WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«Стр.2 В 1980 году фильм Владимира Меньшова “Москва слезам не верит”по сценарию Валентина Черныха получил “Оскар”. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Стр. Ее тогда удивило: ведь приветствовали его, а он, значит, тоже приветствовал себя? По телевизору показывали торжественные заседания, и когда на сцену выходили члены Политбюро, в зале тоже все вставали, а члены Политбюро и Правительства тоже начинали хлопать. Она спросила об этом Еровшина.

– Народ приветствует партию, партия – народ, – посмеиваясь, объяснил Еровшин.

– А партия разве не народ?

– Народ, народ, – отмахнулся Еровшин.

– А почему тогда на плакатах пишут “Народ и партия едины”?

– Потому, что идиоты, – не выдержал Еровшин. – Какой-то придурок из ЦК придумал эту абракадабру, и никто отменить не решается. А вообще-то партия есть партия, а народ есть народ.

Партия это вроде дворянства. Вступил в партию – ты уже не холоп, а дворянин, тебя уже бить по роже не положено, ты уже сам бить можешь. Кстати, а ты в партию вступить не собираешься?

– Нет, – Людмила рассмеялась. – Я замуж собираюсь. Но ты ведь на мне не женишься?

– Не женюсь, – подтвердил Еровшин. – Я стар для тебя.

– Ты не старый. Ты лучше молодых. Ты умнее всех и в постели лучше.

– Я просто опытнее. Малыми затратами я достигаю вполне приличных результатов.

– Мне это подходит. Я бы за тебя вышла замуж.

– Не получится, – вздохнул Еровшин, – Я никогда не брошу жену.

Нехорошо бросать женщину, когда ей за сорок. Она уже никому не нужна. Старых партнеров не предают.

– Брось. Просто в вашей конторе это не поощряется. В чине могут понизить. Кстати, ты в каком чине?

– У нас не чины, у нас звания, – поправил Еровшин. – А звание у меня вполне подходящее.

– А генералом ты можешь стать?

– Уже не могу.

– Почему? – удивилась Людмила. – Ты не старый и умный.

– Я уже генерал, – рассмеялся Еровшин.

– Таких генералов не бывает, – не поверила Людмила.

– А какие бывают? – спросил Еровшин.

– Они толстые, пузатые.

– Ну, это в Советской армии.

– А ты разве не в Советской армии?

– Нет. Мы отдельно.

– Значит, я трахаюсь с генералом? – рассмеялась Людмила.

Стр. – Значит, так, – подтвердил Еровшин. – Но об этом всем знать совсем не обязательно.

– Я не болтливая.

– Я знаю.

– Откуда? – удивилась Людмила.

– Знаю, – сказал Еровшин. – Ты ведь о наших с тобой встречах даже Антонине и Катерине не рассказала.

– А об этом ты откуда знаешь?

– Знаю. Наши ведь есть и у вас в общежитии, и у тебя на хлебозаводе.

– Если я угадаю, кто, ты скажешь? – спросила Людмила.

– Не скажу, – отрезал Еровшин. – Это уже не твоего ума дело.

Людмила не обиделась. Она никогда не обижалась на Еровшина:

знала, что это бесполезно. Если он говорил “нет”, никакие уговоры и упрашивания на него не действовали.

Людмила улыбнулась своему соседу в курилке библиотеки, погасила сигарету и снова набрала домашний номер Еровшина. Ей ответил женский голос, немолодой, хрипловатый. Явно курит, подумала Людмила.

– Здравствуйте, Мария Филипповна, – как можно любезнее сказала она. – Это Людмила из пятого управления. Пожалуйста, попросите Вадима Петровича.

– Пожалуйста, – ответила женщина, и через несколько секунд она услышала его голос.

– Еровшин слушает.

– Я в библиотеке Ленина, – сообщила Людмила. – Настроение паршивое. Жарко.

– Я буду через двадцать минут, – ответил Еровшин и повесил трубку. Будет ругать, что позвонила в воскресенье, или не будет, думала Людмила, выходя из библиотеки. Это даже интересно.

Еровшин всегда был ровно спокоен.

Она встала на углу Моховой и проспекта Калинина. С какой бы стороны Еровшин ни подъехал, он ее увидит. Через двадцать минут возле нее притормозила “Волга”, он открыл дверцу, она села, и он мгновенно тронул машину.

– Куда мы? – спросила она.

– В бассейн. Тебе же жарко.

– У меня нет купальника.

Он достал из бардачка целофановый пакет и бросил ей на колени.

Она открыла пакет. Ярко-красный купальник-бикини – он всегда и все предусматривал.

Стр. В этот жаркий воскресный день в бассейне плавали немногие – люди разъехались на пляжи. Людмила окунулась в тепловатую, нагревшуюся за день воду, легла на спину и медленно поплыла, глядя в небо – серо-голубое летнее московское небо. Она плыла, ни о чем не думая, о чем думать-то – он рядом – он придумает. Потом они посидели в машине, открыв все окна, выкурили по сигарете.

– Поедем в ресторан, – предложил Еровшин.

– Поедем к тебе, – попросила Людмила. В ресторане в этот час наверняка жарко, ей хотелось после бассейна растянуться на прохладных простынях и сосать через соломинку холодный апельсиновый сок.

– На Садовую или на Таганку?

– На Садовую, – решила она. Она уже понимала, что, видимо, на Таганке жила семья, которую выселили, а квартира со старой мебелью,старой посудой, серебряными вилками досталась его конторе. Когда Людмила бывала там, ей казалось, что сейчас откроется дверь и войдут хозяева. Она как-то сказала об этом Еровшину.

– Не войдут, – ответил Еровшин. – Их расстреляли в тридцать седьмом.

– Но потом реабилитировали?

– Реабилитировали, – подтвердил Еровшин.

– Но у них же остались родственники, которые имеют право на мебель, вещи.

– Родственников не осталось. Их тоже расстреляли.

– А почему людей расстреливали? – спрашивала Людмила.

Еровшин промолчал. Когда Еровшин не хотел говорить, он замолкал и разговорить его не удавалось. Людмила быстро сообразила: в тридцать седьмом он был совсем молодым, но уже, наверное, служил в органах. Может быть, и сам расстреливал людей, но об этом думать не хотелось.

В холодильнике на Садовой Людмила обнаружила антрекоты.

Делала она все быстро и аккуратно. Через несколько минут они уже сидели за столом, Еровшин открыл бутылку виски, бросил в стакан кубики льда. Она уже привыкла пить виски со льдом. Еще в библиотеке Людмила решила провести с ним решительный разговор.

Еровшин уже улыбался, значит, через несколько минут предложит ей перейти в спальню.

– Надо поговорить, – сказала она.

– Поговорим потом, – предложил Еровшин. – Мне все равно будет нужна получасовая передышка.

– Поговорим сейчас, – не согласилась Людмила.

Стр. – Что ж, поговорим, – нехотя согласился Еровшин.

– Я хочу выйти замуж.

– Все хотят, – заметил Еровшин. Она знала, что своими репликами Еровшин самый серьезный разговор может перевести в несерьезный. Он мог высмеять, нагрубить, а если не хотел отвечать, то начинал вдруг пересказывать, о чем он сегодня читал в газетах.

Лили мог спросить о какой-нибудь улице, которую Людмила наверняка не знала и, получив отрицательный ответ, начинал подробно рассказывать – ее историю, какие дома не ней, когда и кем они построены, и сбить его было совершенно невозможно.

– Мне пора замуж, – произнесла Людмила. – Я хочу родить ребенка.

Людмила ожидала вопросов или реплики Еровшина, но он молчал. Так они помолчали несколько минут и, наконец, Еровшин сказал:

– Это естественное желание. Если есть за кого, выходи.

– Конечно, есть, но всякая шелупонь... Может быть, ты мне поможешь?

– Давай досье. То есть подробности.

– Я бы хотела выйти замуж за солидного обеспеченного человека, с квартирой, с хорошей зарплатой, чтобы не надо было несколько лет копить деньги на телевизор, на стиральную машину, на холодильник... Короче, я бы вышла замуж за кого-нибудь из твоей конторы, но и наших отношениях ничего не изменилось бы. Мы так же встречались бы.

– Нет, мы бы не встречались.

– Почему?

– Я обычно не встречаюсь с замужними женщинами.

– Почему? Мужики говорят, что это, наоборот, удобно, никакой опасности, что тебя хотят женить, к тому же меньше вероятность подхватить венерическую болезнь. Сейчас же жуть, что происходит.

Как только стали пускать иностранцев, кривая роста заболеваний венерическими болезнями резко возросла.

– А ты откуда знаешь?

– Нам в общежитии лекцию читали. И предостерегали, что обязательно надо остерегаться негров. И это никакой не расизм, просто Африка еще очень дикая, и у них не соблюдают элементарных правил гигиены. Послушай, но у тебя же есть какие-нибудь хорошие знакомые, познакомь меня. Может быть, я понравлюсь.

– Ты понравишься. Но знакомить я тебя не буду. Это твои проблемы. Я не имею отношений с замужними женщинами. Как показывает опыт, это всегда кончается скандалами. Особенно в нашей Стр. сфере. Потому что мои знакомые обычно совсем не глупы и очень наблюдательны. Если у меня сотрудник не может обнаружить, что жена ему изменяет, я таких отчисляю. Какой из него тогда чекист?

Давай решим так: твое замужество – твои проблемы и ты их решишь сама. Конечно, когда-нибудь ты бросишь меня. Мне бы хотелось, чтобы это случилось как можно позднее, но тут уж как судьба повернет.

– И ты смиришься, если меня от тебя кто-то уведет?

– Конечно, не смирюсь. – Еровшин совсем не шутил. – Я сделаю все, чтобы у него это не получилось, но если будет большая любовь, я отступлюсь. Но я хотел бы поговорить с тобой о другом...

Собираешься ли ты учиться дальше?

– Не собираюсь.

– Почему?

– Не хочу. Неинтересно. Вот Катька хочет стать инженером технологом. Это же сплошная головная боль – работать на заводе и ругаться с работягами. Учительницей я тоже не хочу. Тупых учеников я бы уж точно лупила по головам. А кем еще?

– Ты же способная. Приметливая, наблюдательная, легко сходишься с людьми, можешь притворяться дурочкой, можешь вешать лапшу на уши. Иди учиться в вечернюю школу.

– А потом?

– А потом я тебя устрою в одно из наших учебных заведений.

– На шпионку учиться, что ли? – усмехнулась Людмила. – Да меня сразу определят, что я псковская, ты же определил сразу.

– Ты могла бы стать юристом. А уж работу я тебе подыскал бы.

– Не хочу. Хочу замуж, хочу родить детей, хочу, чтобы меня любил муж...

– И чтобы он был высокий, богатый и молодой, – добавил Еровшин, смесь. – Иди, стели постель.

Она расстелила постель, подумала что в этих квартирах кто-то меняет белье, набивает холодильник продуктами, пылесосит, моет, протирает.

Еровшин в этот вечер был особенно нежным. А у нее вдруг возникло и не пропадало ощущение, что все скоро кончится. Может быть, не надо было заводить разговор, но ведь такой разговор все равно состоялся бы, рано или поздно. Но лучше, чтобы поздно. Ей ведь только двадцать лет, и чтобы родить, еще есть время. От разговора ли, от выпитого ли виски, или от жары она устала, ей очень хотелось спать. Конечно, надо было бы спросить Еровшина, не торопится ли он, но она не спросила и уснула.

Проснулась она поздним вечером. Еровшин, уже одетый, писал за Стр. столом. Людмила подошла к нему, обняла, заметив при этом, что он прикрыл написанное лежавшей рядом папкой.

– Забудем про наш разговор, – попросила она.

– Забудем, – пообещал Еровшин и добавил. – Меня некоторое время не будет в Москве, ты пока не звони мне, когда вернусь, я тебя сразу найду...

На следующий день Людмила возвращалась после работы в общежитие. Вчерашний разговор не забывался. Может быть она была слишком настойчива, но она встречалась с Еровшиным уже почти два года, и ей хотелось определенности. Но определенность всегда ультимативна, а она уже поняла, что ультиматумы опасны. Ее мать иногда говорила отцу:

– Если опять напьешься, домой не приходи.

Отец напивался, домой не приходил, оставался ночевать у другой женщины.

Тогда мать выдвинула новый ультиматум:

– Не будешь ночевать дома, можешь вообще не приходить.

И однажды отец вообще больше не пришел. Людмила поняла, что мужчины звереют от ультиматумов и поступают по-своему. К тому же большинству мужчин терять было нечего. Все их имущество помещалось в одном чемодане, жили, в основном, в казенных квартирах, легко меняли один дом на другой, тем более, что дома мало чем отличались друг от друга.

Людмила понимала, что ее роман с Еровшиным когда-нибудь закончится. Ее часто принимали за его дочь. Ее это не волновало, но она не хотела, чтобы Еровшина увидели с ней девчонки из общежития. Конечно, старый, разница в двадцать пять лет. Но с ним интересно, а рассказы молодых о том, как они служили в армии, ходили в самоволку, надоели. К тому же, все истории были похожи, с глупыми старшинами, с молодыми лейтенантами, которые не умели командовать. У молодых парней самые интересные впечатления были от службы в армии: это и путешествие, чаще всего за тысячи километров, и опасности, и необходимость отстаивать свое мужское достоинство.

Собственно жизнь у парней начиналась после армии. Они возвращались на свои заводы, с которых их призывали на службу, или не возвращались, оставаясь в тех местах, где служили, ходили на танцверанды, где находили будущих жен. Снимали комнаты или поселялись в семейных бараках, жили в них иногда по двадцать лет, ожидая очереди на квартиру. В отпуск вначале ездили к деревенским родственникам, потом в заводские дома отдыха или пансионаты, Стр. рожали детей, чаще всего двоих, реже троих. Комната заставлялась кроватями, столом и шкафом для одежды – больше не помещалось.

Женщины к сорока годам начинали болеть, постоянно простуживались на стройках и в продуваемых цехах. Почти все пили.

Собирались обычно после работы, брали бутылку на троих, домой возвращались пьяненькими, летом усаживались во дворе играть в домино. “Забивали козла”по всей стране, наверное, потому, что домино – это еще и возможность побыть в компании. До темноты стучали костяшками, потом ложились спать, утром уходили на заводы.

Огромная страна жила в одном режиме, другого просто не было.

Вырывались немногие. Наиболее сильные парни иногда уходили в спорт, но через несколько лет возвращались на те же заводы и пили еще больше от тоскливого сознания, что ухватились за другую жизнь, но не удержались. Некоторые играли в игры, предложенные начальством, участвовали в соревнованиях, на их станках устанавливали красные вымпелы, награждали значками “Ударник пятилетки”, в юбилеи и по праздникам они получали ордена и медали, которые надевали два раза в году – на майские и ноябрьские демонстрации. Зарабатывали практически все одинаково. Те, у кого разряд выше и выше квалификация, получали чуть больше, но не намного – поэтому никто не работал в полную силу. Каждый прихватывал, что мог с работы. Строители тащили белила, краску, лак, сантехники – краны, электрики – провода, розетки, выключатели, с автозавода выносили карбюраторы, распределительные валы, электрооборудование. Людмиле казалось, что подворовывали все, – что воровала вся страна. Как-то она сказала Еровшину:

– А куда же вы смотрите? Ведь все растаскивают. А кто не тащит, на того смотрят, как на идиота.

Еровшин ответил такое, до чего она никогда не додумалась бы сама:

– Так задумано, – усмехнулся Еровшин. – Это государственная политика, чтобы подворовывали.

– Это же плохо, когда воруют. Кому же это выгодно?

– Государству, – пояснил Еровшин. Государство всем недоплачивает и там, наверху, понимают, что на такие деньги прожить невозможно. То, что подворовывают, это как бы дополнительная зарплата. Но это и преступление одновременно. Пока ведешь себя тихо, тебе это не то чтобы прощают, а смотрят сквозь пальцы. Но – пока покорен. А если вздумаешь бунтовать, выступать против власти, у нас всегда есть повод взять тебя за задницу: ты же воруешь, ты же закон нарушаешь. Вот ты недовольна, что вам на Стр. хлебозаводе мало платят. И решила организовать забастовку, потребовать, чтобы платили больше. И это справедливо. На зарплаты, которые вы получаете, жить нельзя. Но тебе тут же припомнят, что со стройки ты тащила краску и обои, с автозавода запчасти, с хлебозавода тащишь сливочное масло, изюм, сахар.

– А ты откуда знаешь? – удивилась Людмила.

– Так ведь со всех хлебозаводов и кондитерских фабрик это тащат. Поэтому каждому бунтарю мы всегда обеспечим отъезд от трех до пяти лет в места не столь отдаленные.

– Неужели правда? – удивилась Людмила.

ГЛАВА Еще и еще раз перебирая в памяти вчерашний разговор с Еровшиным, его просьбу несколько дней не звонить, Людмила забеспокоилась. Неужели конец? Она понимала, что это когда-нибудь закончится. Но не так сразу и так незаметно, как бы между прочим: он был в ее жизни почти два года, и его не станет? И никаких скандалов, когда можно утешать себя тем, что он виноват, и она правильно поступила, что ушла, бросила – как бросала уже много раз, когда убеждалась, что бесполезно встречаться дальше.

Успокойся, сказала она себе, всегда есть запасной вариант. Но запасного варианта не было несколько месяцев. Она продолжала знакомиться, кое-кто звонил, с кем-то она ходила в кино, но нигде ничего серьезного не просматривалось – слишком много времени занимал Еровшин. Может быть, Рудольф с телевидения? Она встречалась с ним дважды. Он пригласил ее в один из домов на Шаболовке, что рядом с техцентром. В двухкомнатной квартире собралась компания из нескольких телевизионных операторов. Из разговоров она поняла, что две девицы – помощницы режиссеров, одна гример, две из костюмерной. Все по парам. Рудольф привел ее.

Сошлись вечером, после десяти часов, когда закончилась какая-то передача. Хозяин квартиры, пожилой, сорокалетний, тоже работал на телевидении. По тому, как он выпил первый стакан портвейна – быстро и жадно – и сразу опьянел, она поняла, что он из пьющих, может быть, даже алкоголик. В запущенной грязной квартире не чувствовалось женской руки. Хозяин, перехватив ее взгляд, пояснил:

– Я живу один. Жена ушла. Не к другому, – посчитал нужным объяснить он. – Просто ушла.

Видно было, что в доме собираются часто. Пили в основном портвейн. Еровшин приучил ее к хорошим винам. И если даже она пила виски – с содовой и кубиками льда, этот крепкий напиток не драл горло так, как водка. Отработавшие смену, усталые телеоператоры быстро хмелели, совсем как рабочие конвейера автозавода. Тарелок не хватало, колбасу нарезали на газете, прямо из консервной банки ели бычки в томате. Такое бывало в каждом из общежитий, где ей пришлось пожить. И разговоры ей напоминали заводские. Только на заводе ругали мастеров и инженеров, а здесь Стр. режиссеров и редакторов. Время от времени одна из пар уходила во вторую комнату. Потом женщины шли в ванную, мужчины садились к столу, выпивали, некоторое время молчали, но вскоре опять вступали в разговор.

Рудольф тоже позвал ее во вторую комнату, Здесь стояла семейная двухспальная кровать и тахта, покрытая ковром. Рудольф обнял ее и сразу стал стягивать с нее трусики, И вся любовь, подумала она тогда и, выставив колено, ударила его между ног. Рудольф скорчился от боли, хотя она ударила его слегка – на танцверандах, когда ее пытались затащить в кусты, она била по-настоящему, отключая надолго.

– Зачем же так? – укоризненно сказал Рудольф. – Можно было и словами объяснить, что ты не такая и не с первого раза.

– Извини, – она вернулась в большую комнату. От тоски и бессмысленности выпила портвейну, и вдруг увидела, что все разошлись. Осталась только одна пара. Опьяневшего телеоператора Рудольф с хозяином никак не могли поднять на ноги и решили вызывать такси. Выходило, что они с Рудольфом остаются вдвоем в этой квартире. Людмила вышла на площадку покурить и, не вызывая лифта, чтобы не привлекать внимания, спустилась по лестнице. Зная, примерно, где Ленинский проспект, она переулками вышла к нему и дошла до метро. В метро не пускали пьяного парня. Он все пытался войти, но милиционеры его оттаскивали. Стараясь идти прямо, она вошла в метро, едва не упала на эскалаторе. Пожилая женщина спросила, не плохо ли ей, но встретившись с ней взглядом, нехорошо усмехнулась. В вагоне Людмила достала книгу, но буквы прыгали перед глазами.

Рудольф позвонил через неделю и пригласил на стадион, откуда он вел трансляцию футбольного матча. Людмила отказалась. Она раздумывала. Проведя год с Еровшиным, она уже знала, что богатые мужчины даже пахнут по другому: хорошим табаком, хорошим одеколоном, а не резким “Тройным”или “Шипром”, по запаху которых за несколько метров можно было определить, что мужчина побывал в парикмахерской. Еровшин носил белые рубашки и менял их дважды в день. И брился он тоже два раза в день электрической бритвой – такие только начинали появляться в магазинах. Ее знакомые парни предпочитали темные рубашки, которые не меняли по неделе. Рудольф отличался от них, может быть, потому, что жил с матерью и братом в отдельной квартире. Людмила давно заметила, что мужчины, которые жили в отдельных квартирах, пахли по другому. Наверное, потому что принимали душ каждый день.

Большинство москвичей, как и красногородцы, еще ходили в баню Стр. раз в неделю. И одевался Рудольф довольно модно, не носил советской одежды, предпочитая хоть и дешевую, но модную польскую и венгерскую. По возрасту он должен был бы закончить институт, но окончил только курсы телеоператоров и уже несколько лет работал в телецентре.

Людмила рассказала Еровшину о компании телеоператоров, опустив, конечно, попытку Рудольфа повалить ее на тахту и снять трусики. Но зато она подробно передала его рассказа о знакомстве с Юрием Гагариным во время съемок, его слова: “Первый человек, который побывал в космосе! А простой, доступный! Анекдоты рассказывает. После передачи мы его пригласили, и он выпил с нами по рюмашке”. Еровшин, как всегда, выслушал ее, он умел слушать внимательно и не перебивая.

– Дурачок! – произнес он.

– Кто? – не поняла Людмила.

– Первый космонавт Вселенной. Если он будет пить со всеми, кто его приглашает, плохо кончит. Хотя, говорят, не глуп, если стал хоть и подопытным кроликом, но первым. Глупые в первые не попадают даже по случайности. Что будет с ним лет через тридцать?

Национальный реликт, как Буденый. И останется ему только тихо пить на даче.

– Почему обязательно пить? – возразила она.

– Потому что споят. В России всех знаменитостей спаивали.

Удерживались только очень умные или люди с плохим здоровьем, когда, что называется, душа не принимала. Вряд ли он доживет до старости. Он ведь летчик!

– Не все же летчики разбиваются, – не согласилась она.

– Не все, – согласился Еровшин. – К тому же его будут оберегать.

Вряд ли он будет летать. Будет чем-нибудь руководить, учиться его пошлют в академию. Но психология летчика не меняется, даже если он перестает летать. Я знал летчиков, которые прошли всю войну без единого ранения, а потом разбивались на мотоциклах, гибли в драках.

А он азартный. Нет, не доживет до старости.

– Тьфу-тьфу, – Людмила перекрестилась, как делала ее бабка.

– Может, и пронесет, – сказал Еровшин. – Я хоть в Бога и не верю, но, как говорится, дай Бог. А ты бы не связывалась с этой компанией официантов.

– Они телевизионные операторы, а не официанты, – поправила она Еровшина.

– Официанты, официанты, – подтвердил Еровшин. – Готовят другие, а они разносят каждому к столу через телевизор. Пойми, телевидение у нас всего несколько лет. Это новая сфера деятельности.

Стр. А в любую новую сферу сразу бросаются неудачники, те, что потерпели крах в других сферах. Я, когда первый раз попал на телестудию, поразился обилию красивых женщин. Все были красивые – и молодые, и не очень. Я зашел в кафе, смотрю, десятки красивых и очень красивых. Пьют кофе, курят сигареты и одеты все со вкусом. Я подумал в начале, что на телестудии какой-то особый начальник отдела кадров, он берет на работу только красивых и очень красивых.

Потом мне объяснили, что это все неудавшиеся актрисы. Те, кто не удержался в театрах или не попал в театр. А на телестудии они устроились помощниками режиссеров, ассистентками – вроде бы при искусстве, а вообще-то девочки на побегушках. Пока на телевидении все второй сорт. И режиссеры, которым не нашлось места на киностудиях и в театрах, и операторы, и художники. Есть, конечно, энтузиасты телевидения, их немного и пройдет еще много лет, пока они начнут делать что-то настоящее. В кино, чтобы снять фильм, надо многое уметь;

чтобы твоя фамилия появилась в титрах фильма, уходит несколько лет, а на телевидении передачу делают за три дня, и твою фамилию читают сразу миллионы, но я думаю, что этот твой знакомый – нормальная шелупонь.

– Я думаю, он из энтузиастов, – не согласилась она. – Он очень хорошо говорит про телевидение.

– Он же взрослый уже парень, – возразил Еровшин. – Почему катает тележку с камерой и не учится? Это работа для мальчиков, – А может, он уже выучился, ты же не знаешь!

– Если бы выучился, ты бы рассказала, – и Еровшин рассмеялся. – А если ты не говоришь, значит, нет. Ты хорошая девочка, не врунья, но то, чего тебе рассказывать не хочется, ты не рассказываешь, опускаешь. И это скорее достоинство, чем недостаток. Эх, если бы ты пошла учиться! Ты приметливая, все замечаешь, ты обучаема. Ты бы могла сделать замечательную карьеру!

Людмила вышла из метро “Сокол”. На автобусной остановке, как всегда в это час, собралась толпа. Можно было втиснуться в первый же автобус, но тогда придется ехать стоя еще полчаса. Она уже отстояла почти восемь часов на заводе, сорок минут в метро.

Пережду, решила Людмила. Рядом переминалась пожилая женщина с явно отечными ногами. Войдя в следующий автобус, Людмила мгновенно выхватила взглядом свободное мести и, толкнув полного мужчину, успела сесть. Пожилая женщина встала рядом, держась за спинку сиденья, сверлила ее взглядом, вздыхала. Не уступлю, решила Людмила, нечего шляться в часы пик. Но, посмотрев на женщину внимательно, определила, что той еще далеко до пятидесяти пяти, Стр. тоже, наверное, отработала смену. Ладно, уступлю, решила Людмила и встала. Женщина тут же плюхнулась на освободившееся место.

Хоть бы спасибо сказала! Ладно. Запомню. В следующий раз ни за сто не встану. Держась за поручень, она закрыла глаза, почему-то хотелось заплакать, но не в автобусе же!

Людмила дошла до общежития, проходя мимо вахты, положила на стол вахтерши сдобную булку, – ритуал, который она никогда не нарушала, и когда в ее смену не выпекали сдобу, покупала ее в магазине.

В комнате Катерина выкладывала из шкафа платья. Людмила легла на кровать, положила ноги на спинку. Она где-то читала, что солдаты после многокилометрового марша, передыхая, вот так же задирают ноги. Подумала, что, наверное, не каждый солдат выдержал бы восемь часов на хлебозаводе, и увидела, что Катерина достала из под кровати чемодан и складывает туда платья, учебники, щетку для волос, маникюрный набор, который Людмила ей подарила на день рождения.

– Чего это ты собираешься? – спросила Людмила.

– Переезжаю на месяц, – ответила Катерина. Людмила подождала, надеясь, что Катерина сама объяснит, куда она переезжает и почему на месяц. Но Катерина молчала. Уйдет ведь и не расскажет, испугалась Людмила.

– Замуж что ли собралась?

– Академик с Изабеллой в отпуск уезжают. Просили пожить.

Цветы поливать и Чапу выгуливать.

– Тоже дело, – прокомментировала Людмила. Она знала про академика и про высотку на площади Восстания. Туда Катерина ездила не часто. Вначале Людмила убеждала Катерину, что глупо иметь в Москве родственника-академика и работать на галантерейной фабрике. Мог бы пристроить в какой-нибудь институт лаборанткой.

Катерина после этого разговора рассказывать об академике перестала.

Знакомясь, Людмила обычно представлялась студенткой медицинского института и охотно рассказывала истории их жизни психов, с которыми ей приходилось встречаться во время студенческой практике в институте имени Кащенко. Она действительно знала немало интересных случаев: уйдя с автозавода, несколько месяцев проработала в этом институте санитаркой, пока не устроилась на хлебозавод. Раньше Людмила старалась не говорить о родителях, но после приезда Катерины, наслушавшись ее рассказов об академике, если уж очень приставали с расспросами, говорила, что отец ее – академик.

Людмила представляла себя в трехкомнатной квартире высотного Стр. здания. Они с Катериной взяли бы себе по комнате каждая. Быть одной в комнате – это же счастье! И отдельный туалет, когда не надо стоять в очереди, переминаясь с ноги на ногу, и торопиться, потому что знаешь, что другие ждут! И отдельная ванная, а не общий душ со скользим от мыла кафельным полом! И можно собрать всех знакомых на ужин. Тогда те, кто не верил, что она – дочь академика, поверят, а кто верил, смогут точно в этом убедиться. Но о вечеринке сейчас говорить Катерине не надо, лучше потом.

– Возьми меня с собой пожить, – предложила Людмила. – Вдвоем все-таки веселее!

– Я поговорю с Александром Михайловичем, – пообещала Катерина.

Она поговорит, и ей наверняка откажут. А если откажут, Катерина ни за что не согласится, чтобы Людмила переехала без разрешения.

– Я поеду с тобой, – сказала Людмила. – Ты спросишь, они посмотрят на меня, увидят, что я не какая-нибудь лахундра. Возьми меня с собой!

Катерина явно колебалась. Может быть, и ей хотелось пожить одной. Еще несколько секунд, и она откажет. Скажет, что неудобно и вообще нехорошо приводить в дом чужого человека, не предупредив хозяев заранее.

– Ты не бойся, – проговорила Людмила. – Откажут – я в обиде не буду. Посмотрю хотя бы, как живут нормальные люди. Я в высотке ни разу не была.

– Поехали, – решила Катерина.

Они доехали на метро до Краснопресненской. Высотное здание стояло на огромной каменной площадке, и они поднялись по широкой лестнице к массивным дубовым дверям. Как же открывать такую тяжесть, подумала Людмила. Но двери открылись неожиданно легко.

Они пересекли холл. Катерина поздоровалась с вахтершей, и они вошли в лифт. Обшитый внутри красным деревом, с бронзовыми поручнями, размером в корабельную каюту, лифт двигался бесшумно, и только меняющиеся на табло цифры показывали, что они едут вверх.

Девушки вышли на пятнадцатом этаже. Катерина нажала кнопку звонка. Двери квартиры тоже были дубовые, массивные. Открыл им академик. Он посмотрел на Людмилу, и она поняла, что понравилась ему. Она уже давно научилась определять, когда нравится мужчинам.

Людмила улыбнулась академику, и академик, хоть и явно озабоченный сборами в дорогу, на секунду расслабился и тоже улыбнулся.

Стр. – Это Людмила, – представила Катерина.

В переднюю вошла Изабелла. С ней будет по трудней, поняла Людмила.

Эту не проведешь. Изабелла осмотрела Людмилу, не торопясь, от прически до туфель. Она знала цену вещам. Людмила отметила что взгляд Изабеллы остановился на ее туфлях – “лодочка”, самые модные в этом сезоне в Англии. Последние два года Людмила не покупала ничего в магазинах, все привозил Еровшин из зарубежных командировок. Он ни разу не ошибся в размерах, может быть, у него была дочь ее комплекции. К тому же Еровшин все замечал, и когда она прошлой зимой слегка располнела, привез юбку на размер больше. Изабелла отметила и платье, вроде бы скромное, белое в синий горошек – на покупку такого в комиссионном магазине не хватило бы месячной зарплаты формовщицы хлебозавода.

– Это Людмила, – представила ее Катерина. – Мы с ней живем в одной комнате в общежитии. Она тоже из Красногородска. Я вам рассказывала. Можно она поживет со мной? Вдвоем все-таки веселее.

Изабелла как будто не услышала просьбы. Людмила знала таких, они всегда ждут, когда просьбу повторят, за это время все обдумают.

Но даже если Изабелла уже все решила, она потянет с ответом – Еровшин это называл “держать позу”. Проситель перед такими обычно терялся, начинал нервничать и от унижения готов был отказаться от своей просьбы. И чего она передо мною выкобенивается, подумала Людмила, она же в порядке, ей свою силу показывать не надо. Как показывают силу, Людмила знала: последние полгода к ней придирался мастер на хлебозаводе. Она рассказала об этом Еровшину, считая, что та завидует ее молодости и красоте.

– Сколько лет твоей мастерице? – спросил Еровшин.

– Скоро тридцать!

– В тридцать лет еще не завидуют молодости, – отметил Еровшин.

– У нее какое образование?

– Да никакого! Из работяг. Была бригадиром, теперь вот мастером поставили.

– Понятно. Не завидует она тебе, а боится конкуренции – можешь занять ее место.

А может быть, Изабелла боится за своего академика? Но это же глупо. Все соображения Людмила прокрутила в две-три секунды, пока Изабелла ее рассматривала, не отвечая на просьбу Катерины.

Ладно, решила Людмила, перекантуемся в общежитии, а вечеринку я все равно здесь устрою и позову всех. Она улыбнулась Изабелле.

Улыбайся всегда, учил ее Еровшин, у тебя хорошая улыбка, этим ты располагаешь к себе людей. Людям приятно, когда им улыбаются.

Стр. Улыбаясь, она тоже осмотрела Изабеллу, хотела сказать, какой у нее замечательный дорожный костюм цвета хаки из модной плащевой ткани, но не сказала, потому что, опустив глаза, увидела на Изабелле точно такие же, как у нее, лаковые английские “лодочки”. Это, конечно, пережить трудно, почти невозможно, чтобы у жены академика и работницы с хлебозавода были одинаковые туфли.

Изабелла знала цену туфлям. Это девчонкам из общежития Людмила, когда у нее появлялись новые дорогие вещи, могла объяснять, что купила по дешевке в комиссионке и называть выдуманные цены.

Так ничего и не ответив на просьбу Катерины, Изабелла принялась ей втолковывать:

– Цветы поливай через день, но этот, – она показала на цветок, который напоминал маленькое дерево, – каждый день. Обязательно каждый день. Это бансэй, японская сосна. Ей уже пятьдесят лет, за ней требуется особый уход. Чапу будешь выгуливать три раза в день.

Утром перед работой, на десять минут, чтобы пописала, после работы хорошо хотя бы час, а то она начала толстеть, и вечером перед сном.

Как кормить – знаешь.

– Знаю, – подтвердила Катерина.

– Пойдем на кухню, я покажу продукты. – Изабелла вышла из комнаты, не глядя на Людмилу. Катерина пошла за Изабеллой.

Оказалось, что академик, все слышал, хотя и укладывал вещи в чемоданы.

– Разрешила? – спросил он у Людмилы.

– Держит паузу.

Академик рассмеялся.

– Держать паузу – хорошее выражение!

– Это из системы Станиславского для актеров, – объяснила Людмила.

Она знала это от Еровшина.

– Ты чем-то ей не понравилась, – заметил академик и закурил, не предложив Людмиле – в те годы очень немногие женщины курили.

– Не я не понравилась, – Людмила улыбнулась, – а мои туфли. У нас одинаковые туфли. Женщине такое трудно перенести.

Это тоже был один из уроков Еровшина. Говори правду, взрослых и неглупых людей обмануть трудно. Не ври про себя, это располагает, потому что люди начинают сочувствовать, у них ведь тоже что-то не получается, но они об этом не говорят.

Академик неожиданно заинтересовался туфлями Людмилы. Он внимательно осмотрел их и подтвердил:

– Абсолютно одинаковые, одной фирмы. Дорогие туфли. Я экономил на всем, чтобы купить их Изабелле. Пятнадцать фунтов!

Стр. Людмила с нежностью подумала о Еровшине: значит, и он экономил на всем ради нее. Если он решил с ней расстаться, значит, у нее уже никогда не будет таких туфель, во всяком случае, в ближайшие годы.

– А сколько стоят здесь такие туфли? – поинтересовался академик.

– Не знаю, – призналась Людмила. – Мне привезли их из Лондона.

– Ваш отец ездит в заграничные командировки? – спросил академик.

– Мой отец живет в Красногородске. Туфли привез любовник.

Академик посмотрел на Людмилу, и по его лицу она поняла, что он прикидывает, могла ли быть у него такая молодая любовница.

Вероятно, он понял, что его молчание затягивается, и, так и не решив, как ему реагировать на подобное признание, спросил:

– А где ты жила в Красногородске?

– На Больничной улице, ближе к молокозаводу.

– А я на Школьной.

– Я знаю. На вашем доме теперь табличка висит, не мраморная, как в Москве, а из жести, и в музее все про вас написано.

– Видишь, какой я старый, – вздохнул академик. – И мемориальная доска уже есть, и в музее выставлен.

– Как говорит один мой знакомый – знаменитые и богатые мужчины старыми не бывают.

И в этот момент Изабелла и Катерина вошли в комнату. По озабоченному лицу Катерины Людмила поняла, что ее просьба либо отвергнута, либо Изабелла так ничего и не ответила.

– Катерина сказала напряженно:

– Вы не ответили мне, может ли жить здесь со мной Людмила?

– Может, – ответил за Изабеллу академик. – Я разрешаю.

Изабелла подняла глаза на академика и улыбнулась едва растянув губы – так она улыбалась сантехникам и вахтерам. Скандал она устроит уже в такси и потом это долго будет ему поминать. Но скандалить при девушках Изабелла не стала. А тем временем академик уже понес чемоданы к лифту, Катерина подхватила сумки.

Изабелла взяла Чапу на руки и вошла бы с собакой в лифт, если б Катерина не перехватила ее. Уже из лифта Изабелла спросила:

– А она чистоплотная?

Наверное, это был оскорбительный вопрос, но Людмила улыбнулась:

– Очень! Очень чистоплотная.

И лифт поехал вниз. Девушки вернулись в квартиру. Людмила Стр. вошла в кабинет академика, осмотрела корешки книг в книжном шкафу, потом прошла в спальню, увидела две огромные деревянные кровати, бросилась на одну из них и расхохоталась.

– Ты чему радуешься-то? – удивилась Катерина.

– Жизни. Завтра устраиваем вечеринку. Наконец я соберу всех своих знакомых, устрою смотрины и остановлюсь на ком-нибудь.

– Остановится ли он на тебе? – заметила Катерина.

– А куда он денется? От дочек академика не отказываются.

– Значит, ты – дочь академика?

– Да, – подтвердила Людмила. – Уже почти год. И все, кто будут здесь, знают, что я дочь академика.

– Небольшая нестыковочка получается. Они же москвичи и по номеру телефона сразу определяют район.

– Все просто, – мгновенно нашлась Людмила. – Мы поссорились с отцом-академиком и переехали к бабушке. А теперь помирились и переехали в родную квартиру. Это вполне объяснимо.

– Что-то у академика слишком молодые дочери! – продолжала сомневаться Катерина.

– Бывает, – возразила Людмила. – От второго брака. Академики, как известно, бросают старых жен и женятся на молодых. Мы вполне могли бы быть дочерями Изабеллы.

– Академику шестьдесят два года. Сколько же лет его матери, твоей бабушке, значит? – спросила Катерина.

– Восемьдесят. Раньше рожать в восемнадцать лет было почти нормой. А могла и в семнадцать, тут же посчитала Людмила и похвалила Катерину.

– Ты молоток! Все предусматриваешь. Один мой знакомый советовал мне учиться на юриста, мол, я приметливая. Он тебя не знал. Вот уж кто приметливая! Все учитываешь, поэтому ты так хорошо в станках разбираешься. Значит, решаем так. Я старшая дочь, ты моя младшая сестра.

– Я тебя старше на полгода, – возразила Катерина.

– Я увереннее тебя держусь, а уверенные всегда выглядят старше.

– Понятно. Вот только почему одна дось академика работает штамповщицей на галантерейной фабрике, а другая – формовщицей на хлебозаводе?

– Да ничего подобного! – тут же отреагировала Людмила. – Я учусь в медицинском, специализируюсь по психиатрии, а ты на первом курсе своего химико-технологического.

– А зачем это вранье? – не поняла Катерина.

– Понимаешь, насколько я разбираюсь в жизни, мужчины предпочитают жен с интеллигентными профессиями. Врач, например, Стр. – в белом халате, руки чистые, если надо, сама всю семью вылечит.

Или учительница музыки. И романтично, и приличные деньги можно зарабатывать, если давать частные уроки. Сейчас все на музыке помешались. В магазинах на пианино в очередь записываются. А вот инженерша, строительница, хотя и с высшим образованием, котируются значительно ниже. Работа грубая, не женская. К тому же от такой жены у интеллигентного мужчины комплексы развиваются.

Он гвоздя вбить не может, а она все может. Химик вполне годится, хотя и не очень понятно – ясно только, что, в белом халате, пробирки там всякие, реторты. Очень престижная профессия, конечно, художник-модельер, но, боюсь, без подготовки ты не справишься.

– А ты как психиатр справишься? – усмехнулась Катерина.

– Конечно, – подтвердила Людмила. – Я же все-таки полгода санитаркой в психбольнице работала. Я им такие истории из жизни рассказываю, что они сами шизеют. Пойми, главное – вызвать первоначальный интерес к себе.

– Но потом же все равно все раскроется, – заметила Катерина.

– Ничего не раскроется, все продумано. Во-первых, я могу снова рассориться с папой-академиком и снова переселиться “к бабушке”в общежитие. Он делает мне предложение, я переезжаю к нему: а куда я каждое утро езжу – на хлебозавод или в институт – очень быстро не определишь. Так какое-то время тяну, беременею, рожаю ребенка. И тогда – какая ему разница, кем я была когда-то. Когда он все узнает, будет поздно. Он уже привык, ребенка обожает, без меня жизни себе не представляет, еще и сам прощения просить будет.

– За что?

– К тому времени найдется, за что, – рассмеялась Людмила. – Как сейчас, наверное, академик вымаливает прощения у Изабеллы.

– Нет, – сказала Катерина. – Не буду я представляться дочкой академика.

– Ладно, – согласилась Людмила. – Тогда я представлю тебя как нашу домработницу.

Катерина не обиделась, пыталась представить ситуацию, в какой на может оказаться уже завтра.

– Ну, какая я дочка академика? Не видно, что ли, что я псковская?

– Уже не видно, – возразила Людмила. – За год псковский говор у тебя почти исчез. Выдают человека два обстоятельства: если он неправильно ставит ударения в словах – а с этим у тебя все нормально – и если задает глупые вопросы. Но ты глупых вопросов не задаешь.

– Иногда все-таки могу ляпнуть такое! – Катерина старалась быть к себе объективной;

если уж соглашаться играть роль дочери академика, надо все продумать.

Стр. – Ну и ляпай, – заявила Людмила авторитетно. – Но ляпай уверенно. Тогда это называется точной зрения. Иногда такую глупость услышишь, а оказывается точка зрения. Вот некоторые считают меня хамоватой.

– Так и есть, – согласилась Катерина.

– А вот и нет! Это называется эксцентричностью. На этом я стою.

– А на чем мне стоять?

– Тебе? – Людмила задумалась. – Тебе – бить в лоб.

– Как это? – не поняла Катерина.

– У тебя есть особенность: ты все слушаешь, слушаешь, а потом прямо в лоб задаешь вопрос, и почти всегда по делу. Такая, знаешь, почти мужская прямолинейность. Некоторым мужикам даже нравятся такие женщины.

И Катерина не нашла, что возразить Людмиле.

Наступил вечер. Пора было выгуливать Чапу. С собаками гуляли в небольшом скверике возле дома. Породистые собаки только еще начинали появляться в москве, но в этом доме их было немало.

Овчарок держали в основном генералы, они их вывезли из Германии вместе с другими трофеями. Все про овчарок Катерине рассказал Костя, сын генерала, с которым она познакомилась, когда, оставшись ночевать у академика, утром выгуливала Чапу. Тогда же она увидела, как к дому подъехали, наверное, двадцать “ЗИЛов”и из подъезда вышли сразу много генералов и два адмирала – они резко выделялись своими черными мундирами. Катерина увидела Костю с крупной овчаркой и помахала ему издали. Костя подошел к ней, поздоровался и радостно покраснел. Наверное, я ему нравлюсь, подумала Катерина, и ей стало сразу легко и спокойно. Она побаивалась этих солидных мужчин и холеных женщин, чувствуя себя здесь чужой. Вдруг спросят, кто она такая, а могут и не спросить – просто выставить из скверика. Рядом с Костей она чувствовала себя уверенней. Он знал, что Катерина родственница академика. За те два месяца, что Катерина не бывала у Тихомировых, здесь появились новые, неизвестные ей породы собак. Ее поразил небольшой, очень уродливый пес с кривоватыми ногами, слишком мощной для его роста грудью, с торчащими ушами и такой мордой, как будто ее расплющили – у большинства известных ей собак морды были удлиненные.

– Кто это?- шепотом спросила она у Кости.

– Французский бульдог – пояснил Костя.

– Его из Франции привезли? – удивилась Катерина.

– Этого из Бельгии. В Европе – довольно распространенная порода. В нашем доме много мидовцев.

– А кто такие мидовцы?

Стр. – МИД – это министерство иностранных дел. А те, кто там работают – мидовцы.

В этот вечер Катерина узнала еще, что большие, черные, обросшие густой шерстью собаки – это ньюфаундленды, их вывели специально для спасения людей на водах.

По площади носились два крупных рыжих пса с обрубленными хвостами, их лохматые морды казались квадратными.

– Это – эрдели, еще очень редкая порода в Москве, – пояснил Костя.

– Их англичане вывели для охоты на львов.

– Так уж на львов? – усомнилась Катерина.

– Такого трудно прихлопнуть, – разъяснил Костя. – Видишь, они почти квадратные. Вокруг оси они могут вращаться очень быстро, они очень увертливые. А челюсти мощные. Ели таких десяток наскочит, никакой лев не отмахнется. У нас на медведя тоже ведь несколько лаек спускают.

Собаки носились, играя, задираясь, но здесь была своя, уже отлаженная иерархия. С мощными кобелями не задирались. К Чапе подлетела молодая крепкая сука-овчарка. Чапа на нее рявкнула, обнажив желтоватые уже клыки, и овчарка, поджав хвост, отскочила.

– Такая трусливая овчарка, что ли? – спросила Катерина.

– Нормальная, – ответил Костя. – Просто Чапа – самая старая сука во дворе. Она здесь хозяйка, потому что она всех этих собак помнят щенками, а она для них всегда была старшая, взрослая.

Владельцы собак стояли групками, время от времени высматривая и подзывая своих псов. Полные мужчины в спортивных костюмах наверняка были генералы, определила Катерина, а профессии женщин угадать не могла. Некоторые из них были в длиных, ярких шелковых халатах, такие привозили из Китая, пока из за доклада Хрущева о разоблачении культа личности Сталина не испортились с ним отношения. Глядя на этих людей, Катерина подумала, что они, наверное, тоже приехали когда-то из таких же небольших городков, как Красногородск, где во дворах вечерами сидели мужчины в спортивных шароварах и женщины в байковых халатах.

Молодежь стояла отдельной группой. Длинноволосые парни в пиджаках с подложенными ватными плечами, узких брюках, узконосых ботинках, с яркими галстуками. То ли пришли только что из компаний, то ли собирались куда-то, а может быть, в отличие от взрослых уже понимали, что нехорошо выходить из дома в домашних тапочках и халатах. Один из парней что-то рассказывал, его перебивали, дополняли, все смеялись. Видя, что Костя посматривает в Стр. их сторону, Катерина предложила:

– Костя, ты иди в свою компанию!

– Это не моя компания, – усмехнулся Костя. – Это мгимошники! – и пояснил Катерине. – Они из института международных отношений.

Будущие дипломаты. Элита.

– А ты?

– Я – университетский. Математик.

– Как раз университет – элита из элит, – возразила Катерина.

– По образованию – да, – согласился Костя. – А ты уже учишься?

– Еще не учусь, – честно призналась Катерина. – Я дважды в химико-технологический завалила. Буду на следующий год поступать.

– Если тебя надо по математике поднатаскать, я могу, – предложил Костя.

– С математикой у меня нормально. Не добираю по литературе и языку.

– У меня есть приятели с филологического факультета. Можем помочь.

– Спасибо. Может быть...

Катерина не стала отвергать помощь Кости, неизвестно, какого репетитора найдет Изабелла и найдет ли вообще. Вот так и завязываются знакомства, подумала она – через родителей, на собачьих площадках, в компаниях. Но для этого надо жить в таких домах.

Когда Катерина вернулась, Людмила, лежа на тахте, обзванивала знакомых, приглашала на завтрашнюю вечеринку. Она сообщала адрес, попутна объясняя, почему у них изменился номер телефона.

– Завтра будут, – сообщила она Катерине, – кандидат наук, поэт, телевизионщик, один спортсмен, один заместитель начальника главка и так, по мелочи, пара инженеров.

На следующий день Людмила и Катерина встречали гостей.

Первыми пришли инженеры, точно в назначенное время. Может быть, даже несколько минут постояли у двери, чтобы не заявиться раньше.

Потом пришел поэт в не очень свежей рубашке. Инженеры были в костюмах и при галстуках.

Гурин пришел с цветами.

– Это Гурин, – представила его Людмила.

– Сережа, – засмущался Гурин. Был он невысок и ладен. похож на псковских парней.

Когда вошел пожилой, пятидесятилетний мужчина, Катерина подумала, не перепутал ли он адрес, но Людмила, улыбаясь, Стр. подтолкнула вперед Катерину.

– Моя младшая сестра.

– Антон, – представился мужчина.

– А по отчеству? – спросила Катерина.

– Вам можно просто – Антон, – почти игриво сказал мужчина. – Отчество я берегу для подчиненных.

– Начинаем! – решила Людмила и пошла в столовую, где уже собрались все.

Последнего вошедшего она представила:

– Новый гость, товарищи, знакомьтесь! Назвать Антона по имени она все-таки не рушилась, а отчества то ли не знала, то ли забыла.

Но Антон, обходя присутствующих: уже протягивал руку и представился почти официально:

– Круглов. Заместитель начальника главка.

Хватило ума, с облегчением подумала Катерина. Она всегда переживала, если взрослые люди попадали в неловкую ситуацию.

Людмила включила телевизор и кивнула Катерине. Они начали носить из кухни приготовленные салаты. Был и копченый угорь, и сервелат, и маслины. Поэт радостно выдохнул и начал открывать водку. Пока Людмила вынимала из духовки молодую запеченную картошку, а Катерина нарезала малосольные огурцы, на кухню заглянул Антон и достал из портфеля несколько консервных банок:

шпроты, крабы, печень трески, сардины атлантические.

– Ну что вы? – смутилась Катерина. У нас все есть!

– В хозяйстве пригодится, – сказал Антон.

– Пригодится, пригодится, – согласилась Людмила.

Снова раздался звонок, Катерина открыла дверь и увидела молодого мужчину с букетом роз. Не парня, а именно молодого мужчину лет двадцати пяти, улыбавшегося, в отглаженном костюме, в накрахмаленной рубашке, модном галстуке. Она почувствовала едва уловимый запах незнакомого одеколона или крема. Мужчина явно недавно брился. Еще ее поразили усы. Мужчин в усах она видела только на старых фотографиях – на фотографиях тех не было парней;

даже самые молодые по осанке, уверенности были мужчинами.

Катерина испугалась. Ей давно никто так не нравился, только когда то учитель физики, такой же спокойный, только но был уже очень взрослым, воевал, на куртке носил орден Красной Звезды. И не потому, что хотел показать, что имеет награду, просто у него была всего одна куртка, сшитая из зеленой армейской диагонали. Потом, когда учитель женился на продавщице и та купила ему костюм, он уже ходил без ордена.

Людмила, проходя из кухни с подносом, поздоровалась с ним Стр. небрежно:

– Привет, Рудик!

– Прошу прощения за опоздание, задержался на передаче, – извинился Рудик.

А когда же успел побриться, подумала Катерина, но тут же об этом забыла. Рудик протянул цветы Людмиле.

– Моя младшая сестра, – представила Катерину Людмила.

– Рудольф Рачков, – представился Рудик и добавил, – телеоператор.

За столом Катерина оказалась рядом с Рачковым. Она отметила, что, прежде чем положить еду себе, он предложил ей. Первый тост Антон поднял за прекрасных дам. Все выпили, Катерина тоже выпила. После работы она не успела поесть, готовила салаты, и не то, чтобы сразу опьянела, но почувствовала некую легкость и охотно смеялась анекдотам, которые рассказывал Антон. Потом все спорили о поэзии. Катерина стихов не любила и не знала, разве что учила в школе по программе Пушкина и Некрасова. Стихи казались ей искусственными: ведь люди не разговаривают стихами. Рифму она признавала только в песнях – рифмованные слова легче пелись и запоминались.

Говорили о поэтах. Называли Евтушенко, Рождественского.

– Рождественский далеко пойдет, – доказывал уже изрядно выпивший поэт. – В нем есть бунтарский дух.

– Сейчас много бунтарей развелось, – вдруг почему-то завелся Антон. – Хлебом не корми, только дай критику на старшее поколение навести. Вот сейчас все допытываются: почему мы молчали? Сейчас легко рассуждать. Посмотрел бы я на вас в тридцать седьмом!

– Мы бы не молчали, – гордо заявил поэт.

...Катерина смотрела на молодых людей и даже предположить не могла, что одни после этого вечера уйдут из ее жизни навсегда, другие навсегда останутся. Поэт будет руководить отделом культуры в ЦК комсомола, потом станет главным редактором журнала и будет с каждым годом все больше и больше пить и все меньше писать стихов.

Он иногда будет звонить ей, читать стихи:

...Что нас поток уж не несет И что другие есть призванья, Другие вызваны вперед...

– Еще не вызваны, – обычно отвечала она. Однажды он так же позвонил и сразу почувствовал ее озабоченность. Он улавливал настроение по паузам, интонациям.

– У тебя проблемы? – спросил он.

– У меня проблемы, – ответила она. – Но в них ты мне не Стр. помощник.

– Поэт в России больше, чем поэт. Давай встретимся. Поговорим.

Они встретились у входа в Центральный дом литераторов.

Прошли в ресторан. Он заказал водки. Они выпили.

– Рассказывай, – сказал он.

Она рассказала. К этому времени она уже была главным инженером химического комбината и вошла в конфликт с директором. Директор стал ее выживать. Надо было или уходить, или начинать борьбу.

– Я приеду на комбинат, – сказал поэт.

– Зачем?

– Я начинал как журналист в газете и с такими ситуациями сталкивался тысячу раз. Если ты не права, я тебе об этом скажу.

– А если права?

– Мы его раздавим, – пообещал он.

Поэт провел на комбинате несколько дней. Разговаривал в парткоме, с начальниками цехов, с рабочими. Потом из газеты “Правда” приехал фотограф. Его привел к Катерине в кабинет секретарь парткома. Через две недели в “Правде” вышел о ней очерк с портретом. Когда Катерину фотографировали, она не выдержала и улыбнулась. С газетной фотографии смотрела молодая улыбающаяся женщина. В очерке было все: и то, как она начинала на галантерейной фабрике, и как училась ночами. И как внедряет сейчас современную технологию. И как ей мешает директор комбината. И как вообще у нас в стране не допускают женщин к руководству, даже таких талантливых, как она.

Катерина тогда позвонила поэту:

– Не надо было директора так...

– Надо, – ответил он. – Мы немногое можем, но когда можем, их надо давить.

Через год Катерина стала директором комбината. Как-то вспомнила, что поэт не звонил целый месяц. Забеспокоилась.

Домашний телефон не отвечал. Наконец она узнала, что он в больнице. Доставала дефицитные лекарства. В очередной раз, когда привезла ему бульон, он печально улыбнулся:

– У меня было три жены, осталась одна подруга.

Его жен она не знала. Через несколько дней ей позвонили на комбинат, и бодрый голос спросил:

– Вы Катерина?

– Ну, я, – ответила она, пытаясь угадать, с кем говорит – ее все давно уже звали по имени и отчеству.

– Мы звоним вам потому, что на его письменном столе нашли Стр. записку:

“Когда я умру, сообщите Катерине”- и номер вашего рабочего телефона.

Она заказала от комбината огромный венок из живых цветов. В одном из цехов оборудование стояло на профилактическом ремонте.

Она позвонила начальнику цеха и сказала, что на похороны поэта надо послать свободных работниц. Начальник цеха даже не удивился:

надо – так надо. В те годы людей часто снимали с работы и выстраивали от Кремля до конца Ленинского проспекта для встречи главы какого-нибудь государства, которому оказывали особую честь.

Вдоль проспекта стояли сотни тысяч рабочих, ученых, инженеров, студентов и махали флажками.

На автобусе, в котором сидели сорок работниц, Катерина подъехала к Центральному дому литераторов. Поэт лежал в Малом зале. Провожали его несколько мужчин и женщин среднего возраста и несколько стариков. Когда маленький зал заполнили молодые женщины, один из распорядителей с красно-черной повязкой на рукаве, определив, что Катерина главная, подошел к ней и спросил:

– Кто они?

– Его почитательницы, – ответила Катерина.

Распорядитель попросил ее сказать несколько слов. Она сказала, что он был замечательным человеком и талантливым поэтом, хотя и написал мало. И что он был ее другом многие годы, и что он научил ее любить стихи. Она сказала правду, может быть, чуть преувеличив его талант, но он действительно любил стихи и научил ее любить поэзию...

А сейчас они сидели на вечеринке, молодые, чуть хмельные. Не пил один Гурин, поэтому был скован и молчалив.

– Сережа, – обратилась к нему Людмила, – я смотрю – рюмка у вас совсем не тронута. Так не честно!

– Нельзя мне, – вздохнул Гурин.

– Больны? – спросил Антон.

– Спортивный режим.

– Позвольте! – вдруг оживился Рачков. – Вы же Гурин, да?

– Гурин, – подтвердил Сергей.

– А я сижу – мучаюсь, почему мне ваше лицо знакомо? – Рачков улыбнулся. Какая у него замечательная улыбка, отметила Катерин. – Я несколько раз вел передачи с ваших матчей, – продолжал Рачков. – Товарищи! – торжественно сообщил он, – мы еще гордиться будем, что сидели за одним столом с самим Гуриным!

– Да ладно, – засмущался Гурин.

Стр. – Не скромничайте, – Рачков обнял его за плечи. – Я же читал, что про вас чехи писали. Значит, вы в Москве теперь. Это замечательно.

Предлагаю выпить за великого хоккеиста Гурина.

Чокаясь, все с интересом рассматривали Гурина. Знаменитый хоккеист в компании – об этом можно рассказывать. Все выпили, но Гурин отставил Рюмку.

– Ну, уж за себя надо, – сказал Антон.

– Не уважаешь? – улыбнулся Рачков.

– Спасибо вам большое... Нельзя, не могу, – отнекивался Гурин, но все-таки его заставили пригубить.

В компании, когда уже достаточно выпито и все, если и не знакомы, то хотя бы знают, кто есть кто, обычно выявляется лидер.

Если женщин меньше, чем мужчин, начинается естественное соперничество. Но тут соперничества не получилось. Людмила явно симпатизировала Гурину, не только не скрывая, а всячески подчеркивая это, и чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений, объявила “Белый танец”и пригласила Гурина.

Теперь все смотрели ка Катерину. Она уже давно сделала свой выбор и, хотя Рачков был знакомым Людмила, пригласила его. Он уверенно вел, она полностью подчинилась ему. Надо было только слушаться, она быстро поняла его манеру вести: когда следовал поворот, он чуть-чуть прижимал ее к себе, и она будто сливалась с ним. Еще никогда ни с кем ей не было так хорошо в танце.

Закончилась музыка, снова все уселись за стол. Катерина заметила поскучневшие лица инженеров. Они уже хорошо выпили и закусили, поняли свою ненужность и довольно быстро ушли.

– А вы давно работаете на телевидении? – спросила Катерина Рачкова.

– Почти пять лет.

– Это, наверное, ужасно интересно?

– Очень, – искренне, как показалось Катерине, ответила Рачков. – Вообще-то, со временем, телевидение перевернет жизнь человечества:

ничего не будет – ни театра, ни кино, ни книг, ни газет – все заменит телевидение.

– Ну, это вы что-то разгорячились, – усмехнулся поэт. – Театр, тут я согласен, действительно скоро отомрет, но книги, кино...

– А вот вспомните мои слова лет через двадцать!

– Ну, через двадцать! – рассмеялась Катерина. – Через двадцать вообще все по-другому будет.

– Не так уж это и много – двадцать лет, – грустно заметила Антон.

– Ну, да! – сказала Катерина. – Через двадцать лет я уже старушкой буду.

Стр. – Это вы сейчас так думаете, – печально улыбнулся Антон. – Поверьте мне, в сорок лет вам будет казаться, что теперь только и начинается ваша жизнь.

– В сорок-то! – Катерина расхохоталась.

Она и предположить не могла, что через двадцать лет Рачков все эти слова про телевидение будет говорить ее дочери. А она, Катерина, только в сорок встретит и полюбит человека, который жил в Москве в одном микрорайоне с ней, и они ездили в метро по одному маршруту несколько лет, и не могли встретиться раньше, и, может быть, встречались, но не обратили друг на друга внимания.

А пока Людмила поставила на проигрыватель новую пластинку, и Катерина снова танцевала с Рачковым, а Людмила с Гуриным.

Гурин танцевал серьезно, старательно выполняя фигуры быстрого фокстрота, которые, вероятно, недавно выучил.

– Свободнее, – подбадривала его Людмила. – Представьте, что вы на хоккейном поле.

– У нас не поле, у нас площадка, – поправил ее Гурин.

– Вы на площадке! Я шайба! И вы меня ведете к воротам.

Это сравнение развеселило Гурина, он стал двигаться свободнее, даже пытался импровизировать.

– Расскажите про Прагу, – уговаривала его Людмила.

– Да я Прагу только из окна автобуса видел.

– Вам что, не разрешают ходить по улицам? – удивилась Людмила.

– Почему? Разрешают. Мы один раз походили по магазинами. Но деньги сразу потратили, а потом чего ходить?

– А музеи? – спрашивала Людмила.

Гурин рассмеялся.

– Тренер, когда нас отпускает, всегда говорит: а теперь по музеям.

Мы магазины музеями называем. Между прочим, там в магазинах, как в музеях, есть на что посмотреть.

– Говорят, в зарубежных магазинах все есть? – спросила Людмила.

– Все, – подтвердил Гурин. – И мужское, и женское. Я, правда, женское не покупал, так для матери платок и кофту, а те, у кого жены, много и женского, и постельного, и по хозяйству – всяких кофемолок, фенов купили.

Ладно, подумала Людмила, при первой же зарубежной поездке проверим твои чувства. Надо только точно узнать, какие в Швеции размеры, в разных странах – все по-разному. При случае надо спросить Еровшина про Швецию, если этот случай будет, конечно.

Еще она решала про себя, продолжать ли представляться Гурину Стр. дочкой академика, или признаться, что разыграли. Нормальный розыгрыш. Пойме. На дочках академиков он ведь раньше жениться не собирался. А квартиру, пусть однокомнатную, ему дадут, когда женится.

– Вы о чем задумались? – спросил ее Гурин.

– О жизни, – ответила Людмила – это была правда.

Рачков, танцуя с Катериной, продолжал рассказывать о телевидении.

– А что вы заканчивали? – спросила Катерина.

– А заканчивать пока нечего, – объяснил Рачков. – Еще никто не готовит таких специалистов. Но со временем у нас на телевидении будет все. И свои институты, а, может быть, даже своя академия.

Понимаете, всегда очень важно точно сориентироваться. Скажем, когда начиналась авиация, надо было догадаться вовремя в нее прийти. Тогда все авиаторы были героями. Или атомная физика. Те, кто в свое время сделали правильны выбор, сегодня имеют все:

квартиры, машины, дачи, награды. То же самое и с телевидением. Мы сегодня у самых истоков, но телевидению принадлежит будущее.

Кстати, вы были на телевидении?

– Конечно, не была.

– Непременно побывайте. Это очень интересно!

– А как?

– Я Вам выпишу пропуск.

И сразу жизнь стала осмысленной. Теперь Катерина спешила домой с работы – ведь мог позвонить Рудольф. Он с матерью и младшим братом недавно получил двухкомнатную квартиру в Черемушках, когда-то там была деревня, а теперь вырос один из первых в Москве микрорайонов из блочных пятиэтажек. Дома собирали из бетонных блоков так быстро, что не успевали строить ни магазины, ни телефонные станции. Домашний телефон Рачковым еще не поставили, поэтому Рудольф звонил из телецентра, в перерыве между передачами. И Катерина сидела вечерами дома в ожидании его звонка.

Конечно, у нее состоялся разговор с Людмилой, все-таки это был ее знакомый.

– Тебе он нравится? – спросила Людмила.

– Очень, – призналась Катерина.

– Бери, – великодушно согласилась Людмила. – Я займусь Гуриным.

Для меня он перспективнее, так, во всяком случае, мне кажется.

– А Рудольф? – допытывалась Катерина. – Ты же его больше знаешь.

Стр. Расскажи, какой он?

– Нормальный, – ответила Людмила. Катерина почувствовала, что Людмила что-то не договаривает.

– А все-таки, – настаивала Катерина.

– Была я у него на телевидении. Потом собрались в компании. И он тут же полез мне под юбку.

– А ты?

– Дала ему по яйцам.

– Как? – не поняла Катерина.

– А вот так!

Людмила подошла к Катерине, обняла и саданула ей коленкой между ног.

– Прием безотказный, – объяснила она.

– Зачем? Может быть он хотел тебя поцеловать?

– Я это сделала уже после поцелуя, когда он завалил меня на тахту и стянул трусы.

– Неужели он такой? – ужаснулась Катерина.

– Все они такие. Но надо отдать ему должное. Приставания он тут же прекратил. В общем, понятливый.

Зазвонил телефон.

– Бери трубку, – сказала Людмила. – Мои уже отзвонились.

Катерина сняла трубку и сказала:

– Алло, – она чуть протянула “о”, так всегда отвечала Изабелла, и Катерине казалось, что это очень женственно.

– Это ты, Катерина? – спросил Рудольф.

– Я, – ей нравилось, что Рудольф называет ее Катериной.

Свидетельство о рождении получал отец, и он настоял на том, чтобы вместо “Екатерина”записали “Катерина”. Никто же не зовет “Екатерина”, зовут или “Катерина”или “Катя”, а Екатерина была только царица, объяснял он. Мать потом рассказывала, что отец был не совсем трезв, а председателем сельсовета был его фронтовой друг – как отец попросил, так он и сделал. Теперь при прописке в милиции удивлялись, и даже предлагали заменить паспорт, чтобы записать имя правильно, но Катерине нравилось, что оно у нее особенно.

– Что у тебя завтра во второй половине дня? – спросил Рудольф.

– С пяти я свободна.

– Я тоже. Может быть, тогда в шесть часов встретимся в кафе “Молодежное”?

– Я согласна. Только говорят, туда невозможно попасть. Очередь на несколько часов.

– Это мои проблемы. Оба всем уже договорено. Расскажи, как ты провела день? – Рудольф любил в перерыве между передачами Стр. поговорить по телефону.

Что же ему рассказать, лихорадочно соображала Катерина. Как восемь часов отстояла у пресса, или как ругалась, что не привезли заготовки и весь участок стоял без работы сорок минут – некоторые работницы даже успели сбегать в ближайший универмаг?

– Нормальный день, – ответила Катерина.

– А какие лекции были?

– Тебе пересказать содержание?

– Нет-нет, – рассмеялся Рудольф. – В этих твоих альдегидах я ничего не понимаю. Я даже таблицу Менделеева забыл.

– А какой у тебя день? – спросила в свою очередь Катерина.

– Насыщенный, – усмехнулся Рудольф. – Уже три выпуска новостей про уборку урожая, а также тонны чугуна и стали. Передача про кинолюбителей. Один идиот взял профессиональную камеру, год вкалывал на Колыме и весь год снимал. Мы отобрали десять минут из его двухчасового фильма.

– Он был рад? – поинтересовалась Катерина.

– Не думаю, – посмеиваясь, ответил Рудольф. – Его гонорар не оправдает даже затрат на пленку.

– Но, может быть, он снимал свой фильм не ради денег? – предположила Катерина.

– Не продается вдохновение, но можно рукопись продать, это еще Александр Сергеевич Пушкин говорил.

Надо запомнить, подумала Катерина. Рудольф рассказывал, как кинолюбитель упрашивал вставить еще несколько планов;

издевался над профессиональными идиотом, который решил заняться кино, поразить красотами Севера, хотя какие красоты в черно-белом телевидении, на экране, где можно рассмотреть лицо человека, только если оно снято крупным планом.

А что он будет рассказывать обо мне, думала Катерина, слушая Рудольфа. Может быть, бросить все, не подходить к телефону, но он ведь может и приехать, адрес знает, а как тогда объяснить, почему она не отвечала? Сказать, что телефон испорчен? Но можно ведь позвонить на телефонный узел, и там сообщат, что все в порядке. Ну и пусть узнает, что я не дочь, а племянница академика, и что не учусь, а только собираюсь поступать. Ведь если он меня любит... Но тут же засомневалась: а вдруг не любит? Тогда, почему звонит, почему хочет встречаться?

– Значит, завтра в шесть, – закончил Рудольф. – У меня через десять минут эфир. Чао! Я тебя обнимаю.

– До завтра, – ответила Катерина. – Я тебя обнимаю, я тебя обнимаю! – и выдохнула, как после бега с барьерами.

Стр. – Ну, что? – спросила Людмила.

– Завтра в семь в кафе.

– Дешево и сердито, – отметила Людмила.

– Почему сердито – не поняла Катерина.

– Потому что дешево. Пригласил бы в солидный ресторан. Ты ведь ни в одном московском ресторане не была.

– Не была, – согласилась Катерина. – Но еще буду!

– Возможно. Жаль у Гурина тренировки, а квартира свободна целый вечер.

– Я уйду из дома, – пообещала Катерина, – когда тебе надо будет.

– Договоримся! Тебе ведь тоже когда-нибудь надо будет. Я, в случае чего, могу и в общежитии переночевать, – пообещала Людмила в свою очередь.

– Мне этого не надо, – твердо сказала Катерина.

– Надо, надо, – заявила Людмила. – Когда мужчина и женщина остаются наедине, тут все и выясняется: подходят они друг другу или не подходят, хорошо им вдвоем или рот от скуки сводит, ни до, ни после говорить не хочется.

– До чего и после чего? – не поняла Катерина.

– Ну и дура же ты! – вздохнула Людмила. – Мужчина и женщина остаются наедине, чтобы трахнуться. Между прочим, это самое большое удовольствие на свете. Но не с каждым это получается. У меня, например, было двенадцать мужиков. Ну, чего вытаращилась?

Это немного за четыре года в Москве. Считай, по три в год. Но только с одним мне было хорошо. Поэтому мужчины и женщины ищут друг друга. Поэтому жены изменяют мужьям, а мужья – женам, пока не найдут того единственного или единственную. Некоторым везет сразу, но это редко бывает.

– А у тебя было? – спросила Катерина.

– Я же сказала: только с одним.

– А почему ты за него замуж не вышла?

– Потому, что он женат...

– Не надо встречаться с женатыми. Это нехорошо – разбивать семью.

– Успокойся. Рудольф не женат. Так что себе можешь позволить.

– Когда-нибудь, – Катерина пожала плечами. – Если мы поженимся.

– Можно и до женитьбы. Ты показывала таблетки, которые тебе Изабелла дала. Они надежные. Но лучше, если за полчаса.

– Значит, он меня обнимает, – Катерина рассмеялась, – я вдруг вскакиваю, бегу в туалет, чтобы проделать эту операцию.

– Зачем бежать? Говоришь, я сейчас руки помою или душ приму.

Стр. Я думаю, он парнишка уже опытный, но для первого раза подложи подушку под поясницу, ему легче будет в тебя входить.

– Этого не будет, – отрезала Катерина. – В обозримом будущем, во всяком случае.

На следующий вечер Людмила устроила большую стирку, а Катерина отправилась на встречу с Рудольфом. Она быстро доехала на троллейбусе до площади Маяковского и не спеша двинулась по улице Горького. Мимо шли люди, и никто не знал, что она идет на первое в своей жизни настоящее свидание. В школе ей симпатизировал парень на класс старше, они несколько раз ходили в кинотеатр, который разместился в бывшей церкви еще в тридцатые годы. Несколько раз она танцевала с ним на школьных вечерах, он долго не решался, но однажды все-таки поцеловал ее, неумело и грубо. Она почему-то обиделась, и они после этого месяц не разговаривали. После девятого класса он уехал в Ленинград и поступил в ремесленное училище, а она много занималась, уже решив поступать в Москве в химико-технологический ииститут. В Москве она несколько раз ездила с Людмилой на танцверанду в Сокольники.

Ее приглашали танцевать, один из военных курсантов ей даже нравился, но его за какой-то проступок три недели подряд не пускали в увольнение. За это время Людмила решила больше не встречаться со своим курсантом-пограничником, перестала ездить в Сокольники, а одна Катерина не решалась, Надо запомнить, подумала Катерна, все-таки первое настоящее свидание в жизни. Если она станет женой Рудольфа, то потом дочери будет рассказывать, как они познакомились, как пришла на первое свидание. Что будет дальше, она придумать не могла.

Рудольф ждал ее на тротуаре с букетом астр. Он улыбнулся, протянул ей цветы. Цветы ей дарили тоже первый раз в жизни. Возле кафе “Молодежное”стояла очередь. Катерина уже знала, что пускают ровно столько человек, сколько выходит. Но Рудольф взял ее под руку и повел к двери кафе, раздвигая толпу. Недовольная очередь зашумела, один из парней попытался схватить Рудольфа за рукав, но тот шел уверенно, и от этого напора даже взрослые парни терялись.

Так они оказались у самой двери, возле которой стояли дружинники с красными повязками на рукавах и млицейский сержант. За дверью Катерина увидела молодого человека в белой с короткими рукавами рубашке с галстуком – он тут же открыл перед ними дверь. Молодой человек оказался официантом, провел их к свободному столику, положил перед Катериной меню.

– Выбирай, – предложил Рудольф.

Катерина начала читать. Ее поразили цены. Все стоило в Стр. несколько раз дороже, чем в магазинах. Она выбрала самое дешевое, – Лимонад.

Рудольф улыбнулся и сказал официанту:

– На твое усмотрение.

Официант принес бутылку вина, показал ее Рудольфу, тот посмотрел на этикетку, кивнул, официант ловко и быстро отрыл бутылку никелированными штопором. Ребята из общежития обычно выбивали пробку, сильно стукнув ладонью по дну бутылки.

Они пили вино – Катерина запомнила название: “Мукузани”- из бокалов на длинных ножках. Официант принес коктейли в узких бокалах с пластмассовыми соломинками, такие она видела только в заграничных фильмах. От волнения, от того, что она не успела после работы поесть, Катерина быстро опьянела. Она пыталась рассмотреть сидящих за соседними столиками, но никого не запомнила. Еще она пыталась подсчитать, сколько будет стоить Рудольфу ужин, она хорошо запоминала цифры и быстро считала.

Рудольф все время улыбался, к их столику подходили молодые и модно одетые парни, Рудольф знакомил ее, она тут же забывала имена, ее беспокоило, хватит ли у Рудольфа денег, чтобы расплатиться – у нее-то в кошельке было только три рубля. Когда Рудольф расплачивался, с него явно взяли на пять рублей больше.

Катерина шепотом сказала:

– Тебя обсчитали рублей на пять!

– Это нормально, – рассмеялся Рудольф.

– Но он же твой друг.

– Он мой знакомый, Он оказал мне услугу, а за услугу надо платить. Когда они вышли из кафе, Катерину шатнуло. Такого с ней еще не случалось. Рудольф взял ее под руку и остановил такси. В такси положил ладонь на ее колено. Пока она соображала снять ли его руку, или может быть, так положуно, такси уже притормозило у дома на площади Восстания. И, хотя на счетчике было всего тридцать копеек, Рудольф дал шоферу рубль и не взял сдачи.

– Людмила открыла дверь, глянула на Катерину.

– И ее напоил! – усмехнулась она.

– Мы хорошо посидели, – сообщила Катерина.

– А теперь иди и хорошо полежи, – и Людмила подтолкнула Катерину к двери спальни.

Катерина легла. У нее вначале приятно кружилась голова, совсем как на качелях, потом стало подташнивать. Она слышала голоса Людмилы и Рудольфа, но не могла разобрать, о чем они говорят.

Потом она услышала, как громко хлопнула дверь, так уходят, когда сердятся.

Стр. Людмила принесла ей крепкого чая. Она выпила, и кружение прекратилось.

– У тебя с ним серьезно? – спросила Людмила.

– Я в него влюбилась, – сообщила Катерина. – И он в меня тоже.

– Он обслуга, – усмехнулась Людмила. – Обслуга не влюбляется, а выбирает, что выгодно. Ты – дочь академика. Это выгодно.

– Я не дочь, – возразила Катерина. – Я внучатая племянница.

– Вот когда он это узнает, тогда и посмотрим, насколько сильна его любовь.

– Это раньше была продажная любовь, когда на девушках не женились без богатого приданого, когда женщину покупали. В советское время женятся только по любви, и нет высшего света, ни низшего, мы все равны.

– Дура ты, – прокомментировала Людмила страстный монолог Катерины.

– Ладно! Но предупреждаю еще раз, если с ним спать будешь, предохраняйся таблетками Изабедды, а надежней всего – с презервативом.

– Мне противно разговаривать на эту тему, – заявила Катерина.

– Ну, как знаешь, – заметила Людмила и спроила. – Тебя он на когда пригласил на “Голубой огонек”?

– В воскресенье.

– Тогда я на воскресенье приглашу Гурина, раз тебя не будет.

– У тебя с ним любовь?

– У меня на него расчет. Он уже в основном составе, а тем, кто в основном составе и женятся, дают однокомнатные квартиры.

– И ты хочешь выйти замуж из-за квартиры? – поразилась Катерина.

– Никто не выходит замуж просто так, – усмехнулась Людмила. – Выходят или за красоту, или за богатство, или за квартиру, или за перспективу, если шибко умный и упорный. Ладно. Спи! Да, после “Голубого огонька”погуляйте малость по Москве. Гурин может только к восьми, а сне часа два-три надо. Он робкий, ему время потребуется, чтобы я его раскочегарила.

– Это как? – не поняла Катерина.

– Спи! Потом объясню, – пообещала Людмила.

ГЛАВА Наконец наступило долгожданное воскресенье. Накануне вечером Рудольф позвонил, рассказал, как доехать до телестудии на Шаболовке, еще раз напомнил, чтобы она не забыла паспорт и что он будет ее ждать у проходной.

Боясь опоздать, Катерина приехала на полчаса раньше. Она несколько раз прошлась вдоль забора из бетонных блоков, окружавшего телестудию, рассматривая железную ажурную башню и чуть ли не ежеминутно поглядывая на часы.

За пять минут до назначенного времени она вошла в проходную.

Это была довольно большая комната с окошечками, куда протягивали паспорта и говорили:

– На “Голубой Огонек”.

Рудольф ее уже ждал, разговаривая с солидным мужчиной в сером костюме. Он сам протянул ее паспорт в окошко и тоже сказал:

– На “Голубой Огонек”.

Милиционер внимательно изучил ее паспорт, сравнивая фотографию на паспорте с ее лицом, оторвал корешок пропуска и приложил ладонь к козырьку фуражки.

Они шли по территории телестудии, и Рудольф, показав на небольшое здание справа, напоминающее церковь, только без куполов, объяснил:

– Здесь монтируют аппаратные цветного телевидения.

– В Москве будет цветное телевидение? – поразилась Катерина.

– Вначале в Москве, а потом по всей стране, – пояснил Рудольф. – Уже через год начнутся пробные передачи.

– Значит, однажды я включу телевизор и увижу цветное изображение?

– На обычном телевизоре – нет. Надо будет покупать специальный.

– Он, наверное, будет очень большим? – предположила Катерина.

– Почему?

– Наш сосед, – она хотела сказать “в Красногородске”, но вовремя спохватилась, а то начались бы расспросы, что такое Красногородск и когда она в нем жила, – после войны привез из Германии радиоприемник “Грюндиг”, он по размерам был как небольшой шкаф.

Стр. А сейчас приемники совсем небольшие. Чем современнее технология, тем компактнее прибор.

Она отметила явную заинтересованность на лице Рудольфа, вероятно, он не предполагал, что она о чем-то может размышлять или что-то сопоставлять. При прошлых встречах она в основном помалкивала и слушала Рудольфа.

Рудольф провел ее в редакционный корпус. Они шли по длинному коридору. На дверях были таблички с названиями редакций.

– Может быть, попьем кофейку? – предложил Рудольф. – У нас еще есть время, я хотел, чтобы ты осмотрелась.

Они прошли в кафе. На стойке был расположен никелированный кофейный аппарат с рукоятками. Буфетчица насыпала кофе, нажимала рукоятку, чашка мгновенно наполнялась дымящейся темной жидкостью. Рудольф купил пирожные, и они прошли за столик, за которым сидел диктор Игорь Кириллов. Рудольф поздоровался с ним.

– Привет, Рудик, – ответил Кириллов.

– Это Катерина, – представил ее Рудольф. – Дочь академика Тихомирова.

– Это который по космосу? – поинтересовался Кириллов.

– Нет, он химик, – ответила Катерина.

– Сегодня все работают на космос, даже мы, – заявил Кириллов. – Тв знаешь, что сегодня будут космонавты?

– Еще бы, – ответил Рудольф. – С утра мальчики из конторы проверили все камеры и опечатали студию.

– Героев надо беречь, – сказал Кириллов своим торжественным дикторским голосом. – Твоя девушка будет на “Огоньке”?

– Будет. Я договорился.

– Тогда до встречи, – улыбнулся Кириллов.

Прихлебывая кофе, Катерина рассматривала женщин. Те, что держались свободно, смеялись, курили, явно работали на телевидении. Другие, в модных прическах с начесом, покрытым лаком: в костюмах с орденами, явно приглашенные, в основном, работницы. Она узнавала их по рукам. Когда каждый день отмываешь руки от машинного масла, кожа становится бледной, сухой и натянутой. Она посмотрела на свои руки, они были точно такие же.

Приглашенные мужчины парились в шерстяных черных пиджаках и серых галстуках в горошек или полоску. Когда они вставали, слышался звон медалей и орденов.

В буфете она заметила несколько молодых мужчин в серых костюмах и черных до блеска начищенных ботинках. Они пили кофе, Стр. осматривая каждого входящего и выходящего. Вспомнив объяснения Людмилы, она сразу поняла, что эти – из Комитета Госбезопасности.

В кафе вошла женщина средних лет в белой блузке и в узкой серой юбке. Ее пропустили к кофейному аппарату без очереди.

Рудольф вскочил, помог ей донести чашку до столика. Женщина двумя глотками выпила кофе, закурила, жадно затянувшись.

– Это Катерина, о которой я тебе говорил, – представил девушку Рудольф.

Женщина глянула на Катерину, достала из пачки картонный номерок и протянула его Рудольфу:

– Девятый!

– Что за компания? – спросил Рудольф.

– Хорошая, здесь плохих не бывает, – и женщина, погасив сигарету, заспешила к выходу.

– Будешь сидеть за девятым столиком, – пояснил ей Рудольф.

– А как я должна буду себя вести? – заволновалась Катерина, понимая, что время, когда она войдет в студию, стремительно приближается.

– Ты видела когда-нибудь “Огонек”?

– Кончно.

– Все смотрят на тех, кто выступает на сцене. Ведущий иногда подходит к столикам, за которыми сидят всякие знаменитости, и задает им вопросы. Все заранее оговаривается – и вопрос, и ответ.

Пока ты не знаменитость, у тебя не будут брать интервью. Поэтому сиди, смейся, когда смешно, и аплодируй, когда аплодируют. И все.

Да, на столиках будут стоять кофе, лимонад и фрукты. Пей кофе, можно пить лимонад, но фрукты лучше не есть.

– А почему? – спросила Катерина. – Они не настоящие?

– Сегодня натуральные. Но когда надкусываешь яблоко, то широко раскрываешь рот. Это не эстетично, жующий человек на экране плохо смотрится. Режиссер на пульте такой кадр вряд ли выдаст в эфир. Но ты лучше не рискуй.

– Я не буду, – пообещала Катерина.

– мне пора, – Рудольф посмотрел на часы. Катерина встала, чтобы идти с Рудольфом.

– Ты подожди здесь, – остановил ее Рудольф. – Мне с режиссером надо расставить камеры. Вас вызовут. И ты пойдешь в первую студию.

– Может быть, не надо? – спросила Катерина. – Я уже побывала на телевидении, мне было интересно.

Она вдруг представила себе, что не найдет первую студию, заблудится в этих нескончаемых коридорах, опоздает, ее не путят.

Стр. – Что случилось? – удивился Рудольф.

– А как я найду первую студию? А вдруг я заблужусь?

– Иди за этими – с орденами и медалями. Их поведут обязательно.

Чао! Через несколько минут увидимся.

И он пошел. Уверенный, спокойный. Он хорошо сложен, подумала Катерина, провожая его взглядом, если у нас будет сын, он будет похож на отца.

Катерина отхлебывала кофе маленькими глоточками, чтобы все видели, что она занята делом. Подойти снова к кофейному агрегату она не решилась, к тому же, как только кто-то вставал из-за столика, его место тут же занимали. Значит, ей придется стоять, и все будут обращать на нее внимание.

Наконец объявили:

– Товарищи, кто на “Голубой Огонек”, прошу пройти в первую студию! Снова появилась женщина, которая дала ей картонный номерок, и все двинулись за ней в студию.

Впереди шли генералы. Когда один из приглашенных, может быть, боясь, что ему не достанется места за столиками, попытался вырваться вперед, перед ним сразу же возникла спина молодого человека в сером костюме. Приглашенный попытался обойти эту спину, но дорогу ему перекрыла другая, точно такая же.

У входа в студию парни в серых костюмах проверяли пропуска и номерки. Одно женщина шла с букетом цветов, ее попросили отойти в сторону, и прощупали цветы.

На столиках стояли номера. Катерина нашла сой девятый. Здесь уже сидели молодая женщина с медалью “За трудовую доблесть”, пожилой мужчина с двумя орденами: “Знак почета”и “Трудового Красного Знамени”, и еще один мужчина неопределенного возраста – от тридцати до сорока – седой, загорелый, в светлом пиджаке и рубашке без галстука. Катерина осмотрелась по сторонам, все мужчины были при галстуках, кроме ее соседа. Он подвинул Катерине стул и сказал:

– Не будут ли дамы возражать, если я сниму пиджак?

– Мы-то не будем, – ответила женщина с медалью. – А вот как они? – она кивнула в сторону телевизионных камер.

– Не они нам нужны, а мы им, – ответил мужчина, достал из кармана пиджака перочиный нож со множеством лезвий, открыл бутылки, налил всем лимонада и спросил Катерину:

– Вас как зовут?

– Катерина.

– А меня Виктор Степанович. Вы актриса?

– Ну, что Вы? Почему? – смутилась Катерина.

Стр. – Красивая, – просто объяснил ее собеседник.

– Я только собираюсь учиться на химика.

Катерина не рискнула сказать, что работает на галантерейной фабрике.

– А я уже выучился. На физика.

– А что вы закончили? – спросила Катерина.

– Инженерно-физический.

В этот момент молодой парень, который снимал со столов таблички с номерами, увидев, что у них открыты бутылки и все пьют лимонад, набросился на них:

– Вы что, не могли подождать? Всех же предупреждали, ничего не трогать до передачи.

– Меня не предупреждали, – ответил физик.

– Нет, предупреждали, – настаивал парень.

– Иди, гуляй! – сказал ему физик.

Парень хотел что-то ответить, но передумал и направился к женщине, которая дала Катерине картонный номерок. Катерина испугалась: сейчас будет скандал, и выяснится, что она незаконно занимает место среди известных людей. Ей предложат выйти, и у Рудольфа будут неприятности. Женщина подошла к их столике, открыла папку, достала лист бумаги, на котором, по-видимому, было помечено, кто за каким столиком сидит, глянула в нега, сказала:

– Извините!

И пошла, что-то раздраженно выговаривая парню. Работница с медалью, и рабочий с орденами облегченно вздохнули – они тоже испугались скандала. Только физик был абсолютно спокоен. И Катерина вдруг поняла, что он, наверное, очень известный человек, если с ним не решались скандалить и не пообещали, как это принято, сообщить по месту работы о его плохом поведении.

– Вы, наверное, имеет отношение к космосу? – шепотом спросила его Катерина.

– Очень отдаленное, – ответил ей физик и подмигнул.

В студию ввели космонавтов. Первым шел генерал, за ним космонавты: Юрий Гагарин и Герман Титов. Их усадили за столик у самой эстрады, напротив громоздкой телекамеры.

Космонавты прошли совсем близко от их столика. Их встретили аплодисментами, и сразу же на телекамерах зажглись красные огоньки.

– Мы в эфире, – сообщил физик.

– Какие они маленькие! – прошептала Катерина физику.

– Можете говорить, как обычно, – ответил физик. – Телевизионные микрофоны нас отсюда не возьмут. А космонавты Стр. маленькие потому, что кабина на “Востоке” тесная, специально подбирали низкорослых. К тому же медики утверждают, что невысокие люди легче переносят перегрузки.

– Почему?

– Черт его знает! Может быть, на миллиметр площади меньше нагрузки.

Катерина осмотрелась. Из-за одной из камер ей помахали.

Оператор был в больших наушниках, но она догадалась, что это Рудольф, хотя из-за камеры лицо невозможно было рассмотреть. Она улыбнулась, боясь помахать: на камере, которая двигалась невдалеке от них, горел красный огонек. Вели передачу Игорь Кириллов и Светлана Жильцова, совсем молодая, пухленькая.

Слова произносились привычные: о нашем первенстве, о героях космоса. Гагарин встал, улыбнулся.

Потом выступили пародисты. Катерина смеялась вместе со всеми.

Рудольф взял ее лицо крупным планом. Режиссер на пульте, выбирая планы, которые предлагали телеоператоры, выдал крупный план в эфир. Катерина смеялась, аплодировала, еще не зная, что ее сейчас увидели миллионы. Директор галантерейной фабрики увидел красивую женщину и подумал, что она похожа на строптивую работницу с его фабрики, вспомнил, что начальник цеха металлической галантереи предлагал эту работницу на должность начальника участка, и решил, что переведет ее осенью – пусть еще немного поработает, людей на прессах не хватало.

И поэт ее увидел. Подумал, что красивая, но вряд ли она будет с ним спать, все-таки дочь академика, а жениться он не хотел и не мог – сам держался на случайных заработках. Один из инженеров, что были на вечеринке, понял, что у нее явно роман с телеоператором, если ее крупным планом показывают на “Огоньке”, и решил больше не звонить ни ей, ни Людмиле, которая явно отдавала на той вечеринке предпочтение хоккеисту Гурину. И Гурин, и Людмила в этот момент тоже сидели у телевизора.

– Смотри, смотри! – закричала Людмила, показывая на экран. – Катерина!

– Точно, – подтвердил Гурин и подумал, что и его вот так же показывают по телевизору, поэтому его иногда узнают на улицах. Сам себя он на экране никогда не видел.

Крупный план Катерины показали еще раз, режиссеру она явно если и не понравилась, то запомнилась.

– Она симпатичная, – решил Гурин. – Только вы совсем не похожи, – посчитал он справедливым добавить.

– А я, значит, не симпатичная?

Стр. – Ты красивая. Очень красивая, – признался Гурин. Он всегда говорил то, что думал.

Людмила опустила глаза, она умела смущаться, когда это необходимо. Но видя, что и Гурин смутился и стал очень старательно смотреть “Голубой Огонек”, она слегка придвинулась. Гурин оглянулся. Людмила поощряюще улыбнулась, и тогда Гурин не очень ловко обнял ее и попытался поцеловать. По правилам, которые вырабатывались веками, она должна была сделать попытку отстраниться, вырваться – он должен понять, что она не какая-нибудь разгульная, и, может быть, этот поцелуй у нее первый в жизни.

Людмила очень слабо попыталась освободиться из объятий, но он мгновенно ее выпустил. Она села в кресло.

– Никогда не делай этого! – сказала Людмила и подумала: а почему бы ему это не делать, все начинают с этого. И Гурин тут же ее спросил: – Почему?

– Вы, знаменитости, привыкли, что вам девушки на шею вешаются. Но я не такая...

– При чем тут знаменитость? – тут уже рассердился Гурин. – Я за всю жизнь только с одной девчонкой и дружил.

– Понятно, – сказала многозначительно Людмила.

– Это еще в школе было, – пояснил Гурин.

Людмила улыбнулась. Это можно было расценить и как прощение.

Гурин осмелел. Он встал позади кресла, положил руки ей на плечи.

– Не надо, – сказала Людмила. – Пожалуйста, не надо. Тебе все равно, кого обнимать, а для меня это очень серьезно...

– Для меня тоже очень серьезно, – признался Гурин, и в этот момент Людмила решила, что, пожалуй, она расскажет Гурину всю правду, то есть не всю, конечно, а про небольшой розыгрыш с дочерьми академика. Она явно нравилась Гурину. А если он влюбится, пусть принимает ее такой, какая она есть. Он, хоть и знаменитость, но начинающая. Ему еще и учиться надо, она ему, конечно, поможет. Она уже узнавала, что спортсмены, в основном, учатся в физкультурном институте и, когда перестают играть, становятся тренерами, в крайнем случае, учителями физкультуры в школе. Что ж, вполне интеллигентная профессия и держит мужика в форме.

После передачи Рудольф и Катерина шли по Шаболовке.

– Кстати, – сказал Рудольф. – Мы с мамой приглашаем тебя на обед. Завтра у меня выходной.

Стр. Катерине, конечно, очень хотелось побывать в доме у Рудольфа.

Когда приглашают в дом и знакомят с родителями, отношения как бы переходят в другую стадию. Это еще и не предложение о замужестве, но намерения уже высказаны достаточно ясно. Так было и в Красногородске: если парень знакомил девушку со своими родителями, все понимали, что их свадьба – вопрос времени.

Катерина почувствовала, как сильнее забилось сердце, она ожидала приглашения, но не предполагала, что это произойдет так быстро. Но тут же подумала, что ее вряд ли отпустят с работы, об этом надо было договариваться заранее.

– Завтра не получится, – ответила Катерина. Она решила не рисковать. – У меня весь день расписан.

– Тогда на ужин? – предложил Рудольф.

– Я согласна, – и Катерина стала соображать, во что завтра одеться. Еще сегодня вечером надо выстирать белую кофточку и погладить юбке, завтра после работы времени на сборы почти не останется. Они дошли до Октябрьской площади, спустились вниз, к реке и пошли по Крымскому мосту. Под мостом возвращался с прогулки речной трамвай, набитый пассажирами.

Еще когда они вышли из телестудии, Рудольф предложил заехать к ней и попить чаю. Катерина заранее не придумала как отказать, если Рудолф будет проситься в гости, и сказала правду:

– Лучше в следующий раз. Сейчас дома Людмила с Гуриным и она просила не торопиться.

– Тогда и ей придется погулять, когда мы будем вдвоем.

– Конечно, – согласилась Катерина и подумала, что сделала глупость: теперь Рудольф будет постоянно искать случай остаться вдвоем и напоминать ей об этом разговоре. Она хотела этого и боялась.

Они прошли мост, Рудольф показал ей дом в начале Кропоткинской, где они жили раньше в коммунальной квартире.

Рудольф рассказывал о своем детстве, о драках во дворе, а Катерина, слушая, думала о случайности, которая может изменить всю ее жизнь. Еще несколько дней назад она ничего не знала о Рудольфе, а теперь – может быть, не сразу, через месяц или несколько месяцев – он станет ее мужем, и она будет с ним жить всю оставшуюся жизнь, как живут ее мать с отцом. У них, конечно, будут дети. Ей стало на какое-то мгновение жаль себя. Жила, училась, о чем-то мечтала, но вот появился Рудольф, и мечты закончились.

Конечно, она ждала, когда появится такой, она не могла представить его себе, знала только, что он будет заботливым, нежным и надежным. Конечно, Рудольф заботлив, он звонит, интересуется, что Стр. она делает, с ним было интересно в кафе, и ему, наверное, стоило больших усилий провести ее на “Голубой Огонек”- она видела, что в студии не было случайных людей: передовики производства, ученые, артисты, писатели, космонавты.

Но думала она и о том, почему жизнь человека должна зависеть от случайностей. Ведь государство все организовывало: и производство, о оборону, планировало, сколько надо засеять и собрать хлеба, сколько выплавить стали, каких людей выбирать в Советы и в партийные органы, какие печатать книги и какие показывать телепередачи. Только личная жизнь людей была отпущена на самотек. От того, что люди плохо знали друг друга, сразу же после свадьбы начинались скандалы, разводы, дети росли без отцов. С Рудольфом, конечно, все будет по-другому. На как будет, она не знала, и решила, что надо обязательно пойти к нему на ужин и присмотреться. Рудольф рос без отца, его воспитывала мать, значит, он в чем-то похож на мать. Катерина, например, многому научилась у своей матери.

Катерина надела для “Огонька”новые туфли, они прошли, наверное уже несколько километров, она натерла гону и начала прихрамывать. Рудольф заметил это и на первой же остановке они сели в троллейбус, доехали до площади Восстания.

Рудольф поднялся с нею на лифте, она протянула ему руку, но он обнял ее и поцеловал.

Катерина уже целовалась несколько раз, но это был особенный поцелуй, такого она еще не испытывала. Рудольф нежно вобрал ее губы, и она подчинилась ему, не сопротивлялась, даже слегка откинула голову, чтобы ему было удобнее. Она ощутила, как напряглись ее соски, стали острыми. Рудольф прижал ее еще сильнее, и она вдруг почувствовала, как у него внизу что-то стало плотным и выпуклым. Она даже испугалась, что он не выдержит, и это может произойти сейчас, здесь, на лестничной площадке – она ведь совсем не защищена, только тонким ситцем платья. Людмила рассказывала, что у нее это впервые произошло в подъезде, она даже не успела ничего понять. Катерина поспешно бросилась к двери, от волнения не могла попасть ключом в замочную скважину, нажала на кнопку звонка. Она слышала, как звякнула цепочка, щелкнул замок первой двери, – в квартире академика двери были двойные.

– До завтра, – крикнул Рудольф и побежал вниз по лестнице, не вызывая лифта, будто они уже совершили что-то незаконное, и он спешил скрыться.

Людмила открыла дверь, глянула на нее.

Стр. – Чего дышишь, как загнанная лошадь? Целовались, что ли?

– Целовались, – подтвердила Катерина и ушла в кресло.

– Приятная процедура, – заметила Людмила. – Для этого нужен опыт.

– Он опытный, – ответила Катерина. Ей хотелось быть откровенной, теперь и она могла кое-что рассказать Людмиле, они как бы стали ровней друг другу. Раньше Катерина только слушала рассказы Людмилы, самой ей рассказывать было нечего.

– Он и его мать пригласили меня на ужин, – сообщила она.

– Могла бы напомнить обо мне. Я бы тоже поужинала в семейной обстановке.

– Извини, не подумала, – призналась Катерина.

– Дело не во мне, – отмахнулась Людмила. – Вдвоем всегда удобнее. Одна солирует, другая наблюдает, она как бы в тени, на нее не обращают внимания. Пойми, это очень важный визит. Если ты собираешься за него замуж, присмотрись к его матери, она же твоя будущая свекровь. Как она встретит, как прореагирует. Очень часто семьи распадаются из-за свекровей. Он маменькин сынок.

– Почему ты так думаешь?

– Я не думаю, я просто хорошо запоминаю, что говорят. А он мне рассказывал, что отец от них ушел, а когда мужчина уходит, не всегда виноват он.

– Ну, зачем же думать самое плохое? – возразила Катерина.

– Думать не надо, смотреть надо, думать будем потом.

Утром Катерина проснулась в замечательном настроении. Она и работала с настроением, успела наладить два пресса, теперь ей платили еще и полставки слесаря-наладчика. Обычно она с работы ехала не торопясь, заходя в магазины, если не купить что-то, то просто посмотреть на новые, особенно импортные товары. Их все больше становилось в Москве: польская одежда, чешская обувь, гэдээровская косметика “Флорена”. Сейчас Катерина неслась, экономила секунды на переходах, хотя еще накануне вечером она постирала кофточку, а погладить ее успеет за пять минут.

Людмила уже ждала. Она осмотрела Катерину, когда та переоделась, предложила переменить клипсы на более светлые.

– Хороша! – прокомментировала Людмила. – Жаль, что такому дураку достанется.

– Он не дурака, он поумнее нас обеих, вместе взятых!

– Не преувеличивай, – оборвала ее Людмила. – Помни, что ты красивая, умная, тебе ничего от них не надо.

– Мне от них ничего не надо, – подтвердила Катерина.

– Тогда с Богом, – Людмила перекрестила Катерину и сама Стр. удивилась своему жесту. Она была неверующей – о таких говорили, что они не верят ни в бога, ни в черта – по суеверной. Антонину Николай уже представил своим родителям, теперь настала очередь Катерины. А Бог, как известно, любит троицу. Она готова даже съездить в Челябинск, и уж постарается произвести впечатление на родителей Гурина. Более скромной, бережливой и работящей, чем она, его родители никогда не видели и не скоро увидят.

Рудольф ждал Катерину у метро. Он жил недалеко от метро, и быстро они дошли до его дома – стандартной пятиэтажки. Катерина хотела бы жить в таком доме.

После квартиры на площади Восстания и довольно просторной комнаты в общежитии квартира Рачковых из двух смежных комнат показалась Катерине крохотной, к тому же чересчур забитой мебелью.

Мать встретила их в передней, в которой двоим не разойтись, протянула Катерине руку и мгновенно осмотрела ее. Осталась ли она довольна Катерина определить не смогла. Мать улыбнулась, провела ее в большую комнату, сказала Рудольфу:

– Развлекай гостью, – и тут же вышла на кухню.

– Это комната мамы, – объяснил Рудольф. – Наша с братом – следующая.

Следующая была совсем крохотная, в ней теснились кровать, небольшой диванчик, на котором спал, вероятно, младший брат, небольшой журнальный столик и один стул. Катерина только заглянула в эту комнату – Рудольф тут же увел ее в большую и усадил в кресло. Младший брат помогал матери на кухне, он внес блюдо с салатом, глянул на Катерину и хотел было тут же уйти.

– Познакомься, – велел Рудольф.

Мальчик протянул руку:

– Витя.

– Запомни, – объяснил Рудольф, – когда знакомятся с женщиной, то ждут, когда она протянет руку. Женщина это делает первая.

– Ладно, – буркнул Витя, – запомню.

И мне надо запомнить, подумала Катерина. С некоторым беспокойством она оглядела стол, накрытый на три персоны. Возле каждой тарелки лежали по три вилки разных размеров, по три ножа.

Ну, ода вилка для мяса, другая, наверно, для рыбы или салата, а для чего же третья? Вот здесь-то и раскроется, что никакая она не дочь академика, а псковская деревенщица.

Рачкова внесла вазу с цветами, которые купила Катерина. Они с Людмилой долго совещались, что лучше купить – цветы или конфеты, и решили, что все-таки цветы.

– Прекрасные цветы! – похвалила Рачкова и улыбнулась Стр. Катерине. – Тесновата у нас, конечно, – добавила она, с трудом протискиваясь к столу.

– У вас замечательная квартира, – искренне похвалила Катерина.

– Это вы из вежливости, – улыбнулась Рачкова. – Вот у вас квартира действительно замечательная, – и, по-видимому, заметив недоумение Катерины (откуда бы ей знать о квартире?), пояснила: – Мне Рудик рассказывал. Но такие квартиры в Москве имеют только известные люди. Вы, конечно, знаете, что на Западе в столицах есть престижные районы, очень дорогие, где селятся только богатые и известные люди. Теперь и у нас в Москве есть такие престижные дома. Когда говорят: ”Я живу в высотном доме на площади Восстания или в высотном доме на Котельнической набережной, или у Красных ворот”, можно даже не спрашивать, из какой вы семьи. Сразу ясно, что это замечательная семья заслуженных людей.

Катерина уже с тоской подумала, что ничем хорошим это не закончится. Рудольфу она, наверное, смогла бы объяснить, но его мать никогда ей не простит обмана. Соврала один раз, соврет и в следующий. К тому же мать, конечно, хотела бы, чтобы у сына была жена из хорошей, известной, обеспеченной семьи, которой не надо помогать – наоборот, ему самому помогут.

Катерина почувствовала, что пауза затягивается, мать ожидала ответа на свой монолог о престижных домах и их заслуженных жильцах. Катерина же не могла придумать, что бы ей ответить. Выход нашла Рачкова, переменив тему.

– Где вы в этом году отдыхали? – спросила Рачкова, – Не в Крыму ли?

– Да, – подтвердила Катерина, пытаясь сообразить, какой город назвать в Крыму, где она никогда не бывала. У нее вдруг из памяти вылетели названия всех крымских мест.

– Так в этом году ведь холодно было, – заметила Рачкова.

О том, что в Крыму холодно, Катерина не слышала, поэтому ответила уклончиво.

– Не то, чтобы замерзли, но бывает теплее.

И сама себе стала противна. Вобла сухая, нет, чтобы чего-нибудь рассказать веселое. Выручил Рудольф. Он открыл бутылку сухого вина.

– Мама, ты заговорила Катю, а разговорами сыт не будешь.

Предлагаю начать, – Рудольф разлил вино и поднял свой бокал. – Предлагаю выпить за знакомство.

– Которое, я в этом уверена, перейдет в крепкую дружбу, – и Рачкова чокнулась с Катериной. Катерина пригубила боясь опъянеть, как с ней случилось в кафе. Рудольф взял среднюю вилку, Катерина Стр. взяла точно такую же. Все будет хорошо, подумала она, если не торопиться и обдумывать ответы. Пусть решат, что она медлительная и флегматичная, и ведь такие девушки бывают.

Младший Рачков, по-видимому, проголодался, схватил вилкой кусок рыбы, вилкой же его разорвал и тут же получил замечание от матери:

– Для рыбы есть специальный нож!

– Я забыл, какой, – признался Рачков-младший.

– Я же тебе все утро учила. Что про тебя наша гостья подумает?

– Я хорошо подумаю, – сказала Катерина.

Рачкова принесла зажаренную в духовке утку. Рудольф специальными ножницами ее разделал. Рачкова ловко и довольно быстро управилась с птицей. Катерина решила не рисковать и отказалась.

– Спасибо. Все очень вкусно, но, извините, я не выдержала, и прежде чем ехать к вам, поела.

Потом, когда ехала обратно, купила у метро несколько пирожков с ливером и тут же съела.

Она открыла дверь квартиры и услышала шум пылесоса.

Людмила занималась уборкой.

– Давай, подключайся, – сказала она. – Хозяева телеграмму прислали: приезжают в субботу, уже билеты взяли. Что значит интеллигентные люди – предупреждают! Боятся врасплох застать, – и, почувствовав, что Катерина не в настроении, обеспокоенно спросила.

– Не понравилась?

– Не знаю, – односложно ответила Катерина. Ей не хотелось ничего рассказывать.

– Ну, это скоро выясниться, – бодро заверила Людмила.

– Конечно, все выяснится. Надоело вранье. Я жила нормально. Я была такой, какая есть. Не хуже, и не лучше. Почему я должна быть дочерью академика, если я ему седьмая вода на киселе? – почти выкрикнула Катерина.

– А ты уже не дочь академика с субботы, – спокойно сказала Людмила. – С субботы ты снова штамповщица с галантерейной фабрики.

– Как я ему об этом все скажу?

– А никак не говори. Позвони и скажи, что уехала учиться в Оксфорд, в Англию.

– Какая Англия?

– Можешь позвонить, сказать, что выходишь замуж. Скажешь:

прости, дорогой!

– Но он придет сюда и начнет выяснять.

Стр. – Ты объясни все Изабелле. Она замечательно его выставит.

– А что ты решила с Гуриным?

– А чего Гурин? – удивилась Людмила. – Тоже мне, принц датский! Скажу, как есть. Если любит, – простит. Это и будет его первая проверка. Начнет залупаться, значит – иди гуляй, дорогой.

– Может быть, надо было сразу все рассказать? – вслух подумала Ктерина.

– Может быть, – согласилась Людмила.

Зазвонил телефон.

– Это, наверное, Рудольф, – Катерина бросилась к телефону. – Он обещал позвонить, узнать, как я доехала. Алло, – Катерина сняла трубку и тут же протянула Людмиле. – Это тебе, Гурин.

– Очень хорошо, – сказала Людмила, зачем-то поправила прическу, взяла трубку. – Здравствуй, дорогой. Когда увидимся? А когда сможешь? В воскресенье? Замечательно! Где? Давай на Суворовском бульваре. Не знаешь, где Суворовский бульвар? Надо изучать Москву. А какие места в Москве ты знаешь? Центральный телеграф? Замечательно. Тогда встретимся в одиннадцать. Может быть, тебе потом будет что рассказать маме. Что рассказать? Это ты узнаешь. Что случилось? Ничего! Я абсолютно здорова. И по прежнему красива. И ты мне по-прежнему нравишься. И я тебе?

Замечательно. Я буду в голубом платье, в левой руке у меня будет газета “Известия”. Как зачем? Чтобы ты меня узнал. Ты меня узнаешь из миллиона? Вот и проверим, дорогой. Да, сюда больше не звони. У нас телефон сняли. Наверное, по государственной необходимости.

При встрече все объясню. Чао, дорогой!

– Они посидели молча.

– Завтра я в ночную смену, – сказала Людмила, – так что Рудольфа приглашай на завтра.

– Может быть, ему сказать все по телефону? – спросила Катерина.

– Зачем же? Это надо говорить с глазу на глаз. И проверишь на вшивость.

– Он-то не виноват, виновата я.

– Ни в чем ты не виновата! Это был розыгрыш. Юмор! Вот и проверишь, есть ли у него чувство юмора.

– Ладно, – решила Катерина. – Ну, и пусть будет неприятный разговор. Переживу.

– Конечно, переживешь, – согласилась Людмила. – Не первый неприятный, и не последний. А теперь давай берись за уборку.

Квартиру мы должны сдать в более чистом виде, чем приняли, чтобы в следующий их отпуск поселиться здесь снова.

– Следующего раза не будет...

Стр. – Не скажи. Ничего не известно.

– Завтра все будет известно, – сказала Катерина и взялась протирать книги.

И снова зазвонил телефон. Людмила взяла трубку.

– Это тебя!

– Я слушаю, – сказала Катерина. – Спасибо, что позвонил. Все нормально. Доехала быстро. Как завтра? – Катерина посмотрела на Людмила, та кивнула. – Вечер у меня свободный. Да. Приходи. После шести я буду дома. Я тебя тоже целую, – тише, чем обычно, сказала Катерина. Людмила сделала вид, что не слышит.

И вот завтра наступило. Катерина приготовила фруктовый салат из огурцов и помидоров, внизу в гастрономе купила отбивные, сардины и шпроты взяла из запасов Изабеллы, к приходу Рудольфа запекла в духовке картошку.

Рудольф пришел с шампанским, водкой и цветами. Он положил шампанское и водку в холодильник и стал помогать накрывать на стол.

– Какая закуска! – произнес он с восторгом. – Пока охлаждается шампанское, может быть выпьем водочки? – предложил он.

– Я никогда не пила водки, – призналась Катерина. – Один раз попробовала еще в школе и чуть не задохнулась.

– Ты уже повзрослела. К тому же в жизни надо знать вкус всего. Я тебе налью наперсток.

– Ну, если наперсток, – согласилась Катерина.

– Вначале выдохни, а потом опрокидывай, – и Рудольф показал, как это делается.

Катерина выдохнула, опрокинула и удивилась – водка не обожгла горло. Рудольф открыл шампанское. Катерина прикрыла платье скатертью, чтобы шампанское не попала, но Рудольф открыл аккуратно. У него сильные руки, отметила Катерина. Когда девочки на днях рождения в общежитии открывали шампанское, пробка вылетала, и все прикрывались или отходили, чтобы не оказаться облитыми.

– За тебя! – предложил Рудольф.

– За тебя! – ответила Катерина.

– За нас! – поднял бокал Рудольф.

От волнения и усталости – все-таки весь день простояла у станка – от выпитой водки и шампанского у Катерины приятно кружилась голова, она помнила, что собиралась все рассказать Рудольфу, но решила, что расскажет, когда он будет уходить.

Рудольф поставил на проигрыватель пластинку, и зазвучала популярная в те годы “Бесаме! Бесаме, мучо!”. И через много лет эта Стр. песня будет напоминать Катерине тот вечер. Слыша эту мелодию, она будет думать, какой же была дурой. Не будь этой песни и этого вечера, она могла бы прожить совсем иначе, более счастливо и безмятежно. Если бы она могла знать заранее, что Рудольф, который пригласил ее сейчас на танец, навсегда останется в ее жизни и приносить ей будет одни несчастья! А пока они танцевали в громадной квартире, переходя из комнаты в комнату. Рудольф целовал ее, вел в танце, обходя кресла, столы, и она подчинялась ему, думая, как прекрасно, когда ни о чем не надо думать – надо только подчиняться.

Рука Рудольфа соскользнула с ее талии и остановилась ниже, там где не должна была бы находиться. Катерина ждала, когда он уберет руку, но он не убирал. Пусть будет так, потому что, возможно, это их последний вечер. А если не последний и она станет его женой, то мужу можно позволить все.

Пластинка закончилась, Рудольф отошел к проигрывателю, а она, обессиленная, села на диван. А Рудольф снова поставил “Бесаме!

Бесаме, мучо!”Катерина боялась, что он поставит другую пластинку и разрушит ту близость, которая возникла между ними благодаря этой музыке, но Рудольф будто предугадывал ее желания. Ей хотелось пить, она даже не успела попросить его, а он уже нес шампанское.

Напьюсь ведь, подумала Катерина.

Рудольф сел рядом, и они снова целовались. Потом оказалось, что они лежат рядом. Она прижалась к нему, ей хотелось уснуть, и она забылась. Она чувствовала, что Рудольф ее раздевает, подумала, какой он заботливый, наверное не хочет, чтобы она измяла одежду.

Сейчас он отнесет ее в постель, как относил ее отец в детстве. Когда он стал целовать ее грудь, живот, она поняла, что лежит совсем голая, даже без лифчика. Она прикрыла грудь руками, но Рудольф был настойчив, он отвел ее руки и снова целовал. В этом нет ничего неприличного, она в книгах читала, что мужчины целуют у женщин грудь. Рудольф навис над нею, прижав, и она почувствовала как он осторожно будто боясь потревожить, входит в нее – и вспомнила о противозачаточных таблетках и предостережения Людмилы.

– Мне надо в ванную, – сказала она.

– Потом, потом, – повторял Рудольф. Она вдруг услышала, как гулко бьется ее сердце. Она все-таки сделала попытку вырваться, но не смогла. На мгновение она расслабилась, и он вошел в нее сразу, она почувствовала легкую боль и тут же забыла про нее. Рудольф уже вышел и снова вошел, было приятно, что он такой нежный, не торопится. Она подумала – раз уж это случилось, то пусть продолжается долго-долго. Таких ощущений она еще не испытывала, Стр. только догадывалась о них. И вдруг Рудольф заспешил, она обняла его, понимая, что сейчас произойдет то. о чем рассказывали девочки в общежитии. Ей показалось, что она несется вскачь на лошади, как когда-то в детстве. Она уловила его ритм и подстроилась, теперь она взлетала вместе с ним, обхватив своими ногами его ноги. Наверное, это и есть счастье, подумала она и тут же уснула.

Она проснулась и встретилась взглядом с Рудольфом. Он рассматривал ее. Ей захотелось прикрыться, но прикрыться было нечем.

– Принеси халат из ванной, – попросила она.

О чем мы будем говорить, что он скажет, когда вернется? Лучше бы поцеловал и ничего не сказал, но Рудольф, укрыв ее халатом, сказал:

– Поразительно!

– Что поразительно? – спросила она.

– То, что ты оказалась девушкой и что я у тебя первый. Это так приятно!

Что-то ей не понравилось в его словах, но она не хотела это додумывать до конца.

– И еще, – сказал Рудольф, – если бы ты не была девушкой, то я подумал бы, что ты профессионалка.

Катерина молчала, не понимая, о чем он говорит.

– Ты такая понятливая, так слушаешься, так чувствуешь партнера, – продолжал Рудольф.

Она подумала, что у него, наверное, было много женщин, и, наверное, есть какие-то правила, как быть с мужчиной, чтобы ему нравилось;

она этих правил не знала, просто так получилось, и в следующий раз может не получиться. А Рудольфа учила, наверное, опытная женщина, старше его, разведенная. Катерина знала, что столичные парни жили с женщинами старше себя, потом их почти всегда бросали и женились на молодых.

– Я пойду в ванную, – сказала Катерина.

В ванной она закрыла дверь на задвижку, хотя, зачем закрываться, он уже видел ее совсем голой. Одна стена в ванной была сплошным зеркалом. Катерина осмотрела себя. Что в ней изменилось теперь, когда она стала женщиной? Она не нашла никаких изменений, кроме голубоватых теней вокруг глаз. Она попробовала разогнать их, размять пальцами, но тени не исчезли. Иногда она, когда ехала утром на работу: видела эту голубизну под глазами у других женщин.

Сейчас поняла: значит, они были счастливы ночью. Потом она, глядя на женщину, всегда определяла, была ли та счастлива: у тех, кто ничего не испытал, глаза были обыкновенными.

Стр. Катерина встала под душ и увидела, что вода стала красноватой.

Она знала от старших, что после того, как мужчина впервые войдет в тебя, должна быть кровь, но все-таки ей стало неприятно.

Она насухо вытерлась, надушила волосы и грудь, чуть-чуть, чтобы убыль духов во флаконе не заметила Изабелла, и вышла из ванной.

Рудольф на кухне жарил яичницу.

– Очень хочется есть, – пояснил он. Они снова сели за стол.

Рудольф налил ей шампанское, а себе водки. Она выпила с удовольствием, очень хотелось пить. Ее движения стали не очень точными, она не могла поймать вилкой маслину и рассмеялась.

И Рудольф рассмеялся. Самое время рассказать ему всю правду, но не хотелось. Рудольф сел к ней на подлокотник кресла, распахнул халат и стал целовать ее грудь, потом поднял ее и на руках отнес в постель. Я, наверное, тяжелая, подумала Катерина, и ей стало жалко Рудольфа.

Рудольф не торопился. Он расстегивал пуговицы на халате все ниже и ниже, и она опять оказалась голой. Он тоже разделся.

Катерине очень хотелось посмотреть на него – она ни разу в жизни не видела голого мужчину, только маленьких мальчиков. Она приподнялась, разглядывая его.

Покрасневшее лицо Рудольфа нависло над ней. Она увидела его расширенные зрачки и даже немного испугалась, но тут же забыла про все. Она слышала его тяжелое дыхание, подумала, что, может быть, ему тяжело, он поднимал и опускал свое тело, и когда он опускался, она поднималась ему навстречу. И вдруг с нею что-то случилось, горячая волна распирала ее бедра. Ей хотелось, чтобы он двигался быстрее, она не выдержала и сказала ему:

– Ну, быстрее! Я тебя умоляю!

Но Рудольф, наоборот, замедлил движения, и тогда заспешила она и уже не могла удержаться, обняла его, и ей показалось, что она на мгновение потеряла сознание.

Потом она услышала голос Рудольфа:

– Мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой.

Она хотела спросить, сколько же у него было женщин, но не решилась.

– Мне сказать “спасибо”за комплимент? Что обычно отвечают женщины, когда их хвалят?

– По-разному, – Рудольф устало улыбнулся. – Что-то вроде: что ты, что ты, дорогой! Это не я, это ты был прекрасен!

– Здесь я пас, – призналась Катерина. – Мне не с кем тебя сравнивать. Ты первый и единственный.

Стр. – Я бы хотел таким и остаться, – сказал Рудольф.

– Я тоже этого бы хотела, – согласилась Катерина.

...Потом такие признания она будет выслушивать и от других мужчин.

Один из ее любовников – он же деловой партнер, скажет:

– Ты талантлива во всем. И в постели тоже.

Катерина поверила ему. Она вообще хорошо чувствовала свое тело. Хорошо танцевала, играла в волейбол, в теннис, хорошо водила машину. Она чувствовала мужчину, как механизм со своими особенностями – так же, как чувствовала станок, испытательный стенд. Надо только понять особенности механизма и подстроиться.

Позднее она была всегда готова на импровизации, если мужчина этого хотел, но стеснялся не мог решиться – тогда она решала за него.

Некоторые мужчины любили, чтобы решали за них, направляли, диктовали...

Катерина разбудила Рудольфа утром перед тем, как должна была придти Людмила с вечерней смены. Рудольф снова потянулся к ней, но он спешил, и все быстро закончилось.

У двери он поцеловал ее, вернее, клюнул в губы и ушел.

Людмила вошла, оглядела ее и сказала:

– Сегодня ты не работник. Позвони, скажи, что заболела, отоспись.

– Мне надо обязательно, – объяснила Катерина.

Она смотрела, как завтракает Людмила, ей есть не хотелось.

– Ну, как он? – спросила Людмила.

– Не знаю. Мне не с кем сравнивать...

– Расскажи, как все было.

– Собственно, нечего. То ли было, то ли нет...

Катерина не стала рассказывать. И потом она никому никогда не рассказывала о своих отношениях с мужчинами.

– А как он отреагировал на то, что ты не дочь академика и через два дня съезжаешь с этой квартиры?

– Никак, – ответила Катерина.

– Совсем никак? – поразилась Людмила.

– Совсем никак, – подтвердила Катерина. – Мы об этом просто не говорили.

– А как же дальше?

– Как-нибудь!

– Ты тогда объясни все Изабелле.

– Может быть, – согласилась Катерина. Ей не хотелось думать, что будет через два дня или через два месяца. Что будет, то будет!

Катерина приехала на фабрике, увидела Леднева, он ругался с Стр. бригадиром слесарей, который не дал наладчиков в ночную смену, поэтому половина станков с утра не работали.

– Успокойся, – Катерина улыбнулась Ледневу, погладила его по плесу. Леднев почему-то смутился, посмотрел на нее внимательно и с удивлением спросил:

– А чего ты сегодня такая красивая?

– Только сегодня? – переспросила она.

– Всегда, но сегодня особенно...

Катерина улыбнулась ему и пошла договариваться с бригадиром.

Опытного наладчика она отправила на совсем старые станки, а сама вместе с молодыми слесарями перешла на регулировку прессов. У нее все получалось в этот день. Она никогда еще не испытывала такого спокойствия и умиротворенности. Она не торопилась, в столовой встала в самый конец очереди. Почему мне так хорошо, думала она.

Ведь ничего не изменилось в моей жизни! Может быть изменилось?

Может быть, я теперь не буду одна? Если я перееду к Рудольфу, то нам, наверное, выделят маленькую комнату. Теперь разрешено вступать в строительные кооперативы. И Рудольф, и она во время отпуска могут поехать со строительным отрядом на заработки. За два года вдвоем они смогут скопить на первый взнос.

Вечером она и Людмила пылесосили квартиру, перетирали книги.

Утром Людмила собрала свои вещи и уехала в общежитие.

– Чтобы не расстраивать хозяйку, – пояснила она. – Увидит меня, потом весь вечер будет проверять наличие вещей, а вдруг что-нибудь стащили.

– Изабелла не дурочка, – возразила Катерина.

– Не дуры как раз самые недоверчивые. Я бы и сама проверила, если бы в моей квартире кто-нибудь прожил месяц.

Тихомировы приехали на такси, привезли с юга виноград, груши, персики. Поужинали вместе, и академик удалился в свой кабинет читать накопившиеся за месяц газеты.

– Мне надо тебе кое-что рассказать, – сказала Катерина. Изабелла насторожилась, но когда Катерина стала рассказывать о Рудольфе, поудобнее устроилась в кресле, налила себе и Катерине ликеру и, не перебивая, выслушала весь ее рассказ.

– Что же мне ему сказать? – спросила Изабелла.

– Что мы переехали к бабушке. Рудольф будет звонить в общежитие.

– А признаться не хочешь?

– Хочу, но боюсь... Может быть, чуть позже.

– Признавайся, – посоветовала Изабелла. – Запутаешься.

– Может быть, и признаюсь при следующей встрече, – Стр. согласилась Катерина.

– Вот что, – решила Изабелла. – Я скажу, что вы уехали на каникулы в деревню.

– А если он спросит, в какую?

– Я не обязана отчитываться перед незнакомым мне человеком.

– А почему я уехала и не позвонила?

– Не дозвонилась. На квартире у него нет телефона, а на работу не дозвонилась. Занято было. Пожалуйста, я могу тебе подыграть.

Пригласишь этого Рудольфа к нам, поужинаем, я посмотрю на него, послушаю. Нынешние молодые устроены не так уж и хитро. В конце концов, он тоже не принц датский. После сможешь сказать, что родителям, то есть, нам, он не понравился, и встречайся с ним, где угодно.

– Где? – удивилась Катерина.

– Это уж его заботы, – ответила Изабелла. – Он мужик, он должен организовать. Можно снять комнату, взять ключ у приятеля.

Миллионы в таком положении, выкручиваются. У меня до академика был роман. И он брал ключ от квартиры у приятеля, и я у подруг.

– У меня нет подруг с отдельными квартирами.

– Не бери в голову, – отмахнулась Изабелла. – Это его проблемы.

На этом, кстати, мужик проверяется. И насколько любит, и насколько оборотист.

Рудольф в этот вечер работал на “Теленовостях”почти до полуночи.

Катерина из метро позвонила в комнату телеоператоров, позвала Рудольфа и назначила свидание на завтра. Рудольфу хотелось поговорить, но у автомата уже выстроилась очередь, и она закончила разговор, сказав на всякий случай, что звонит от подруги, чтобы он не трезвонил в квартиру академика.

На следующий день они встретились у памятника Пушкину, прошлись по улице Горького, свернули на Садовое кольцо, дошли до Высотного дом на площади Восстания.

– Может быть, ты познакомишь меня с родителями? – предложил Рудольф.

– Чуть позже, – пообещала Катерина. – Они только что приехали, отец простудился, и у нас дома пока никто не бывает.

– Подождем выздоровления! – согласился Рудольф.

– Кстати, может быть, мы с Людмилой уедем к родным отца в деревню.

Все-таки каникулы, и хочется побывать на природе.

– А где эта деревня? – спросил Рудольф.

– В Псковской области, – ответила Катерина, что было правдой.

Стр. Родственники ее отца жили в деревне Блины, в нескольких километрах от Красногородаска.

– Замечательно! – обрадовался Рудольф. – У меня почти неделя отгулов, и я с удовольствием приеду в эти Блины. Ты оставь мне адрес.

– Обязательно оставлю, – пообещала Катерина. – Только мне вначале надо туда приехать, спросить родственников.

– Никого и ни о чем просить не надо, – ответил Рудольф. – Я сниму комнату в соседней избе. Псковская область – не Сочи, не думаю, что это будет дорого.

– Можно и так, – согласилась Катерина. – Но это мы решим чуть позже.

Рудольф поцеловал ее, не обращая внимания на проходивших мимо них жильцов дом. Она бросилась в подъезд, поздоровалась с вахтершей, поднялась на лифте на восемнадцатый этаж, посидела на лестничной площадке несколько минут, за это время Рудольф наверняка уже дошел до метро и уехал.

Сама она пошла к метро, не торопясь, зная, что в этот вечер уже ничего не произойдет. В общежитии она разогреет макароны на подсолнечном масле. Антонина и Людмила наверняка сидят в Красном уголке у телевизора, она почитает “Милый друг” Мопассана.

В школе Катерина пропустила этот роман, читала, в основном, то, что требовалась по программе, Мопассан же в программу не входил.

Теперь, когда она провалилась в институт и у нее был небольшой перерыв – пока она снова начнет готовиться, можно позволить себе почитать то, что читали другие. К тому же, это был роман о мужчине, а ее в последнее время стало интересовать, что думают мужчины о женщинах, и женщины о мужчинах.

У метро Катерина увидела Рудольфа. Он стоял у входа курил и рассматривал входящих и, как ей показалось, в основном, девушек.

Еще не осознав даже, почему она это делает, Катерина бросилась в сторону, стараясь спрятаться в толпе. Слава богу, он ее не увидел. Как бы она ему объяснила, куда и к кому едет? Она бы растерялась, покраснела, ничего не успела бы придумать. Сейчас она могла ускользнуть и пройти по Грузинской до метро Белорусская, но ей очень хотелось узнать, почему не уехал Рудольф. Может быть, он назначил свидание другой девушке? Немного подождав, Катерина увидела, как Рудольф подошел к автомату, кому-то позвонил, по видимому, не застал дома, потому что довольно быстро повесил трубку, потом открыл записную книжку и снова тал набирать номер.

А если он звонит в квартиру академика? Она видела, что он говорит, улыбается, но слов расслышать не могла. Может быть, он Стр. разговаривает с Изабеллой? Почему он улыбается? А если Изабелла позовет его к себе? Академик сегодня уехал в Таллин выступать на защите докторской диссертации. А вдруг Изабедле он понравится?

Изабелла всегда рассказывала только о романах своих подруг, но по тому, какие подробности она приводила, Катерина давно догадалась, что это ее собственные романы. Она не осуждала Изабеллу. Академик женясь на женщине вдвое моложе себя, должен был знать, что ему могут изменять. Такое происходило с молодыми женами и в Красногородске, все об этом знали, кроме старых мужей. Изабелла очень привлекательная, и если Рудолф ей понравится, то она тут же уведет его в спальню. У Милого друга в романе Мопассана любовницей вначале была мать, а потом дочь. Может быть и наоборот. И она решила: если Рудольф пойдет к высотному дому, она последует за ним. Она позвонит, откроет дверь Изабелла, и она увидит Рудольфа. А может быть, Изабелла и не откроет.

У молодой работницы Татьяны из цеха, где работала Катерина, был роман с технологом, молодым и интересным парнем. Но он не хотел на ней жениться, и она назло ему вышла замуж за радиста, который на ТУ-104, первом нашем гражданском самолете, летал в Индию. Тот улетал на двое суток, и на эти двое суток технолог переселялся к Татьяне. Когда Катерина спросила ее, неужели она не боится, что ее радист внезапно вернется домой и застанет технолога.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.