WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

НИЖЕГОРОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ имени Н.А. Добролюбова

На правах рукописи

Ежов Павел Сергеевич ХУДОЖЕСТВЕННОЕ СВОЕОБРАЗИЕ ПРОЗЫ М.ОНДААТЖЕ:

ЭВОЛЮЦИЯ ТВОРЧЕСТВА Специальность 10.01.03 – литература народов стран зарубежья (английская, американская литература) ДИССЕРТАЦИЯ НА СОИСКАНИЕ УЧЕНОЙ СТЕПЕНИ КАНДИДАТА ФИЛОЛОГИЧЕСКИХ НАУК

Научный консультант:

кандидат филологических наук

, доцент О.А. Наумова Нижний Новгород – 2003 2 СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ............................................................................................................. 3 ГЛАВА I. Идейно-философский и литературный контекст творчества М.Ондаатже.......................................................................................................... 15 § 1. Постмодернистская парадигма в англоканадском литературном контексте............................................................................................................. § 2. Постколониальный дискурс и новейшая англоканадская художественная практика................................................................................. ГЛАВА II. Ранняя проза М.Ондаатже: эксперимент с границами художественного письма и литературного рода........................................... §1. "Собрание сочинений малыша Билли " и "Сквозь безумие": биография маргинальной творческой личности и характер литературной саморефлексии................................................................................................... §2. "Дело семейное": поиск национально-семейной укорененности и роль художественной детали..................................................................................... ГЛАВА III. Романное творчество М.Ондаатже: единство постмодернистской и постколониальной составляющих........................... § 1. "В львиной шкуре": репрезентация маргинальных групп в альтернативной истории Торонто и значение устного повествования...... §2. "Английский пациент": проблема национальной идентичности и интертексты европейской культуры.............................................................. ЗАКЛЮЧЕНИЕ................................................................................................. БИБЛИОГРАФИЯ............................................................................................ ВВЕДЕНИЕ Майкл Ондаатже (Michael Ondaatje) – один из ведущих современных англоканадских прозаиков и поэтов, чье творчество получило высокие оценки критиков и пользуется успехом у широкой читательской аудитории.

Международную известность принес писателю роман "Английский пациент" (The English Patient, 1992), удостоившийся первой в истории канадской литературы Букеровской премии. Филип Майкл Ондаатже2 родился 12 сентября 1943 г. в Коломбо, столице Цейлона (с 1972 г. – Шри-Ланки). Родословная семейства Ондаатже, принадлежащего к колониальной элите цейлонского общества, восходит к началу 17 в. и насчитывает несколько поколений высокопоставленных государственных служащих и состоятельных плантаторов. Переломным в судьбе семьи становится 1948 г., когда Цейлон получает независимость от Великобритании. Нестабильная политическая ситуация и резкое падение продаж колониальных товаров, основным заказчиком которых выступала бывшая метрополия, приводят к обеднению многих домов цейлонской аристократии, включая и семью Ондаатже. Положение усугубляется прогрессирующим алкоголизмом главы семейства и его неспособностью вести дела. После развода родителей М.Ондаатже отправляют учиться в Англию.

Получив среднее образование в престижной британской школе, М.Ондаатже переезжает в Канаду по настоянию уже проживающего там старшего брата Кристофера, который впоследствии стал крупным финансистом и книгоиздателем3. В университете, где М.Ондаатже изучает филологию и историю, он попадает в круг общения современных канадских Одноименная экранизация в 1996 г. режиссером Э.Миньеллой (Minghella) стала обладателем премии "Оскар" в девяти номинациях.

В настоящем исследовании фамилия писателя приводится в транслитерации;

полуфонетический вариант "Ондатже" (правильная транскрипция – "Ондатжи") принят в статье А.Зверева и двух русских переводах романа "Английский пациент".

Следует отметить, что успех писателя не связан с издательской деятельностью его брата.

поэтов. В частности, важную роль в его творческом становлении сыграл Д.Г. Джонс, чья убежденность в отсутствии у Канады "большой истории" и влиятельной литературной традиции подтолкнула М.Ондаатже к первым литературным опытам. На последнем году университета начинающим поэтом заинтересовался Р.Сустер, включивший несколько стихотворений Ондаатже в антологию "Канада новой волны" (New Wave Canada, 1966).

Незадолго до этого М.Ондаатже стал победителем университетского конкурса поэзии, и У.Клиффорд обратил на него внимание издательства Coach House Press, в котором вскоре вышел его первый стихотворный сборник "Изящные чудовища" (The Dainty Monsters, 1967).

В год издания сборника М.Ондаатже защитил магистерскую диссертацию, посвященную мифологическим элементам в творчестве шотландского поэта Э.Мюира, – тема, во многом определившая его собственный интерес к различным формам мифа. Последующие несколько лет М.Ондаатже преподает в Университете западного Онтарио, а в 1971 г.

становится преподавателем Глендонского колледжа Йоркского университета и занимает эту должность в течение нескольких десятилетий.

Литературный путь М.Ондаатже начался с поэзии4, однако впоследствии он все чаще обращается к прозаической форме, переход к которой носит в его творчестве эволюционный характер и происходит через два экспериментальных произведения – поэму "Человек с семипалыми ногами" (the man with seven toes, 1969) и прозаически-поэтический коллаж "Собрание сочинений малыша Билли" (The Collected Works of Billy the Kid, 1970). Оригинальным этапом творческих поисков в области большой прозаической формы становится произведение "Сквозь безумие" (Coming Through Slaughter, 1976). Ранний период прозаического творчества М.Ондаатже завершает беллетризованная семейная хроника/автобиография К настоящему времени перу М.Ондаатже принадлежат стихотворные сборники "Изящные чудовища" (The Dainty Monsters, 1967), "Крысиная возня" (Rat Jelly, 1973), "Учусь играть в ножички" (There's a Trick With a Knife I'm Learning to Do, 1979), подводящий итог предыдущему этапу творчества, "Земная любовь" (Secular Love, 1984), "Собиратель корицы" (The Cinnamon Peeler, 1989), являющийся компиляцией из предыдущих сборников, и "Манускрипты" (Handwriting, 1998).

"Дело семейное" (Running in the Family, 1982), где писатель отдает дань своим шри-ланкийским корням.

Первые прозаические произведения М.Ондаатже созданы в эстетике постмодернизма и отличаются принципиальным вниманием к процессу художественного письма, размыванием границы между историческим фактом и творческим воображением, использованием в качестве интертекста, наряду с произведениями мировой литературы, таких диаметрально противоположных источников, как нехудожественные документы и мифология массовой культуры. Жанровая природа ранней экспериментальной прозы писателя неоднократно становилась предметом оживленных дискуссий в канадском литературоведении, поэтому автор настоящего исследования счел уместным использовать по отношению к ней жанрово неконкретное обозначение "ранние прозаические произведения большой формы", в отличие от поэтических сборников М.Ондаатже.

Наряду с благоприятными отзывами критиков, первые произведения большой формы принесли М.Ондаатже обвинения в отсутствии якобы столь важного для канадского писателя культурного патриотизма (среди их героев – бандит Уильям Бонни и джазмен Бадди Болден, чьи образы заимствованы из массовой культуры США) и политической наивности, не вяжущейся с его колониальным происхождением ("Дело семейное" обходит вниманием остросоциальные реалии Шри-Ланки, на фоне которых безумства аристократического семейства Ондаатже выглядят не столь уж невинными).

И хотя М.Ондаатже возражает против причисления себя к "этническим" писателям или писателям-иммигрантам (считая себя в первую очередь канадцем), а свободу творческого самовыражения ставит выше любых политических программ, его последующие романы стали своеобразным ответом на подобные критические замечания и могут рассматриваться в контексте постколониализма как особого идейно-художественного явления современности. В романе "В львиной шкуре" (In the Skin of a Lion, 1987) М.Ондаатже обращается к истории Канады, страны, ставшей его второй родиной.

Писатель предлагает собственную версию развития канадского города Торонто в первые десятилетия 20 в. посредством изображения ускользающих от внимания официальной историографии судеб его непосредственных строителей – простых рабочих, многие из которых являются выходцами из восточной Европы. В следующем, наиболее известном романе "Английский пациент" (The English Patient, 1992), за который М.Ондаатже удостоен Букеровской премии, он обобщает свой космополитический опыт принадлежности к разным культурам и одновременно обращается к одному из эпохальных событий 20 в. – второй мировой войне. Наконец, в последнем на сегодняшний день романе "Призрак Анил" (Anil's Ghost, 2000) писатель вновь переносит своих читателей в Шри-Ланку, но игривое настроение, которым пронизано "Дело семейное", сменяется здесь озабоченностью современным состоянием страны, раздираемой гражданской войной. Сфера интересов М.Ондаатже не ограничивается литературным творчеством. Так, он выступил в роли режиссера нескольких документальных фильмов и оказывал активную консультационную Ondaatje's work is perhaps best understood if situated within the context not simply of either mimetic realism or even poststructuralism but rather of the emergence of alliances of marginalized groups attempting either to reclaim the past or to map out a space for the possibility of resistance to forms of cultural domination. – Heble, A. "Rumours of Topography": The Cultural Politics of Michael Ondaatje's "Running in the Family" // Essays on Canadian Writing (Michael Ondaatje Issue), No. 53, Summer 1994. – P. 187.

За исключением не вызывающего сомнений названия "Английский пациент", фигурирующего в таком виде в двух русских переводах романа и его экранизации, переводы названий остальных произведений М.Ондаатже принадлежат автору настоящего исследования. В связи с этим необходимо сделать несколько замечаний. Название сборника Dainty Monsters представляет собой аллюзию на фр. monstre dlicat из обращения к читателю в "Цветах зла" Ш.Бодлера;

предлагаемый вариант приводится без сверки с русскими переводами поэта. Фраза Rat Jelly имеет значение "крысиное желе", которое актуализируется в сборнике, однако без специального пояснения дословный перевод выглядел бы шокирующим. В тексте романа Coming Through Slaughter отсутствуют ссылки на "бойню", однако в нем содержится единичное упоминание населенного пункта Слотер, расположенного на пути к сумасшедшему дому, где окончил свои дни главный герой;

автор счел возможным предложить описательный перевод с сохранением динамического оттенка значения оригинала. В названии Running in the Family на значение идиомы to run in the family накладывается семантика глагола движения, причем в произведении происходит актуализация обоих значений;

в русском переводе автор попытался частично сохранить семантику идиомы. В этом смысле более адекватным представляется перевод "Яблоко от яблони", однако он слишком далек от оригинала, чтобы употреблять его при первом знакомстве русскоязычного читателя с произведением.

поддержку при сценической постановке "Собрания сочинений малыша Билли" и экранизации романа "Английский пациент". М.Ондаатже является редактором ряда сборников стихотворений и рассказов канадских авторов, с 1985 г. совместно со своей второй женой Л.Спалдинг выпускает литературный журнал "Брик" (The Brick), а также проявил себя в качестве литературоведа – ему принадлежит монография о творчестве канадского писателя Л.Коэна и ряд критических статей, в том числе о мастере "магического реализма" Г.Гарсиа Маркесе.

Вот уже несколько десятилетий творчество М.Ондаатже привлекает внимание литературных профессионалов, и на сегодняшний день корпус критических работ о его поэзии и прозе насчитывает несколько монографий и десятки статей в литературоведческих журналах, сборниках и справочно энциклопедических изданиях, не считая многочисленных обзоров и рецензий в прессе. Кроме того, М.Ондаатже посвящено значительное число магистерских и докторских диссертаций канадских и зарубежных исследователей. Избранные статьи по ранним произведениям М.Ондаатже содержатся в сборнике под редакцией С.Солеки8, позднее выпущен специальный номер журнала Essays on Canadian Writing (No. 53, 1994);

оба издания охватывают лишь небольшую долю журнальных статей о творчестве писателя. Из энциклопедических материалов отдельного внимания заслуживает объемная статья коллеги М.Ондаатже по Глендонскому колледжу Э.Мандел, размещенная в "Словаре литературных биографий",9 которая до выхода отдельного биографического исследования Э.Джевински (см. далее) Библиографические сведения по этим работам и публикациям за пределами Канады размещены в интернет-каталоге Национальной библиотеки Канады (www.nlc-bnc.ca). Аннотированная библиография критических работ по ранним произведениям писателя приведена в следующем источнике: Brady, J. Michael Ondaatje: An Annotated Bibliography // The Annotated Bibliography of Canada's Major Authors. Eds. R.Lecker and J.David. Vol 6. – Toronto: ECW Press, 1985. – P. 129-205.

Solecki, S., ed. Spider Blues: Essays on Michael Ondaatje. – Montreal: Vehicule Press, 1985. – 369 p.

Mandel, A. Michael Ondaatje // Dictionary of Literary Biography. Vol. 60, "Canadian Writers since 1960: Second Series". Ed. W.H. New. – Detroit: Gale Research Company, 1987. – P. 273-281.

считалась наиболее достоверным источником биографических сведений о писателе. Первой монографической работой, уделяющей значительное внимание М.Ондаатже, является книга влиятельного канадского поэта и критика Д.Ли11, который в качестве редактора издательства House of Anansi Press сыграл существенную роль в процессе работы молодого писателя над произведениями "Собрание сочинений малыша Билли" и "Сквозь безумие".

Исследование носит скорее эссеистический, чем строго научный характер, что отражено в его подзаголовке ("Эссе о литературе и космологии"), и является опытом построения альтернативной логики познания, основанной на дихотомии между "землей" (earth) и "миром" (world), символизирующими соответственно естественное и рассудочное начала. Образцом применения новой логической модели является анализ формально-структурных особенностей произведений М.Ондаатже и Л.Коэна. Книга Д.Ли является авторитетным источником цитирования в канадском литературоведении и в то же время становится объектом критики за субъективизм исследовательской позиции и неоправданную теоретическую усложненность. В монографии Л.Мундвилера13, коллеги М.Ондаатже по Университету западного Онтарио, содержится обзор различных аспектов раннего творчества писателя, включая его кинематографические эксперименты. В то же время исследование является характерным примером того, что Д.Барбур и Л.Хатчеон называют "тематической критикой" (thematic criticism), исходящей из предписательных эстетических или социально-политических установок М.Ондаатже настолько тщательно оберегает свою частную жизнь от любопытства критиков и журналистов, что нередко подает ложные сведения о себе для публикации в энциклопедиях канадских литературных персоналий.

Lee, D. Savage Fields: An Essay in Literature and Cosmology. – Toronto: House of Anansi, 1977. – 125 p.

См. серию статей в Canadian Journal of Political and Social Theory, Vol. 3, No. 2, Spring-Summer, 1979, где приводится интерпретация исследования с точки зрения социолога (Bradshaw, L. A Second Look At "Savage Fields". – P. 139-151), филолога (Godfrey, D. On "Savage Fields" And The Act Of Criticism. – P. 152-158), а также ответ Д.Ли своим критикам (Lee, D. Reading "Savage Fields". – P. 161-182).

Mundwiler, L. Michael Ondaatje: Word, Image, Imagination. – Vancouver: Talonbooks, 1984. – 160 p.

исследователя. Позднее работа нередко подвергалась критике за излишнюю "политизированность" подхода14.

Уже в первых произведениях М.Ондаатже прослеживается тенденция не только к кроссжанровости, но и к синестезии, диалогу литературного творчества с другими видами искусств. Фотографии нередко становятся их неотъемлемой частью и элементом постмодернистской поэтики, джазовая структура и стилистика выступают их организационным моментом, в них постоянно встречаются ссылки на изобразительное и пространственное искусство. Критики неоднократно отмечали влияние театра на творчество писателя, а также связь между его кинематографическими экспериментами и используемой в его романах техникой монтажа.15 Неудивительно, что, помимо ряда статей, к настоящему времени опубликованы две монографии, в которых имя М.Ондаатже фигурирует при изучении влияния на канадских писателей соответственно фотографии и изобразительного искусства. См.: (1) Barbour, D. Michael Ondaatje. – N.Y.: Twayne, 1993. – P. 102-103, 127-128. (2) Finkle, D. From Page to Screen: Michael Ondaatje as Filmmaker // Essays on Canadian Writing (Michael Ondaatje Issue), No. 53, Summer 1994. – P. 167-185.

См., в частности, уже упомянутую статью Д.Финкля, а также собственное свидетельство М.Ондаатже, в своей полушутливой манере заявляющего о желании снять полнометражный фильм (Jewinski, E. Michael Ondaatje: Express Yourself Beautifully. – Toronto: ECW Press, 1994. – P. 94). В статье, написанной, очевидно, критиком или практиком киноискусства (Testa, B. He Did Not Work Here for Long: Michael Ondaatje in the Cinema // Essays on Canadian Writing (Michael Ondaatje Issue), No. 53, Summer 1994. – P. 154-166), утверждается несостоятельность М.Ондаатже как режиссера и неуместность аналогий между кинематографом и литературой в целом. В любом случае, на всем протяжении творческой карьеры писатель соприкасался с различными видами искусств, не в последнюю очередь под влиянием его первой жены Ким – признанного художника, фотографа и режиссера. По свидетельству Э.Джевински, после знакомства писателя с кругом литераторов, связанных с издательством Coach House Press, у него сформировалось чувство книги как "целостного эстетического переживания" (an entire aesthetic experience – Jewinski, E.

Michael Ondaatje: Express Yourself Beautifully, p. 44), и с тех пор он уделяет большое внимание художественному оформлению своих изданий. М.Ондаатже является автором сценария к роману Р.Кретча "Badlands" и к собственному роману "Сквозь безумие" (хотя последний оказался коммерчески успешным, экранизации пока не существует). Писатель оказывал активную консультационную поддержку во время экспериментальных сценических постановок "Человека с семипалыми ногами" и "Собрания сочинений малыша Билли", а также экранизации романа "Английский пациент".

(1) York, L.M. The Other Side of Dailiness: Photography in the Works of Alice Munro, Timothy Findley, Michael Ondaatje, and Margaret Laurence. – Toronto: ECW Press, 1988. – 172 p. (2) Cooke, J. The Influence of Painting on Five Canadian Writers: Alice Munro, Hugh Hood, Timothy Findley, Margaret Atwood, and Michael Ondaatje. – N.Y.: Lewiston, 1996. – 251 p.

М.Ондаатже посвящен раздел широко цитируемого в канадской критике исследования Л.Хатчеон "Канадский постмодернизм"17, изданного в один год с ее более известной в отечественном литературоведении работой "Поэтика постмодернизма"18. Л.Хатчеон предлагает анализ постмодернистской поэтики прозаических произведений М.Ондаатже вплоть до последнего на момент издания монографии романа "В львиной шкуре".

Канадская исследовательница указывает на особое значение для постмодернизма категории маргинальности, которая в англоканадском контексте может получать различные трактовки, в том числе культурологические (геополитическое и культурное положение Канады в англоязычном мире) и биографические (маргинальные по отношению к доминирующей культуре писатели – женщины, иммигранты, представители коренного населения и т.д.). В собственно литературоведческом смысле Л.Хатчеон осуществляет актуализацию внутренней формы английского слова marginality, говоря об экспериментах М.Ондаатже с жанровыми границами как характерной особенности его творческого метода. Кроме того, немалое место в ее прочтении занимает концепция "историографического метаромана" (historiographic metafiction).

Подробный анализ поэтических и прозаических произведений М.Ондаатже содержится в основательной монографии канадского поэта и критика Д.Барбура19. Исследование опирается на обширный научный аппарат, включающий идеи постколониализма, постструктурализма, нарратологии, теории читательского отклика и школы "новой критики".

Ссылаясь на теоретические работы Б.Мак-Хейла, Л.Хатчеон, М.Перлофф, М.Бахтина, Р.Якобсона и др., Д.Барбур проводит основной тезис об эволюции М.Ондаатже от модернизма первых поэтических сборников к Hutcheon, L. The Postmodern Challenge to Boundaries // Hutcheon, L. The Canadian Postmodern: A Study of Contemporary English-Canadian Fiction. – Toronto: OUP, 1988. – P. 78-106. Основой этого раздела монографии канадской исследовательницы послужила более ранняя статья: Hutcheon, L. "Running in the Family": The Postmodernist Challenge // Solecki, S., ed. Essays on Michael Ondaatje. – Montreal: Vehicule Press, 1985. – P. 301 314.

Hutcheon, L. A Poetics of Postmodernism: History, Theory, Fiction. – L.: Routledge, 1988. – 268 p.

Barbour, D. Michael Ondaatje. – N.Y.: Twayne, 1993. – 247 p.

постмодернизму, а затем постколониализму в прозе. Практический анализ произведений, составляющий бльшую часть работы, выполнен в традициях школы "пристального чтения", и хотя Д.Барбур демонстрирует мастерство микроанализа, недостатком исследования можно считать отсутствие проблемно-тематической организации его текста, представляющего линейное прочтение произведений М.Ондаатже от первой до последней страницы в хронологическом порядке. Монография также может служить обзором ключевых критических статей по раннему творчеству писателя.

Исследование У.Симерлинга20 посвящено реализации категории Другого (the other) в художественной литературе. Теоретическая часть работы носит скорее философско-лингвистический характер: опираясь на работы Г.Гегеля, Э.Левинаса, Ж.-П. Сартра, М. де Серто, Ц.Тодорова, М.М. Бахтина, французских постструктуралистов, теоретиков постмодернизма и постколониальных критиков (Г.Спивак, Х.Тиффин, С.Слемон), автор прослеживает эволюцию от классической философии до современности закрепленной в языковых структурах онтологической и гносеологической категории Другого в ее связи с проблемами субъективности и власти. В практической части исследования содержится элегантный литературоведческий анализ произведений четырех канадских писателей, в том числе М.Ондаатже (чье произведение "Сквозь безумие" послужило отправной точкой исследования);

особое внимание У.Симерлинг уделяет субъектно-объектной организации рассматриваемых текстов.

Автором первой биографии писателя является Э.Джевински. Обширный биографический материал непосредственно связан в его исследовании с анализом различных аспектов творчества, однако литературоведческая часть отличается реферативностью. В библиографии приведен, пожалуй, наиболее подробный на дату издания список интервью М.Ондаатже.

Siemerling, W. Discoveries of the Other: Alterity in the Work of Leonard Cohen, Hubert Aquin, Michael Ondaatje, and Nicole Brossard. – Toronto: University of Toronto Press, 1994. – 259 p.

Jewinski, E. Michael Ondaatje: Express Yourself Beautifully. – Toronto: ECW Press, 1994. – 144 p.

Реферативный характер носит и небольшое пособие Дж.Болланда22, рассчитанное скорее на широкую читательскую аудиторию, чем на специалистов. В то же время работа представляет интерес, поскольку в ней обобщены критические отзывы на самый популярный роман М.Ондаатже – "Английский пациент".

Растущий интерес к новейшим тенденциям в мировой англоязычной литературе заставляет по-новому взглянуть на национальную литературу Канады, прежде находившуюся на периферии внимания отечественной науки, и позволяет говорить об актуальности исследования творчества М.Ондаатже, занимающего видное место в современной канадской литературе и известного далеко за пределами своей страны. Материалом исследования послужил основной корпус прозаических произведений М.Ондаатже, за исключением последнего на сегодняшний день романа "Призрак Анил", эксплуатирующего прежние художественные достижения писателя. Цель диссертации заключается в изучении художественного своеобразия прозы М.Ондаатже и выявлении эволюции поэтики его произведений на тематическом, проблемном и жанровом уровнях.

Конкретные задачи формулируются следующим образом:

– проследить эволюцию прозаического творчества М.Ондаатже от идей постмодернизма к постколониальной проблематике в контексте современной англоканадской литературы;

Bolland, J. Michael Ondaatje's "The English Patient": A Reader's Guide. – N.Y.: Continuum, 2002. – 96 p.

В российской печати встречаются лишь отдельные упоминания о М.Ондаатже, связанные главным образом с нашумевшей экранизацией его романа "Английский пациент". Исключение составляет статья А.Зверева (Зверев А. Премия "Букер"-92: Барри Ансуорт, "Священный голод";

Майкл Ондатже, "Английский пациент" // Диапазон, №2, 1993. – С. 5-9), в которой обсуждение художественных достоинств романа соседствует с размышлениями относительно литературной конъюнктуры современного англоязычного мира в связи с присуждением роману премии Букера. В сложившейся ситуации информационного вакуума творчеству М.Ондаатже в России предстоит преодолеть неожиданный барьер рецепции: первый русский перевод "Английского пациента", появившийся после упрощенно мелодраматической экранизации произведения, продается в отечественных книжных магазинах в отделе женских романов и имеет соответствующее оформление. Хочется верить, что недавно опубликованный новый перевод романа будет способствовать более адекватному восприятию М.Ондаатже российским читателем.

Роман нередко признается неудачным рецензентами в средствах массовой информации и, насколько известно автору настоящего исследования, вплоть до настоящего времени не получил освещения на уровне статей в авторитетных литературоведческих журналах.

– выявить степень влияния постмодернистского и постколониального дискурсов на эволюцию жанровых форм;

– установить точки пересечения документального, мифологического и художественного начал в ранних экспериментальных произведениях писателя;

– исследовать поэтические истоки творчества писателя и механизмы лиризации прозы;

– охарактеризовать художественную природу романов М.Ондаатже в плане субъектно-объектной организации, системы образов и способов актуализации мифопоэтического сознания;

– определить специфику металитературности и диалога искусств в романе-саморефлексии М.Ондаатже.

Поставленные задачи определяют методологию исследования, в основу которой положен системный подход с элементами социологического, культурно-исторического, компаративного, герменевтического, формального, структурного, биографического методов. Теоретико методологическую базу исследования составили работы отечественных ученых (М.М. Бахтин, Б.Г. Реизов, Ю.М. Лотман, Е.М. Мелетинский, В.Н. Топоров, Б.А. Успенский, Б.О. Корман, Л.Я. Гинзбург, В.Е. Хализев, И.П. Ильин, Н.Б. Маньковская, М.В. Тлостанова), зарубежных теоретиков постструктурализма и постмодернизма (Ж.Деррида, М.Фуко, Р.Барт, Ж. Ф.Лиотар, И.Хассан, Т.д'Ан, Ф.Джеймсон, Х.Уайт, Л.Хатчеон, Б.Мак-Хейл) и исследователей постколониализма (Э.Саид, Х.Баба, Г.Ч. Спивак, Б.Эшкрофт, Г.Гриффитс, Х.Тиффин, С.Слемон, Д.Брайдон).

Научная новизна диссертации обусловлена тем, что в ней впервые в отечественном литературоведении осуществлено комплексное монографическое исследование творчества англоканадского писателя, определена специфика его творческого метода в контексте постмодернизма и постколониализма как идейно-художественных явлений и выявлен экспериментальный характер его поэтики.

Теоретическая ценность исследования заключается в уточнении и обогащении научного аппарата литературоведения посредством обращения к терминологии и методологии постколониальных исследований и установления их концептуальной преемственности по отношению к постмодернизму, что может способствовать дальнейшему продуктивному анализу новейших тенденций в творчестве целого ряда писателей представителей кросскультурализма в современной англоязычной литературе.

Научно-практическая значимость диссертационной работы состоит в том, что ее результаты могут стать основой для дальнейшего изучения творчества писателя, служить справочным материалом при переводе его произведений на русский язык, а также быть использованы при разработке курсов по проблемам новейшей англоязычной литературы и поэтике современного канадского романа, при написании курсовых и выпускных квалификационных работ студентов-филологов.

Структура работы определяется поставленными задачами и исследуемым материалом. Диссертация состоит из введения, трех глав, заключения и библиографии.

ГЛАВА I. ИДЕЙНО-ФИЛОСОФСКИЙ И ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОНТЕКСТ ТВОРЧЕСТВА М.ОНДААТЖЕ Творчество М.Ондаатже может быть рассмотрено в различных идейно философских и литературных контекстах. В первую очередь он является англоканадским писателем, чье становление приходится на 60-е гг. 20 в. – время, в значительной степени определившее современный литературный облик страны и отмеченное влиянием постмодернизма как феномена современной гуманитарной мысли и искусства. Кроме того, кросскультурный опыт М.Ондаатже, включающий шри-ланкийскую, британскую и канадскую составляющие, а также художественные особенности его последних романов позволяют говорить о сближении его творчества с художественной практикой постколониализма. Выявление соотношения между постмодернистским и постколониальным дискурсами в их специфически канадском варианте представляется продуктивным для последующего практического исследования текстов М.Ондаатже.

§ 1. ПОСТМОДЕРНИСТСКАЯ ПАРАДИГМА В АНГЛОКАНАДСКОМ ЛИТЕРАТУРНОМ КОНТЕКСТЕ 60-е гг. 20 в. стали временем расцвета англоканадской прозы и нередко именуются критиками "канадским Возрождением".25 В конце 50-х гг.

продолжающаяся по крайней мере с начала века полемика по поводу зависимого положения канадской литературы по отношению к британской и американской литературным традициям приобретает новое звучание в связи с началом осуществления политики "культурного национализма", См., например: (1) Woodcock, G. Canada // Routledge Encyclopedia of Post-Colonial Literatures in English.

2 vols. Eds. E.Benson and L.W. Connoly. – L: Routledge, 1994. (2) Овчаренко Н.Ф. Канадская литература века: три грани эволюции. – Киев, 1991. – С. 163. (3) Федосюк О. Время перемен // Современная канадская повесть. – М.: Радуга, 1985. – С. 4. Необходимо уточнить, что поскольку англоязычная и франкоязычная культура в Канаде существуют сравнительно изолированно друг от друга – название романа Х.Макленнана "Два одиночества" (Two Solitudes, 1945) стало расхожей фразой для обозначения этого факта канадской культуры – и взаимодействуют с разными более старшими культурными традициями (первая – Великобритании и США, вторая – Франции), в настоящем исследовании под "канадской литературой" подразумевается корпус англоязычных художественных произведений.

проявившейся в государственной поддержке искусств. Важную роль в этом процессе сыграло создание в 1957 г. Совета по культуре Канады (The Canada Council), использующего государственные ассигнования и частный капитал для содействия развитию искусств и отвечающего за присуждение ряда литературных премий, в том числе премии генерал-губернатора Канады (Governor General Award). Существенные изменения происходят и в издательском деле, где появляются небольшие независимые издательства, пользующиеся государственной поддержкой и публикующие исключительно канадских авторов, причем не всегда с коммерческой выгодой. Наконец, начинают издаваться общенациональные литературоведческие журналы (первый из них – журнал Canadian Literature), делающие ставку на представление различных литературных течений и освещение актуальных проблем канадской словесности. В этой благоприятной атмосфере появляется поколение писателей, оказавших значительное влияние на канадский литературный климат последующих десятилетий. Постмодернизм как комплекс явлений в современной культуре и способ их теоретического осмысления. 60-е гг. также традиционно считаются временем становления постмодернизма в мировой литературе, прежде всего в Великобритании и США. Необходимо отметить, что феномен постмодернизма не сводится только к некоторому ряду явлений в искусстве, а претендует на статус своеобразной культурной парадигмы, особого (хотя и не всеобщего) мироощущения и состояния культуры. "Возникнув как рефлексия на новые явления в сфере искусства, – отмечает И.П. Ильин – постмодернизм постепенно превратился в специфическую философию культурного сознания современности и в поисках теоретической основы обратился к концепциям постструктурализма".27 Действительно, идеи французских постструктуралистов и их адаптация в американском К их числу относятся Л.Коэн, Р.Кретч, М.Этвуд, Дж.Бауэринг, Т.Финдли, К.Скотт, О.Томас, Дж.Когава, Дж.Ходжинс, Р.Вибе, М.Ондаатже и др.;

из них в России наиболее известны имена лауреата Букеровской премии М.Этвуд и Л.Коэна (последнего не столько в литературной, сколько музыкальной ипостаси).

Ильин И.П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа. – М.: Интрада, 1998.

– С. 6.

литературоведении, получившая название деконструкции, в равной мере нашли отражение в литературной практике постмодерна и послужили основой западного литературно-критического аппарата последних десятилетий.

Разговор о постмодернизме вряд ли возможен без использования обширного категориального аппарата, разработанного его теоретиками и в значительной степени опирающегося на идеи французского постструктурализма и американской деконструкции. В то же время необходимая терминология достаточно широко описана, в том числе и в отечественных публикациях28, чтобы останавливаться на ней подробно, поэтому имеет смысл ограничиться кратким описанием того особого постмодернистского мироощущения, которым характеризуется состояние западной культуры последних десятилетий.

Квинтэссенция этого мироощущения содержится в формулировке известного теоретика постмодернизма Ж.-Ф. Лиотара, который определяет состояние постмодерна как "состояние культуры после трансформаций, которым подверглись правила игры в науке, литературе и искусстве в конце XIX века", состояние, содержащее в себе "недоверие в отношении метарассказов"29. Под "метарассказом", или "метаповествованием" (англ. metanarrative) Ж.-Ф. Лиотар и его последователи (И.Хассан, Т.д'Ан, Ф.Джеймсон) подразумевают те унаследованные от предыдущих эпох универсалии западной культуры, которые составляют негласное основание всех ее "систем знания", или, используя термин отечественной философской традиции, форм общественного сознания: философии, религии, науки, искусства и т.д. Одной из задач философии и искусства постмодерна становится деконструкция этих универсалий, среди которых – рационализм как основа познания мира, подразумевающий разграничение научного и художественного способов познания;

вера в неизбежность линейного Работы И.П. Ильина, Н.Б. Маньковской, Д.В. Затонского, Л.К. Зыбайлова и В.А. Шапинского, В.А. Пестерева, и др., тематические номера журналов "Вопросы философии", "Иностранная литература", "Новое литературное обозрение".

Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. – СПб: Алетейя, 1998. – С. 9-10.

исторического прогресса, дающая основание для разделения национальных культур на более и менее развитые;

отождествление мировой истории и культуры с историей и культурой белых патриархальных западных сообществ и т.д.

Новая культурная парадигма стремится развенчать претензии этих идей на универсальность, указать на их идеологическую эксплуатацию западным обществом в целях оправдания (легитимации) существующих общественных отношений и продемонстрировать их историческую, социальную, классовую, политическую, гендерную и т.д. обусловленность. Любое (особенно гуманитарное) знание, согласно теоретикам постструктурализма и постмодернизма, представляет собой не более чем одну из возможных интерпретаций мира и само нуждается в интерпретации, поскольку всегда существует в виде текстов, имеющих типологическое сходство с произведениями художественной литературы. Поэтому на место универсалистских обобщений предыдущих эпох и философии европейского культурного центризма в эпоху постмодерна приходят понятия различия, маргинальности, инаковости, учитывающие возможность существования многочисленных и равноправных интерпретаций мира в зависимости от конкретного опыта индивида или сообщества и их положения в культурном пространстве. Не случайно, как отмечает И.П. Ильин, постмодернизм как выражение "духа времени конца 20 столетия" с самого начала стал интернациональным по своей природе явлением30.

В то же время, согласно расхожей формулировке, постмодернизм ничего не утверждает и ничего не отрицает окончательно, поскольку его сторонники осознают в том числе и собственную обусловленность культурными ценностями и практикой предшествующих эпох. Подобная саморефлексия является характерной чертой постмодернистского искусства, Ильин И.П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа. – М.: Интрада, 1998.

– С. 22.

основным критическим инструментом которого становятся не дидактика или обличение, но ирония и самоирония.

Постмодернизм в художественной практике. Проблематика и поэтика постмодернизма оказываются созвучны насущным проблемам канадской культуры, главными из которых являются (1) поиск национальной самобытности, (2) колониальное наследие, порождающее ощущение провинциальности по отношению к бывшей метрополии (Великобритании) и (3) американизация национальной культуры. В отношении художественной литературы эти проблемы принимают прежде всего форму вопроса о взаимодействии с британской и американской литературными традициями.

Постмодернистская самоирония позволяет современным канадским писателям избежать крайностей подражания или отторжения, открыто признать литературные влияния и в то же время создавать самобытные произведения. Не случайно известный канадский литературовед Л.Хатчеон считает изучение канадского варианта постмодернизма одним из наиболее перспективных направлений теоретического осмысления канадской литературы. Особый характер канадского постмодернизма проявляется уже при рассмотрении его литературных истоков. Помимо несомненного наследования канадских авторов британским и американским литературным образцам, можно отметить значительное влияние на канадскую литературу последних десятилетий латиноамериканской традиции магического реализма32. Здесь необходимо упомянуть слова Н.Ф. Овчаренко о том, что "практически все государства американского континента объединяет [One] of the most promising new directions for literary theory … [is] toward distinguishing the Canadian variant within the international frame of reference known as postmodernism. – Hutcheon, L. The Canadian Postmodern: A Study of Contemporary English-Canadian Fiction. – Toronto: OUP, 1988. – P. 222. Термин "постмодернизм" введен в обиход канадского литературоведения писателями-критиками Ф.Дейви и Дж.Бауэрингом, см.:

Precosky, D. Of Poets and Hackers: Notes on Canadian Postmodern Poets // Studies in Canadian Literature, No. 12.1, 1987. – P. 50-64. (Автор настоящего исследования имел возможность ознакомиться с частью цитируемых печатных изданий только через интернет. К сожалению, в большинстве случаев в электронных версиях отсутствует оригинальное деление на страницы, поэтому при цитировании указываются только основные библиографические данные;

интернет-адреса источников приведены в библиографии в конце работы.) См.: Coppola, C. Magic Realism // Encyclopedia of the Novel. 2 vols. Ed. Paul Schellinger. – Chicago;

London:

Fitzroy Dearborn Publishers, 1998.

колониальное прошлое"33, поэтому обращение канадских писателей к типологически сходному культурному опыту Латинской Америки в попытке преодолеть зависимость от литературной традиции бывшей метрополии и ее нового наследника на американском континенте представляется вполне закономерным.

В целом можно говорить о более консервативном характере канадского постмодернизма по сравнению с британской и американской литературой.

Новой канадской прозе менее присущи радикальные формально-технические эксперименты, поскольку, по замечанию одного из канадских писателей постмодернистов Дж. Бауэринга, в англоканадской литературе, в отличие от франкоканадской, они воспринимаются скептически,34 не в последнюю очередь из-за продолжающейся популярности регионализма с присущим ему реалистическим модусом повествования. Причиной этого можно считать общую культурную консервативность Канады, связанную с ее колониальной историей.

А) Категория саморефлексии. Одной из основных характеристик поэтики постмодернизма является категория саморефлексии (self-reflexivity), которая становится отражением философии и духа постмодерна в литературной практике. В самом широком смысле саморефлексия означает преднамеренную демонстрацию художественным текстом собственной "литературности", его метафорическую "осведомленность" о факте собственного написания и прочтения в определенном культурном контексте и о своей взаимосвязи как с литературным прошлым, так и с социальным настоящим.35 Пользуясь терминологией нижегородской литературоведческой школы, писатель осуществляет сознательную актуализацию коммуникативной модели функционирования литературного произведения в Овчаренко Н.Ф. Канадская литература 20 века: три грани эволюции. – Киев, 1991. – С. 3.

[A]s soon as an author begins to fool seriously with the trappings of the conventional novel, he is relegated to either neglect or notoriety, both places outside the mainstream […]. – Цит. по: Hutcheon, L. The Canadian Postmodern: A Study of Contemporary English-Canadian Fiction. – Toronto: OUP, 1988. – P. ix.

'[P]ostmodernism' would seem to designate art forms that are fundamentally self-reflexive – in other words, art that is self-consciously art (or artifice), literature that is openly aware of the fact that it is written and read as part of a particular culture, having as much to do with the literary past as with the historical present. – Hutcheon, L. The Canadian Postmodern: A Study of Contemporary English-Canadian Fiction. – Toronto: OUP, 1988. – P. 1.

системе культуры, т.е. отношений между автором, читателем, литературной традицией, реальностью и художественным текстом36, который тем самым вступает в диалогическое взаимодействие с различными составляющими этой модели, в частности:

(1) с предшествующей литературной традицией – автор в иронически пародийной и в то же время конструктивной форме осмысляет преемственность и новизну собственного творчества по отношению к произведениям предыдущих эпох;

(2) с реальностью, или культурным контекстом творчества, что позволяет автору указать на обусловленность произведения господствующими "метарассказами" и в то же время критически дистанцироваться от них;

(3) взаимодействие между автором, читателем и текстом – путем актуализации процесса собственного создания и прочтения произведение приобретает свойства принципиальной открытости, незавершенности и нелинейности, что отражает неприятие постмодерном любых типов "тотализирующих" (т.е. самодостаточных, центристских, претендующих на обладание окончательным знанием) дискурсов.

Для обозначения произведений, характеризующихся саморефлексией, нередко употребляется термин "металитература/ метароман" (metafiction)37.

Категория саморефлексии позволяет постмодернистскому метароману занять критическую дистанцию как в отношении модернистской концепции автономности искусства от реальности, так и в отношении претензий реалистического искусства на отражение последней – не случайно реалистический принцип мимесиса, т.е. максимально правдивого отражения жизни в искусстве, заменяется в постмодернизме принципом правдоподобия См.: Зинченко В.Г., Зусман В.Г., Кирнозе З.И. Система "литература" и методы ее изучения. – Н.Новгород, 1998. – С. 8-45.

См., например: (1) Klinkowitz, J. Metafiction // Encyclopedia of the Novel. 2 vols. Ed. Paul Schellinger. – Chicago;

London: Fitzroy Dearborn Publishers, 1998. (2) Ermarth, E.D. Postmodernism and the Novel // Ibid.

(verisimilitude), который также становится поводом для исследования и игры. Б) Соотношение исторического факта и художественного вымысла в различных типах письма. Отдельного внимания заслуживает подразумеваемый категорией саморефлексии диалог текста постмодернистского произведения с нехудожественными типами письма.

Одним из основных тезисов постструктурализма является тезис о текстуальности любых аспектов культуры (существующей, по словам М.Фуко, в виде "архива"), а в наиболее радикальных формулировках – текстуальности всего человеческого опыта и сознания ("ничего нет, кроме текста" – заявляет Ж.Деррида, являющийся автором концепций "мир как текст" и "сознание как текст"). Язык же, утверждают постструктуралисты, обладает внутренне присущей ему художественностью, т.е. всегда функционирует по законам риторики и метафоры, следовательно, любое научное знание существует в виде текстов, обладающих типологическим сходством с произведениями художественной литературы. Теоретики постмодернизма Ж.-Ф. Лиотар и Ф.Джеймсон развивают эту идею, вводя категорию нарратива, или рассказа-повествования (narrative), подчеркивающую значимость литературно-художественного мышления и его жанровых форм для любых типов знания: мир, по их мнению, открывается человеку лишь в форме историй, рассказов о нем (согласно расхожей формулировке Ж.-Ф.Лиотара, даже физики "рассказывают истории" о ядерных частицах). Критика претензий научного знания, обусловленного различными "метарассказами", на исключительное обладание единственно возможной объективной истиной о мире приводит теоретиков [Postmodernism] both sets up and subverts the powers and conventions of art. It uses and abuses them in order to suggest that we question both [the] modernist autonomy and any realist notion of transparent reference. In other words, the postmodern novel is neither self-sufficiently art nor a simple window onto the world outside. – Hutcheon, L. The Canadian Postmodern: A Study of Contemporary English-Canadian Fiction. – Toronto: OUP, 1988. – P. 2. См. также: (1) Ильин И.П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа. – М.: Интрада, 1998. – С. 5. (2) Lschnigg, M. Mimesis (Representation and Referentiality in the Novel) // Encyclopedia of the Novel. 2 vols. Ed. Paul Schellinger. – Chicago;

London: Fitzroy Dearborn Publishers, 1998.

постмодернизма к утверждению принципиального равноправия художественного и научного методов познания.

Особый интерес представляет проблема соотношения историографии и художественной литературы, сама формулировка которой может служить иллюстрацией того, что феномен постмодернизма не ограничивается только сферой искусства, а затрагивает различные формы общественного сознания, включая науку, и претендует тем самым на статус всеобщей культурной парадигмы. Проблематика соотношения между литературоведческой и эпистемологической категорией нарратива (Ж.-Ф. Лиотар, И.Хассан, Т.Д'Ан, Ф.Джеймсон) и историографией разрабатывается философом и теоретиком литературы П.Рикером и историком Х.Уайтом. Так, в обширно цитируемых в современном литературоведении работе "Метаистория" Х.Уайт утверждает, что историки, рассказывая о прошлом, до известной степени осуществляют поиск сюжета (emplotment), который смог бы упорядочить описываемые ими события в осмысленно связной последовательности, и что восприятие историографического текста возможно только как следствие его организации по законам той или иной литературной модели (в качестве таких литературных моделей он использует жанровую классификацию канадского культуролога и литературоведа Н.Фрая). В результате историк не просто фиксирует историю, но создает одну из возможных ее интерпретаций путем отбора фактов и их нарративной организации. Другим основанием для теоретического соположения историографии и художественной литературы служит утверждение, что прошлое может быть известно современности только по первичным архивным документам, достоверность которых отнюдь не является постоянной величиной, что заставляет критически переосмыслить само понятие (исторического) факта.

Подобно историографам, писатели зачастую обращаются к архивным материалам при создании художественных произведений.

White, H. Introduction to Metahistory // Literature in the Modern World: Critical Essays and Documents.

Ed. D.Walder. – N.Y.: OUP, 1990. – P. 341, 343-345.

Таким образом, историография и художественная литература обладают общим свойством текстуальности, используют сходные нарративные и риторические приемы организации текста, а также в равной степени основываются на источниках, окончательная верификация которых невозможна. В более общей формулировке проблема типологического сходства историографии и художественной литературы может быть рассмотрена в рамках соотношения между "фактом" (fact) и "вымыслом" (fiction), т.е. документальным письмом (историография, биография, журналистика) и письмом художественным. В отечественном литературоведении сходная проблема сформулирована Ю.М. Лотманом, указавшим на наличие в самом коде культуры противопоставления художественных и нехудожественных структур и рассмотревшим различные возможности позиционирования текста как художественного/ нехудожественного в зависимости от авторской интенции и читательского восприятия.40 Сам жанр романа генетически связан с историографией, и по мере его развития граница между художественным и нехудожественным типами письма изменяется.41 Для Л.Дейвиса эти типы восходят соответственно к важным для мироощущения постмодерна понятиям "центра" (символизирующего универсализм, мужскую культуру, империю и т.д.) и "периферии" (которая соотносится с различием, женской культурой, колонией и т.д.).42 Необходимо отметить, что с позиций "постмодернистской чувствительности" подобные противопоставления не заключают в себе негласного утверждения о превосходстве одной части дихотомии над другой (т.е., пользуясь термином Ж.Дерриды, не являются "бинарной оппозицией"), Лотман Ю.М. Структура художественного текста. М., 1970. – С. 347. О практической условности и теоретической значимости границы между документальным и художественным письмом говорит и Л.Я. Гинзбург: "[л]итература нашего времени, очевидно, переживает период разомкнутых границ – чему свидетельством повсеместный повышенный интерес к документальности. [...] Документальная литература – промежуточная ступень между эстетикой социальных, исторических, психологических представлений и спецификой художественной литературы." – Гинзбург Л.Я. О литературном герое. Л., 1979. – С. 6-7.

См.: Nnning, A.Historical Writing and the Novel // Encyclopedia of the Novel. 2 vols. Ed. P.Schellinger. – Chicago;

London: Fitzroy Dearborn Publishers, 1998.

Davis, L.D. Journalism and the Novel // Ibid.

но признают неизбежное существование полюсов, напряжение между которыми и составляет современную культуру.

В) Документально-художественная литература. Исходя из подобных теоретических предпосылок, Л.Хатчеон вводит понятие "историографического метаромана" (historiographic metafiction), который представляет собой роман-саморефлексию, осознающий себя произведением искусства, но в то же время укорененный в исторических, социальных и политических реалиях. В отличие от традиционного исторического романа, этот жанр предполагает повышенное внимание к "литературности" – что находит отражение в диалоге произведения с предшествующей литературной традицией, – а также к процессам написания, чтения и интерпретации.

Постмодернистская саморефлексия выводит дискурс такого романа за пределы художественной литературы в дискурсивное пространство истории, биографии, философии, теологии, политики, социологии и т.д.43 Одним из объектов критики в историографическом метаромане становится традиционная модель линейного, закрытого, имманентно обладающего причинно-следственной последовательностью историографического повествования, поскольку любая версия истории, в соответствии с постмодернистким мироощущением, является лишь одной из возможных интерпретаций непрерывного событийного континуума. Поэтому одним из формальных признаков историографического метаромана зачастую является фрагментарная композиция, в которой пространственно-временная линейность преднамеренно нарушена, а внутренне монолитному и безличному дискурсу противопоставлены множество личностных "историй '[H]istoriographic metafiction' – fiction that is intensely, self-reflexively art, but is also grounded in historical, social and political realities […] These works are not quite historical novels in the traditional sense, for they are also very metafictional in their attention to the processes of writing, reading, and interpreting. They are both self consciously fictional but also overtly concerned with the acts and consequences of the reading and writing of history as well as fiction. In other words, the aesthetic and the social, the present and the past, are not separable discourses in these novels. They represent a postmodern self-reflexivity that moves outward to the world beyond their borders – to history, biography, philosophy, religion, politics. […] The textuality of history matches that of literature: that is, the only way we can know the past today is through its traces, through its texts. […] No longer is history to be accepted as 'how things actually happened', with the historian in the role of recorder. Hayden White, Michel Foucault, Louis O.Mink, and many others have studied the implications of seeing history as a construction, as having been made by the historian through a process of selecting, ordering, and narrating. – Hutcheon, L. The Canadian Postmodern: A Study of Contemporary English-Canadian Fiction. – Toronto: OUP, 1988. – P. 13-15.

рассказов" (stories), в которых персонажи излагают собственные версии событий. Монологизму традиционного исторического дискурса историографический метароман противопоставляет собственную диалогичность, не случайно в современной канадской критике нередки ссылки на работы М.М. Бахтина.

Поэтическим эквивалентом историографического метаромана в современной канадской литературе можно считать так называемую "документальную поэму" (представители – Р.Кретч, Д.Марлатт, М.Ондаатже), использующую и одновременно пародирующую конвенции историографических текстов (работа с источниками, законы отбора и организации фактического материала) в целях создания альтернативной (поэтической) версии истории.44 Для собирательного обозначения прозаического и поэтического жанров употребляется термин "документально-художественная литература" (documentary fiction)45.

Феномен документально-художественной литературы имеет объяснение и вне постмодернистской парадигмы: одной из предпосылок ее возникновения на канадской почве можно считать отмечаемую многими исследователями давнюю национальную традицию нехудожественного документального письма, ведущую начало еще от дневниковых записей первых поселенцев. По замечанию Н.Беснера, генезис англоканадской литературы тесно связан с различными документальными жанрами;

исследователь видит влияние "документальной традиции" уже в творчестве сестер Муди, с именами которых связано становление англоканадской прозы в середине 19 в.

О документальной поэме см.: Scobie, S. Amelia, or: Who Do You Think You Are? Documentary and Identity in Canadian Literature // Canadian Literature, No. 100, Spring 1984. – P. 264-285. В работе, посвященной современной канадской поэме, писатель Р.Кретч дает следующую характеристику жанра: This basic tension, then, in the Canadian long poem: a) the temptation of the documentary, b) the scepticism about history. And as a consequence: a kind of madness in the recording. – Цит. по: Barbour, D. Michael Ondaatje. – N.Y.: Twayne, 1993.

– P. 8. М.Ондаатже излагает свои взгляды на жанр документальной поэмы в предисловии редактора к "Антологии канадской поэмы": Ondaatje, M. Introduction // The Long Poem Anthology. – Toronto: Coach House Press, 1979. – P. 3-19.

Hutcheon, L. The Canadian Postmodern: A Study of Contemporary English-Canadian Fiction. – Toronto: OUP, 1988. – P. 65.

Непосредственное влияние на новую канадскую металитературу оказал феномен нового журнализма в США.46 В то же время, хотя подзаголовок романа Н.Мейлера "Армии ночи" (Armies of the Night, 1968) – History as a Novel/ The Novel as History – явно указывает на сходную с историографическим метароманом проблематику, многие представители нового журнализма негативно относились к "металитературе", считая, что она излишне много внимания уделяет процессу и технике художественного творчества, а свою задачу видели в том, чтобы вернуть литературу к реальности. Однако, в отличие от нового журнализма, задача документально художественной металитературы состоит не в беллетризации документального жанра, а в том, чтобы поставить под сомнение попытки признания окончательной истиной любых форм письма. Но это сомнение не является всеотрицающим скептицизмом, а призвано ответить на вопрос о том, как познавать прошлое, как наполнять его актуальными для современности смыслами.

Значение документально-художественного жанра в англоканадском культурном контексте. Проблематика, поднимаемая документально-художественной литературой, также оказывается актуальной в контексте канадской культуры. По словам Н.Фрая, Канада издавна озабочена собственным прошлым (a nation fixated on its past), причем отношение к национальной истории отличается противоречивостью.

Канадский парадокс заключается в том, что поиск национальной самобытности подразумевает, помимо прочего, обращение к прошлому, которое часто оказывается связанным с европейскими корнями и колониальным опытом. Стремление нации к утверждению самостоятельности своего исторического и культурного развития сопровождается тенденцией к принижению британского (и французского) влияния, но в то же время Канада не может похвастаться собственной Об этом литературном явлении см.: (1) Ruland, R., Bradbury, M. From Puritanism to Postmodernism: A History of American Literature. – N.Y.: Viking, 1991. – P. 371-372. (2) Klinkowitz, J. New Journalism and the Nonfiction Novel // Encyclopedia of the Novel. 2 vols. Ed. P.Schellinger. – Chicago;

London: Fitzroy Dearborn Publishers, 1998.

"большой" историей. Все это ставит перед национальным искусством задачу постоянного переосмысления истории, событийной и ценностной интенсификации канадского исторического пути. Не случайно в современной канадской критике к произведениям на историческую тему применяется расхожая фраза "переизобретение прошлого" (re-inventing the past),47 а сама канадская нация мыслится как "воображаемое сообщество" (imagined community) – известная формулировка Б.Андерсона заключает в себе указание на нарративную сконструированность национальной идентичности.

При этом задача художественной литературы, если отвлечься от теоретического лукавства постмодернизма, видится вовсе не в искажении исторической правды, а в создании более привлекательного для соотечественников исторического образа Канады – того, что известный американский литературовед Ван Вик Брукс по отношению к США назвал "пригодным к употреблению прошлым" (a usable past)48.

Непродолжительность национальной истории и литературной традиции, а также сложное отношение к идее преемственности по отношению к британскому и американскому культурному и литературному опыту заставляет канадских писателей обращаться к другим способам конструирования культурной традиции. Одним из таких источников становится миф, который трактуется достаточно широко и включает, наряду с античной и христианской, современную мифологию массовой культуры, а также мифологизированные исторические сюжеты. Обращение к мифу становится важной характеристикой документально-художественной литературы, выполняя, помимо конструктивной, также и критическую функцию развенчания мифов (принимающих применительно к художественной литературе форму сюжетных и жанровых шаблонов, а Р.Руланд и М.Брэдбери отмечают сходную установку в литературе США и выводят ее в панамериканский контекст, цитируя слова мексиканского историка Э.О'Гормана об "изобретении Америки" (the invention of America). – Ruland, R., Bradbury, M. From Puritanism to Postmodernism: A History of American Literature. – N.Y.: Viking, 1991. – P. 416-417.

Brooks, V.W. On Creating a Usable Past // Van Wyck Brooks: The Early Years. – N.Y.: Harper and Row, 1968. – p. 219-226.

применительно к культуре – форму "метарассказов"), доставшихся в наследство от более старших литературных и культурных традиций. Выше уже отмечалась важность для постмодернистского мироощущения категорий различия, маргинальности, инаковости. Внимание постмодернистского искусства к различию и маргинальным феноменам также является актуальным для канадской культуры. Постмодернистский писатель занимает особое – маргинальное, или периферийное – положение (ex-centric position)50 в культурном пространстве, поскольку он является его частью и одновременно подвергает критическому анализу его центристскую организацию. Поскольку место Канады в глобальном культурном контексте также можно охарактеризовать в терминах периферийности/маргинальности – прежде всего по отношению к Великобритании и США как центрам мировой культуры с их великими литературными традициями и господством над англоязычной читательской аудиторией – эти категории являются важными составляющими культурной идентичности страны.

Категория периферии в канадском контексте является важной и с географической точки зрения. Обширность территории при малом населении делает канадские культурные центры в значительной степени автономными друг от друга, в результате чего содержание понятия "канадская культура" оказывается явно шире культурной жизни округа Онтарио. Понятие периферии также пересекается с понятием границы – еще одной важной категорией канадской культуры. Известный канадский культуролог М.Маклюэн охарактеризовал Канаду как "пограничный случай" (a borderline case);

уже упоминавшиеся обширность территории и сильные регионалистские тенденции делают внутренние границы в Канаде Canadian writers … return to their history … in order to discover (before they can contest) their historical myths.

[…] Canadian writers have first had to deconstruct British social and literary myths in order to redefine their colonial history: myths such as those of glorious war … or imperialistic exploration. Through the use of parody they have also contested the canonical myths and forms of European and American literatures, such as the picaresque, … the Knstlerroman, … the Grail legend, … and the western. – Hutcheon, L. The Canadian Postmodern: A Study of Contemporary English-Canadian Fiction. – Toronto: OUP, 1988. – P. 6.

Примечательно, что аналогичную характеристику (eccentric – TEP 265) получает персонаж романа "Английский пациент", индус Кип, образ которого используется автором для изучения проблемы маргинального положения представителя колонии в британском имперском обществе.

необычайно ощутимыми – регионы определяют себя по отношению к центру, англоязычная культура определяет себя в противовес франкоязычной. Кроме того, поскольку Канада граничит с США, понятие границы включает в себя весь комплекс отношений нации со своим влиятельным (как в политико экономическом, так в культурном смысле) соседом. Наконец, учитывая, что Канада обрела территориальную целостность лишь в середине 20 в. (с присоединением Ньюфаундленда в 1949 г.), понятие границы также пересекается с понятием фронтира в его географическом и литературоведческом смыслах51. Поэтому канадское постмодернистское искусство часто апеллирует к понятию границы, фронтира во всех возможных смыслах – от географического (национальные, региональные границы) и социально-культурного (маргинальные социальные и культурные группы) до жанрового (кроссжанровость художественных произведений).

Таким образом, интенсивное развитие новейшей англоканадской литературы во второй половине 20 в. обусловлено как внутрикультурными процессами, так и зарубежными влияниями. Созвучность постмодернистских идей актуальным проблемам канадской культуры объясняет их самобытное освоение в национальном искусстве и позволяет говорить об особом "канадском варианте" постмодернизма. Важное значение для постмодернистской художественной практики приобретают категории саморефлексии и металитературности, частной реализацией которых становится диалог текста произведения с нехудожественными типами письма. Документально-художественная литература, основными жанровыми разновидностями которой являются историографический метароман и документальная поэма, отличается творческим переосмыслением грани между фактом и вымыслом в целях аксиологической интенсификации прошлого, что представляется закономерным для страны с относительно О категории фронтира в канадском контексте см.: Овчаренко Н.Ф. Канадская литература 20 века: три грани эволюции. – Киев, 1991. – С. 5-6.

непродолжительной историей. Не менее насущной в канадском контексте предстает постмодернистская категория маргинальности, приобретающая разнообразные культурно-специфические толкования.

§ 2. ПОСТКОЛОНИАЛЬНЫЙ ДИСКУРС И НОВЕЙШАЯ АНГЛОКАНАДСКАЯ ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ПРАКТИКА Проблематика маргинальности сближает постмодернизм с другим явлением, которое в последние десятилетия пользуется не меньшим вниманием западного литературоведения – феноменом постколониализма (post-colonialism). Сама форма этого слова в очередной раз свидетельствует о господствующем в современной западной критике ощущении своеобразного fin du sicle, смены культурной парадигмы, что объясняет моду на терминологию с приставкой "пост-". Подобно другим терминам этого ряда, "постколониализм" в равной мере используется для обозначения одного из направлений культурной теории и практики и одновременно особого состояния современной культуры.

Объем и содержание понятия "постколониализм" и связанных терминов. Слово "постколониализм", по наблюдению С.Слемона, имеет необычайно широкий спектр толкований и применяется для обозначения (1) критики европоцентристской историографии, (2) новых социально критических теорий, (3) разновидности постструктурализма и постмодернизма или, напротив, порождающего их состояния культуры, (4) политики культурного национализма в экс-колониальных странах, (5) космополитизма и интернационального состава современной академической среды и творческой интеллигенции, (6) особой читательской позиции и (7) политизированного явления в академической среде, исторически возникающего из исследований литературы и культуры (Британского) Содружества (Commonwealth studies).52 Перед лицом подобной многозначности канадский исследователь рассматривает термин Slemon, S. The Scramble for Post-Colonialism // Post-Colonial Studies Reader. Eds. B.Ashcroft, G.Griffiths, H.Tiffin. – L.: Routledge, 1995. – P. 45.

"постколониализм" как "объект желания" (object of desire) современной критики, своего рода слово-талисман, придающее академическую легитимность определенным ее построениям. Именно деятельностью так называемых "постколониальных исследований" (post-colonial studies) объясняется растущая в последние десятилетия популярность постколониализма.

Как известно, колониальная политика европейских стран, начавшаяся в эпоху Великих географических открытий и достигшая высшего проявления в период империализма середины 19-го – начала 20-го веков, оказала огромное влияние на мировую историю и культуру. И хотя процесс деколонизации в целом завершился в 60-70 гг. 20 в., последствия многовекового господства европейских наций в колонизированных странах и регионах продолжают ощущаться во всех аспектах жизни мирового сообщества. На изучение и преодоление этих последствий и направлены интересы постколониальных исследований. Очевидно, что всестороннее изучение "постколониального состояния" современного мира возможно только совместными усилиями широкого спектра общественных наук. Поэтому постколониальные исследования в самом общем смысле можно охарактеризовать как интердисциплинарный проект, существующий на стыке культурно социологического, (пост)структуралистского, (нео)фрейдистского, (нео)марксистского и других критических подходов и направлений и оперирующий в сферах антропологии, социологии, политологии, экономики, историографии, педагогики, литературоведения, философии и т.д.

В то же время столь широкое понимание предмета и задач постколониальных исследований, нередко встречающееся у их представителей, нуждается в некотором уточнении. Разнообразные общественно-политические и культурные формы антиколониального сопротивления, начинающегося, вероятно, одновременно с процессом колонизации, имеют лишь косвенное отношение к постколониальным исследованиям в их современном виде. Несмотря на значительную политико идеологическую окрашенность этого явления, оно, пользуясь формулировкой П.Козловски, принадлежит скорее к числу "новых социальных движений", цель которых – "не завоевание политико-экономической власти, а охрана определенных форм и образа жизни, сохранение культурной идентичности и обеспечение пространств свободы для альтернативных образов жизни"53. И хотя представители этого направления небезуспешно пытаются определить свою преемственность по отношению к деятелям собственно антиколониального движения и политически активным мыслителям и писателям последних столетий, на практике постколониальные исследования в их современном виде являются порождением социально благополучной академической среды стран постколониального пространства и непосредственно связаны со все возрастающей ее интернационализацией и общностью климата идей, отражающего уже завершившийся кризис европоцентристской и намечающийся кризис американоцентристской культурной модели мира.

Авторы коллективной монографии "Империя пишет ответ"54, появление которой в 1989 г. имело широкий резонанс в западной академической среде и способствовало оформлению постколониальных исследований в самостоятельную дисциплину, отмечают отсутствие единых теоретических и методологических позиций среди представителей данного направления. В то же время представляется возможным указать на самые общие черты, которые в равной мере определяют постколониальные исследования как самостоятельное критическое направление и являются предметом дискуссий.

В отличие от национальных и региональных исследовательских подходов, постколониальные исследования рассматривают империализм и его последствия в глобальном, а не локальном масштабе. В то же время, по замечанию канадской исследовательницы Д.Брайдон, правомерность Козловски П. Культура постмодерна. – М.: Республика, 1997. – С. 90-91.

Ashcroft, B., Griffiths, G., Tiffin, H. The Empire Writes Back: Theory and Practice in Post-Colonial Literatures. – L.: Routledge, 1989. – 246 p.

использования прилагательного "постколониальный" для характеристики современного состояния мира нередко оспаривается, в особенности за пределами бывших метрополий. Представители экс-колониальных сообществ зачастую находят более привлекательными националистические идеи, чем глобализующий постколониальный дискурс. Особое значение для постколониальных исследований имеют идеи постструктурализма, что позволяет отнести их к общему течению "критики языка". Новейшая гуманитарная наука и философия на Западе переживают, по свидетельству И.П. Ильина, своеобразный поворот к языку (a linguistic turn), и, в продолжение традиции Франкфуртской школы культурной критики, проблемы общества и культуры нередко рассматриваются в них с филологической точки зрения.56 Поэтому постколониальные исследования существуют прежде всего в виде "постколониальной теории", нацеленной на изучение колониальных и антиколониальных дискурсивных практик. Однако поскольку само понятие дискурсивных практик, или дискурса в постструктуралистском употреблении, идущем от М.Фуко, выходит за рамки текстуальности в сферу общественных отношений, в целях их изучения в постколониальных исследованиях активно привлекается культурологический анализ и материал общественно-политических наук.

Таким образом, хотя колониализм представляет собой прежде всего исторически конкретное явление политико-экономического характера, постколониальные исследования, по выражению М.В. Тлостановой, оперируют прежде всего на культурном, а не геополитическом уровне57.

Согласно С.Слемону, категория колониализма понимается в постколониальных исследованиях в идеологически-дискурсивном смысле, как способ организации субъектных позиций (subject positions) в поле Brydon, D. Criticism (Overview) // Routledge Encyclopedia of Post-Colonial Literatures in English. 2 vols. Eds.

E.Benson, L.W. Connoly. – L.: Routledge, 1994.

Ильин И.П. Постмодернизм. Словарь терминов. – М.: Интрада, 2001. – С. 136-137.

Тлостанова М.В. Проблема мультикультурализма и литература США конца XX века. – М.: ИМЛИ РАН, "Наследие", 2000. – С. 5.

репрезентации.58 Теория колониального дискурса рассматривает колониализм и как совокупность политических отношений, и как знаковую систему со сложными структурными отношениями. С одной стороны, это позволяет выявить неочевидные связи между различными проявлениями колониализма (например, система гуманитарного образования в Индии и тема образования в литературе викторианской Англии). С другой стороны, категория колониализма в таком понимании лишается исторической конкретности и распространяется на все виды социального подчинения, дискурсивного контроля и маргинальности. Против такого расширенного толкования возражают, в частности, Б.Эшкрофт, Г.Гриффитс и Х.Тиффин, утверждающие, что, постколониальные исследования не должны исключать из своего внимания основополагающий исторический факт европейской колонизации и его материальные последствия в современном мире, в противном случае постколониализму суждено разделить участь других направлений современной научно-критической мысли, утрачивающих свою определенность из-за некритического словоупотребления.59 В любом случае, в то время как одни критики видят в недостатке исторической конкретности методологическую несостоятельность постколониальных исследований, для других внеисторическая категория колониализма является необходимой для понимания того, каким образом колониальное господство на политико экономическом уровне подкрепляется идеологически обусловленными дискурсивными практиками и может быть низложено путем их творческой переработки или критического анализа60.

Наиболее характерным проявлением и документальным свидетельством таких дискурсивных практик являются художественные тексты, поэтому постколониальные исследования реализуются прежде всего как особого рода теория и история так называемой "постколониальной Slemon, S. The Scramble for Post-Colonialism // Post-Colonial Studies Reader. Eds. B.Ashcroft, G.Griffiths, H.Tiffin. – L.: Routledge, 1995. – P. 45-46.

Post-Colonial Studies Reader. Eds. B.Ashcroft, G.Griffiths, H.Tiffin. – L.: Routledge, 1995. – P. 2.

Slemon, S. The Scramble for Post-Colonialism // Post-Colonial Studies Reader. Eds. B.Ashcroft, G.Griffiths, H.Tiffin. – L.: Routledge, 1995. – P. 49-50.

литературы" и мыслятся их представителями исследовательской и учебной дисциплиной, призванной заменить традиционный евроцентристский академический подход к изучению англоязычной словесности и культуры (English studies/ Commonwealth studies). В то же время постколониальные исследования можно считать литературоведением лишь в том расширительном толковании, которое в настоящее время бытует в западной науке. Интердисциплинарный характер постколониальной критики и ее стремление включить в свой методологический аппарат широкий спектр философских, психологических, социологических и политико-экономических теорий отражает общую тенденцию второй половины 20 в. к интеграции гуманитарного знания, начинающуюся, вероятно, с семиотических исследований 50-х гг. нашего века.61 Поэтому сегодня литературоведческая критика на Западе неотделима от так называемой "культурной критики" (cultural criticism/ cultural studies)62, чье внимание, по словам М.В. Тлостановой, сосредоточено на социально-политических аспектах культуры и вопросах репрезентации маргинальных социально-культурных групп63.

Подобной культурно-критической (культурологической) дисциплиной являются и постколониальные исследования, которые в своей литературоведческой части не ограничиваются традиционным анализом художественных текстов, но в не меньшей степени интересуются условиями их создания и функционирования в (нео)колониальных культурах. В этом смысле постколониальные исследования могут быть поставлены в один ряд с прочими направлениями современной культурной критики, изучающими механизмы доминирования одних социально-культурных групп, выделяемых по различным признакам (нация, раса, пол, класс и т.д.), над другими.

См.: Гаспаров Б. В поисках "другого" (французская и восточноевропейская семиотика на рубеже 1970-х годов) // Новое литературное обозрение, №14, 1996. – С. 53-71.

В этом смысле показательно название литературоведческого словаря, изданного Колумбийским университетом в США: Columbia Dictionary of Modern Literary and Cultural Criticism. Eds. J.Childers, G.Hentzi. – N.Y.: Columbia University Press, 1995.

Тлостанова М.В. Введение // Тлостанова М.В. Проблема мультикультурализма и литература США конца XX века. – М.: ИМЛИ РАН, "Наследие", 2000. – С. 3-20.

В частности, постколониальные исследования тесно связаны с другим явлением в западной общественной жизни и научной деятельности последних десятилетий – феноменом мультикультурализма, чьи интересы направлены на изучение многосоставности современных западных культур.

Можно сказать, что постколониальная проблематика характерна для экс колониальных сообществ, в то время как мультикультурная – для полиэтнических. Однако поскольку в настоящее время для многих западных государств сложно провести границу между этими понятиями – например, в Канаде, бывшем британском доминионе, мультикультурализм является официальной политикой в отношении иммигрантских сообществ и этнических меньшинств – данные дисциплины во многом пересекаются даже на уровне предмета исследования, не говоря уже о том, что они исходят из общих теоретических и методологических установок и оперируют одними и теми же категориями – маргинальности, репрезентации, инаковости и т.д. Не случайно М.В. Тлостанова в своей монографии, посвященной мультикультурализму в литературе США второй половины 20 в., уделяет значительное внимание постколониальным исследованиям как одному из теоретических источников мультикультурного дискурса.

Кроме того, проблематика и риторика постколониальных исследований имеют значительное сходство с феминистским движением и гендерными исследованиями. Если первоначально феминистское и антиколониальное движение стремились к изменению конфигурации политической и культурной власти, то позднее их интересы смещаются к изучению того, каким образом колониальная или гендерная иерархия закрепляется в глубинных структурах культуры и общества, научных и художественных дискурсах и индивидуальном опыте.64 Как отмечают Б.Эшкрофт, Г.Гриффитс и Х.Тиффин, общий вектор развития этих исследовательских проектов привел к их активному взаимодействию в последние два десятилетия.

Клингер К. Гендерные исследования // Современная западная философия: Словарь. 2-е изд. Ред.

В.С. Малахов – М., 1998. – С. 95-97.

Например, в 80-е гг. расхожим стало понятие "двойной колонизации", описывающее положение женщин в патриархальных/колониальных сообществах. Однако в последнее время постколониальная теория нередко дистанцируется от западного феминизма, в котором за универсалистской категорией "женскости" теряются культурные различия конкретных социальных моделей патриархального доминирования.65 Кроме того, исследователи нередко отмечают, что "колониализм" и "патриархальность" – основные категории соответственно постколониализма и феминизма – демонстрируют сходный уровень теоретической абстракции от конкретно исторических форм их проявления. Ведущие представители и основополагающие работы постколониальной критики. Непосредственное влияние на современный постколониальный дискурс оказал ряд социально-критических концепций второй трети 20 в., в частности теория "негритюд" (Л.Сенгор, Э.Сезер) и социальная философия Ф.Фанона. Кроме того, многие идеи, разрабатываемые ныне постколониальной критикой, первоначально оформились в эссеистике писателей, творчество которых принято относить к постколониальной литературе. Наконец, важную роль в становлении постколониальных исследований сыграло появление в конце 70-х – середине 80-х гг. работ Э.Саида, Г.Спивак и Х.Бабы67 – американских исследователей азиатского происхождения, чей космополитический опыт существования на границе колонии/метрополии позволяет им представительствовать от имени различных культур. И хотя сегодня нередко признается, что их идеи слишком зависимы от европейской философской традиции (с которой их связывает отнюдь не поверхностное знакомство – например, Г.Спивак принадлежат переводы работ Ж.Дерриды), против чего выступали более ранние и Post-Colonial Studies Reader. Eds. B.Ashcroft, G.Griffiths, H.Tiffin. – L.: Routledge, 1995. – P. 249-250.

См.: (1) Slemon, S. Unsettling the Empire: Resistance Theory for the Second World // Post-Colonial Studies Reader. Eds. B.Ashcroft, G.Griffiths, H.Tiffin. – L.: Routledge, 1995. – P. 104-110. (2) Hutcheon, L. Circling the Downspout of Empire // Ibid. – P. 130-135.

В статье И.М. Бобкова и монографии М.В. Тлостановой используется написание "Бхабха".

радикальные предшественники постколониальных исследований, их тексты уже успели стать классикой постколониальной теории.

Первой из этих работ стала книга Э.Саида "Ориентализм" (1978)68, где с опорой на концепции дискурса и власти/знания М.Фуко разрабатывается теория ориентализма как особого институционально закрепленного отношения и стиля мышления Запада по отношению к Востоку. На основе анализа художественных и научных текстов, исторических фактов и общественных институтов Э.Саид демонстрирует, как, начиная с эпохи Просвещения, в европейских державах (в первую очередь Великобритании и Франции) формируется ориенталистский дискурс, призванный закрепить идею цивилизационного превосходства Запада над Востоком и тем самым оправдать колониальную экспансию. Важную роль в обеспечении экономического и политического господства метрополий над колониями играет, по мнению Э.Саида, "изучение" других народов, которое укрепляет власть метрополии путем развития в сознании представителей коренного населения мысли об их подчиненном положении по отношению к Европе, причем культурное влияние метрополий не прекращается с крушением колониальной системы. Обратной стороной ориентализма является включение образа Востока в словарь культуры Запада, но этот образ является скорее постструктуралистским "означающим без означаемого":

романтизируя красоты или ужасы Востока, западные художники создают культурные мифы, имеющие мало общего с реальностью, но в то же время определяющие стереотипы восприятия Востока западной цивилизацией.

Несмотря на неоднозначную репутацию книги и ее развернутую критику учеными-востоковедами, идеи Э.Саида вызвали широкий резонанс в академической среде и способствовали росту интереса к постколониальной проблематике. В этой и более поздних своих работах американский ученый настаивает на необходимости междисциплинарного и межкультурного исследовательского подхода и призывает к синтезу "высокой западной Said, E. Orientalism. – L.: Routledge and Kegan Paul, 1978. – 368 p.

теории" с незападной реальностью – положения, которые могут считаться основной методологической установкой постколониальных исследований.

Не меньшим влиянием среди постколониальных критиков пользуются работы Г.Спивак, в частности, ее программная статья "Может ли подчиненный говорить?" (1985)69. Исследовательница анализирует сформулированную индийскими теоретиками проблему "подчиненного субъекта" (subaltern), т.е. выделяемых по национальному, этническому, классовому, гендерному и иным признакам маргинальных социальных групп, которые исключаются из сферы интересов исторических, социологических, литературоведческих и т.д. концепций и тем самым предаются забвению.

При этом Г.Спивак приходит к выводу о теоретической несостоятельности категории "подчиненного субъекта", который мог бы обладать общим "голосом", различимым за принципиальным многоголосием его гетерогенных составляющих. По мнению исследовательницы, понятие "подчиненного голоса" на деле является эссенциалистским и представляет собой очередной инструмент контроля (в том числе колониального), поскольку вместо эффективной репрезентации таких групп ограничивает их право на высказывание культурными резервациями, за пределами которых за них и от их имени говорят другие.

В этой связи Г.Спивак справедливо предупреждает об опасности превращения постколониальной теории в новый колонизирующий дискурс. В современной ситуации, закрепляемой издательским бизнесом и академической системой, основной объем критико-теоретических работ производится метрополиями, словно бы добавляя товарную стоимость к "литературному сырью", которое импортируется из экс-колониальных сообществ. Исследовательница призывает помнить о том, что постколониальная "теория" формируется во всех сообществах, Spivak, G.Ch. Can the Subaltern Speak? // Post-Colonial Studies Reader. Eds. B.Ashcroft, G.Griffiths, H.Tiffin. – L.: Routledge, 1995. – P. 24-28.

сталкивающихся с европейским колониализмом, хотя она не всегда принимает форму теоретических текстов.

Еще одной авторитетной фигурой постколониальных исследований является Х.Баба, предложивший в статьях 80-х гг. ряд широко используемых в настоящее время понятий70. Воспринимая письменный текст как один из инструментов колониального контроля, исследователь в то же время указывает на его "амбивалентность", т.е. способность быть использованным как в интересах империализма, так и в целях антиколониального дискурса.

"Символ английской книги" становится для Х.Бабы одним из "чудесных знаков" (signs taken for wonders), при помощи которых колонизаторы обретают контроль над воображением колонизированных народов. В то же время, несмотря на авторитет культурной продукции метрополии, она не способна выразить собственный опыт колониальных сообществ, поэтому (пост)колониальное пространство становится полем столкновения менталитетов и культур. В результате возникает явление "мимикрии" (mimicry), которое переводит антиколониальное сопротивление в сферу культуры и позволяет колониальным художникам путем деконструкции, "разрушения-ниспровержения" (subversion) и творческой переработки имперских культурных образцов создавать собственные произведения. По мнению Х.Бабы, "гибридность" (hybridity), т.е. синтез колониальной и имперской культурных традиций, хотя и противоречит требованиям "чистоты" и "самобытности", зачастую выдвигаемым антиколониальным дискурсом, на деле не означает культурный кризис или упадок, но является эффективным средством противостояния доминирующей имперской культуре.

Постколониальная литература и критерии, определяющие ее состав. Литературоведческий аспект постколониальных исследований подразумевает изучение истории и теории так называемой См., например: Bhabha, H.K. Signs Taken for Wonders // Post-Colonial Studies Reader. Eds. B.Ashcroft, G.Griffiths, H.Tiffin. – L.: Routledge, 1995. – P. 29-35.

"постколониальной литературы". Исторически термин "постколониальная литература" приходит на смену традиционным понятиям "литература (Британского) Содружества" и "литература стран третьего мира". Очевидно, что последние два обозначения не пользуются популярностью в постколониальном дискурсе. Выражение "третий мир" с его коннотациями экономической отсталости и культурной провинциальности, по мнению постколониальных критиков, заведомо создает проблему репрезентации литератур соответствующих стран и способствует их интерпретации в рамках не всегда применимых эстетических категорий европейской традиции – "первого мира". Кроме того, как отмечают составители "Антологии постколониальных исследований", разделение мира на "первый" и "третий" является следствием бинарного мышления и подразумевает, что колониальный процесс носит односторонний характер, в то время как адекватное представление об империализме можно составить лишь на основе анализа дискурсивных практик и общественных институтов всех его участников.71 Что касается обозначения "литература Содружества", известный писатель и критик С.Рушди в своем эссе "Литературы Содружества не существует" отмечает его неадекватность, поскольку вместо рассмотрения единого литературного процесса оно экстраполирует в сферу литературоведения политико-экономическую ситуацию, закрепленную в понятии "Содружество", когда "английская" (британская) литература занимает положение центра, а якобы вторичной по отношению к ней литературной продукции колоний отводится роль периферии.72 По сходным причинам неудовлетворительной признается формулировка "новые литературы на английском языке" (new writings/literatures in English), поскольку зачастую соответствующие национальные литературы имеют Post-Colonial Studies Reader. Eds. B.Ashcroft, G.Griffiths, H.Tiffin. – L.: Routledge, 1995. – P. 2. См. также:

Ahmad, A. Jameson's Rhetoric of Otherness and the 'National Allegory' // Ibid, p. 77.

Rushdie, S. 'Commonwealth Literature' Does Not Exist // Rushdie, S. Imaginary Homelands: Essays and Criticism, 1981-1991. – L.: Penguin, 1991. – pp. 61-70.

сравнительно продолжительную историю, а их "новизна" для западной критики объясняется изменением исследовательских интересов. С учетом масштабов мировой политики колониализма обозначение "постколониальная литература" может быть использовано очень широко и в пределе применимо к национальной литературе любой страны, имеющей колониальное прошлое. Поэтому этот термин употребляется не столько для обозначения внутренне единого литературного явления, сколько для указания на корпус художественных произведений, к которым обращается постколониальная критика.

В то же время не совсем корректно было бы утверждать, что постколониальные исследования "открывают" определенный пласт произведений;

скорее, они применяют собственную методологию к достаточно широко известным текстам мировой англоязычной литературы, создавая на основе определенных критериев своего рода новый канон литературных деятелей, которые в первую очередь являются представителями соответствующих национальных литератур и чье творчество имеет традиции критической интерпретации вне постколониального дискурса, – канон, призванный продемонстрировать, что помимо британской и американской литературы существует значительный корпус художественных произведений на английском языке.

А) Языковой критерий. Корпус текстов, к которым обращается постколониальная критика, ограничивается англоязычными произведениями.

Это можно объяснить в первую очередь естественным ограничением языковой доступности текстов для западных литературоведов, за что постколониальные исследования вызывают нарекания со стороны более радикально настроенных национальных критиков, утверждающих, что в попытке демаргинализации национальных литератур экс-колониальных стран постколониальные критики продолжают дискриминацию по языковому Routledge Encyclopedia of Post-Colonial Literatures in English. 2 vols. Eds. E.Benson, L.W. Connoly. – L.:

Routledge, 1994. – P. xxv.

признаку. В то же время постколониальной теорией выработаны достаточно убедительные и методологически последовательные аргументы, позволяющие исключить из внимания литературу на других языках экс колониальных государств. Поскольку постколониальная критика является прежде всего очередной школой анализа дискурса, именно столкновение в рамках имперского языка колониальных и антиколониальных интенций позволяет проследить дискурсивные стратегии антиколониального сопротивления. Кроме того, Б.Эшкрофт, Г.Гриффитс и Х.Тиффин отмечают, что "подавление постколониальных голосов" (silencing of the post-colonial voices) на национальных языках и языках коренного населения, которому уделяется значительное внимание в критических работах последних лет, является скорее фигурой речи, чем реально существующей проблемой. В современной региональной и национальной критике часто подчеркивается подавляющее воздействие имперских и скопированных с них местных общественных институтов на доколониальные культуры, однако сторонники этой точки зрения нередко упускают из виду, что такие языки и культуры, хотя и претерпевают изменения в результате "колониальной встречи" (colonial contact/encounter), составляют неотъемлемую часть повседневой жизни людей. Не впадая в крайности "нативистского" подхода, постколониальная критика, считают исследователи, не должна забывать о том, что она выполняет скорее дополняющую, чем замещающую роль в деле изучения и популяризации коренных языков колониальных сообществ, иначе она рискует превратиться в новый колонизирующий дискурс (a coloniser in its turn). Иными словами, постколониальные исследования не могут заменить специального изучения национальных литератур. Б) Временной критерий. Как и в случае с постмодернизмом75, в постколониальной теории используются различные значения приставки "пост-" в слове "постколониализм", что накладывает ограничения на объем Post-Colonial Studies Reader. Eds. B.Ashcroft, G.Griffiths, H.Tiffin. – L.: Routledge, 1995. – P. 4.

См.: McHale, B. Postmodern Fiction. – N.Y., L: Methuen, 1987. – P. 5.

исследуемого материала. В первом случае отсчет "постколониального состояния" начинается с самой первой "колониальной встречи". Сторонники такого употребления опираются на авторитет Б.Эшкрофта, Г.Гриффитса и Х.Тиффин, полагающих, что прилагательное "постколониальный" характеризует культуру соответствующих стран, начиная с момента колонизации и до настоящего времени.76 Второе толкование прилагательного "постколониальный" представляется наиболее очевидным, поскольку легко может быть восстановлено из его внутренней формы – "время после окончания колонизации". Наконец, приставка "пост-" может быть лишена оттенка темпоральности и использоваться для обозначения определенной критической позиции, с которой оказывается возможным проанализировать современное состояние мира, отмеченное как последствиями колониализма, так и неоколониальными проявлениями. Согласно формулировке африканского критика А.К. Аппиа, приставка "пост-" употребляется в данном случае в деконструктивистском смысле для "расчистки культурного пространства" (space-clearing gesture) от различных проявлений колониального наследия. В) Геополитический критерий. В геополитическом смысле прилагательное "постколониальный" обычно употребляется по отношению к двум группам стран и регионов. С одной стороны, речь идет о собственно колониях – государствах, находившихся под властью западных метрополий;

в качестве примера можно привести Индию, страны Африки, Вест-Индии. С другой стороны, постколониальная проблематика нередко распространяется и на так называемые "колонии поселенцев" (settler/invader colonies), чья история начинается с заселения европейцами малоосвоенных территорий, с которых вытесняется коренное население;

к этой группе принадлежат прежде всего бывшие британские доминионы – Канада, Австралия, Новая Зеландия.

Очевидно, что эти группы государств обладают совершенно различным Post-Colonial Studies Reader. Eds. B.Ashcroft, G.Griffiths, H.Tiffin. – L.: Routledge, 1995. – P. 15.

Appiah, K.A. The Postcolonial and the Postmodern // Post-Colonial Studies Reader. Eds. B.Ashcroft, G.Griffiths, H.Tiffin. – L.: Routledge, 1995. – P. 119.

колониальным опытом, который может быть объединен под одной рубрикой только необычайно широким употреблением слова "постколониализм". Если в первом случае речь идет о политико-экономическом и культурном подчинении других народов, порождающем различные формы активного антиколониального сопротивления, то во втором "колониальный субъект" (colonial subject) генетически связан с метрополией, а его подчиненное состояние носит скорее метафорический характер и проявляется в форме ощущения культурной провинциальности по отношению к ней (за исключением проблематики коренного населения).

Для обозначения особой ситуации бывших доминионов в систему "первый-третий мир" нередко вводится еще одна составляющая – "второй мир", который, по выражению С.Слемона, является "промежуточной формой колониализма" (colonialism's middle ground)78. В отличие от "третьего мира", "второй мир" лишен иллюзии стабильности и определенности оппозиций "я Другой", "здесь-там" и т.д., поэтому антиколониальное сопротивление (resistance) в литературе переходит с уровня проблематики в саму структуру художественного текста, поскольку направлено на дискурсивные практики, которые не являются внешними по отношению к нему. Писатель и текст "второго мира" неизбежно осознают себя соучастниками колониального присвоения территории, культурного голоса и способов репрезентации.79 В любом случае, утверждают С.Слемон и Л.Хатчеон, причисление стран "второго мира" к постколониальным возможно лишь с соответствующими оговорками.

Нельзя не отметить, что история бывших британских доминионов до некоторой степени напоминает историю США, изначально представлявших собой "колонию поселенцев". Неудивительно, что история культуры этих государств также обладает определенным сходством, что позволяет Н.Ф. Овчаренко говорить об общем колониальном прошлом стран Slemon, S. Unsettling the Empire: Resistance Theory for the Second World // Post-Colonial Studies Reader. Eds.

B.Ashcroft, G.Griffiths, H.Tiffin. – L.: Routledge, 1995. – P. 107.

Ibid, p. 109-110.

американского континента и проводить параллели между американской и канадской культурами80, когда последняя повторяет на столетие позже этапы развития первой. Тем не менее постколониальные исследования относят США к метрополиям на основании их господствующего политико экономического и культурного статуса в современном мире, что еще раз свидетельствует о недостатке исторической конкретности в методологии данного критического направления.

В то же время именно в США постколониальные исследования развиваются наиболее активно, и современная критика уделяет немало внимания уникальной ситуации, когда наиболее значительные художественные произведения создаются выходцами из экс-колониальных сообществ, в то время как наиболее радикальная критическая теория порождается некогда господствовавшими над ними имперскими центрами. Применительно к метрополиям широкое толкование термина "постколониализм" позволяет рассматривать в рамках данного критического направления вопросы маргинальности, связанной с их современным многоэтническим составом. Так, в США с постколониальной проблематикой пересекается традиционная афро-американская тема. Кроме того, в рамках постколониализма страны, исторически являвшиеся колониями поселенцев, нередко рассматриваются как "метрополии" по отношению к коренному населению, иммигрантам и этническим меньшинствам, которые оказываются маргинальными по отношению к доминирующей культуре.

Г) Варианты определения термина "постколониальная литература". Сказанное объясняет существование различных, но взаимодополняющих точек зрения на объем и содержание понятия "постколониальная литература" в зависимости от критериев, используемых для его определения. В первом случае под "постколониальными литературами" понимаются литературные традиции стран, имеющих в своей Овчаренко Н.Ф. Канадская литература 20 века: три грани эволюции. – Киев, 1991. – С. 3-6.

Mitchell, W.J.T. Postcolonial Culture, Postimperial Criticism // Post-Colonial Studies Reader. Eds. B.Ashcroft, G.Griffiths, H.Tiffin. – L.: Routledge, 1995. – P. 475.

истории опыт колонизации. Множественное число в данном случае указывает на принципиальную гетерогенность соответствующих литературных традиций и их несводимость к универсалистским понятиям вроде "литературы Содружества" или "литературы стран третьего мира".

Очевидно, что систематическое изучение постколониальной литературы в таком широком понимании подразумевает обращение к сотням литературных персоналий как минимум последних двух столетий. Так, в "Энциклопедии постколониальных литератур на английском языке"82 упоминается около писателей и деятелей культуры стран Африки, индийского субконтинента, региона Карибского моря и Тихоокеанского бассейна, а также Канады, Австралии и Новой Зеландии, в число которых входят – если ограничиться только индийскими примерами – фигуры такого масштаба, как Р.Тагор, Дж.Неру и М.Ганди.

Второй вариант толкования термина "постколониальная литература" определяется тем, что приставка "пост-" формально указывает на окончание колонизации. Рост национально-освободительного движения в колониальных государствах в первой половине 20 в. сопровождается всплеском культурной активности, поэтому неудивительно, что именно в этот период появляются писатели, оказывающие значительное воздействие на литературно-идейный климат далеко за пределами своей страны.83 Художественные произведения и эссеистика этих писателей нередко признаются прямыми предшественниками современной постколониальной теории. Излишне говорить о том, что в зависимости от регионального контекста и установок исследователя этот список легко может быть продолжен и что в последние Benson, E., Connoly, L.W., eds. The Routledge Encyclopedia of Post-Colonial Literatures in English. 2 vols. – L.:

Routledge, 1994.

Хотя сложно привести сколько-нибудь полный список литературных персоналий, к которым обращаются постколониальные исследования, невозможно обойтись без упоминания ключевых фигур, стоящих у истоков постколониальной литературы в данном толковании этого термина, ссылками на имена которых пестрят работы постколониальных критиков. Речь идет прежде всего о писателях африканского континента – Ч.Ачебе (Нигерия), А.К. Арма (Гана), В.Шойинка (Нигерия, лауреат Нобелевской премии 1986 г.), Нгуги ва Тхионго (Кения), А. Ла Гума (ЮАР), Н.Гордимер (ЮАР), Дж.Кутзее (ЮАР) – и региона Карибского моря – Дж.Ламминг (Барбадос), С.Селвон (Тринидад и Тобаго), У.Харрис (Суринам), Э.К. Братвайте (Барбадос), Д.Уолкотт (Сент-Люсия). Не меньшим влиянием пользуются индийские писатели, чьи первые произведения относятся еще к 30-м гг. 20 в. – М.Р. Ананд, Р.К. Нараян и Р.Рао.

десятилетия появляются все новые имена. В числе писателей, творчество которых относится к постколониальной литературе – представители различных стран и регионов бывшей Британской империи, которые являются лауреатами крупных международных премий последних десятилетий, в том числе Нобелевской, Букеровской и литературной премии Содружества. Что касается бывших британских доминионов – Канады, Австралии и Новой Зеландии – особенности их (пост)колониального состояния и отсутствие в них, в отличие от стран предыдущей группы, двойной литературной традиции (на языках империи и колонии соответственно) позволяет исследователям относить к постколониальной литературе значительный корпус художественных произведений, созданных в этих странах в 20 в.

Наконец, еще одно употребление термина "постколониальная литература", пожалуй, более других приближает его к статусу самостоятельного литературного явления современности. Для характеристики этого явления представляется уместным привести высказывание известного британского литературоведа М.Брэдбери: "Самая яркая черта культуры последнего десятилетия – ее интернациональность, она вбирает в себя традиции других культур, прежде всего в силу того, что на первый план сейчас выдвинулись писатели-эмигранты из бывших колоний нашей некогда могучей империи."84 В таком понимании постколониальная литература представлена авторами, происходящими из бывших колоний, но проживающими на территории "метрополий", прежде всего в Великобритании и США. Так, "фактом" современной британской литературы М.Брэдбери называет С.Рушди (Индия), К.Исигуро (Япония), Т.Мо (Гонконг). Брэдбери М. "И заканчивать – значит начинать". "Круглый стол" "ЛГ" – о проблемах современной английской литературы // Литературная газета, №5, 31 янв. 1996 г.

И этот список может быть продолжен такими именами, как В.С.Найпол (Тринидад и Тобаго), К.Хоуп (ЮАР), Д.Лессинг (Зимбабве), К.Филипс (Сент-Китс и Невис), Б.Эмечета (Нигерия) и др. В современной литературе США широко известными фигурами являются Дж.Кинкейд (Антигуа и Барбуда), М.Х. Кингстон (Китай), Б.Мукерджи (Индия), А.Десаи (Индия) – необходимо еще раз подчеркнуть, что ни один из приведенных списков имен не претендует на полноту.

Уникальность данного литературного явления состоит в том, что представляющие его писатели не могут быть однозначно отнесены к какой то одной национальной литературе, и зачастую страны их происхождения оспаривают у метрополий право относить их к собственной культурной традиции. "Идентичность-через-дефис" (hyphenated identity) этих авторов находит отражение в таких разнообразных характеристиках этого явления, как "литература полукровок" (mongrel literature – А.Р. Гунератне)86, "литература пограничья" (М.В. Тлостанова)87, "литература андрогинов" (Г.Чхартишвили)88 и т.д. Д) Постколониальная литература и литература колонизаторов.

Впрочем, постколониальная методология применима и по другую сторону границ бывшей империи. Здесь особенно уместно вспомнить концепцию ориентализма, предложенную Э.Саидом. Если постколониальная литература означает сопротивление дискурсивным практикам колониализма, то в их порождении немаловажную роль играет литература колониальная. В данном случае постколониализм выступает как особая читательская позиция, призванная выявить эти практики в, казалось бы, достаточно изученных текстах имперских литературных традиций.

Необходимо отметить, что возможность принципиально нового, неканонического прочтения произведений, составляющих наследие мировой литературы, в новейшее время активно используется постструктурализмом и американской школой деконструкции. Англоязычные постколониальные исследования обращаются к самому широкому спектру произведений, входящих в канон британской литературы. Так, фигуры Просперо и Калибана из шекспировской "Бури" становятся метафорическим выражением Guneratne, A.R. The Virtual Spaces of Postcoloniality: Rushdie, Ondaatje, Naipaul, Bakhtin and the Others / Paper submitted for the First Online Conference on Postcolonial Theory (1997).

Тлостанова М.В. Литература "пограничья" – художественные модели поликультурной реальности в литературе США конца XX века // Тлостанова М.В. Проблема мультикультурализма и литература США конца XX века. – М.: ИМЛИ РАН, "Наследие", 2000. – С. 149-345.

Чхартишвили Г. Но нет востока и запада нет (о новом андрогине в мировой литературе) // Иностранная литература, №9, 1996. – С. 254-263.

В романе "Английский пациент" М.Ондаатже использует афористичную формулировку "побочные дети наций" (international bastards – TEP 176).

колониальных отношений подчинения;

"Робинзон Крузо" и "Путешествия Гулливера" – путевыми записками европейца, знакомящего своих соотечественников с Другими – непохожими и зачастую менее развитыми цивилизациями. В викторианскую эпоху колониальная тема нередко служит способом развития сюжета художественного произведения, тогда как тема образования и воспитания переносится из сферы текстуальности в реальный мир и становится практическим руководством для чиновников, ведающих соответствующими вопросами в колониях. Наконец, наиболее острая полемика постколониальных исследований и литературы связана с творчеством писателей эпохи империализма конца 19 – начала 20 в., среди которых выделяются Дж.Конрад, Р.Киплинг и Э.М. Форстер. Постколониализм в канадском контексте. Развитие англоканадской литературы в 60-х гг., по замечанию Н.Беснера, совпало с очередным витком роста национального самосознания, а также со становлением постколониальной культурной парадигмы, завершающей распад британской империи. Рост числа писателей, происходящих из национальных и этнических меньшинств, отвечает интересам становящейся все более многонациональной читательской аудитории. В это время происходит отход от реалистического традиционализма и полемики вокруг национального культурного самоопределения, сопровождающийся поисками способов художественного осмысления истории Канады, и, шире, западной цивилизации. Okonkwo, Ch. Postcolonial Narrative and Criticism of the Novel // Encyclopedia of the Novel. 2 vols.

Ed. P.Schellinger. – Chicago;

London: Fitzroy Dearborn Publishers, 1998.

Fiction during the 1960s was marked by […] the reflection of a more ethnically diverse readership and of many more writers – of Italian, East Indian, Ukrainian, Japanese, and Caribbean origin, among others – who were not simply "English." In broader cultural terms, the 1960s may also be seen, from the vantage point of the 1990s, to have incorporated at once the latest surge of Canada's recurring waves of national self-consciousness and to have witnessed the rise, accompanying Empire's continuing decline, of the postcolonial stance – cultural, political, ideological – reflected and created in all of the arts. // Canadian fiction of the 1960s developed […] away from the dominance of realism and the calls for a national vision toward a formally and stylistically more sophisticated inquiry into an increasingly ambivalent understanding of Canadian and Western history (Canada has always, notes Frye among others, been a culture fixated on its past), and also toward incorporation of more politicized and ideological concerns. – Besner, N.K. Canadian Novel (Anglophone) // Encyclopedia of the Novel. 2 vols.

Ed. P.Schellinger. – Chicago;

London: Fitzroy Dearborn Publishers, 1998.

Л.Хатчеон характеризует постколониальную критику как один из концептуальных сдвигов в литературоведении последнего времени и считает ее составной частью новой критической парадигмы, приходящей на смену формализму и теории читательского отклика, наследующей идею постструктурализма о социально-политической обусловленности текстов культуры и принимающей во внимание классовую, национальную, гендерную и т.д. принадлежность критика как фактор, определяющий преимущества и ограничения его интерпретации художественных произведений.92 Данное критическое направление позволяет анализировать различные проявления маргинальности, которыми характеризуется Канада как вследствие ее положения в мировой культуре, так и ввиду ее полиэтнического состава. "Канадское возрождение" 60-х гг. 20 в.

хронологически совпадает с появлением большого числа писателей иммигрантов,93 чье творчество может рассматриваться с постколониальной точки зрения. Постколониализм и постмодернизм. Характерной чертой постколониальных исследований являются попытки установить критическую дистанцию по отношению к постмодернизму. Как отмечает С.Слемон, основной фактор порождения постколониального и постмодернистского текста (site of production) различается: если в первом случае им является "колониальный контакт" (colonial encounter), то во втором – сама "система письма" (the system of writing itself)95. Неоднозначный социально политический характер постмодернизма заключается в его релятивизме, в придании равного веса противоположностям, нежелании выносить суждения, что лишь способствует поддержанию существующего порядка вещей и отрицанию эффективности любого социального действия. Таким образом, Hutcheon, L. The Canadian Postmodern: A Study of Contemporary English-Canadian Fiction. – Toronto: OUP, 1988. – P. 1-2.

The 1960s saw the 'inscription' into history of those previously silenced ex-centrics: those defined by difference in class, gender, race, ethnic group and sexual preference. – Ibid., P. 11.

Помимо М.Ондаатже, к их числу относятся О.Кларк (Барбадос), Н.Биссундат (Тринидад и Тобаго), Р.Мистри (Индия), Дж.Когава (Япония), Д.Марлатт (Малайзия), Х.Ладу (Тринидад и Тобаго), М.Н. Филип (Тринидад и Тобаго).

Slemon, S. Magic Realism and Post-Colonial Discourse // Canadian Literature, No. 116, Spring 1988. – P. 20.

критический потенциал постмодернизма по отношению к (западным) культурным доминантам ограничивается его участием в их легитимации.

Если постмодернизм предполагает эстетизацию политического, то постколониализм демонстрирует неизбежность контаминации эстетического политическим. По словам Д.Брайдон, в то время как постмодернизм представляет собой "сон всего мира об американском образе жизни", постколониализм "призывает пробудиться от этого сна и учиться видеть другие сны". Несмотря на подчас диаметрально противоположные результаты, к которым приводят постмодернистская и постколониальная теория – уход от реальности к тексту или от текста в социологию соответственно, они несомненно связаны между собой опорой на влиятельные социально критические, философские и литературоведческие концепции второй половины 20 в. Кроме того, многие исследователи, задававшие в 80-е гг. тон и направление дискуссий о постмодернизме, в настоящее время принимают активное участие в обсуждении постколониальной проблематики (Т.д'Ан, Ф.Джеймсон, Л.Хатчеон и др.). Что касается художественной практики, между постмодернизмом и постколониализмом существует значительное сходство не только на проблемно-тематическом уровне (повышенное внимание к вопросам истории и маргинальности), но и на уровне поэтики (обращение к магическому реализму, использование фрагментарной композиции, художественных приемов иронии и аллегории). Итак, обращение к проблеме постколониализма предполагает определение объема и содержания данного термина, его историко теоретической конкретности, а также методологии постколониальных Brydon, Diana. The White Inuit Speaks: Contamination as a Literary Strategy // Post-Colonial Studies Reader.

Eds. B.Ashcroft, G.Griffiths, H.Tiffin. – L.: Routledge, 1995. – P. 137.

Hutcheon, L. Circling the Downspout of Empire // Post-Colonial Studies Reader. Eds. B.Ashcroft, G.Griffiths, H.Tiffin. – L.: Routledge, 1995. – P. 131-132. Об обращении постколониальной литературы к магическому реализму говорит и Х.Баба: [magic realism is] the literary language of the emergent post-colonial world. – Bhabha, H.K., ed. Nation and Narration. – L.: Routledge, 1990. – P. 7. См. также: Slemon, S. Magic Realism as Post-Colonial Discourse // Canadian Literature, No. 116, Spring 1987. – P. 9-23.

исследований и критериев отнесения художественных произведений к постколониальной литературе, причем в зарубежной научной практике отсутствует единство мнения по каждому из перечисленных вопросов. В любом случае, сформировавшиеся или переосмысленные в рамках данного критического направления категории имперского дискурса, колониального подчинения, ориентализма, гибридности, мимикрии, идентичности, маргинальности и т.д. представляются перспективными для анализа состояния современной западной культуры, в то время как постколониальная художественная практика продолжает обогащать фонд мировой англоязычной литературы значимыми и самобытными явлениями, несомненно заслуживающими изучения вне зависимости от позиции исследователя в отношении одноименных теоретических изысканий.

Постколониальный дискурс взаимодействует с другими разновидностями современной культурной критики, направленными на репрезентацию маргинальных социально-культурных групп (феминизм, мультикультурализм). Отдельного внимания заслуживает проблема соотношения постмодернизма и постколониализма как идейных течений, оказывающих влияние на целый спектр гуманитарных наук, и как литературных явлений. В первом случае их общность заключается в опоре на понятийный аппарат постструктурализма, различие – в трактовке общих категорий. Во втором случае постмодернистская и постколониальная литература обладают содержательным и структурным сходством, что выражается в общности тематики и использовании художественных приемов, которые по традиции принято относить к "постмодернистской поэтике". В то же время постмодернизм отличается преимущественным вниманием к художественному тексту, вопросам искусства и культуры, тогда как постколониализм характеризуется бльшим социально-критическим потенциалом.

В канадском контексте постмодернистский и постколониальный дискурсы объединяет постановка проблемы о национально-культурной самобытности или провинциальности. Однако если в первом случае речь идет об общих вопросах канадского исторического пути и взаимодействия с более старшими культурами, то во втором предпринимается попытка осмысления конкретного опыта колонизации, статуса коренного населения и реалий полиэтнического общества.

ГЛАВА II. РАННЯЯ ПРОЗА М.ОНДААТЖЕ: ЭКСПЕРИМЕНТ С ГРАНИЦАМИ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПИСЬМА И ЛИТЕРАТУРНОГО РОДА Вне зависимости от исхода теоретического спора о сходствах и различиях между постмодернизмом и постколониализмом, практика свидетельствует о том, что эти литературные явления вполне могут находить отражение в творчестве одного автора;

примером тому служит эволюция прозы М.Ондаатже. Необходимо отметить, что творческий путь канадского художника слова отличается последовательностью эстетических взглядов, обеспечивающей преемственность между произведениями, в силу чего ярко индивидуальный стиль его поздних романов является логическим продолжением предыдущих прозаических экспериментов. Кроме того, ранняя проза писателя находится под существенным влиянием его поэтических работ: многие сквозные темы и образы его творчества содержатся уже в первых стихотворных сборниках "Изящные чудовища" (The Dainty Monsters, 1967) и "Крысиная возня" (Rat Jelly, 1973), лучшие стихи из которых вошли в "Учусь играть в ножички" (There's a Trick with a Knife I'm Learning to Do, 1979).

Таким образом, анализ прозы М.Ондаатже вряд ли возможен без краткого обзора его поэзии, которая нередко соотносится канадской критикой с различными течениями англоамериканского модернизма, оказавшего немалое воздействие на литературный климат страны в 60-е гг.

Так, Д.Барбур характеризует творческий путь М.Ондаатже как эволюцию от модернизма ранней поэзии к постмодернизму первых прозаических произведений и постколониализму последовавших за ними романов.

Поэтическое творчество М.Ондаатже исследователь рассматривает во взаимодействии с двумя модернистскими традициями – "символизма" (symbolism), представленной Паундом и Уильямсом, и "неопределенности" (indeterminacy), к которой он относит Стивенса, Йитса и Элиота. Если лирическая поэзия Стивенса характеризуется системой аналогий, то кубистские эксперименты Паунда построены на столкновении противоречивых образов. В то время как большинство поэтов, публиковавшихся вместе с М.Ондаатже в издательстве Coach House, принадлежали к традиции Паунда, в "Изящных чудовищах" фигурируют эпиграфы из Стивенса. Со временем творчество М.Ондаатже все чаще реализуется в прозаической форме, и если его поэзия, согласно Д.Барбуру, остается в традиции Стивенса, в работах большой формы он не только присоединяется к традиции Паунда, но и становится ярко выраженным постмодернистским писателем.98 О взаимодействии поэзии М.Ондаатже с различными течениями англоамериканского модернизма говорит и С.Хейтон.99 По замечанию Э.Джевински, многие крупные канадские поэты, в том числе Д.Г. Джонс, А.М. Клейн, Ф.Уэбб, М.Этвуд, Р.Сустер и др., имеют в своей биографии период, когда их творчество являлось иллюстрацией британских и американских литературных теорий. По мнению Дж.Бауэринга, поэзия М.Ондаатже отражает основные поэтические тенденции Канады 60-х гг. – от принципиальной незавершенности и процессуальности поэзии так называемой "ванкуверской школы" до концепции "хорошо сделанного" стиха (well-made poem), рассматривающей стихотворение как готовый объект, художественная ценность которого не зависит от личности его создателя.101 Вместе с тем декларируемая молодым поэтом модернистская теория безличного искусства нередко вступает в противоречие с автобиографическим и даже исповедальным характером его лучших стихов – черта, впоследствии проявившаяся и в прозе. С другой стороны, модернистская школа М.Ондаатже отчасти объясняет его убежденность в том, что все необходимое для интерпретации уже содержится в его произведениях, и связанное с этим Barbour, D. Michael Ondaatje. – N.Y.: Twayne, 1993. – P. 6.

Heighton, S. Approaching 'that perfect edge': Kinetic Techniques in the Poetry and Fiction of Michael Ondaatje // Studies in Canadian Literature, No. 13:2, 1988. – P. 223-243.

Jewinski, E. Michael Ondaatje: Express Yourself Beautifully. – Toronto: ECW Press, 1994. – P. 51.

Приводится по: Barbour D. Op. cit., p. 214, note 11.

стремление оградить свою частную жизнь от любопытства критиков и журналистов.

Согласно расхожей формулировке С.Солеки, одной из центральных тем поэзии М.Ондаатже является "напряжение между разумом и хаосом" (tension between mind and chaos).102 Художественный мир произведений М.Ондаатже поделен на несколько соседствующих и взаимопроникающих сфер. Среда человеческого обитания, где царит атмосфера домашнего уюта, наполненная теплыми, дружескими отношениями, граничит с миром экзотических животных, в котором отсутствуют представления о порядке и нравственности, а инстинктивные проявления жестокости и насилия являются повседневой реальностью;

хрупкость цивилизованного покоя первого мира нередко нарушается хаотическим воздействием второго.103 В самостоятельный топос выделен мир техники – различных машин и механизмов, наследующих противоречивые характеристики двух других пространств, поскольку их бездушное действие неразрывно связано с их рукотворностью. Единство трехчастной модели мира обеспечивается помещенным в него лирическим героем, сочетающим свойства человека, животных и механизмов.

Эссе канадского исследователя резюмирует темы, которым посвящены многие критические работы о ранних произведениях М.Ондаатже, поэтому представляется уместным привести обширную цитату: Michael Ondaatje is a poet of reality. […] What is at issue in Ondaatje's poetry is the existence not of an alternate reality but of different perceptions of one which the reader has always assumed to be clear, patterned, and meaningful. […] But his major poems not only redefine our sense of reality;

they also create an awareness of the extent to which the mind distorts reality in any act of perception and description. In the period between The Dainty Monsters (1967) and Rat Jelly (1973), Ondaatje has shown an increasing awareness of the epistemological difficulties involved in the relationship between the "nets" of the perceiving and recreating mind and the "chaos" of life. […] This tension between mind and chaos is at the centre of Ondaatje's poetry;

and its implications can be seen in the dualistic nature of his imagery, in the deliberate thematic irresolution of his major lyrics, and in the complex structuring of his two longer poems, the man with seven toes and The Collected Works of Billy the Kid. […] Ondaatje has written poems describing the fundamentally chaotic nature of experience. – Solecki, S. Nets and Chaos: The Poetry of Michael Ondaatje // Studies in Canadian Literature, No. 2.1, Winter 1977. – P. 36-48.

С точки зрения постколониальной критики, объектом которой нередко становится раннее творчество М.Ондаатже ввиду того, что в нем якобы игнорируется опыт инокультурного происхождения автора, интересно привести факт, упоминаемый Э.Джевински: во время подготовки к печати сборника "Изящные чудовища" автор сознательно изъял из него многие экзотические цейлонские темы и образы, поскольку хотел заявить о себе как о канадском поэте. – Jewinski, E. Michael Ondaatje: Express Yourself Beautifully. – Toronto: ECW Press, 1994. – P. 49-50. Обсуждение поэзии М.Ондаатже с точки зрения постколониального критика см. в статье: Chamberlin, J.E. Let There Be Commerce Between Us: The Poetry of Michael Ondaatje // Solecki, S., ed. Spider Blues: Essays on Michael Ondaatje. – Montreal: Vehicule Press, 1985. – P. 31-41.

С самого начала творческой карьеры М.Ондаатже демонстрирует заинтересованность в индивидуальном опыте, выходящем за пределы социального. Лирический герой характеризуется социальной маргинальностью: он замкнут в собственной субъективности, изолирован от окружающих своим иррациональным и нередко насильственным поведением по отношению к себе и другим. Антисоциальность лирического героя компенсируется его чувственностью: помимо эстетизации жестокости и насилия, имеющих непосредственное отношение к восприятию реальности, мир в изображении М.Ондаатже имеет подчеркнутую фактурность, гипертрофированные физические качества, доступные всем человеческим чувствам. Кроме того, лирического героя неизменно сопровождает мотив сексуальности, нередко реализующийся в достаточно откровенных сценах.

Важное значение для М.Ондаатже имеет проблема отражения реальности в искусстве. Подобно фотографии, литература, считает поэт, неизбежно убивает непосредственность и динамику момента реальности путем его фиксации в слове. Художественная реализация этого тезиса заключается в частом использовании образов сети (net) и паутины (web), чья дискретная структура накладывается на хаотический континуум мира.

Решение проблемы автор находит, в частности, в бережном отношении к исчезающему мгновению, в изображении предметов и явлений с необычных ракурсов, нарушающих постоянство привычной картины мира, в критическом диалоге с произведениями статичных видов искусства – фотографии, живописи, скульптуры, архитектуры, – и обращении к искусствам динамическим, перформативным.

Освещение проблем, составляющих предмет ранней прозы М.Ондаатже, намечается уже в его первой работе большой формы – документальной поэме "Человек с семипалыми ногами" (the man with seven toes, 1969). Произведение занимает важное место в раннем творчестве М.Ондаатже не только потому, что, по словам Э.Джевински, знаменует окончание этапа ученичества поэта и преодоление модернистских влияний, легко узнаваемых в дебютном сборнике "Изящные чудовища"104. Поэма демонстрирует своеобразное обращение автора с документальными источниками – черта, которая с этих пор становится неотъемлемой частью его творческого метода и предметом саморефлексивного изучения в его ранней постмодернистской прозе. Поэтические фрагменты организованы сюжетом, основанным на реальной истории Элизы Фрейзер (Eliza Fraser), которая в 1836 г. становится жертвой кораблекрушения у берегов Австралии и попадает в плен к аборигенам;

впоследствии ей удается выбраться из диких лесов к цивилизации при помощи беглого преступника Брейсфелла (Bracefell). Хотя написанию поэмы предшествовала определенная исследовательская работа, основными "документами", на которые опирается версия М.Ондаатже, становятся серии картин австралийского художника С.Нолана, которые посвящены соответственно истории Элизы Фрейзер и судьбе скандально известного бандита Неда Келли (Ned Kelly, 1855-1880), превращенного народной молвой в фольклорный персонаж, австралийский эквивалент Робин Гуда.105 Кроме того, традиционная для дальнейших произведений автора топографическая конкретность на поверку оказывается здесь плодом художественного воображения: в интервью М.Ондаатже признается в незнании австралийской географии и использовании географических названий по фонетическому принципу. На фоне полувымышленного австралийского ландшафта поэзия М.Ондаатже воссоздает мрачную атмосферу картин С.Нолана через изображение европейской женщины, которая, пробираясь через кишащие Jewinski, E. Michael Ondaatje: Express Yourself Beautifully. – Toronto: ECW Press, 1994. – P. 54.

В этом смысле фигура Неда Келли соотносится с американской легендой малышом Билли, персонажем следующего произведения М.Ондаатже. Сюжет о Неде Келли широко эксплуатируется в австралийской литературе;

в частности, книга нередко причисляемого к постколониальным писателям П.Кэри True History of the Kelly Gang (2001) принесла автору литературный приз Содружества. Версия П.Кэри, как и версия М.Ондаатже, находится на стыке документального и художественного.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.