечером Антонина, усталая, – так она не уставала, даже отработав две смены, попросила Николая:

– Я больше не могу. У нас еще будет и завтра, и послезавтра, и всю жизнь.

– Еще раз, я тебя прошу, только еще один разок, – умолял он ее.

И она уступила. Это был уже двенадцатый или тринадцатый раз.

Она решила, что пусть будет двенадцать, тринадцать – несчастливое число.

На следующий день Николая за прогул оставили на вторую смену, и она, уже пройдя половину дороги, поняла, что идет в общежитие, а не в свой новый дом. Посижу у девчонок, решила она, Николай все равно вернется после полуночи.

Все было, как всегда. Людмила лежала, задрав ноги на спинку кровати. Катерина читала.

Стр. И Катерина, и Людмила встретили ее молча, ни о чем не расспрашивая.

– Да все в порядке! – Антонина рассмеялась, – Просто Николая за вчерашний прогул заслали во вторую смену.

– Значит, все хорошо? – осторожно спросила Катерина.

– Все хорошо, – улыбнулась Антонина.

– В итоге, сколько раз он тебя трахнул? – поинтересовалась Людмила.

Это слово Людмила узнала на закрытом просмотре в Доме кино, куда ходила с Еровшиным. Переводчик назвал это не матерным словом, не полуматерными: влындил, шпокнул, а именно – трахнул. И хотя Антонина впервые слышала это выражение, она поняла.

– Двенадцать.

– Да-а, – протянула Людмила и села.

– Это плохо? – забеспокоилась Антонина.

– Ты врешь! Зачем ты врешь? Такого не бывает, – Людмила была категоричной.

– Это было, – несколько растерялась Антонина. – Не сразу конечно, а за весь день и еще вечер, – призналась она.

– Невероятно! Он гигант! Он чемпион! – почти выкрикивала Людмила. – Это рекорд! Его надо занести в книгу рекордов Выставки Достижений Народного Хозяйства. А по времени сколько, если сложить все вместе?

– На время я не смотрела, – призналась Антонина.

– Теперь я понимаю пословицу: счастливые часов не наблюдают.

Но это невероятно.

– А сколько раз обычно бывает? – спросила Антонина.

– Я, конечно, не главный эксперт Советского Союза по этому вопросу, но самое большее у меня было – четыре раза, и то между третьим и четвертым разом он часа три отдыхал.

– А у тебя? – спросила Антонина Катерину.

– Я тебя поздравляю! Я за тебя счастлива, – уклонилась от ответа Катерина. Спустя много лет она вспомнила это рассказ Антонины.

Уже став директором комбината, Катерина приехала в Прагу закупать оборудование для комбината на заводе, производившем оборудование для химкомбинатов. Она встретила там своего старого приятеля, Иржи Новака, который когда-то стажировался в цехе, где она была начальником. Теперь Иржи работал главным инженером. Это было накануне событий 1968 года. Прага бурлила, заводы почти не работали. Они с Иржи закрылись в его квартире, набрав еды, и не выходили весь день и всю ночь. Утром он сказал:

– Невероятно! Я отработал девять смен. Это, наверное, рекорд Стр. Европы, а может быть, и мира.

– Рекорд – двенадцать, – и Катерина рассказала о случае с Антониной.

– Ты должна познакомить меня с этим половым гигантом, если он существует.

– Он существует, – подтвердила Катерина. – У них уже двое детей. Я тебя познакомлю, когда ты будешь в Москве.

Иржи не приехал в Москву. Катерину срочно отозвали из Праги.

На следующий день после возвращения в Москву она утром включила радио и узнала, что наши войска вошли в Чехословакию.

Через полгода в Москву приехал их общий с Иржи знакомый и сказал, что Иржи в Праге нет. Одни говорили, что его застрелили, когда он переходил австрийскую границу, другие уверяли, что его видели в Мюнхене.

ГЛАВА Катерина позвонила Изабелле, и та сообщила, что Рудольф звонил один раз. Катерина перестала даже ездить в центр Москвы, боясь случайной встречи с Рудольфом. У нее еще оставалось время до конца августа. Что-то должно было придуматься, но ничего не придумывалось, и она уже решила, что в начале сентября позвонит Рудольфу и все расскажет. А пока она ходила в соседний кинотеатр “Нева”, который недавно открылся. Их фабрика находилась невдалеке от Ленинградского шоссе, и улицы, прилегающие к шоссе, назывались Флотская, Кронштадтская, Беломорская, большой универсам – “Ленинград”. В субботу и воскресенье они с Людмилой шли на пляж в конце квартала, рядом с мостом через канал, загорали, начинались даже какие-то знакомства но ничего серьезного не завязывалось.

Прошел месяц, и на воскресенье назначили свадьбу Антонины и Николая. Готовились всю неделю. Анна Никитична, мать Николая, сварила холодец, когда разлили его по мискам, оказалось ровно двадцать.

– Куда столько-то? – поразилась Людмила.

– А гостей сколько? – ответила Анна Никитична рассудительно. – Пятьдесят пять приглашенных, да еще соседи набегут. На семьдесят, не меньше, надо прикидывать.

Николай с отцом в субботу привезли на машине два ящика водки, три ящика пива, в двух ведрах стояла брага, в двух ведрах развели морс из клюквы, которую прислала мать Антонины. Ночью женщины делали салаты: “Столичный”, под майонезом, салат “Оливье”, из капусты, салаты из свежих малосольных огурцов, из помидоров, каждого не меньше чем по ведру. Резали сыр, колбасу, ветчину, готовили заливное из окуня и трески. Катерина стояла у плиты и жарила котлеты сразу на четырех сковородках.

– Сто, – вымолвила она наконец.

– Еще сковородки четыре, – сказа Анна Никтична. – Всегда на второй день догуливают.

На одной плите не управлялись, у соседей жарили кур в духовке.

Ушли в общежитие поздно. Свадьба, назначенная на двенадцать, естественно, задержалась. Столы, стулья, посуду одолжили у соседей.

Стр. Столы шли через обе комнаты, один – стоял в прихожей, почти упираясь во входную дверь. Одной лестничной площадки для мужчин оказалось мало, курили на третьем этаже, и на пятом, распахнув окна.

Наконец, все расставили и все уселись. Во главе стола сели Николай и Антонина, рядом с ними отец и мать Николая. Мать Антонины не приехала, прислала поздравительную телеграмму и сто рублей.

Антонина про эти сто рублей ничего не сказала. Сняв свои сбережения со сберегательной книжки, приложила эти сто и заняв у Людмилы триста, предложила Анне Никитичне тысячу рублей на свадьбу. Та отказалась брать, уже было решено, что молодые будут строить кооперативную квартиру, вот и деньги на первый взнос.

Катерина рассматривала гостей и родственников. Все были люди простые: родственники из колхоза под Тамбовом, слесаря, таксисты из таксопарка, сослуживцы родителей Николая, рабочие с автозавода, где они раньше работали. Катерина смотрела на эти прочные лица, крупные рабочие руки и думала, как повезло Антонине. Она такая же, и все здесь, на равных. Конечно, Антонина не имела своей жилплощади, но испокон века муж брал жену в свой дом, и это всем казалось нормальным.

Как и во всякой компании, нашелся разбитной парень, который знал, как вести стол, за кого выпивать. Вначале за молодых, потом за родителей, потом за родственников ближайших, потом более дальних, за друзей, за соседей.

Людмила, Гурин и Катерина сидели вместе. Гурина узавали, подходили, просили выпить. Он пригубливал, но желающих выпить с ним было много, и рюмку его все наполняли и наполняли.

– Охолонись, – предупредила его Людмила. – Завтра у тебя тренировка. И двух минут не выдержишь!

– Выдержу! – бодро заверил Гурин. – Выдержим все, и широкую, ясную грудью дорогу проложим себе.

– Да, да, – подтвердила Людмила. – Жаль только, что в эту пору прекрасную жить не придется ни мне, ни тебе.

– Придется, придется, – заверил ее Гурин и полез целоваться к Людмиле и почему-то к Катерине. От того, что всю ночь готовили и не выспались, Катерина захмелела. Людмила заметила, что Катерина выискивает на столе соленые огурцы и квашеную капусту.

– И давно тебя на солененькое потянула? – спросила она.

– Недавно. Сама удивляюсь, никогда соленого не любила, – призналась Катерина.

– Менструация был? – допрашивала шепотом Людмила, чтобы не привлекать внимания к их разговору.

– Нет. Задержка, – ответила Катерина и успокоила. – У меня это Стр. бывает. Смещение на два-три дня.

– А сместилось недели на две?

– Да, – призналась Катерина.

– Что будем делать? – спросила Людмила.

– Ты думаешь, – и Катерина недоговорила этого страшного слова.

– Я уверена, – подтвердила Людмила. – Надо принять решение.

– Какое?

– Их всего два: или аборт, или замужество. Для первого аборта у тебя остался минимальный срок. В любом случае надо с ним говорить.

– С кем? – не поняла Катерина.

– С отцом ребенка.

– С Рудиком?

– Это тебе знать.

– Другого у меня не было. И что я ему скажу?

– Про все сразу и скажешь.

– И что обманула его? И что беременна? Я запуталась и завралась.

– Ничего, распутаешься. Рассказываешь ему все. Побурчит, конечно, но если любит, женится.

– А если не женится? – спросила Катерина. – Потому что не сможет простить обмана?

– Значит, не любит. Кого любят, прощают. Правильно, дорогой? – обратилась Людмила к Гурину.

– Или ничего не говори, обманывай и тяни дальше.

Зарегистрируетесь, а потом признаешься, – продолжала она.

– Не хочу начинать семью с обмана!

– Не будет обмана, – не будет алиментов. С паршивого козла хоть шерсти клок.

Антонина, увидев озабоченные лица подруг, пробралась к ним, по нескольким фразам все поняла.

– Девчонки! Дело-то серьезное!

В комнате где остался Николай, его друзья кричали:

– Горько!

– Горько! – теперь уже требовала вся свадьба.

Антонина глянула на Николая, тот звал ее во главу стола.

Антонина жестом почти приказала, чтобы он пробирался к ним.

Николай пробрался с трудом. Его проход комментировали:

– Она должна к тебе идти, а не ты к ней!

– Будешь подкаблучником!

– Да убоится жена мужа своего.

Николай не обращая внимания на реплики добрался до подруг и спросил:

Стр. – Что случилось?

Но свадьба скандировала:

– Горько!

– Горько!

Николай и Антонина поцеловались. Им поаплодировали и тут же затянули песню:

– По Дону гуляет, по Дону гуляет, по Дону гуляет казак молодой!

Людмила быстро пересказала Николаю создавшуюся ситуацию.

Пока он был для них единственный мужчина, с которым можно посоветоваться, Гурин был не в счет: он уже сидел в обнимку с новыми друзьями и за что-то пил. Он держался довольно долго, но чтобы не подумали, что он зазнается, решил не отказываться, все-таки замуж выходила подруга его будущей жены.

Николай все выслушал и поддержал решение подруг.

– Значит, действуем поэтапно. Вначале к врачу, потом звонишь этому козлу и все рассказываешь.

– А может, он не козел, – вставила Антонина.

– В этом мы убедимся в ближайшее время, – подвел итог Николай.

Но убедиться Катерине пришлось уже на следующий день. Еще до обеденного перерыва на территорию фабрики въехал автобус ПТС – передвижной телевизионной станции и два рафика с операторами, осветителями, звукооператорами, режиссером, ассистентами и дикторшей, которую тут же все узнали. Из-за нее едва не остановилась работа в цехе. Всем хотелось посмотреть на живую дикторшу, которую видели только на экране телевизора. Оказалось, что в жизни она меньше ростом, чем на экране, и на ней чешские туфли, которые были почти у всех работниц цеха. В универсаме недавно появились такие туфли, и Леднев разрешил сделать обеденный перерыв раньше, чтобы его женщины купили туфли, пока в универсам не ринется вся фабрика. Леднев отогнал работниц от окон, объясняя:

– Снимать будут у нас в цехе. Это решение уже принято. Все увидите. И сами попадете в телевизор. У кого грязные или заношенные спецовки, пойдите к кладовщице, там для вас приготовлены новые.

Катерина всего этого не знала и не видела: она получала новые реле на складе. А уже выкатывались телекамеры, похожие на средних размеров пушки, сходство увеличивали длинные насадки объективов.

Уже расставляли в цехе камеры.

Катерина погрузила реле на автокар, выехала во двор и увидела ПТС, осветителей, которые вместе с фабричными электриками тянули Стр. кабель.

То, что эти люди с телевидения, Катерина поняла сразу. Вряд ли среди них Рудольф, подумала она, зачем же ее так наказывать! На телестудии десятки телеоператоров, а Рудольф никогда не рассказывал, что он выезжал на заводы и фабрики. На всякий случай она остановила автокар за углом и вошла в цех, стараясь пройти незаметно. Но ее заметили и сразу закричали:

– Катерина! Тебя разыскивает Леднев, даже на склад за тобой посылали!

Катерина забеспокоилась, но все-таки прошла к Ледневу в его кабинет, который больше напоминал застекленную кабину, но зато оттуда Леднев мог видеть почти весь цех.

У Леднева сидела красивая женщина средних лет. Катерине даже показалось, что она видела ее, когда была на “Голубом Огоньке” – Вот она! – обрадовался Леднев. – Героиня наших дней!

Начинала штамповщицей, сейчас бригадир слесарей-наладчиков, и мы планируем назначить ее начальником участка. У нее инженерное мышление, она далеко пойдет. А это – режиссер телевидения, – представил женщину Леднев.

Режиссер осмотрела ее. В бесцеремонности ее разглядывания не было даже интереса. Катерину разглядывали как нечто неодушевленное, она сама так обычно рассматривала станок, прикидывая, с чего начать ремонт.

– Заменить косынку, – приказала режиссер. – Расстегнуть ворот кофточки! – и сама быстро и ловко расстегнула. – Ну-ка пройдись! – скомандовала она. Катерина сделала несколько шагов. – Ножки ничего... Подберите ей халатик покороче!

– Я в комбинезоне работаю, – возразила Катерина.

– Поработаешь в халате, – сказала режиссер.

– Не поработаю, – возразила Катерина. – Зачем людей смешить!

– Дайте ей комбинезон, – вероятно, у режиссера не было времени, она поглядывала на часы. – Только не балахон! Чтобы задницу обтянуть и грудь!

– Я не буду сниматься, – заявила Катерина.

– Будешь, – ответила режиссер. – Не я это решала. Это твое начальство уже все обговорило и с профсоюзом, и с комсомолом.

В кабинет заглянул телеоператор, которого Катерина видела на киностудии:

– Куда тройку ставить?

– На вторую линю. Там у них дефицит идет. Значит, так, – подвела итог режиссер. – Тройку на вторую линию. Панорама по моей команде по всей линии. Потом остановка по моей команде, – она Стр. обернулась к Ледневу, тот закивал, – Имитируем поломку. Выходит она, – режиссер кивнула на Катерину. – Кто у нас на второй?

– Рачков.

– Он ее держит на общем, берет ее проход по-аппетитней: ножки, бедра, зритель это любит. Потом с третьей я ее возьму крупно, – режиссер посмотрела на Катерину. – Скажешь несколько слов.

– Я не знаю, что говорить, – Катерина даже не испугалась. Она искала выход, понимая, что Рудольф не должен ее увидеть.

Как только телевизионщики уедут с фабрики, она позвонит ему, они встретятся вечером у памятника Пушкину, и она все ему расскажет.

– Я не знаю, что говорить, – повторила Катерина. – Я двух слов связать не могу.

– А тебе и говорить не надо, – возразила режиссер. – Тебя спросят, а ты ответишь.

– А что спросят?

– Ну, например, нравится ли тебе здесь работать? – уже раздражалась режиссер.

– А мне не нравится, – ответила Катерина.

– А чего работаешь?

– Потому что место в общежитии дали.

– Ну, решайте сами, – режиссер повернулась к Ледневу. – Не мне, вам отвечать. Я выдам в эфир все, что она скажет, но что потом скажут Вам, не знаю, – и режиссер вышла из кабинета.

Тут Катерина впервые увидела растерянного Леднева.

– Мне больше некого предложить, – голос у него дрожал. – И директор твою кандидатуру утвердил, и партком. Двадцать минут всего осталось до начала. Я тебя прошу. И дикторше уже дали твою фамилию и вопросы по твоей биографии. Если б они на пленку снимали, можно было бы отключить, поискать другую, а это сразу в эфир, на все телевизоры, вот и в программе указано, – Леднев протянул ей газету с программой передач на неделю.

Катерина взяла газету, но строчки почему-то двоились, и она поняла, что сейчас заплачет. А ей уже принесли комбинезон, потребовали, чтобы Леднев отвернулся. Она не была верующей, не знала ни одной молитвы, ее не крестили в церкви, отец был членом партии, и даже когда хоронили деда, отец не вошел вместе со всеми в церковь, а стоял у изгороди и курил. А потом с куполов церкви сняли кресты и превратили церковь в кинотеатр. И все же иногда Катерина просила Бога, чтобы не наделать в сочинении ошибок и получить хорошую отметку на выпускных экзаменах, еще раз она просила Бога, чтобы Витька Воротников, самый лучший спортсмен из их школы, Стр. влюбился в нее – она была влюблена в него с третьего класса. Боже, попросила она сейчас, сделай так, чтобы меня не снимали, чтобы меня не увидел и не узнал Рудольф, я никогда и никого больше не буду обманывать, я пойду в церковь и поставлю свечку.

В кабинет заглянула девушка, вероятно, недавняя десятиклассница:

– Я помощник режиссера. Вам надо по-репетировать с диктором.

Идемте!

– Я сейчас приду, – Катерина собралась уйти.

– Ты куда? – Леднев встал у двери.

– В туалет.

Леднев колебался, но причина была уважительная, он отступил от двери и попросил:

– Только быстренько!

– Это долго не делается.

Катерина зашла в туалет, накинула крючок и вдруг услышала, что возле двери негромко, почти шепотом переговариваются. Значит, Леднев на всякий случай послал за ней девчонок, чтобы она не сбежала.

Катерина посмотрела вверх. Окно маленькое, забранное толстым матовым стеклом. Не пролезу, даже если выбью, трезво прикинула Катерина. Неужели нет выхода? Ведь она читала и видела в кино, как убегают даже из тюрем, как делают подкопы. Но подкопа здесь не сделаешь, пол был залит цементом, на подкоп уходят месяцы, а у нее оставались минуты. И тут в дверь постучали.

– Кать, выходи! Срочно требуют. Очень срочно!

И Катерина вышла. Ее подвели к режиссеру. Та осмотрела Катерину и приказала:

– Сними косынку!

– Не положено по технике безопасности, – отрезала Катерина.

Режиссер глянула на часы.

– На репетицию не остается времени. Ведите ее на вторую линию, – и полезла в автобус, где находился пульт.

Катерина дошла до второй линии, остановилась там, где ей показал помощник режиссера. Увидела камеру и за ней Рудольфа. Он надел наушники и прильнул к камере. Развернулся круг, но котором были объективы. Катерины увидела, как Рудольф посмотрел на нее поверх камеры, увидела его настороженное лицо и поняла, что он узнал ее. Теперь терять было уже нечего. Как будет, так и будет, решила она и сразу успокоилась.

Она сделала все, как ее просили. Прошлась между станками, обернулась, заметила красную лампочку над камерой Рудольфа.

Стр. Значит, ее снимали. Линия заготовок вдруг остановилась, и Катерина дальше не пошла, как и было договорено, достала из сумки ключи. К ней шла, улыбаясь, дикторша.

Рудольф подкатил камеру ближе к ним, и на его камере снова зажглась красная лампочка. Теперь дикторша стояла рядом с ней, улыбалась, но улыбалась не ей, а камере, и смотрела не в ее глаза, а выше.

– Это Катя Тихомирова, – начала она. – Единственная девушка в цехе, которая работает наладчиком, а недавно стала бригадиром наладчиков. Вы сами могли убедиться, какие сложные станки на фабрике. Так вот Катя может определить и исправить любую неполадку. Катя, почему вы выбрали эту профессию?

Катерина не видела лица Рудольфа за камерой, но была почти уверена, что он посмеивается. Она помнила, как он ей рассказывал, какую чушь несут передовики производства, приглашенные на студию, как они заучивали заранее написанные тексты. По-видимому, она затягивала ответ, потому что дикторша, улыбаясь переспросила:

– Так почему именно эту профессию Вы выбрали?

– Я не выбирала, – ответила Катерина. – Так получилось. У нас постоянно ломаются станки – они старые, изношенные. А наладчики – или мальчики из ПТУ, которые еще ничего не знают, или пьянь, которая уже ничего не может. Вначале я ремонтировала и налаживала свой станок, потом стала помогать другим.

– Но Вы ведь сознательно выбрали именно эту фабрику? – спросила дикторша. Катерина почувствовала, что дикторша чем-то озабочена, хотя по-прежнему улыбается.

– Случайно, – ответила Катерина. – Вернее, по необходимости. На фабрике были места в общежитии, а мне негде было жить.

– А вы не москвичка?

– Я из Псковской области, – ответила Катерина и добавила: – В общем, лимита.

Красная кнопка на камере Рудольфа погасла и загорелась лампочка на другой камере.

Дикторша выдохнула. Режиссер давала ей передышку, чтобы сориентироваться. Интервью явно шло не по намеченному плану.

Дикторша глянула быстро в листок с вопросами, спрятала его, и на камере Рудольфа зажглась красная лампочка.

– Значит, Вам не нравится просто механическая работа? – снова бодро улыбаясь, спросила дикторша. – Вы хотите работать творчески.

И Вы сознательно выбрали этот труд.

– Никакой сознательности не было! Попросил Михалыч, это начальник нашего цеха товарищ Леднев, и я согласилась. В зарплате я Стр. проиграла, на штамповке больше получала. Вообще-то это непорядок!

За квалифицированную работу надо больше платить.

Это было уже совсем не запланировано, и дикторша поспешила задать последний вопрос:

– Катя, а какая ваша мечта? Вы, наверное, собираетесь учиться дальше, чтобы вернуться на свой родной завод инженером?

– У нас фабрика, – поправила дикторшу Катерина. – Вряд ли я сюда вернусь. В этом году я уже во второй раз провалилась на экзаменах в химико-технологический институт. В следующем году буду поступать в третий раз.

– Удачи вам, Катя! – улыбнулась дикторша.

– И Вам удачи, – пожелала Катерина. – Вы ведь недавно на телевидении, с полгода, мы все смотрим телевидение, и каждого нового диктора запоминаем.

Дикторша не готова была к такому повороту, тем более у камеры Рачкова стояла помощник режиссера и описывала круги – закругляйся, мол. Так на смущенной улыбке дикторши и закончилась передача.

И уже никто не обращал внимания на Катерину. Теперь быстро выйти из цеха, подумала она, и подождать, когда все уедут. И уже никогда не позвонит Рудолф, и она не осмелится позвонить ему. И вряд ли они когда-нибудь встретятся: в многомиллионной Москве, когда живут в разных районах, вероятность встречи – незначительная.

Рудольф зачехлял камеру и не смотрел в ее сторону. И она решилась.

Подошла к нему и сказала:

– Здравствуй!

– Привет, – ответил Рачков. – Интересная у нас с тобой встреча получилась.

– И вправду интересная, согласилась Катерина.

– А ты, оказывается, героиня!

– Тебя в этом что-то не устраивает?

– Нет, я даже польщен.

– Рудольф, грузимся, – крикнули ему.

– Ну, что ж, пока! – сказал бодро Рачков. – Куда же теперь тебе звонить?

– Туда же, куда и звонил, – ответила Катерина.

– Но ведь, насколько я понимаю, этот телефон – липа!

– Это нормальный телефон, – ответила Катерина, – если ты позвонишь, мне передадут.

Рудольф катил камеру к автобусу. Он ни разу не оглянулся, и Катерина вдруг поняла: все закончилось, он никогда не позвонит.

Стр. Потом к ней подошел Леднев. Он пожал ей руку и сказал:

– Спасибо. Ты всех выручила.

Прибежали девчонки из бухгалтерии, которые смотрели передачу по телевизору. Они говорили, что Катерина была красивой, даже красивей дикторши. Вдруг все затихли. В цех вошел директор фабрики. Он подошел к ней, улыбнулся и сказал:

– Молодец! По-человечески отвечала!

Заметил ее отстраненность:

– Переволновалась?

– Да вроде не...

– Наверное, все-таки было, – предположил директор. – Я, когда выступаю на всяких собраниях, все равно волнуюсь, хотя сколько у меня этих собраний было, может, сотни уже, – он полуобнял ее за плечи и сказал. – Пойдем на воздух. Тебе надо успокоиться.

Они вышли из цеха и все смотрели на них.

– На той неделе мы тебя переведем в мастера. Месяца за два освоишь нормы, заполнение нарядов, а к зиме поставим на участок.

Карьеру сделаешь. А закончишь институт, директором станешь, вместо меня.

– А вы куда? – улыбнулась Катерина.

– Мне место найдется. А ты подумай хорошенько. Почему обязательно химия? Поступай в политехнический. Там у меня есть связи. Пройдешь вне конкурса, с производства все-таки, – директор остановился, посмотрел на нее и спросил. – Что-то у тебя все-таки случилось?

– У меня все нормально, – бодро ответила Катерина.

– Если что, – обращайся прямо ко мне. Смоленские всегда выручали псковичей.

Катерина смотрела на коренастого, длиннорукого с мощной грудью директора, и ей вдруг захотелось уткнуться в эту грудь и поплакать, поэтому она поспешно добавила:

– Спасибо. До свиданья, – и бросилась в цех. В цехе была подсобка, где хранили ветошь. Она забралась в самый угол подсобки, поплакала, услышала, что остановился транспортер, по которому подавали заготовки, вытерла слезы, подождала: а вдруг заработает, но, по-видимому, это была поломка. И она вышла из подсобки.

Еще несколько дней в общежитии говорили о ее показе по телевизору, потом это забылось. Она звонила Тихомировым, Изабелла понимала, что ее интересует, и, не ожидая вопроса, говорила:

– Не звонил.

В сентябре Катерина приехала к ним помыть окна: Изабелла боялась смотреть вниз с пятнадцатого этажа.

Стр. – Позвони сама, – посоветовала Изабелла.

– Не хочется, – ответила Катерина.

– Значит, это не любовь!

Катерина никому не рассказывала о встрече с Рудольфом на фабрике, кроме Людмилы. Людмила даже ахнула, выслушав ее и больше никогда не заговаривала о Рудольфе. Они подали с Гуриным заявление в ЗАГС, их, узнав Гурина, хотели зарегистрировать сразу, но Людмила отказалась: пусть все будет по закону. Если надо ждать полтора месяца, она подождет. Катерина видела, что Людмила оттягивает свое замужество, хотя активно занималась продажей кофточек и поясов, которые Гурин привез из Чехословакии.

Людмила завела книжку в сберкассе и даже стала откладывать деньги из зарплаты, чего раньше никогда не делала. Надежда на то, что спортивный клуб выбьет Гурину квартиру, оставалась, он уже заявил, что женится, и познакомил Людмилу с тренером. Людмила подсчитала, что они заплатят за квартиру, которую будут снимать в ожидании государственной, больше денег, чем нужно для первого взноса в кооператив. Теперь Людмила искала строительный кооператив поближе к центру, но такие пока не находились. Участки под кооперативное строительство домов выделяли на окраинах.

Иногда Людмила уезжала в общежитие к Гурину, и иногда Гурин приезжал к ней. Тогда Катерина шла гулять. Она кружила вокруг общежития, поглядывая на окна их комнаты. Теперь они жили вдвоем (Антонина прописалась у родителей Николая). Людмила подарила чешскую кофточку комендантше общежития, и к ним никого не подселяли. Иногда Катерина ходила и по два часа, иногда Людмила включала свет уже через двадцать минут. Катерина возвращалась, Гурин и Людмила, уже одетые, сидели за столом и пили чай с тортом, Гурин всегда приносил торт. Людмила несколько раз напоминала Катерине, что надо решать: или делать аборт, или оставлять ребенка.

О ребенке Катерина даже думать не хотела, аборта боялась.

Акушерка, которая делала аборты Людмиле, вышла замуж за слушателя военной академии имени Фрунзе и уехала с ним в Хабаровск. Катерина надеялась, что все как-нибудь образуется, но Людмила как-то вечером, подсчитав срок беременности, ахнула и на следующий день повела ее в районную поликлинике к гинекологу.

Катерина впервые в жизни села на гинекологическое кресло, стыдясь неестественной позы и полной своей беззащитности.

Хорошо, что гинеколог оказалась женщиной. Она осмотрела Катерину, прощупала ее живот и сказала:

– Пока все хорошо. Никаких отклонений от нормы.

– Мне нужен аборт, – взмолилась Катерина.

Стр. – Поздно, милочка, уже десять недель.

– Мне нужен аборт, – настаивала Катерина. – У меня нет другого выхода.

– Выход один, – сказала врач, – рожать. Пусть зайдет ко мне отец ребенка.

– Я не знаю, кто отец, – ответила Катерина.

– Я думаю, что у тебя не больше трех претендентов, – усмехнулась врач. – Я могу поговорить со всеми тремя по очереди и врачебную тайну гарантирую.

Перед кабинетом гинеколога сидели будущие матери. Многие из них были с мужьями. Сидели спокойные, умиротворенные молодые женщины, гордо выставив свои округлившиеся животы.

– Ну что? – спросила Людмила, когда они вышли из поликлиники.

– Ничего сделать нельзя. Уже десять недель.

– Надо же так влипнуть! – и Людмила закурила, чего никогда не делала на улице.

– Дай и мне сигарету, – попросила Катерина.

– Тебе вредно.

– Мне все вредно. Дай сигарету!

Катерина закурила, глубоко затянулась, не закашлялась, у нее не закружилась голова. Я совсем взрослая, подумал она.

– Надо звонить Рудольфу, – решила Людмила.

– Зачем? – спросила Катерина.

– На некоторых мужиков это действует. Его ребенок. А вдруг мальчик?

– На него ничего не подействует, – ответила Катерина. – Он мне не простит обмана. Да я про него уже и забыла.

– Вспомнишь! Откажется, так пусть хоть участие примет.

– Какое?

– Может, у него есть знакомые врачи. Может быть, врачи есть у его матери, аборты-то она тоже делала. В конце концов, пусть даст денег. Придется абортироваться у частного врача, они дорого берут, последний аборт мне почти месячной зарплаты стоил.

– Ну, уж денег я у него просить не булу, – заявила Катерина.

– Почему просить, требовать надо! – возразила Людмила.

Она еще не раз возвращалась к этому разговору. Людмила нашла гинеколога в другой поликлинике, но и здесь Катерине отказали, и она позвонила Рачкову. Его подозвали к телефону.

– Надо встретиться, – попросила Катерина.

– Зачем?

– Надо поговорить.

– О чем? Мне все ясно.

Стр. – Зато мне не ясно, – разозлилась Катерина. – Я беременна. Уже десять недель.

Рудольф помолчал, потом ответил:

– В ближайшее время я не смогу встретиться. Некогда. У меня передачи. Перед съездом мы теперь работаем каждый день.

Вчера вечером они с Людмилой проиграли варианты возможных ответов Рудольфа и пришли к выводу, что он, наверняка, откажется от встречи.

– Тогда скажи ему, что ты сама приедешь на телевидение, – сказала Людмила.

– А как я туда попаду? Там же пропускная система. Он мне не выпишет пропуск.

– Скажешь ему, что кроме него, у тебя на телевидении появились и другие знакомые. Он с тобой испугается встречаться на телевидении. А вдруг ты закатишь скандал? Все, кто служит в военных, идеологических и партийных организациях, больше всего боятся скандалов.

– А ты откуда знаешь? – удивилась Катерина.

– Если говорю, то знаю, – ответила Людмила. Рудольф молчал, ожидая ответа Катерины, и тогда она решилась:

– Если тебе некогда, я сама приеду на телевидение.

– Это каким образом? Телевидение – режимное предприятие.

– У меня появились знакомые на телевидении, кроме тебя, они выпишут мне пропуск, – и, не дав Рудольфу времени на обдумывание ответа, Катерина добавила: – Раз ты теперь работаешь каждый день, я приеду завтра.

– Подожди, – заволновался Рудольф. – Завтра мне нужно быть на Суворовском бульваре в Доме Журналистов.

– Значит, встретимся в доме журналистов, – предложила Катерина.

– Не в Доме Журналистов, а на Суворовском бульваре, – раздраженно поправил Рудольф. – Ровно в пять напротив Дома Журналистов.

Катерина вспомнила, как Людмила убеждала ее соглашаться на все, пусть даже Рудольф назначит встречу хоть в Подольске, главное – не дать ему увильнуть.

– Хорошо, в пять, – согласилась Катерина.

Вечером они с Людмилой обсуждали варианты предстоящей встречи.

– В каждой встрече, – рассуждала Людмила, – должна быть главная цель. Он должен простить тебя, хотя за что прощать-то? Ты тихая, скромная, ты запуталась, тебе нужна помощь, тебе нужен Стр. совет, тебе надо принять решение, и ты не знаешь, что делать.

– Я и вправду не знаю, что делать, – призналась Катерина.

– Так вот, он это должен понять. В нем должен проснуться инстинкт мужчины, защитника. И в этой ситуации главное – не пережать, никаких угроз и ультиматумов. Как только мужику ставишь ультиматум, ты сразу загоняешь его в угол, и, как всякий загнанный в угол, он становиться зверем. И тогда для него главное – вырваться и забыть этот кошмар. Поэтому никакого напора, надо сыграть растерянность.

– Мне и играть ничего не надо, – сказала Катерина. – Я не то, что в растерянности, я в прострации. Я как будто в ловушке, из которой нет выхода.

– Выход есть всегда! – Людмила была категоричной.- Правда, тебе не очень повезло. Если бы он был партийным или советским работником, или каким-нибудь начальником, которому есть что терять, тогда бы его можно было обложить: письмо на работу, письмо в партком.

– Чего ты несешь-то? Какие письма? Разве жалобы что изменят?

– Изменяют и еще как! Половина браков держится на страхе. Но Рудольфа пугать нечем. Он обслуга. Ну, вынесут ему выговор. И то вряд ли. Скорее – осуждение на словах.

– Я, пожалуй, не пойду, – решила Катерина.

– Нет, пойдешь! – потребовала Людмила. – Из него надо хотя бы выбить, чтобы он нашел врача и дал деньги на аборт.

– Деньги я не возьму.

– Я возьму, – заявила Людмила. – А теперь спать! Завтра ты должна хорошо выглядеть.

На следующий день Катерина ушла с работы раньше. Она задумалась: что же надеть, но вспомнила, что встреча будет на бульваре, а пальто у нее единственное, хотя вдруг он предложит пойти в кафе? Катерина надела юбку и впервые почувствовала свой увеличивающийся живот: молния на юбке едва сошлась.

Она доехала на метро до Арбатской площади и направилась к Суворовскому бульвару. На бульваре сидели старики и старухи. Одни старики играли в домино, другие, окружив их, следили за игрой. Двое шахматистов играли, не торопясь, подолгу обдумывая каждый ход, им спешить было некуда.

Старик, дед, а может быть, и прадед, учил ходить крохотную девочку. Девочка шла, падала, смеялась, и старик, улыбаясь, поднимал ее и снова направлял по аллее. А кто будет гулять с моим ребенком, подумала Катерина и поняла, что гулять, кроме нее, некому, и даже мать не сможет приехать помочь, потому что ее негде Стр. поселить.

Рудольф сидел на скамейке и курил. По его тусклому взгляду она поняла, что и разговора не получится, и рассчитывать на его помощь нечего. Она поздоровалась. Он кивнул, даже не посмотрев на нее, закурил новую папиросу.

Катерина, тоже не глядя на него, рассказала о свих походах по врачам, которые отказались делать аборт.

– А что я могу сделать? – занервничал Рудолф.

– Поговори с матерью, – попросила Катерина. – Может быть, у нее есть знакомые врачи, которые согласятся сделать аборт.

– Еще чего! Не хватало еще сюда мать впутывать.

– Что же мне делать? – спросила Катерина.

– Надо было об этом раньше думать, – раздраженно ответил Рудольф.

– Тебе тоже надо было раньше думать.

– Знаешь что! – Рачков повернулся к ней. – Не надо из меня делать отрицательного героя производственной пьесы. Она – передовая работница, а подлец ее обманывает и бросает. У нас другая ситуация. Это не я обманул, а меня обманули.

– Прости меня, – попросила Катерина. – Я тебя никогда и ни в чем больше не обману.

– Нет, – заявил Рачков, – женщина, которая обманула один раз, обманет и в следующий. Я думаю, может быть, вообще никакого ребенка нет, и ты затеяла новую авантюру, чтобы я на тебе женился.

Знаешь что, давай договоримся. Что было, то было. Мы ошиблись оба. Давай расстанемся друзьями. Я на тебя зла не держу, хотя ты этого и заслуживаешь.

– Хорошо, – согласилась Катерина. – Наверное, ты прав. Я это заслужила. Я прошу только об одном – помоги найти врача. Ты же москвич, у вас больше возможностей и знакомых больше...

– Причем тут знакомые? – возмутился Рачков. – Это все не по знакомству, а по закону делается. Сходи в поликлинику на фабрике, обьясни ситуацию. Они обязаны следить за здоровьем трудящихся. У нас, кстати, самое лучшее медицинское обслуживание в мире, – Рачков посмотрел на часы. – Извини, я на передачу опаздываю. – Он встал, похлопал Катерину по плечу. – Ничего, все обойдется, ты будь понастойчивеее с врачами. А меня в это дело не впутывай!

Он поправил кепку и пошел. Отойдя несколько шагов, вдруг побежал к троллейбусной остановке, может быть, радуясь, что все так закончилось и ему ничего решать не надо, все решат за него другие:

врачи, Катерина... В конце концов, все женщины делают аборты.

Катерина осталась одна. Отошел троллейбус, в котором уехал Стр. Рачков. Мимо проходили пары: пожилые, видимо прожившие вместе всю жизнь;

совсем юные, вероятно, вчерашние школьники. Должен же быть выход, должен, думала она. Но все возможности, которые были у Людмилы, они испробовали, оставалась последняя: если не помогут, то хоть посоветуют. И Катерина из телефона-автомата позвонила академику. Телефон был занят. Изабелла говорила подолгу. Катерина прошлась по бульвару, врачи говорили, что ей надо больше гулять, хотя, зачем гулять, если ребенка все равно не будет? Наконец, ей повезло, трубку сняла Изабелла.

– Мне надо посоветоваться, – попросила Катерина.

– Приезжай в воскресенье, – ответила Изабелла.

– Я бы хотела приехать сейчас.

– Что-нибудь случилось?

– Случилось. Я беременна.

– Сколько? – спросила Изабелла.

– Двенадцать недель.

– Приезжай, – сказала Изабелла.

То, что Изабелла рассказала академику о ее беременности, Катерина поняла, как только она вошла. Академик глянул на нее и отвел глаза.

– Я нужен? – спросил он.

– Пока не нужен, – ответила Изабелла.

И академик ушел в свой кабинет поспешнее, чем обычно, как показалось Катерине.

Они сели на кухне, Изабелла разлила чай, и Катерина рассказала ей все о посещении врачей и о последнем разговоре с Рудольфом.

– Сволочь! – выругалась Изабелла. – Все они такие! Всегда расплачиваемся мы.

– Берта, надо показаться. Не мне. Я уже отыгралась. Сама определишь. Хорошо, – она положила трубку и сказала Катерине. – Едем!

Они на троллейбусе доехали до Крымской площади, переулком вышли к старому четырехэтажному дому. Им открыла дверь пожилая женщина в белом халате.

– Посидите на кухне, – попросила она.

Проходя мимо комнаты, через полуприкрытую дверь Катерина увидела на столе полную женщину с раздвинутыми ногами и рядом с ней еще одну женщину – в белом халате.

Они прошли на кухню. Изабелла закурила.

– Как вошла, так сердце заколотилось от страха, – произнесла Изабелла. – Если бы ты знала, сколько баб прошло через эту квартиру!

Стр. – И ты тоже?

– Пять раз.

– Пять абортов?

– всего семь, – усмехнулась Изабелла. – Так что не бойся!

Пятнадцать минут неприятных ощущений – и через неделю все забудешь, а через месяц можешь начинать все сначала.

Катерина услышала стон.

– Не ори! – голос у женщины был прокуренный и старый.

– Что прямо сейчас и мне? – испугалась Катерина.

– Сейчас и тебе. Тянуть дальше некуда.

Катерина услышала, как тот же прокуренный голос сказал:

– Дай ей нашатырю. Очень уж чувствительной стала!

Потом они слышали приглушенные голоса в передней, хлопнула дверь, и на кухню вышла седая старуха в белом халате.

– Простыни захватила? – обратилась она к Изабелле.

Изабелла вынула из сумки простыни, коробку конфет, флакон духов.

– Пошли, – позвала старуха Катерину.

Большой обеденный стол застелили простыней.

– Раздевайся, – сказала старуха.

Катерина разделась. Это был уже третий осмотр за последние две недели – он закончился неожиданно быстро.

– Слезай, – скомандовала старуха, – одевайся!

– Сегодня не будешь? – спросила ее Изабелла.

– Ставь чай, – приказала старуха Изабелле.

Они сидели за тем же столом, на котором только что лежала Катерина, со стола сняли простыни и застелили скатертью. Старуха принесла водку в графинчике. Они выпили с Изабеллой из серебряных рюмок, закурили, старуха – папиросу “Беломорканал”, Изабелла – сигарету с фильтром.

Катерина впервые видела Изабеллу такой робкой: она молчала, не задавала вопросов, ожидая, что скажет старуха.

– Двенадцать недель, – наконец проговорила старуха.

– Я знаю, – подтвердила Изабелла.

– Если знала, зачем привела?

– Берточка, ты же все можешь.

– Это надо уже в клинике делать, это уже операция.

– Может быть, рискнешь?

– Нет, – заявила старуха. – Плод большой. Может быть кровотечение.

Рожать ей надо.

– У нее нет мужа.

Стр. – У многих нет мужей. Рожают же. Расскажи все родителям, должны понять.

– У нее родители далеко, – стала объяснять Изабелла.

– В домработницах у тебя, что ли? – спросила старуха.

– Да нет, знакомая...

И Катерина поняла, что на помощь Изабеллы она может не рассчитывать.

– Учишься, работаешь? – обратилась старуха к Катерине.

– Работаю.

– Где?

– На фабрике.

– Рожай, – предложила старуха. – Беременных не увольняют, это раз. Потом отдашь в ясли, потом в детский сад на пятидневку, а потом, глядишь, и замуж выйдешь, легче будет.

– Она в общежитии жевет, – добавила Изабелла.

– Ну и что? – спросила Берта. – С ребенком не выгонят.

Профсоюз, комсомол защитят. А еще лучше – в партию вступи.

Партийные своих берегут, а ты вступай, чтобы сберечь своего будущего ребенка.

– Фи, Берта, – поморощилась Изабелла.

– Я правду говорю, – сказала Берта. – Судя по всему, ей ждать помощи не от кого. Так что, милочка, надейся на себя, не пропадешь!

И ребенка вырастишь. У советской власти есть все же кое-какие преимущества. А когда этот подлец увидит ребенка, подросшего, прелестного, может быть, он вернется. Я таких случаев знаю много.

– Не нужен он мне, – призналась Катерина.

– Правильно, – поддержала Изабелла. – Предателей не прощают!

– А ты поглупела, Изабелла, – усмехнулась старуха. – Какое это предательство – нормальная трусость. Когда тебя мужики бросали, ты же не считала их предателями. Ну, не повезло, говорила. И находила следующего. Как академик-то?

– Нормально, – Изабеллу этот разговор не устраивал. Она открыла сумку и достала кошелек.

– Ничего не надо, – отказалась Берта. – Если бы я за разговоры деньги брала, миллионером давно бы стала.

– Все-таки консультация!

– Перестань, – оборвала ее Берта. – А твою проблему может решить комиссия при райотделе здравоохранения. Если очень будешь настаивать, сделают они тебе операцию, куда денутся. Но не советую.

В больницах конвейер, а после такого рода абортов на всю жизнь можешь остаться бесплодной. Не рискуй!

Изабелла поймала такси. Она доехала до своего дома на площади Стр. Восстания, и, выходя из такси, сунула Катерине деньги, сторублевую купюру.

= Поезжай на такси, – сказала она Катерине. – Сегодня тебе досталось, и захлопнула дверцу.

Шофер довез ее до общежития, ворча, отсчитал сдачу. Людмила ждала Катерину и сразу набросилась с расспросами.

– Потом расскажу, – Катерина легла и укрылась пледом.

– Ну, хотя бы суть! – попросила Людмила.

– Он сказал, что у нас лучшее здравоохранение в мире.

– Поняла. Надо звонить Изабелле, – решила Людмила.

– Уже.

– И что?

– Ничего. Дала сто рублей.

На следующий день Катерина в обеденный перерыв зашла в медчасть фабрики. Она все рассказал врачу, недавней выпускнице мединститута. После работы врач с Катериной поехали в женскую консультацию. Снова были уговоры. Катерина настаивала. Ей обещали направить на комиссию при райздравотделе, но шли дни, а ее все не направляли.

Катерина приходила с работы, ужинала и ложилась. Она лежала, отвернувшись к стене, засыпала, просыпалась и снова засыпала.

Однажды Людмила многозначительно сказала:

– Я кое-что предприняла.

Катерина не стала ее расспрашивать. А поздно вечером в дверь их комнаты решительно и громко постучали, вошла мать Рачкова. Она осмотрела комнату, ее взгляд остановился на Катерине:

– Так значит, здесь живет дочь академика Тихомирова?

– Садитесь, – Катерина вдруг забыла ее имя и отчество. – Раздевайтесь.

Рачкова села, не снимая пальто.

– У меня с Рудиком был серьезный и откровенный разговор, – она сделала паузу. Катерина подумала, а вдруг сейчас все переменится, мать скажет, чтобы она собирала вещи и ехала с ней. Но Рачкова, выдержав паузу, произнесла: – Рудик тебя не любит. Было, возможно, увлечение, кто в молодости не увлекался!... А это история с дочерьми академика, квартирой в высотном доме – противно все, – Рачкова поморщилась. – Интеллигентные люди так не поступают... Если ты нуждаешься в помощи, я могу тебе помочь. У меня есть знакомые в институте акушерства и гинекологии. Тебя туда примут, необходимо, конечно, направление поликлиники. Вот фамилия директора института. И последнее: я прошу больше не звонить мне со всякими дешевыми угрозами.

Стр. – Я не звонила, – сказала Катерина.

– Тогда, значит, по Вашей просьбе звонят Ваши подруги!

– Я никого не просила.

И тут на середину комнаты вышла Людмила.

– Да, это звонила я, – заявила она. – Не исключено, что и буду не только звонить, но и писать в организации, где работаете вы и ваш сын. Зло должно быть и будет наказано, – почти патетически закончила Людмила.

– А вы, по-видимому, Людмила? – Рачкова повернулась к Людмиле. – Специалистка по психиатрии, которая работает на шестом хлебозаводе формовщицей?

– Да, это я, – ответила Людмила с вызовом. – И что?

– Ничего. Просто я всю эту историю расскажу знакомым журналистам.

Может получиться очень интересный фельетон о завоевательницах Москвы.

– Какие мы завоевательницы? – возразила Людмила. – Мы честно работаем!

– Вот и поработайте! – отрезала Рачкова. – И поживите лет по десять в общежитиях, я лично свое пожила в коммунальных квартирах.

– Сейчас не те времена! – вскинулась Людмила.

– Времена всегда одинаковые, – оборвала ее Рачкова. – Прежде, чем получить, надо заслужить, заработать, как заработала я! – теперь уже почти кричала Рачкова. – И ни Вас, ни Вашего ребенка в моей квартире не будет. Здесь Вам это не пройдет, Вы не получите ни метра!

– Простите, – произнесла Катерина, – но мне ничего не надо.

Спасибо, что дали адрес института. Я обещаю, что больше никогда и ни о чем Вас просить не буду.

Рачкова встала, раскрыла редикюль и достала конверт.

– Понимая вше трудное положение, могу Вам немного помочь деньгами...

– Спасибо, – отказалась Катерина. – Я сама хорошо зарабатываю.

– Тогда до свидания, – Рачкова вдруг почувствовала неуместность сказанного – до какого свидания, они же не собираются больше видеться. Конверт с деньгами она все еще держала в руке...

– Привет, – сказала за Катерину Людмила, и Рачкова, положив деньги в сумочку, молча вышла из комнаты. Людмила тут же набросилась на Катерину:

– Что, решила проявить благородство? Со жлобами надо поступать по-жлобски!

Стр. – Зачем? К тому же она права. Почему они должны менять жизнь из-за того, что появилась я?

– А почему ты должна растить и воспитывать ребенка одна? – возмутилась Людмила.

– Ребенка не будет, – ответила Катерина.

Теперь почти каждый день они с врачом ездили в поликлинику, в комиссию при районном отделе здравоохранения. Ее уговаривали не делать аборта, она не соглашалась, ее просили подумать несколько дней, она ждала эти несколько дней, снова заходила в медчасть фабрики.

Однажды к Катерине подошел Леднев:

– Тебя вызывает директор.

– Зачем? Я что-то не то сделала?

Ее совсем недавно назначили мастером, теперь она заполняла наряды, распределяла работы. Дело оказалось совсем не сложным – Катерина разобралась в несколько дней, удивляясь, зачем инженеров после института иногда заставляют по два года работать в этой должности – все можно освоить за две недели.

– Не знаю, – ответил Леднев. – Лично позвонил и сказал: пусть Катерина зайдет ко мне. Я ее жду.

Секретарь директора, как только Катерина вошла, через переговорное устройство сообщила:

– Тихомирова пришла.

Катерина услышала голос директора:

– Пусть заходит!

В приемной сидело человек восемь: из бухгалтерии, из отдела главного механика, снабженцы, заведующий фабричной столовой.

Кто-то облегченно вздохнул: видимо была его очередь.

Директор вышел из-за стола, пожал Катерине руку, и они сели в кресла за журнальным столиком в углу кабинета. Секретарь принесла два стакана чая с ломтиками лимона, вазочку с сушками.

– Очень хочется пить, – Катерина взяла стакан. Сушки с маком были соблазнительны и оказались вкусными. Катерина пила сладкий, горячий чай и директор пил чай и молчал. После цеха в кабинете было тепло, Катерина подумала, что хорошо бы в это удобное мягкое кресло забраться с ногами и подремать. И она решила, что когда нибудь, когда у нее будет своя квартира, она обязательно купит такие же мягкие кресла.

– Извините, – Катерина поставила стакан. – Вы же меня позвали не чайку попить.

– Именно чайку, – улыбнулся директор. – Почему два человека не могут сесть и попить чаю?

Стр. – Ладно, – согласилась Катерина. – Но у вас в приемной восемь человек ждут.

– Подождут, – отмахнулся директор. – Из них только два по делу, остальные так...

– А разве к директору приходят просто так? – удивилась Катерина.

– Конечно, – подтвердил директор. – Некоторые, чтобы показать, что они незаменимые, что они решают очень важные проблемы, хотя их проблемы решаются в пять минут и без помощи директора.

Некоторые для самоутверждения, чтобы сказать в цехе, что он был у директора и вообще может запросто заходить к директору. Это ты поймешь, когда сама станешь директором.

– Я не собираюсь становиться директором, – Катерина даже рассмеялась от абсурдности такого предложения.

– А это от тебя даже не зависит, это запрограммировано твоим характером. Как теперь модно говорить, ты – лидер. Тебе нравится работать, ты быстро во всем разбираешься, у тебя есть инженерное мышление, и, главное, ты не скандальна. За год ты ни с кем не испортила отношений в цехе.

– Откуда Вы знаете? – удивилась Катерина.

– Знаю, потому что запомнил тебя. Кстати, спасибо за поздравительную открытку. Мне было приятно. Так что хочешь ты или не хочешь, тебя будут выталкивать наверх, потому что каждому вышестоящему начальнику важно, чтобы он был спокоен за нижестоящие участки работы. И так будет до тех пор, пока ты не начнешь претендовать на место директора.

– Я не буду, – пообещала Катерина.

– Будешь, – сказал директор. – Это же интересно – руководить большим производством, сотнями людей. Должность директора среднего предприятия, как наше, толковый инженер занимает лет через пятнадцать, так что к сорока ты станешь довольно крупным руководителем, если вступишь в партию.

Катерина не удержалась и рассмеялась, вспомнив разговор с акушеркой Бертой.

– Ты чего? – не понял директор. – Это ведь нормально. Такие правила игры. Так принято, что начальник участка еще может быть беспартийный, а начальник цеха уже не может.

– Поэтому в партию и лезут в основном проходимцы и бездельники. Зачем мне быть среди них? – Катерине вдруг стал надоедать разговор: к ее жизни рассуждения директора не имели отношения.

– Ну, не все в партии проходимцы и бездельники, – вздохнул Стр. директор.

– Ладно, не все, – согласилась Катерина. – Половина!

Директор молча ее рассматривал, наверное, размышляя, стоит ли она откровенности, потом решился:

– Мой отец врач. Сельский врач в поселковой больнице. Когда мне на фабрике предложили вступить в партию, я решил посоветоваться с отцом. И он сказал: мы живем в стране, где существует эпидемия чумы. И чтобы выжить и чего-то добиться, нужна прививка от чумы. Вступай! И рассматривай это как прививку от чумы. Можно, конечно, выжить и чего-то добиться и без прививки, но тогда шансы невелики.

У Катерины от этой откровенности вдруг защемило сердце. Она пыталась осмыслить услышанное, а директор вполне по-деловому закончил: – Если надумаешь, одну рекомендацию тебе дам я, вторую – Леднев, а третью получишь от комсомольской организации. И по поводу твоего аборта... Не делай! Рожай! Был бы этот мудак наш, фабричный, я бы сказал ребятам, его бы пару раз отлупили, может, подумал бы, но, насколько я знаю, он не из наших. Твоя товарка вроде замуж собирается? Я скажу, чтобы к тебе никого не подселяли. После родов тебе два месяца по закону положено, если понадобится продлим.

Когда директор заговорил о ее беременности, Катерина хотела его оборвать – нечего лезть в чужую личную жизнь, но что-то удерживало ее, все эти дни ей не с кем было посоветоваться:

Людмила и Антонина не в счет, они ждали ее решения.

– А на что я буду жить? – поинтересовалась Катерина.

– Поможем, – ответил директор. – Профсоюз подбросит. Я из директорского фонда, потом в ясли отдашь. Можно и на пятидневку.

– В ясли очередь.

– Я уже сказал, чтобы тебя в эту очередь поставили.

– Я учиться хочу.

– Трудно будет, но возможно. Не одна ты такая. Знаешь, сколько на фабрике женщин, которые сами воспитывают детей?

– Сколько?

– Двадцать шесть, правда, из них учатся только двое. Но ты же сильная, ты справишься.

На следующий день Катерина должна была снова идти в поликлинику на комиссию и не пошла. Почти двадцать лет спустя, когда она уже была директором комбината, а нынешний директор – заместителем министра, они обедали в ресторане гостиницы “Москва”в перерыве между заседаниями Моссовета и Катерина спросила:

Стр. – Скажи, почему ты столько лет помогал мне?

– Потому что ты мне нравилась, – ответил он просто.

– Ты что – был в меня влюблен? – удивилась она.

– Да.

– А почему ты на мне не женился? Я бы, наверное, прожила более счастливую жизнь.

– Не рискнул, – признался он. – Старый я был для тебя.

– Разница-то всего в двадцать лет... Да сейчас еще не вечер...

– Это ты из чувства благодарности?

– Из чувства симпатии, – ответила Катерина. Она теперь легко вступала в романы, уже не надеясь встретить того единственного, за которого ей захотелось выйти замуж.

Но до этого разговора был еще почти двадцать лет.

ГЛАВА Катерина каждый день ходила на работу, чувствуя новую жизнь внутри себя. Она слышала, как бьется сердце ее сына (она почему-то была уверена, что обязательно родит мальчика).

Когда она ушла в декретный отпуск, весна только-только начиналась. Она вставала рано, завтракала. В общежитии становилось тихо, все уходили на работу. Она надевала валенки и отправлялась гулять на канал: врачи советовали прогулки не меньше двух часов в день.

Ярко светило мартовское солнце. На льду канала сидели у лунок рыбаки. Она встречала молодых женщин, прогуливающих своих младенцев. Они вспоминали, как рожали, рассказывали о мужьях.

Чтобы не вызывать жалости, Катерина говорила, что ее муж работает на телевидении оператором. Женщинам было интересно узнать о телецентре, о дикторах, и Катерина пересказывала то, что слышала от Рудольфа и сама видела на “Голубом Огоньке”. На канал она ходила только в будние дни, опасаясь встретить в воскресенье своих новых знакомых с мужьями. Ее звали в гости, она отказывалась, боясь завязывать более тесные знакомства: сходишь к ним в гости, надо звать к себе. Врать было противно, и она дала себе слово больше не выдумывать мужа.

Матери она писала редко: жива, здорова, работаю, когда ходила в музеи, писала о музеях. Мать тоже отвечала редко: жаловалась на отца – стал чаще пить, дважды просила прислать денег. Катерина выслала из премиальных. Теперь премий не было. Деньги, выплаченные за декретный отпуск, расходились быстро, и она начала экономить. Пришло письмо от матери. Она снова просила денег.

Наверное, можно было занять и послать, но Катерина написала письмо, что беременна, больше выслать не может, ей самой предстоят траты. Мать молчала почти месяц, потом пришло деловое письмо – она звала Катерину в Красногородск: летом на молокозаводе набирают дополнительно работниц, и после родов она сможет выйти на работу. Мать считала это единственным выходом, деньгами она помочь не могла, а позор переживем вместе, писала мать. Катерина ответила, что не приедет, что она поступила в институт.

Еще осенью в цех зашел директор завода и объявил, что Стр. политехнический институт проводит дополнительный набор на вечернее отделение.

– Я буду поступать в химико-технологический, – ответила Катерина.

– Легче перевестись, чем поступить, – возразил директор и протянул записку с фамилией декана.

Катерина решила посоветоваться с академиком и позвонила ему.

Академик, как всегда, односложно ответил:

– Приезжай.

Она приехала. Изабелла была подчеркнуто приветливой, пригласила поужинать. Академик выслушал Катерину и заметил:

– Директор прав. Поступай. Если поступишь, перевестись всегда можно. А с переводом я тебе помогу.

Академик расспрашивал, о чем пишет мать, какие новости в Красногородске.

– Зовет домой. Уже на молокозаводе договорилась о месте для меня.

– И что же ты?

– Не поеду, – ответила Катерина. – Буду выкручиваться здесь сама. Академик молчал. Молчала и Изабелла, глядя в сторону.

– Мы понимаем твои трудности, – наконец произнес академик. – Конечно, после родов хотя бы первое время тебе надо пожить в нормальных условиях. У нас три комнаты, но, ты знаешь, я ведь в основном работаю дома, пишу книгу...

– Да я живу в нормальных условиях, – заверила академика Катерина.

– У меня отдельная комната...

– Как отдельная? – не понял академик. – Ты разве не в общежитии?

– В общежитии, – подтвердила Катерина. – Но Антонина вышла замуж и переехала, Людмила тоже вышла замуж, и они снимают квартиру. Так что я теперь одна в комнате. И ко мне никого не подселяют.

– Это хорошо, – сказал академик. – Это хорошо, – повторил он и посмотрел на Изабеллу. Катерина поняла, что они, по-видимому, обсуждали ее положение и, может быть, даже рассматривали вариант отказа в том случае, если Катерина после родов попросится пожить у них. И она еще раз отчетливо осознала, что ей придется рассчитывать только на себя.

Когда Катерина уходила, академик протянул ей деньги.

– Спасибо, у меня есть деньги.

– Бери, – грубовато посоветовала ей Изабелла, – не такие уж это Стр. большие деньги. Это он не для тебя дает, а для себя, чтобы совесть свою успокоить, все-таки помог родственнице, – усмехнулась она. По ее виду Катерина поняла, что в их семейных отношениях появились какие-то сложности. В любой другой ситуации она никогда бы не взяла деньги у академика. Но теперь она почти не думала о самолюбии. Деньги ведь не для нее, а для будущего ребенка. Надо покупать коляску, одежду – пока она ничего не приобретала из суеверия.

Приехав во общежитие, Катерина пересчитала деньги академика.

Триста рублей! Две ее зарплаты. Хорошие деньги!

Катерина сдала экзамены на вечернее отделение политехнического. Заполняя анкету, в графе “Семейное положение”написала: “Не замужем”. Декан, просматривая анкету, глянул вопросительно на ее округлый живот.

– Не замужем, – подтвердила она и улыбнулась. Решив не врать, почувствовала себя спокойней и уверенней.

Директор по понедельникам обходил все цеха фабрики. В тот понедельник подошел к ней – он всегда заглядывал закуток, где она заполняла наряды.

– Поздравляю с поступлением! Декан мне звонил. Ты ему понравилась, – директор рассмеялся. – Он почему-то подумал, что ты беременна от меня.

– Не он один так думает, – улыбнулась Катерина. – Вы лучше ко мне не подходите, когда бываете в цехе, а то все в некоторой растерянности: с чего бы это директор уделяет такое внимание простой работнице?

– Ну, не простой работнице, а мастеру, – возразил директор.

– И об этом тоже говорят, – заметила Катерина. – Неспроста Леднев ее так двигает, наверняка по поручению директора.

– А на самого Леднева не думают? – спросил директор.

– Он не по этому делу. У него в цехе никогда ни с одной работницей романа не было. Про него не то, чтобы говорить, про него даже подумать такое не могут.

– А про меня говорят? Ну и что же, кроме того, что ты беременна от меня?

– Говорят, – улыбнулась Катерина.

– И с кем же у меня сейчас роман?

– С технологом. С блондинкой.

– Ух ты! – удивился директор. – А я кней в отдел ведь не захожу.

– Да на фабрике все про всех знают.

– Ладно, – пообещал директор, – усилю конспирацию. Как ты Стр. сама-то себя чувствуешь?

– Хорошо!

– Не бойся! Родишь нормально. У твоей бабки, небось, не меньше пяти было.

– Семеро.

– И ты на одном не остановишься.

– Вряд-ли, – ответила Катерина. – Не больно-то сегодня мужики женятся на женщинах с детьми.

– Еще как женятся! – возразил директор. – Я сам женился на женщине с ребенком. А потом мы уже совместно двоих родили. Так что у меня трое сыновей.

– Ваша жена счастливая!

– Я тоже, – ответил директор.

Если счастливый, зачем же блондинка из отдела главного технолога, подумала Катерина, но, конечно, промолчала.

Теперь она на фабрику не ездила. По субботам приходила к Антонине и обычно оставалась обедать. Антонина тоже была беременна. Рожать ей предстояло через месяц после Катерины. На стройке она дорабатывала последние дни перед декретным отпуском.

К Людмиле Катерина ездила по воскресеньям. Людмила с Гуриным снимали квартиру рядом с метро “Сокол”. Если Гурина не было дома, а он часто уезжал на загородную спортбазу именно на субботу и воскресенье, Людмила располагалась на тахте, брала спрятанные среди белья сигареты (при Гурине она не курила) и с удовольствием затягивалась.

В субботу Катерина, как обычно, позвонила Людмиле и договорилась, что приедет в воскресенье в три часа. Гурин был в отъезде. С утра Катерина отправилась в Третьяковскую галерею. Она использовала последние дни, понимая, что после родов долго еще не сможет ходить по театрам и музеям.

Она шла по залам галереи, не торопясь, всматривалась в лица на картинах и поражалась их уверенности и умиротворенности. Она хотела побывать в Третьяковке до обеда, но быстро устала, несколько раз присаживалась отдыхать и решила уйти. Вспомнила командировочного из Брянска: если бы не сбежала тогда, может быть, ее жизнь была бы сейчас другой. А может быть, и с ним не получилось бы ничего, потому что и тогда она обманывала, а обман все равно раскрылся.

Катерина, не торопясь, доехала до центра, прошлась по улице Горького. Большинство магазинов были закрыты. Она прикинула, что пока доберется до общежития, надо будет снова собираться и ехать к Людмиле. Тогда она решила приехать к Людмиле раньше – все равно Стр. Гурина нет, а Людмила даже обрадуется, потому что никогда не любила оставаться одна.

Катерина замерзла, пока шла от метро, и сейчас с удовольствием думала, как выпьет горячего чаю. Она нажала на кнопку звонка, но дверь не открывали. Она позвонила еще несколько раз и села на подоконник на лестничной площадке. Вышедшая из лифта женщина подозрительно ее осмотрела. Еще примет за воровку, подумала Катерина, и позвонит в милицию. Дом был ведомственный, министерства обороны. Когда однажды Катерина заночевала у Людмилы и утром вышла из подъезда, ее поразило количество генералов – генералы с голубыми, зелеными, красными, черными околышками на фуражках, в брюках с красными лампасами, с золотым шитьем на погонах, садились в подъезжающие “ЗИМы”.

Если эта женщина из генеральской квартиры, то милиция приедет быстро, подумала Катерина. Она решила позвонить еще раз и, если не откроют, ехать в общежитие. Но Людмила открыла дверь.

– Ты чего раньше времени? – спросила она.

– Так получилось, – начала объяснять Катерина. – Я в Третьяковке с утра была.

– Могла бы хотя бы позвонить, предупредить, – недовольно пробурчала Людмила.

И тут Катерина кое-что сообразила. Она почувствовала, что краснеет.

– Извини, – Катерина начала снова повязывать платок. – Я пойду, пожалуй.

– Да ладно, – усмехнулась Людмила. – Проходи!

Катерина разделась, надела тапочки и увидела пожилого седого мужчину. Он курил длинную сигарету с фильтром. Мужчина встал и улыбнулся:

– Здравствуйте, Катерина.

– Здравствуйте. Вы меня знаете?

– Конечно, – подтвердил мужчина. – А вы меня не знаете?

– Не знаю.

– Я Петр Петрович. Разве Людмила Вам обо мне не рассказывала?

– Не рассказывала, – Катерина растерялась, пытаясь вспомнить, что ей могла рассказывать Людмила.

– Не рассказывала, не рассказывала, – рассмеялась Людмила. – Ты знаешь, что я не болтливая и государственных тайн не разглашаю.

– Молодец, – Еровшин подвинул Катерине стул. – Садитесь, Катя!

– Проголодалась? – спросила Людмила.

– Не очень, – ответила Катерина.

Стр. – Значит, очень. Сейчас разогрею мясо. Развлекай подругу! – и Людмила ушла на кухню. Катерину поразила, что Людмила такого пожилого мужчину называет на “ты”и что одета она в легкий нейлоновый халат, под которым не было ни лифчика, ни трусиков.

Теперь Катерина рассмотрела сидящего перед ней мужчину. С такими она еще не встречалась. Ее поразил его костюм: темно-серый в едва заметную коричневую полоску, темно-коричневый галстук, такого же цвета носки и светло-коричневые кожаные ботинки без шнурков на тонкой кожаной подошве. Как же он сейчас ходит в таких, подумала Катерина. Уже подтаивало, и по снегу, перемешанному с грязью, трудно было ходить, к тому же тротуары посыпали солью, и Катерина после каждого выхода из общежития вечером протирала и чистила зимние ботинки, на которых проступали соляные разводы.

– Я на машине, – сказал вдруг Еровшин. – Вы ведь подумали, как я хожу по такой слякоти?

И Катерина испугалась. Неужели он угадывает мысли?

Людмила принесла тушеное мясо, маслины, шпроты, зеленый горошек, мандарины и свежий огурец.

– Для тебя оставила, – сообщила она. – Тебе нужны свежие овощи.

Она достала початую бутылку вина.

– Тебе наливать?

– Не надо, – отказалась Катерина.

– Правильно, – сказал Еровшин. – Не надо. Сколько осталось, недели три?

– Четыре, – сказала Катерина.

– Замечательно! – обрадовался Еровшин. – Значит, маяться не будет.

– Почему? – не поняла Катерина.

– Родится в апреле. Говорят, что майские обычно маются. А я Вас поздравляю с поступлением в институт.

– Это еще осенью было. Я уже зимнюю сессию сдаю.

– А вот Людмилу я не могу убедить, чтобы она пошла учиться.

Она ведь очень способная.

– Я тоже так думаю, – призналась Катерина. – Она смогла бы стать и учителем, и врачом. Она умеет убеждать.

– Абсолютно с вами согласен. У нее просто дьявольская убедительность.

– Это когда? – посмеиваясь, спросила Людмила, – когда я одетая или когда раздетая?

– Всегда, – заверил ее Еровшин и поднялся. – Девочки, с вами Стр. замечательно, но у меня дела. – Он подошел к Катерине. – Катя, все будет хорошо. Ни о чем не беспокойся. Вокруг тебя так много друзей.

– Не так и много, – вздохнула Катерина.

– Много, – не согласился Еровшин. – Людмила, Антонина, НИколай, Леднев, твой директор, я – это совсем не мало, я уж не говорю об академике и Изабелле. До свидания!

Людмила поцеловала его в щеку, Катерина протянула руку. В передней он надел длинное пальто с кушаком, серую кепку, улыбнулся им и вышел.

– Кто это? – не утерпела Катерина, как только за Еровшиным закрылась дверь.

– Любовник, – ответила Людмила.

– Как ты не боишься? – ужаснулась Катерина. – А если бы приехал Гурин?

– А почему он должен приехать? Он в Новосибирске. Они завтра прилетают.

– А если он взял билет на другой рейс?

– Им билеты берут сразу на всю команду.

– Ну, а вдруг? Получил травму. Или отменили рейс. Все может ведь случиться.

– Может, – согласилась Людмила, – но сегодня воскресенье. Даже если бы прилетела вся команда, этот козел не домой бы поехал, а на ипподром.

– У вас что-то случилось?

– Случилось, – ответила Людмила. – В прошлый понедельник мы должны были вносить первый взнос за квартиру – уже дом застраивают, я ездила смотреть. В конце Ленинского проспекта, тридцать восьмой квартал, по дороге во Внуково. В субботу сняли деньги со сберкнижки, а в воскресенье на ипподроме заезды. У него там поклонник работает. Гурин несколько раз выигрывал, не крупно, но и не по-мелкому. Шубу мне купил из цигейки. А здесь поставил немного, еще раз поставил остальные деньги – и все спустил. Я думаю, этого челябинского дурачка просто подставили. Я полгода откладывала каждый рубль. А вчера позвонили: или мы вносим две тысячи, или выбываем из числа пайщиков.

– И что же теперь делать? – ужаснулась Катерина. – У меня есть триста рублей.

– Да ничего не надо делать. Позвонила, объяснила ситуацию, и он привез деньги, – Людмила достала стопку сотенных.

– А когда отдавать надо?

– Никогда, – ответила Людмила. – Это подарок. Но Гурину я, конечно, скажу, что заняла, пусть погорбатится.

Стр. – Надо отдать, – забеспокоилась Катерина. – Иначе ты попадешь от него в зависимость.

– В какую зависимость? – усмехнулась Людмила. – Я в этой зависимости уже больше двух лет. И эта зависимость мне нравится.

Приятная зависимость, когда в тебе ценят женщину, когда тебя любят, когда исполняют все твои желания. Ты думаешь, откуда у меня все эти дорогие шмотки?

– Ты говорила из комиссионных магазинов.

– А ты хоть раз смотрела на цены в комиссионках?

– Я только один раз была в таком магазине, – призналась Катерина.

– И что купила?

– Ничего.

– Вот именно! На деньги, которые мы с тобой зарабатываем, можно купить разве что платье фабрики “Большевичка”. Чтобы купить хорошие туфли, я должна откладывать полгода.

– Но так живут все, – возразила Катерина.

– Как видишь, не все.

– А кто он?

– А ты думаешь, кто?

– Не знаю, – призналась Катерина. – Одет очень хорошо, со вкусом.

Дипломат.

– Вроде этого, – неопределенно ответила Людмила.

– Но у тебя же семья! Молодой муж! А он старик.

– Не старик. Не старик, – повторила Людмила. – Если бы молодой Гурин был, как этот старик. Гурин на своих тренировках так намудохается, что домой возвращается на полусогнутых. Поест и тут же засыпает.

– Вы же с ним в театры ходите!

– Он и в театре засыпает. Конечно, он хороший парень. Добрый, честный. Он же почти, как киноартист. Все его узнают, автографы просят. Он доверчивый челябинский паренек. А Москва бьет с носка.

Я ему говорила – не верь! Вот его подсадили на ипподроме. Ладно!

Все нормально, – Людмила налила себе вина, выпила, закурила. – В компаниях выпивать стал. Все предлагают, как же, знаменитость! А ему надо форму держать.

– Ты ему помогай.

– Кто бы мне помог! Ладно! Давай думать, где рожать будешь?

– Как где? – не поняла Катерина. – В больнице. Куда направят, там и рожу.

– Надо в хорошую больницу попасть. К хорошему врачу. Ты с Стр. Изабеллой не говорила?

– Она же не рожала.

– Как говорит только что вышедший товарищ, не обязательно быть курицей, чтобы определить вкус яичницы.

– А как ты его зовешь? – поинтересовалась Катерина. – По имени и отчеству.

– А никак, – рассмеялась Людмила. – Просто: пойди сюда, принеси то, отнеси се. Если бы все мужики были на него похожи!

– А замуж за него вышла бы?

– Конечно, вышла бы. Но он никогда не бросит свою жену. Он говорит, что бросать женщин, когда они уже никому не нужны – самое большое предательство, надо от них уходить, пока они молодые, или жить до конца дней своих.

– И ты с ним и дальше будешь встречаться?

– Наверное, буду, – ответила Людмила.

Катерина потом много раз вспоминала этот разговор. Она никак не могла поверить, что у Людмилы взрослый, даже старый любовник, об этом она читала только в книгах. И вообще, Людмила и Антонина жили взрослой жизнью, а она, уже беременная, и не ощущала, и не видела себя взрослой. И когда ей уступали место в автобусе, смущалась и удивлялась.

В последние дни марта два раза начинались боли, она спускалась к телефону, чтобы позвонить в “скорую помощь”, но боли прекращались.

В воскресенье к ней приехали Людмила и Антонина. Схватки начались при них. Антонина побежала к телефону у вахтера. От волнения забыла свой номер – телефон им поставили всего месяц назад. Потом вспомнила. Трубку снял Николай.

– Катерина рожает. Срочно приезжай, надо в больницу везти! – скороговоркой прокричала Антонина.

Николай приехал через десять минут. Катерину свели по лестнице, поддерживая под руки.

– Да ладно вам, – рассмеялась Катерина, – ходить-то я еще могу.

Ближайший роддом находился недалеко от метро “Сокол”. Улицы были по-воскресному пустынны. Николай гнал “Москвич”на предельной скорости.

Катерина родила к вечеру.

– Девочка, – врач шлепнула по попке, и девочка заплакала.

Роды Катерина перенесла довольно легко. Конечно, было больно, но она ожидала худшего.

Утром приехала Антонина. Вечером – Людмила с Гуриным и снова Антонина уже с Николаем.

Стр. На следующий день соседка по палате позвала ее.

– Там подруга с твоим отцом. Покажи девку деду. Катерина подошла к окну и увидела Людмилу и Еровшина. Еровшин передал большую коробку конфет. Ее, конечно, надо было бы отдать медсестрам, но конфеты в золотых и серебряных обертках казались такими вкусными, что палата из шести женщин расправилась с ней в несколько минут.

Женщины рассказывали о мужьях, одна рожала уже в третий раз, остальные – впервые. Катерина о себе ничего не рассказывала.

Женщины, видимо, почувствовали неладное в ее жизни, и одни из них не выдержала: – А кто из тех, кто приходит, твой мужик?

Катерина показала на Николая, понимая, что ему придется забирать ее из роддома. Все произошло, как она и предполагала. За ней приехали Николай, Антонина и Людмила. Она вышла с дочерью, упакованной в розовое одеяло.

Николай стоял с коробкой конфет и цветами. Антонина подтолкнула его. Он отдал акушерке цветы и конфеты и заспешил к машине.

– Папаша! – обратилась к нему акушерка. – Обычно ребенка из роддома несет отец. Мать свое дело сделала. Она родила.

Николай взял сверток с ребенком и понес на вытянутых руках.

– Надо было, чтобы ее кто-нибудь другой встречал, – ворчливо заметил Николай, передавая ребенка Людмиле.

– Это почему же? – спросила Людмила.

– Через месяц Антонине рожать. И в этом же роддоме. Еще подумают, что у меня гарем.

– Нашел о чем думать, – отмахнулась Людмила. – Сейчас радоваться надо. Девка у нас родилась. Гуляем!

Катерина не узнала свою комнату в общежитии. Вместо казенных занавесок подруги повесили ситцевые шторы в яркий горошек. И комната стала светлее. На журнальном столике, явно недавно покрашенном и покрытом лаком (запах лака еще чувствовался), стоял старый телевизор “Ленинград”со шторками, закрывающими экран.

– Откуда телевизор? – удивилась Катерина.

– Родня излишки передала, – ответил Николай. Они новый купили, “Чайку”.

– Богатее советский народ, – прокомментировала Людмила. – Старый еще работает, а уже новый покупают. Экран больше, изображение лучше. Ничего, пока попользуешься старым, а со временем цветной купишь.

В углу комнаты стояла детская коляска, совсем новая, на рессорах, с литыми резиновыми шинами на колесах.

Стр. – Ну, зачем же? – укоризненно произнесла Катерина. – Она такая дорогая!

– Все продумано, – успокоил ее Николай. – Потом коляска перейдет к нам, а потом, глядишь, и Людмила родит.

– Ну, это удовольствие я вам не скоро доставлю, – ответила Людмила.

Гурин внес в комнату ванночку для купания девочки и под общий смех поставил на стол ночной горшок.

Людмила убрала горшок, и они с Антониной начали накрывать на стол. Девочку пора было кормить. Катерина расстегнула кофточку, мужчины тут же отвернулись.

– Деликатные, – заметила Людмила. – Как будто сиську боятся увидеть.

– Всем за стол! – скомандовал Николай. Все расселись.

– У всех налито? – спросила Людмила и остановила руку Николая, который пытался налить водки Гурину. – Ему не положено.

У него режим.

– За ребенка выпить, – святое дело, – настаивал Николай.

– Людмила, нас не поймут, – протестовал Нурин. – Это особый случай, – и подставил рюмку.

– Предлагаю выпить за новую москвичку, – начал Николай. – Как ее называть-то?

– Александрой, – сказала Катерина, – как моего отца.

– Значит, за Александру, – продолжал Николай. – А по отчеству как ее?

По наступившей тишине он понял неуместность вопроса, оглянулся на Антонину, надеясь, что она придет ему на помощь. Но Катерина ответила спокойно:

– Александровну.

– За Александру Александровну Тихомирову, – обрадовался Николай. – За новую москвичку! Ура!

От криков Александра проснулась и заплакала, женщины начали укачивать ее, она снова уснула.

Гости засиделись за полночь и заторопились, чтобы успеть на метро. Антонина решила помочь Катерине вымыть посуду, но Катерина отказалась: – Сама управлюсь. Мне надо привыкать.

Александру невозможно было оставить одну. Она как будто чувствовала уход Катерины и начинала кричать, как бы тихо Катерина ни закрывала дверь. Приходилось укладывать ее в коляску.

Теперь Катерина всюду таскала с собой коляску. Продавцы ее знали и отпускали продукты без очереди, а если очередь начинала возмущаться, кричали из-за прилавка:

Стр. – Женщина одна ребенка воспитывает! Вон у входа коляска стоит.

Сами что ли не рожали?

И очередь затихала. Катерина при каждом таком скандале краснела, старалась не смотреть по сторонам, брала продукты и бежала к выходу. Однажды в газете “Вечерняя Москва”она прочитала, что украли ребенка из коляски. Теперь в магазин она входила с коляской, вставала в конец очереди, выставив перед собой коляску и подталкивала впереди стоящего. Возмущенный покупатель оборачивался, готовый устроить скандал, но увидев коляску, пропускал. Так, слегка тараня очередь, она за несколько минут доходила до прилавка.

Катерина подолгу гуляла по берегу канала, возвращалась в общежитие, кормила Александру, укладывала ее спать и садилась за учебники. Мать взяла отпуск и месяц прожила с ней. Катерина за этот месяц сдала летнюю сессию. Академик, как и обещал, устроил ей перевод на заочное отделение химико-технологического института.

Катерина и мать съездили с Александрой к академику, который чувствовал себя немного виноватым перед родственниками. К концу вечера он вдруг объявил, что будет давать Катерине по пятнадцать рублей в месяц. Катерина отказалась.

– Бери, – Изабелла сунула Катерине конверт с деньгами. – Он гонорар за книгу получил.

Дома они с матерью пересчитали – триста шестьдесят рублей.

Академик выдал помощь сразу на год вперед. Катерина деньги потратила с толком: купила себе сапоги из искусственной кожи, осеннее, вполне модное пальто джерси на поролоне, Александре теплый комбинезон на вырост.

Через месяц мать уехала, и Катерина осталась одна с Александрой. Закончился декретный отпуск. Как и обещал директор, отпуск ей продлили еще на месяц и деньги выплатили из директорского фонда. Закончился и этот месяц. Пора было выходить на работу.

Вечером тридцать первого августа она, как всегда, постирала пеленки, покормила Александру и села за учебники – надо было сдать контрольные по трем предметам. Наутро Катерине предстояло впервые отвести Александру в круглосуточные ясли на целых пять дней, а самой после декретного отпуска появиться в цехе.

Она всегда помнила этот день – тридцать первое августа. Много лет подряд это был последний день долгих летних каникул перед началом нового учебного года. Теперь она не ходила в школу, и вдруг осознала, что жизнь ее определена на многие годы вперед и не будет никаких неожиданностей. Через четыре года она закончит институт, Стр. через семь лет отведет Александру в школу, через десять получит постоянную московскую прописку и встанет в очередь на получение квартиры. К этому времени она будет работать на одном из московских комбинатов или химических заводов инженером на сто рублей, потом – старшим инженером на сто шестьдесят рублей.

Будут, конечно, еще премиальные. Откладывая деньги, она года через три накопит на телевизор. У подаренного ей телевизора “Ленинград” уже давно сгорела электронная трубка, денег на новую не было, да и смотреть телевизор некогда, поэтому она поставила его на шкаф.

Потом будет откладывать деньги на холодильник, вернее, сначала на холодильник, телевизор – потом, когда Александра подрастет и захочет смотреть детские передачи и мультфильмы.

Квартиру она получит, в лучшем случае, через двадцать лет.

Потом надо будет копить деньги на мебель. Это тоже несколько лет.

Боже мой, какая тоска! Но ведь именно так и будет, потому что чудес не бывает. Конечно, может быть, она выйдет замуж как Антонина за москвича с квартирой, но это маловероятно. Да и родители ее будущего малореального мужа вряд ли захотят, чтобы в их квартире поселилась женщина с ребенком. Москвичи сами жили в тесноте, в основном в коммунальных квартирах, и если получали отдельные, то защищали свои квартиры, как крепости, от любого вторжения, потому что понимали: сдав крепость пришельцам, они снова окажутся в коммуналках, из которых с таким трудом выбирались.

Она почти с ужасом подумала, что придется теперь каждый день считать деньги, экономя на всем, на чем можно сэкономить.

Перелицовывать старое пальто, перешивать свои старые платья на Александру. В их цехе работает несколько матерей-одиночек – бедные и несчастные женщины. Они избегали скандалов – боялись лишиться премии, очереди на квартиру, места в пионерском лагере для своего ребенка. Их жалели, им помогали, но от этого они не становились ни счастливее, ни богаче.

Катерина уже много месяцев не плакала, не позволяла себе плакать. Но сейчас не выдержала, заплакала тихо, чтобы не разбудить Александру. Вытерев слезы, глянула на будильник. Шел второй час ночи. Спать оставалось меньше пяти часов. Она поставила будильник на шесть часов утра: в ясли она должна попасть к семи, а надо покормить Александру, поесть самой, проехать четыре остановки на автобусе. А потом, считая даже не минуты, а секунды, бежать на троллейбус, чтобы не опоздать на работу. Она перевела стрелку будильника на половину шестого.

И все-таки первое сентября – замечательный день, подумала Катерина. Утром она впервые отвезет Александру в ясли. Через семь Стр. лет, первого сентября, отведет ее в школу, а через семнадцать лет Александра уже сама пойдет в институт. Первое сентября в их семье всегда было праздником. Она шла в школу, а отец первого сентября начинал новую жизнь. Он вставал и поздравлял:

– С новым годом, девочки!

Катерина думала, что он поздравляет ее с новым учебным годом, но отец праздновал новый год два раза в году. Обычно с первого сентября он обещал бросить курить и пить – выбрасывал папиросы, надевал новый галстук, купленный специально к этому дню. В шкафу висело двенадцать галстуков, значит, он двенадцать раз начинал новую жизнь. Обычно без папирос выдерживал сутки, но чаще всего несколько часов, а выпивал через восемь дней. Теперь мать договаривалась с бухгалтерией строительно-монтажного управления и в день зарплаты сама приходила и забирала деньги, выдавая отцу на бутылку портвейна.

И все-таки завтра праздник! Она наденет новое платье, купленное из денег академика – строгое, темно-серое, с широким поясом. Пусть все увидят, что у нее все хорошо. Но, просчитав еще раз, сколько времени нужно на дорогу в ясли и оттуда до фабрики, Катерина поняла, что через проходную придется нестись бегом, а она должна придти спокойно, не торопясь, быть в цехе хотя бы за пять минут до прихода работниц. Тогда у нее будет время переговорить с Ледневым пока он не уйдет на планерку к директору. И Катерина перевела стрелку будильника на пять часов. Это в последний раз, решила она, завтра лягу спать не позже десяти и вообще завтра начну новую жизнь. Надо обязательно запомнить этот день. И еще надо обдумать план новой жизни, но ни о чем подумать она уже не успела, потому что уснула мгновенно.

ЧАСТЬ 2-я: «20 ЛЕТ СПУСТЯ» ГЛАВА Ей снилось, что в окно бьется шмель. Звук непрерывный, неприятный, упорный. Шмель не мог вылететь из комнаты и бился о стекло. Там за стеклом – свобода и простор, и шмель не понимал, что его усилия напрасны. Надо открыть окно, подумала Катерина и проснулась.

Она посмотрела на окно, надеясь, что шмель даст себе и ей передышку, ей не хотелось вставать, накануне она легла, как обычно, поздно, около двух. Она привыкла спать мало, добирая по минутам на заседаниях, в машине, если ее вез шофер. За годы недосыпания научилась отключаться мгновенно, ей хватало пяти-семи минут для подзарядки.

Шмель почему-то гудел совсем рядом, и она поняла, наконец, что это новый электронный будильник, к звуку которого она еще не привыкла. Двадцать лет она пользовалась огромным будильником орловского часового завода, не очень точным, он спешил на пять минут в сутки, зато она всегда помнила, и этот запас в пять минут давал возможность не вскакивать мгновенно. За эти пять минут она ни о чем не думала, лежала в полудреме, потом садилась на кровать, опустив ноги на пол. Прохладный паркет снимал остатки сна, и она включалась жизнь.

Катерина нащупала кнопку будильника, нажала, будильник замолчал. В Финляндии она видела приемники с таймером. Вместо звонка включалась музыка той радиостанции, которую слушаешь, засыпая. Ей очень хотелось купить этот радиобудильник, но командировочных денег, как всегда не хватило, она купила колготки себе и кассеты для плеера Александре, кофточку себе, юбку Александре.

Наконец Катерина окончательно проснулась. Зарядку она не делала – за день по комбинату нахаживала несколько километров. В одной из зарубежных поездок ей подарили специальный приборчик, который прикреплялся к поясу и фиксировал каждый шаг. Она его, естественно, отдала Александре, но однажды, все-таки прицепила к поясу юбки и забыла о нем. Вечером посмотрела на циферблат, Стр. перевела шаги в метры и выяснила, что за день по комбинату отшагала около десяти километров. Катерина прошла в ванную, надела полиэтиленовую шапочку – такие одноразовые шапочки в зарубежных отелях меняли каждый день, но бережливая Катерина пользовалась шапочкой, привезенной из поездки, долго.

Настроение у Катерины было хорошее – сегодня первое сентября, значит, сегодня Александра идет первый раз в институт. После школы она поступила не сразу, конкурс в медицинский институт был как всегда большой. Как и Катерина когда-то, Александра не прошла по конкурсу, полгода отработала санитаркой в больнице, потом Катерина устроила ее в регистратуру районной поликлиники. На следующий год Александра снова не поступила, но не сделала из этого трагедии. Те проблемы, которые Катерине пришлось когда-то решать самой, для Александры были решены. В их двухкомнатной квартире Катерина выделила дочери отдельную комнату, а сама жила в проходной, собственно, не жила, а только ночевала, работа на комбинате занимала почти все ее время.

Двадцать лет назад, первого сентября, Катерина после декретного отпуска вышла на работу. Всегда озабоченный Леднев сказал ей:

– Зайди к директору!

– Когда?

– Сейчас. Он уже звонил.

Директор встретил Катерину, улыбаясь:

– Хороша! Раздалась малость, правда.

– Через неделю войду в норму, – Катерина тоже улыбнулась директору. Секретарша тут же принесла чай и сушки.

Они сели за столик в кресла, и директор положил перед ней лист бумаги. Она прочитала: это была рекомендация для вступления в партию.

– Я не хочу, – призналась она. – Стыдно.

– Объясню, – начал директор. – Я хочу забрать Леднева к себе заместителем. Вместо него придет Киселева.

– Не надо, – попросила Катерина. – Она завалит.

– Правильно, – подтвердил директор. – Но других в цехе нет. А у нее все данные: с высшим образованием, инженер, член партии.

Партком не утвердит беспартийную. Ты хочешь, чтобы тобой командовала дура? Да она и командовать не будет, просто ты за нее все будешь делать и получать в два раза меньше. На зарплату мастера ты не проживешь. У тебя дочь.

Катерина задумалась. Она для себя уже решила уйти из мастеров и перейти снова на пресс. Работницы зарабатывали больше инженеров.

Стр. С Киселевой у Катерины сразу не установились отношения. В цех они пришли одновременно, но Киселева после окончания института, а Катерина после средней школы. Киселева год отработала мастером, а когда Леднева назначили начальником цеха, она заняла его место.

Медлительная, дородная Киселева нравилась мужчинам. В институте парни писали за нее курсовые. За нее вообще всегда работали другие.

Дипломную работу ей сделал кандидат наук одного из научно исследовательских институтов. Он подрабатывал на подготовке дипломных проектов, а родители Киселевой работали в торговле и могли заплатить.

– У меня нет высшего образования, – объяснила Катерина.

– Ты учишься в институте, – возразил директор.

И Катерина согласилась. Ей очень не хотелось работать за Киселеву, да и деньги были нужны. Партийное собрание было через неделю. Ее приняли в кандидаты партии. Никто не решился проголосовать против рекомендации директора. Катерину избрали комсоргом цеха. Теперь она ходила на партийные собрания фабрики, где в основном решались производственные вопросы, и довольно быстро разобралась во взаимодействии фабричных служб. Так же быстро она поняла, что на фабрике существуют две группировки:

одна за директора, другая за главного инженера. Первые полгода Катерина молчала на собраниях, присматривалась и, наконец, выступила против начальника отдела снабжения, поддерживавшего главного инженера. Она сработала под наивную и молодую. Не оскорбляла, не возмущалась, не требовала, а пересказала разговоры работниц по поводу снабженцев, из-за которых простаивали станки.

Начальник отдела снабжения сидел в президиуме, краснел и, наконец, не выдержав, крикнул:

– Что Вы мелете ерунду!

Катерина среагировала мгновенно:

– Я только сегодня мелю, а Вы каждый день. Вам и на фабрике кличку дали – Емеля. Вы же знаете пословицу: мели Емеля, твоя неделя.

Зал встретил ее выступление хохотом и аплодисментами.

– А еще у кого какие клички есть? – вкрадчиво спросил из президиума главный инженер. Понимая, что в вопросе подвох, Катерина посмотрела на директора – тот едва заметным движением головы показал, чтобы она сходила с трибуны. Катерина и сама почувствовала, что лучше уйти сейчас, на смехе и аплодисментах. Но главный инженер остановил ее:

– Вы не ответили на мой вопрос?

– Про вас я скажу в следующий раз, – пообещала Катерина.

Стр. И в зале снова засмеялись.

– Я-то подожду до следующего раза, – усмехнулся главный инженер. – Но может быть, Вы скажете партийному собранию какая кликуха у нашего парторга?

– А что такое кликуха? – не поняла Катерина.

– В уголовном мире так принято, – пояснил главный инженер, – там называют не по фамилии, а по кликухе. По кличке, значит.

– Спасибо, – сказала Катерина. – Я этого не знала. Но у нас на фабрике уголовников нет. А вот Кирилловича, нашего парторга, на фабрике между собой зовут “Рулевой”.

– Почему? – удивился главный инженер.

– Как почему? – тоже удивилась Катерина. – На всех плакатах написано: “Партия – наш рулевой”. Значит, парторг – рулевой.

Зал снова засмеялся. Она посмотрела на директора, он тоже смеялся.

И Катерина спустилась в зал.

Катерина быстро разобралась в партийных правилах. Без согласования с парторгом директор не мог никого из членов партии ни назначить, ни уволить. И самого директора утвердили на бюро горкома, и только после решения горкома министр легкой промышленности издавал приказ о назначении. Она поняла, что такое номенклатура. Начальник цеха был номенклатурой райкома, директор – номенклатурой горкома партии. Партийные органы контролировали движение по должностям.

После собрания Леднев ее предупредил:

– Ты особенно не цепляй главного инженера. Без его согласия тебя никогда партком не утвердит. С начальниками цехов в основном он работает.

Когда Катерину принимали из кандидатов в члены партии, главный инженер не проголосовал ни за, ни против, он воздержался.

Это было предупреждением. Она вступила в первую в своей жизни интригу. Как комсорга цеха, ее выбрали на пленум райкома комсомола. Однажды на пленуме в буфете она услышала, как секретарь райкома уговаривал молодого инженера с судоремонтного завода перейти в райком на должность заведующего отделом промышленности. Инженер отказался. И Катерина сразу смекнула – это место для Киселевой. Она поделилась своими соображениями с Ледневым. На следующее утро директор, зайдя к ним в цех, сказал Катерине:

– Хорошая идея!

Катерина не знала, с кем говорил директор, но после обеденного перерыва в цех позвонили из райкома комсомола и попросили к Стр. телефону Киселеву. Через неделю Катерину назначили исполняющей обязанности начальника участка. Когда Леднев ушел заместителем к директору, директор назначил ее исполняющей обязанности начальника цеха.

Впервые в жизни Катерину вызвали в райком партии. Прежде, чем подняться на третий этаж – два первых занимали райисполком и райком комсомола – она зашла к Киселевой.

Киселева, увидев ее, насторожилась.

– Есть проблемы? – спросила она.

– Есть, – ответила Катерина. – Боюсь.

– Чего боишься?

– Райкома. Первый раз иду. Не знаю, что спросят, что отвечать.

– А зачем вызвали?

– Леднев в заместители директора ушел. А я сейчас исполняю его обязанности.

Киселева задумалась. Катерина понимала, что та прокручивает варианты: и фабрику, и соотношение сил на фабрике Киселева хорошо знала. И Катерина понимала, что в райкоме обяхательно поинтересуются мнением Киселевой о ней. Если она пойдет со мной к секретарю, значит, вредить не будет, решила Катерина. Если не пойдет... Киселевой ведь ничего не стоит снять телефонную трубку и сказать все, что она думает о Катерине, а ничего хорошего она о ней не думает. Но и Катерина может выступить на очередном пленуме райкома комсомола. А Киселева знала, как Катерина может высмеять.

И вдруг Киселева спросила:

– Это ты сказала директору, что в райкоме ищут заведующего отделом промышленности?

– Я Ледневу сказала...

– А Леднев решил от меня избавиться?

– Наоборот, – ответила Катерина. – Всегда хорошо, когда наверху есть свой человек. Я думаю, это только начало. Ты еще в ЦК партии будешь. Что ты – хуже Фурцевой? И моложе, и красивее.

Лесть должна быть грубой, вспомнила она слова директора, тогда она легко доходит. И Киселева рассмеялась.

– Пошли, – пригласила она.

Киселева провела Катерину в кабинет заведущего отделом промышленности.

– Это Тихомирова. С галантерейной фабрики. У меня мастером работала.

Заведущий отделом, мужчина лет тридцати пяти, был одет в синий костюм с малиновым галстуком. Катерина давно отметила, что мужчины из партаппарата предпочитают синие костюмы и серые или Стр. малиновые галстуки.

– Ее просил второй зайти, – сообщил заведущий.

– Мне с ней пойти? – спросила Киселева.

– Я пойду, – сказал заведущий.

Заведующий оставил Катерину в приемной и прошел в кабинет второго секретаря. Секретарша, молодая девица, что-то печатала и даже не посмотрела на Катерину. Включилось переговорное устройство, и Катерина услышала:

– Пусть Тихомирова войдет!

– Идите, – обратилась секретарша к Катерине.

Катерина открыла одну дверь, потом вторую и вошла в кабинет.

За столом сидел грузный высокий мужчина.

– Здравствуйте, Катерина Александровна, – он вшел из-за стола и пожал ей руку.

То ли заранее посмотрел мою анкету, подумала Катерина, то ли запомнил, как я вступала против начальника цеха.

– Ну и память у Вас, Александр Иванович, – с уважением отметила Катерина.

– Да и ты памятливая, – ответил секретарь.

– Вас один раз увидишь, и на всю жизнь запомнишь. Таких как Вы, один на тысячу.

– На сотню, – снизил секретарь и спросил нарочито строго: – Что то ты больно быстро карьеру делаешь?

– Я способная, – улыбнулась Катерина. – Или Вы хотите сказать, что меня кто-то подталкивает?

– Вообще-то интересно было бы услышать...

– Это не меня, а я подталкиваю, – заметила Катерина. – Вы же были на собрании. Я выступила против начальника цеха, его перевели на большую дожность. Выступила против Киселевой, ее заведующей отделом взяли в райком комсомола. Хотите, и Вас подтолкну в горком партии?

– Меня не надо, – секретарь рассмеялся. – А дела у вас на фабрике неважно идут.

– Не хуже, чем на других фабриках, – ответила Катерина.

– Но и не лучше, – заметил секретарь. – Может, директора поменять?

– На кого? – удивилась Катерина. – Если на главного инженера, то не надо.

Она отметила, как быстро переглянулись заведующий и секретарь.

– Почему? – поинтересовался секретарь.

– Завалит фабрику.

Стр. – Почему?

– Он москвич в пятом колене, а на фабрике в основном деревенские, лимита. Он презирает лимиту, а женщины это сразу чувствуют.

– Вы с директором из одной деревни? – спросил секретарь.

– Нет. Он смоленский, а я – псковская.

– Вы воспитываете ребенка одна?

– Да. Мать-одиночка. Была любовь. Но когда он узнал, что я лимитчица и живу в общежитии, испугался, что я буду претендовать на их жилплощадь. У нас на фабрике двадцать семь матерей одиночек.

На фабрике давно поговаривали, что у нее ребенок от директора, слухи могли докатиться и до райкома. Своей откровенностью она сняла этот вопрос. Секретарь замолчал, что-то обдумывая.

– Ну, хорошо, а у тебя есть планы, как улучшить работу цеха?

– Цех работает хорошо, – ответила Катерина. – Можно было бы только расширить номенклатуру изделий. Например, делать фурнитуру для швейной фабрики, которая в нашем районе. А то они всегда жалуются, что у них не хватает фурнитуры, и поэтому не могут шить модную одежду. Если вы поможете с материалом, за полгода я бы освоила в цехе фурнитуру.

– За три месяца, – уточнил заведующий.

Катерина выдержала паузу, она уже знала правило: надо завышать сроки, все равно потребуют сделать быстрее.

– Хорошо, – согласилась Катерина. – Если поможете.

– Поможем, – заверил ее секретарь, и Катерина поняла, что ее участь решена. Она уже начальник цеха.

Когда она возвращалась на фабрику, ее уже на проходной предупредили, чтобы зашла к директору.

– Рассказывай! – попросил директор. – С подробностями.

Она пересказала разговор в райкоме. Директор прошелся по кабинету:

– Молодец. Ни одной ошибки. Неужели ты такая умная?

– Не очень еще, если понять не могу, почему главный инженер против Вас.

– Это нормально, – пояснил директор. – Почти по Дарвину – естественный отбор. Выживает более сильный, более приспособленный к условиям существования, в которых он обитает.

– Более сильный или более умный?

– И то, и другое. Более молодые теснят старых.

– Но вы же не старый.

– Я засиделся на фабрике. Я, наверное, скоро уйду в Стр. министерство. И на мое место придет главный инженер. Больше некому.

– Но он же не потянет, и вы это знаете.

– Некоторое время потянет, а потом придет другой директор, а потом директором станешь ты.

– Смеетесь?

– Нисколько. Я тебе уже говорил, ты запрограммирована руководить. Вспомнишь мои слова. Ты будешь директором этой фабрики.

Слова директора сбылись и не сбылись. Через год она ушла с фабрики. Закончив три курса химико-технологического института, Катерина поняла – ей надо переходить на работу, связанную с ее будущей профессией инженера-технолога. И она еще раз обратилась с просьбой к академику.

Академик позвонил знакомому директору химического комбината. На следующий день она приехала к нему.

– Пойдешь сменным мастером? – спросил Катерину директор.

– Пойду, – ответила она.

Директор был пятидесятилетний, полный, краснолицый.

Наверное, гипертоник, подумала Катерина. Он отложил ее анкету и поинтересовался:

– Ты академику кем доводишься?

– Внучатая племянница.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.