WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 ||

«SLAVICA HELSINGIENSIA 19 Хели Костов Heli Kostov МИФОПОЭТИКА АНДРЕЯ ПЛАТОНОВА В РОМАНЕ СЧАСТЛИВАЯ МОСКВА HELSINKI 2000 SLAVICA HELSINGIENSIA 19 DITORS E Arto Mustajoki, Pekka Pesonen, Jouko ...»

-- [ Страница 3 ] --

3.2.4.1. Объединенный мужской персонаж 3.2.4.1.1. Актуальное прочтение: Сарториус-Самбикин-Божко — различные реализации "нового человека" Мифологема (или, по терминологии Й. ван Баака, "псевдомифологема"331) "нового человека" является важнейшим культурным и идеологическим мифом сталинского периода, она активно внедрялась в общественное сознание 30-х годов, и в этом большая роль отводилась различным видам искусства, прежде всего литературе и живописи. Концепция художника как создателя "нового человека" и "новой реальности" имеет глубокие корни в русской философской, религиозной, эстетической мысли: здесь следует упомянуть, прежде всего, Чернышевского с его "новыми людьми" в романе Что делать, "сверхлюдей" раннего Горького, а также концепцию "нового человека" в эстетике русского символизма и футуризма, возникшую под ницшеанским влиянием332. В эстетике соцреализма писателю отводилась роль "инженера человеческих душ": именно писатель должен быть создать модель "нового человека", объект для подражания (Gutkin 1994: 195). Записные книги и сами художественные тексты Платонова 1920–1930-х годов свидетельствуют, что Платонов тоже напряженно думал над проблематикой создания "нового мира" и "нового человека"333. Особенно наглядно это показано в романе Счастливая Москва, в котором оппозиция "новое-старое" занимает центральное место.

Центральность этого смыслового комплекса тематизирована не только в судьбах героев романа, в их поисках и разочарованиях, но и на чисто словесном уровне: множественны такие выражения, как "новый мир", "Псевдо-", потому что возникла в результате сознательного идеологического акта и рассчитана на манипуляцию общественным сознанием (Баак 1995: 149).

См.: Matic 1994, Gutkin 1994.

Ср. очерк Платонова 1926 года Питомник нового человека (Андрей Пл 1999а: 147– 153), а также рецензию на книгу Н. Островского Как закалялась сталь под названием Образ нового человека (Корниенко 1993а: 246–247).

"свежие сады", "новые дома", "новое светлое утро", "новое летающее существо", "новый человек", "новое тело", "молодое поколение", "новое солнце", с одной стороны, и "старые дома", "старая жизнь", "ветхие времена", "старые слова", "древние люди", "старые чувства", "старый природный человек", "я — старая песня", "прошлые люди", с другой.

Идеальный образ "нового человека" дан в аллегорической фигуре Москвы Честновой: в ее положительной, героической, идеальной ипостаси Платонов моделирует некую утопию, которая необыкновенно притяга тельна, но, как оказывается в конце романа, обманчива и нереальна. В качестве идеального "нового человека" она воспринимается и другими персонажами романа, в частности, Божко ("Ночью Божко опять, как обыкновенно, писал письма всему заочному миру, с увлечением описывая тело и сердце нового человека, превозмогающего смертельное про странство высоты" (13)). В этой связи примечательно, что мужские персонажи романа ни разу не названы "новыми людьми", но они воспримаются читателем в качестве таковых, так как активно действуют в новом советском обществе, принадлежат новой советской элите. Нам представляется, что в трех мужских персонажах, в отличие от утопической фигуры Москвы, Платонов моделирует образцы "реально существующих", не идеальных, "новых людей": он показывает их как "Новые Мировые типы", "Новое состояние жизни", но одновременно обозначает их и как "узников" этого нового мира (Корниенко 1993а: 198;

Спиридонова 1999:

303–311). "Новых людей" Счастливой Москвы объединяет ряд характеристик, который связывает их со сложившейся к середине 30-х годов эмблематической фигурой строителя нового мира, с одной стороны, и с деятелями-утопистами более ранних платоновских произведений, с другой335. Прежде всего это полная приверженность своему делу, пренебрежение личными интересами и личным счастьем: они все отвергают любовь к женщине как "глупость" и "недоразумение". Они материалисты, которых отличает вера в научный прогресс и социализм: с помощью науки они борются с проявлениями неконтролируемой стихии, будь то смерть или половая страсть336. В духе материализма они подходят и к извечной проблеме о душе, которая их необыкновенно волнует, О мужских персонажах романа как различных реализациях социалистического "нового человека" см.: Бергер-Бюгел 1999: 193–200, Berger-Bgel 1999: 109–171.

О героях Счастливой Москвы в контексте героев платоновских произведений см.

3.2.2.1. настоящей работы.

О мотиве "борьбы со стихией" в соцромане см. Clark 1981: 100–106.

несмотря на их материалистическое мировозрение: для Сарториуса "истинная душа человека" — "техника" (25), а для Самбикина души вообще не существует: она заменена "пустотой в кишках" (34).

Общность мужских персонажей, однако, расщепляется их дальнейшей эволюцией в романе: Платонов моделирует три различных пути, которые каждый по-своему разоблачают советский миф о "новом человеке". Божко женится на машинистке Лизе, заменяя тем самым утопическую дружбу со всем человечеством на счастье с отдельным человеком (замена стали нистской "большой семьи" естественной "малой семьей"), но при этом остается неясным, означает ли это и отказ от системы ценностей утопического нового мира, от мессианской идеологической миссии, так как о Божко ничего не сообщается после упоминания о его женитьбе (51).

Самбикин, в свою очередь, остается верен научному, материалистическому объяснению бытия: он уверен, что человек может рационально решать все мучающие его вопросы, достичь "по всем пунктам счастья и страдания" "ясности и договоренности" (46). Словесная ирония, заключенная в этой последней в романе фразе о Самбикине показывает, что Платонов отно сится к убежденности Самбикина как к заблуждению, а к его жизненной позиции как к тупику.

О заблуждениях и тупиковости идеологии Самбикина догадывается в романе и Сарториус, герой, который в конце романа претерпевает ради кальное перевоплощение: растворившись в "житейском море", слившись с "первородным хаосом" Крестовского рынка337 ("Сейчас скроюсь и пропаду среди всех!" (51)), он становится "вторым человеком своей жизни" (55), пищевым работником Груняхином. Смоделированное с помощью архаи ческого мотива умирания и воскресения превращение Сарториуса в Груняхина прочитывается, безусловно, как его прозрение, освобождение от утопических иллюзий насчет возможностей человеческого разума и как признание конечной ничтожности человека перед тайнами мироздания.

Как отмечают многие исследователи романа (Корниенко 1996: 101, Дарьялова 1996: 44;

Новикова 1998: 196;

Бергер-Бюгел 1999: 200), превращение Сарториуса в Груняхина означает его развитие от "рацио нального практика-технократа" в реалистически мыслящего гуманиста, который в духе христианских добродетелей ставит выше собственного счастья и благополучия счастье других. В этом он сближается с типом "сокровенного человека" предшествующей прозы, со своеобразным плато новским "маленьким человеком", который ценой полного самоотречения добивается спасения мира. В жертвенной готовности служить другим О мотиве растворения платоновского героя в хаосе бытия в контексте творчества писателя см. Малыгина 1995б: 61.

вырисовывается и новый для Платонова второй половины 30-х годов идеал в духе пушкинского "на свете счастья нет, но есть покой и воля", который впоследствии находит выражение и в замысле второй части романа Путешествие из Ленинграда в Москву, а также в рассказах конца 30-х годов Любовь к родине, или Путешествие воробья и Скрипка (Корниенко 1993а: 216–217, 1997б: 186–190). Освобождение от прежних иллюзий, отказ от утопии ради реальной участи "маленького человека", безусловно, оценивается Платоновым положительно, но содержащиеся в финальной главе пародийные и трагифарсовые элементы (усмешка вещей, побои со стороны жены, сцена разговора Груняхина и маленького Семена) делают финал романа более многозначным. Узнавший "настоящий характер человечества" Сарториус-Груняхин остается "на краю собственного безмолвия", молчания, которое амбивалентно может означать и воз можность нового слова, и немоту.

3.2.4.1.2. Мифопоэтическое прочтение: поиски "причины жизни" Важная для структуры образа главной героини Москвы Честновой трехчленность оказывается важнейшей структурирующей категорией и троичного мужского персонажа Сарториуса-Божко-Самбикина. В трех членном герое реализуется уходящее в глубокую архаику представление о человеке как о трехчастном единстве верхней, средней и нижней сферы, представленных головой, сердцем и животом/половыми органами. Такое представление о человеке соответствует архаическим представлениям о трехчастном космосе, состоящем из неба, земли и подземного мира (тождество микро- и макрокосма), получившим позднее выражение в различных философских и религиозных концептах, в частности, в учении Платона о трехчленной душе, в христианском делении человека на дух, душу и тело, гностических учениях о человеке и т.д. Главная метафизическая задача "рациональных практиков"-материалис тов Счастливой Москвы: разгадка "причины всей жизни" (33), обозначен ной в романе как проблема души, которая воспринимается героями как вопрос о человеке, о трагедии его бытия в мире339. Эта центральная в рома Теория трехчастности человеческого тела, состоящего из головы, груди и живота, содержится и в Письме твари П. Флоренского из книги Столп и утверждение истины, где П. Флоренский ссылается на гомотипичные схемы французского физиолога Пеладана. Друбек-Майер (1994: 258–259) рассматривает этот текст П. Флоренского в качестве возможного интертекста платоновского романа.

Один из ранних вариантов названия романа — Человек (Корниенко 1993а: 200).

не проблема является, как показывает в своем исследовании М. Дмитров ская (1996в340), не только предметом открытого обсуждения в разговорах Самбикина, Сарториуса и Божко, но и определяет как особенности системы персонажей, так и характер развития сюжета. В своем исследо вании М. Дмитровская опирается на концепцию трехчленной души Плато на, выраженную в диалогах Тимей, Государство, Федр и Федон: согласно этой концепции, выше других находится бессмертная разумная часть души (logos), под ней находится лучшая часть смертной души, расположенная в груди (thymos), и ниже всех, под диафрагмой, находится нижняя часть души, вульгарная похоть (epithymia). В соответствии с этим делением мужские персонажи романа Сарториус, Самбикин и Божко рассматрива ются как иллюстрации этой системы: Сарториус представляет собой высшую часть (разум), Божко — срединную часть (чувство) и Самбикин — нижнюю (тело). В то же время представленная ими сфера души является их ответом на центральный вопрос романа о "причине всей жизни".

Центр бытия Сарториуса, представляющего собой высшую часть души, — голова: в ней происходят умственные операции, направленные на раскрытие тайн природы и ее подчинения человеку: ключевые слова при этом — расчет (расчетная формула), сознание, мысль, вся истина:

Всю свою юность Сарториус провел в изучении физики и механики;

он трудился над расчетом бесконечности как тела, пытаясь найти экономический принцип ее действия. Он хотел открыть в самом течении человеческого сознания мысль, работающую в резонанс природы и отражающую поэтому всю ее истину — хотя бы в силу живой случайности, и эту мысль он надеялся закрепить навеки расчетной формулой. (27) Связь Божко с срединной частью души, со сферой чувства и, соответственно, с землей, как срединной частью космоса моделируется уже его профессией (землеустроитель) и формой имени (маленький земной бог). Его деятельность направлена на налаживание отношений между людьми (переписка с трудящимися всего мира, сватовство Сарториуса и Лизы), и он сам живет в ожидании "верного чувства" (10). Местона хождение чувства в срединной части души смоделировано локализацией чувства Божко в соединяющем высшую и нижнюю часть человека горле:

Божко робко, от крайней нужды своего чувства, обнял Москву, и она его стала целовать в ответ. В исхудалом горле Божко Номер страницы не указывается, так как мы располагаем только рукописью автора;

полный текст данного доклада опубликован в Russian Literature (Дмитровская 1999ж), однако номер журнала остался нам недоступным.

заклокотала скрытая мучительная сила и он больше не мог опомниться, узнавая единственное счастье теплоты человека на всю жизнь. (13) С нижней сферой души, расположенной под диафрагмой и являющейся локусом сил хаоса, неконтролируемых инстинктов и полового влечения, связан образ хирурга Самбикина. Он все время копается в человеческом теле, то оперируя больных, то препарируя трупы в поисках тайнственного вещества — лекарства от смерти. Как отмечает М. Дмитровская (1996в), вскрытия, проделанные Самбикиным, воспроизводят также трехчленную схему души: Самбикин двигается от головы (трепанация черепа у мальчика (19–20)) к груди (вынимание сердца у умершей (33)) и к животу (вскрытие сальной оболочки и кишок (34)). Та же самая схема повторяется и в поисках Самбикиным средства от смерти: для своих опытов он снимает тонкие срезы с сердца, мозга и желез половой секреции (25). Как представитель телесного низа, Самбикин отрицает исключительное положение мозга (сфера головы) как "высшего координирующего центра" и ставит рядом с ним "спинной мозг" (сфера тела), тоже могущий "мыслить" (32)341. Согласно Самбикину, "причина всей жизни", "душа", тоже находится в нижней сфере человека, в "пустоте кишок" между необработанной пищей и калом (34)342.

Несмотря на четкую отмеченность героев какой-то одной сферой души (космоса), они все-таки, по мнению М. Дмитровской (1996в), лишены односторонней ориентации и могут проявлять каждую из трех сторон души. Наиболее ярко это проявляется в их чувстве к Москве Честновой:

во-первых, все они соединяются с ней телесно, во-вторых, все они испытывают к ней иррациональное чувство и, в-третьих, ощущают потребность в рациональном объяснении своего чувства. В эволюции героев в ходе романного действия возможна также мена определяющей героев доминанты: так, рациональному Сарториусу предшествует подчерк нуто телесный Жуйборода (ср. этимологию имени от глагола "жевать" и дородовое нахождение во внутренностях матери рядом с пищей), а в конце Как указывает Н. Корниенко (1997б: 183), среди записей Платонова 1937 года содержится лист, на котором набросана идея будущего рассказа, в ироническом смысле разворачивающая ключевую идеологему Самбикина: "Думающий желудком <...> Размышление кишками, пищеварение мозгом".

Согласно М. Дмитровской (Дмитровская 1996в), Платонов, помещая душу в кишках, следует Платону, который часто говорил о потребностях находящейся в голове бессмертной части души в терминах питания, подчеркивая таким образом общую природу различных видов души: их пустоту и необходимость в постоянном заполнении.

романа телесный аспект снова становится определяющим: пищевой работник Груняхин ассоциируется с пищеварением, нижней сферой души.

В Самбикине телесная доминанта сменяется высшей сферой разума: он полностью предается умственному решению проблемы бытия и таким образом меняется местами с Сарториусом, ушедшим в низкую телесность:

Доктор <...> сидел по-прежнему в полной задумчивости по поводу всех важнейших задач человечества, желая всемирной ясности и договоренности по всем пунктам счастья и страдания (46).

Лишь причастность Божко к срединной сфере чувства сохраняется неизменной: он не поддается "стихии сердечных страстей", не ищет рационального объяснения своему существованию, а живет "житейской атмосферой со всеми сослуживцами", ощущая "пользу" и "счастье" от своей деятельности (45). "Верное чувство" он находит в "уединении квартирным браком" с Лизой (51).

Финал романа, в котором из мужских персонажей остается только "телесный" Сарториус-Груняхин, манифестирует, на наш взгляд, разочаро вание Платонова в возможностях человеческого сознания как орудия переустройства бытия. Отныне, как пишет Л. Дарьялова (1996: 44), "скорее Платонов доверяет плоти жизни, процессу жизни во всей ее хаотичности, чтобы из случайности возникла самоорганизация материи". Такой — полной хаотичности и случайностей — является и жизнь Сарториуса Груняхина.

3.2.4.2. Двойник Комягин и его функциональные заместители В отличие от Сарториуса, Самбикина и Божко, которые моделируются в романе как активные строители нового утопического мира, в романе есть и ряд мужских образов, которые лишены этого активного начала, пассивны и "темны". Среди них главный — вневойсковик Комягин, функциониру ющий вместе со своими заместителями в системе мужских персонажей романа как негативный двойник "рациональных практиков" романа343.

Мотив двойника в литературе берет свое начало в близнечных мифах, в которых близнецы-братья антагонически противопоставлены друг другу по принципу соперничества, или просто воплощают два противоположных Е. Яблоков (1999а: 56) ставит в отношения двойничества самих трех мужских персонажей Божко-Сарториуса-Самбикина и видит здесь ориентацию на традицию Достоевского. Мы же будем рассматривать отношения двойничества как негацию, антагоническую противопоставленность.

начала (добро/зло, свет/тьма и т.д.)344. Как пишет Ю. Лотман (1996г: 211), "в западноевропейской литературе, от Менандра, александрийской драмы, Плавта и до Сервантеса, Шекспира и — через Достоевского — романов ХХ века (ср. систему двойников-персонажей в "Климе Самгине") проходит тенденция снабжать героев спутником-двойником, а иногда — целым пучком-парадигмой спутников"345. По сути, двойник — "остраненное отражение персонажа. Изменяя по законам зеркального отражения (энан тиоморфизма) образ персонажа, двойник представляет собой сочетание черт, позволяющих увидеть их инвариантную основу, и сдвигов (замена симметрии правого-левого может получать исключительно широкую интерпретацию самого различного свойства: мертвец — двойник живого, не-сущий — сущего, безобразный — прекрасного, преступный — святого, ничтожный — великого и т.д.), что создает поле широких возможностей для художественного моделирования." (Лотман 1992в: 157.) Вместе с двойником в повествование вводится "непонимающая точка зрения", цель которой — разоблачение условностей изображаемого мира.

Как пишет Е. Фарыно (Фарыно 1991: 123), "в большинстве случаев "непонимающий" является одновременно и носителем авторской оценки изображаемого мира, а кроме того — носителем альтернативной моделиру ющей системы, носителем постулируемой истинной картины мира <...>".

Однако, как считает М. Бахтин (1975: 215), автор не обязательно солидари зуется с двойником до конца: такой случай мы видим и с платоновскими двойниками, которые вместе с представленной ими моделью мира в одинакой мере с другими персонажами подвергаются авторскому осмеянию и осуждению.

На двойниковую природу Комягина по отношению к трем мужским персонажам романа указывает целый ряд его характеристик, находящихся по принципу зеркальности в оппозиции к свойствам Сарториуса, Сам бикина и Божко346. Прежде всего это внесистемность Комягина, смодели Об архаических корнях мотива двойника см.: Иванов 1987: 174;

Фрейденберг 1997:

210–211.

В модернистской неомифологической литературе ХХ века тема близнецов снова становится актуальной и получает мифологическое истолкование с явными ссылками на античные представления. Интерес к теме двойника человека в литературе первой половине ХХ века явно вызван и распространившимися в то время представлениями психоанализа о "подсознательном", о "другом".

Как пишет Н. Корниенко (1991б: 70), "вневойсковик входит в роман в некоем завершенном виде и становится одним из зеркал эпической и лирической темы романа";

см. ее же (Корниенко 1997б: 183–185) наблюдения над возможной автобиографичностью данного персонажа.

рованная уже его определением как "вневойсковик": он человек без имени отчества, без рода и происхождения, "последняя категория" (20), "человек ничто" (36). Его внесистемность по отношению к основным мужским героям подчеркивается тем, что Комягин ничем полезным не занимается ("пенсионер третьего разряда" (17), "все ночи проводит молча с женщинами" (18)), отклоняется от участия в общественной жизни ("этот человек, по данным учетного бланка, не был ни в белой, ни в красной армии, не проходил всеобщего военного обучения, не являлся никогда на сборно-учебные пункты, не участвовал в территориальных соединениях и в походах Осоавиахима и на три года пропустил срок своей перерегистра ции" (15)).

Двойниковость Комягина по отношению к Сарториусу-Самбикину Божко моделируется также постоянно сопровождающей его характеристи кой "темноты": вместо света он предпочитает тьму ("часто, опустив глаза, закрывал их вовсе, чтобы видеть тьму, а не жизнь" (16));

в его голосе звучит "темная грудная грусть" (20), он плачет "в темноте, накрыв лицо одеялом, не мытым со дня его изготовления" (34) и т.д. По признаку "темноты", "ничтожности" и "безымянности" с Комягиным сближается и ряд других мужских персонажей романа: это и "темный человек с горящим факелом"347, и весовщик дровяного склада348, поселяющийся у Москвы Честновой ("считай меня как ничто" (15)), и безымянный уличный музыкант349 (16), и "темнеющий сознанием мальчик" (18), и "мужик с темным светом в глазах" (37), считающий, что "во тьме всегда хорошо..."

(38), и загнанный в мочевую лужу "один слабый человек, одетый в старосолдатскую шинель"350 (54). В силу этих характеристик Комягин и его функциональные заместители прочитываются как воплощения перво родного хаоса, разрушения, смерти: ср. неоднократные отождествления Комягина с мертвецом (36, 50), а также его "самоубийство" (49–50).

Согласно мифопоэтическим представлениям, метафорой смерти является На мотивном уровне Комягин прямо отождествляется с ним.

Здесь и профессия указывает на двойниковую природу этого персонажа: весовщик — "низкий" вариант изобретателя весов Сарториуса. Примечательно также, что в рассказе Скрипка (Платонов 1983: 274–275) вместо весовщика в квартире "двойниковой сестры" Москвы Честновой — Лиды Осиповой — поселяется герой под именем Сарториус.

А. Кретинин (1999: 290) считает, что через сопоставление "стола хирурга" с "пультом музыканта" (33) музыкант — двойник Самбикина.

Это явный прообраз Никиты Фирсова из Реки Потудань, который тоже бывший красноармеец, живущий без памяти на рынке и чистящий отхожее место.

также глупость351: в романе именно Комягин выполняет функцию нарочито глупого шута-раба: ср.

— Ты ведь не очень глуп, Комягин!

— По-среднему, — согласился Комягин. (49) В образе Комягина воскресает герой раннего произведения Платонова Новогодняя фантазия. Жажда нищего (видение истории), в котором "я", от чьего имени ведется повествование, называет себя "тенью на сияющем лике сознания, на образе Большого Одного":

Большой Один не имел ни лица, никаких органов и никакого образа — он был как светящаяся, прозрачная, изумрудная, глубокая точка на самом дне вселенной — на земле. <...> В век ясности и тишины вылетел я из смрадного тысячелетия царства судьбы и стихийности и остался тенью на сияющем лике сознания, на образе Большого Одного. <...> Я был пережиток, древний темный зов назад, мечущаяся злая сила, а Он был Большой и был Сознанием — самим Светом, самою истиной <...>. (Андрей Пл 1999а: 124.) Подобно "я", и Комягин — демоническая "злая сила", "древний темный зов назад";

он — воплощение того стихийного начала, которое пред ставляется платоновским героям препятствием на их пути к утопии;

в этой связи примечательна подчеркнутая роль в жизни Комягина половых отношений: "Пойдем за сарай ляжем полежим, душа опять болит" (20);

"Я ведь томлюсь, когда не поживу с женщиной" (36). Но Комягин — типичный мифологический антигерой и в том, что в нем демоническое (тьма, хаос, смерть) сочетается с комическим, фарсовым элементом353.

Именно с Комягиным связаны комические и трагифарсовые эпизоды в романе (ср. его приготовления перед смертью, необоснованное само мнение, абсурдные поступки). Трагифарсово и разоблачение мифа о революции, связанное с Комягиным: отождествление несущего факел революции "темного человека" с Комягиным, который оказывается просто обычным оппортунистом, спасающим собственную шкуру ("инспектором самоохраны был, бежал — посты проверял... <...> Я тоже щи там [в тюрьме] ел у надзирателя по знакомству" (47)), и тем самым Фрейденберг 1997: 210.

Интересно, что Москва Честнова как некий абсолют переняла многие качества "Большого Одного": подобно ему, она "светящаяся", "сама истина".

См.: Мелетинский 1994: 36–42, 89–90;

Фрейденберг 1997: 208.

дискредитирует и саму революцию. Комягин становится, по сути, символом неудавшейся революции и вместе с этим — утопического проекта преобразования бытия в целом. В этом заключается и горькая авторская оценка изображаемого в романе утопического комплекса в целом.

3.3. Оппозиции Как мы уже отмечали в 2.3.3., платоновский авторский миф, глубинный слой его представлений о мире и судьбе человека в нем структурируется набором оппозиций, которые повторяются из произведения в произведение и образуют их смысловой метауровень. В основе этих оппозиций лежит фундаментальный конфликт платоновской модели мира, конфликт мате рии и духа (идеи): любые явления платоновского мира выстраиваются на этих двух осях как разновидности проявления этого конфликта. Наш даль нейший анализ романа строится на выделении центральных, на наш взгляд, тематических и пространственных оппозиций романа, таких как "лю бовь/пол", "телесное/духовное", "живое/неживое", "верх/низ", "даль/близь", "линия/круг" и др., которые реализуются в таких важных для платоновской поэтики мотивах-концептах (мифологемах),354 как любовь, пол, тело, душа, сознание, смерть, бессмертие и др. Как мы намерены показать на основе анализа этих оппозиций и центральных мотивов-концептов, бинарная модель мира платоновских произведений, тем не менее, не означает ее дихотомичности: она преодолевается важнейшим свойством платоновской поэтики, ее амбивалентностью, которая моделирует платоновский мир как мир взаимопроникающих и многозначных явлений. Это положение характеризует особенности модели мира и в романе Счастливая Москва, который представляет собой важную ступень от трагического дуализма Вместо традиционного для мифопоэтического анализа термина "мифологема" мы используем термин концепт-мотив, так как хотим подчеркнуть возможность исследования данной проблематики как средствами концептуального (логического) анализа языка, так и средствами мотивного анализа мифопоэтики. В этой главе наш подход будет преимущественно "мотивным", литературоведческим, тогда как в главе 4.2. настоящей работы будет проделана попытка концептуального языкового анализа идеологических "мифологем" Платонова. О совмещении понятий концепта и мотива в анализе литературы см. Злыднева 1999: 874–875.

Чевенгура и Котлована к "смиренной прозе" второй половины 1930-х годов. 3.3.1. Любовь — пол Оппозиция любовь-пол, существенная для всего философско-религиозно культурного контекста конца XIX – начала XX веков, а также для со ветской революционной идеологии 1920-х годов, является ключевым смысловым комплексом и в платоновском художественном мышлении.

Данная оппозиция непосредственно связана с утопической тематикой произведений Платонова: через него осмысляется как возможность постро ения утопического коммунистического рая и преобразования бытия, так и крах этого проекта. В платоновской трактовке данной проблематики видно влияние не только революционной идеологии советского государства, но и влияние русской религиозно-философской мысли начала века, с которой Платонов, судя по всему, был знаком356. Еще в ранней прозе и публицистике Платонова встречается парадоксальное переплетение пред ставлений о любви как о некой космогонической силе с революционным аскетизмом, с порицанием плоти, а мысли о спасительной силе любви — с порывом уничтожить несовершенный мир до основания. В романе Счастливая Москва Платонов вновь обращается к этой проблематике, воспроизводя многие коллизии своего раннего творчества на актуальном материале жизни московской молодежи 30-х годов. Любовные похождения комсомолки Москвы Честновой и страдания сраженных ее жестокостью молодых строителей коммунизма не сводятся к вопросу "с кем спала Счастливая Москва?" (Ерофеев 1992), а приобретают значение поисков истины, смысла существования и средства спасения в больном пространстве новой Москвы.

Как мы уже писали (3.1.1.), в романе выстраиваются две фабульные линии, одна из которых — любовная фабула, построенная на встречах и расставаниях главной героини Москвы Честновой с мужскими персона жами романа, с Сарториусом, Самбикиным, Божко и Комягиным. С каждым из них у нее случается роман с физической близостью и каждого из них она в конце концов бросает. Мужские же персонажи, однажды Вопросы, затрагиваемые в данной главе, рассматривались в публикациях автора (Костова 1996, 1998а,б, 1999), однако их интерпретация в ходе работы над диссертацией претерпевала довольно большие изменения.

Об интертекстуальных отношениях платоновского творчества с идеями русских религиозных философов см. сноску № 141 в главе 2.3.1. настоящей работы.

узнав Москву Честнову, полностью оказываются во власти ее прелестного образа: они теряют душевное равновесие, их мысли полностью заняты ей.

Чувство мужских персонажей к Москве Честновой моделируется как сильное эротическое влечение с повышенным вниманием к телу Москвы:

томимый любовью Божко слышит "биение сердца Москвы <...> в ее большой груди", "гул жизни в ее могущественном и теплом теле" (12);

Комягина пленяет запах Москвы ("он чувствовал, как пахло от этой служащей красноармейской женщины мылом, потом и какою-то милой жизнью" (16));

Самбикин, не будучи в состоянии оторваться взглядом от укрепляющей чулок на ноге Москвы, тоже сражен ее прелестной наружностью и слышит пульсацию сердца в ее груди (22);

танцующий с Москвой Сарториус ощущает "теплоту тела Москвы, горячего под легким платьем" (23) и т.д.

Во влечении мужских персонажей к Москве Честновой отчетливо проступает архаическое представление об эросе как о космогонической силе соединения, обусловливающей влечение вещей и явлений друг к другу. От Платона, рассматривающего эрос как импульс к совершенство ванию, к духу и бессмертию (Семенова 1999: 109), выстраивается через учения неоплатоников и христианского мистицизма до русских религиоз ных мыслителей В. Соловьева, Н. Бердяева, Л. Карсавина и Б. Вышеслав цева линия философско-религиозной мысли, которая воспринимает чело века в неразрывном единстве духа и плоти, идеального и природного и видит в половой любви необходимое условие совершенствования челове ка, средство слияния с неким совершенным началом, будь то Абсолют, Бог или Мировая душа, Вечная Женственность, София (Русский... 1991: 10). В философских трактатах русских философов конца XIX – начала XX вв. — в Смысле любви (1892) В. Соловьева, Метафизике пола и любви (1907) Н.

Бердяева, Noctes Petropolitanae (1922) Л. Карсавина и Этике преобра женного эроса (1931) Б. Вышеславцева и др. — у любви-эроса появляется нравственное значение, заключающееся в преодолении эгоизма и от чужденности между людьми: "Смысл человеческой любви вообще есть оправдание и спасение индивидуальности чрез жертву эгоизма", пишет В.

Соловьев в Смысле любви (Русский... 1991: 32;

курсив В. Соловьева), подразумевая под "человеческой любовью" именно "половую любовь" (Там же: 34). Победа над смертью, над онтологическим злом может быть достигнута только "целым человеком", "истинным соединением полов" (Там же: 50). Но половая любовь не является самоценностью, она лишь начальное звено в возникновении всечеловеческого братства и действенна лишь в соединении с идеальным, духовным началом и даже нуждается в облагораживании и одухотворении им (идея "преображенного эроса").

Конечная цель — "реализация и индивидуализация всеединой идеи и одухотворения материи", являющаяся "личным" и "общим делом" всего мира (Там же: 69). Созвучным этим идеям является восприятие любви в ранних работах Платонова: в них любовь видится в качестве некой первичной космической силы, которая творит вселенную, откуда все рождается и куда все возвращается. Отчетливо эти мысли изложены в докладе О любви, с которым Платонов выступил в клубе "Железное перо" в Воронеже в конце 1921 года (Лангерак 1995: 23):

Люди хотят понять ту первичную силу, ту веселую буйную мать, из которой все течет и рождается, откуда вышла и где веселится сама эта чудесная бессмертная жизнь <...>. Ту трепетную силу, творящую вселенные, чувство назвало бы именем блага и наслаждения. <...> Мысль назвала бы эту силу истиной <...>. (Платонов 1989а: 174–175.) Уже здесь видно характерное для платоновской поэтики амбивалентное моделирование членов оппозиций свойствами противоположного члена: в данном случае любовь наделяется свойствами эроса. Как пишет М.

Дмитровская (1998в: 49), в ранней публицистике и прозе отмечается также параллель между космическим эросом (силами притяжения, обеспечи вающими существование вселенной) и порывом человека в бесконечность:

ср. "земля с первого мига своей жизни была вся — порыв, вся — любовь и устремление к создавшему ее солнцу" (Преображение, 1920)359. В мышлении молодого Платонова любовь — движущая сила революции и, как таковая, приравнивается к работе солнца, мощной и грозной силе, метущей на своем пути все старое, негодное. Интересна в этой связи рецензия Платонова на книгу Л. Карсавина Noctes Petropolitanae (1922), вышедшая в воронежской газете Коммуна в августе 1922 года, в которой он, в порыве классовой нетерпимости, изобличает мысли философа со свойственной для тех лет прямолинейностью:

Как отмечают О. Матич (Matich 1994: 30) и С. Семенова (1994б: 367), здесь отчетливо видно влияние на философскую систему В. Соловьева идей Философии общего дела Н. Федорова о необходимости "одухотворения материи" общими усилиями всего человечества;

эти же мысли отразились и в платоновском творчестве, в центральности для него концепта одухотворения.

Курсив наш. — ХК. Ср. расхождения в разных публикациях: Платонов 1988а: 539– 542;

Платонов 1990б: 182–184;

Савкин 1995: 156;

Платонов 1998а: 202–205. О датировке доклада тоже существуют разногласия, в частности, С. Семенова (1994: 124) утверждает, что это произведение не начала, а середины 1920–х гг.

Цит. по: Дмитровская 1998в: 49.

О настоящей человеческой любви автор не имеет никакого представления. Для него любовь — религия, философия, лите ратура, все, что угодно, только не крик будущего, не движение семени, не физиология, не теплота, не мужество и не физическая сила, истребляющая негодные поколения, не работа солнца. (Творчество... 1995: 162.) Как пишет И. Савкин (1995: 161), Платонов не сумел разглядеть в метафизической мысли философа ее укорененности не в области абстракций, а в живой и конкретной любви. Но их "встреча" тем не менее состоялась, даже если Платонов этого не осознал;

она состоялась, по мнению И. Савкина (155), "на стороне Платона": они оба понимают любовь как космогоническую силу, импульс к совершенствованию и бессмертию.

Вместе с тем любовь, получившая эротическое истолкование в значении движущей силы мироздания, резко и парадоксально противопоставляется в мышлении молодого Платонова "обыденному физиологическому явлению, которое называют все любовью" (Невозможное)360. Пол, половое чувство — объект резкой критики платоновской публицистики начала 20-х годов: в духе федоровской идеи "урегулирования природы", борьбы с косными природными стихиями во имя будущего бессмертия человечества, изложенной им в Философии общего дела, Платонов объявляет пол злейшим врагом человечества. Только целомудренная любовь "нового человека", главным орудием которого в борьбе со стихией является сознание, мысль, поможет человечеству бороться со слепой силой природы и достичь бессмертия361. При этом именно женщина представляет собой природное, стихийное начало: любовь к ней воспринимается как "чужое и природное дело", а "нравственный пролетарий должен стремиться к соединению со всеми, а не с одной" (Савкин 1991: 47). Поэтому герой Там же.

Ср. описание идеала целомудрия в обществе будущего в рассказе Эфирный тракт (1926):

"Как в старину, женщины теперь носили накидки и длинные платья, закрывающие ноги и плечи. Любовь была редким чувством, но считалась признаком высокого интеллекта.

Девственность женщин и мужчин стала социальной моралью, и литература того времени создала образцы нового человека, которому незнаком брак, но присуще высшее напряжение любви, утоляемое, однако, не сожительством, а либо научным творчеством, либо социальным зодчеством.

Времена полового порока угасли в круге человечества, занятого устроением общества и природы." (Платонов 1984–1985/I: 217.) утопист ранних произведений (Иван Копчиков, Маркун, Петер Крейцкопф, Матиссен, Чагов и др.) отвергает любовь к конкретной женщине и пред почитает преклоняться лишь перед некой отвлеченной идеей женщины (ср.

Каспийская Невеста из Рассказа о многих интересных вещах). Далее этот мотив развивается в Чевенгуре, в котором платоновский странник Саша Дванов отвергает любовь конкретной девушки Сони во имя поисков ком мунизма, а "рыцарь революции" Степан Копенкин предпочитает земной любви любовь к далекой, умершей Розе Люксембург, превратившейся для него в символ и плоть революции. Это, как пишет М. Геллер (1999: 206), — "любовь к дальнему", "любовь к ложной идее, с которой "нельзя спать""362.

В романе Счастливая Москва, вторая глава которого была опубликована в 1934 году отдельным рассказом под названием Любовь к дальнему363, Платонов вновь вводит в повествование этот мотив. "Любовь к дальнему" выражается в предпочтении героями товарищества, рабочего коллектива семье, дружбы — любви к женщине. Буквально "дальних" любит эсперантист Божко, который зовет трудящихся всего мира в СССР, где можно "жить среди товарищей, счастливей чем в семействе" (12).

Советское общество моделируется в письмах Божко как "Большая семья", готовая усыновить и удочерить обездоленных всего мира364. Счастливым семейством представляется и хор молодых работниц в клубе местного транспорта ("Москва уснула <...>, обняв по девической привычке временную подругу" (18)), а также собравшаяся на комсомольском клубе молодая элита страны, пир которой за общим столом воспринимается как семейный ужин (23). "Большую семью" приобретает и Сарториус, для которого учреждение становится "семейством, убежищем и новым миром" (45). Именно "служебное семейство", а не конкретная семья, "отводит душу людям" (51) в новом утопическом мире, в котором "стихия сердечных страстей" (45) представляется лишь помехой на пути к "Нелюбовно дружащие" люди Платонова приравниваются Л. Карасевым (1995а:

32) к детям: "Люди Платонова делают еще один шаг назад: из подростков они превращаются в детей, которые текут под уклон из сиротливого мира в уютное материнское лоно, назад — в свое покинутое пред-детство". Об этом см. также: Naiman 1988: 349.

30 дней, 1934, № 2. Название рассказа отсылает к идее Ф. Ницше о предпочительности любви не к ближнему, а к дальнему и фантомам, выраженным им в философском трактате Так говорил Заратустра: "Выше любви к ближнему стоит любовь к дальнему и будущему" (цит. по: Семенова 1999: 118). Как предполагает А.

Жолковский (1989: 42), Платонов, по-видимому, воспринял эти идеи через Федорова и/или через философов "серебряного века".

О мифологеме Большой семьи см. 3.2.2.3. настоящей работы.

достижению искомой цели. Но "страсти" овладевают и мужскими персонажами романа, и они оказываются перед выбором между отказом от любви к женщине во имя утопической цели или принятием этой любви ценой потери утопической целеустремленности. Привязанность к одной женщине противопоставляется героями умственной деятельности ("сколь ко мысли и чувства надо изгнать из своего тела и сердца, чтобы вместить туда привязанность к этой женщине?" (24)), личное счастье —прекло нению "перед атомной пылью и перед электроном!" (26).

Дилемма между утопической любовью к "дальнему", к идее, и любовью к реальной женщине разрешается восприятием героями Москвы Честновой одновременно как предельно конкретного объекта желаний и как некой метафизической сущности, "живой истины" (24), телесное слияние с которой должно обеспечивать героям спасение и полноту бытия.

Изобильная женская плоть Москвы воспринимается ими как "сгусток мировой материи, где упрятана вселенская тайна" (Камянов 1992: 26).

Амбивалентный образ Москвы Честновой сближается, таким образом, не только с идеальным существом раннего творчества, "душой мира", способной преодолеть мучительное разделение, царящее в мире, но и с ее прообразом, с соловьевской "душой мира", названной также "истиной".

Как пишет М. Дмитровская (1995б: 45), чувство любви платоновских героев направлено к той же цели, что и религиозное чувство верующего365:

на обретение полноты бытия — в Истине, которая для Платонова и его героев — приравненный к Богу другой человек366.

Эрос-Истина, воплощенная в изначально могущественной и жизне утверждающей телесности Москвы, тем не менее, разоблачается в романе.

В любовных разочарованиях героев романа дискредитируется половая Ср. сопоставление любви и религиозного чувства в письме к жене, написанном в 1934 году, одновременно с написанием романа:

"Как хорошо не только любить, но и верить в тебя как в Бога (с большой буквы), но и иметь в тебе личную, свою религию. Любовь, перейдя в религию, только сохранит себя от гибели и от времени.

Как хорошо в этом Боге не сомневаться, имея личность Божества всегда перед собою.

<...> Мое спасение — в переходе моей любви к тебе в религию. И всех людей в этом спасение." (Платонов 1988а: 565.) М. Дмитровская (1995б: 47–48) допускает влияние на мышление Платонова идей Л.

Фейербаха, утверждавшего, что "человек должен на место любви к Богу поставить любовь к человеку как единственную истинную религию, на место веры в Бога — веру человека в самого себя" (Философский... 1999: 477).

Ср. в рассказе Маркун: "Но в детстве, когда он потерял веру в Бога, он стал молиться и служить каждому человеку..." (Платонов 1998а: 209).

любовь как возможность "исцелить" свое неполное "я" путем слияния с другим человеком:

Узнав всю Москву полностью, все тепло, преданность и счастье ее тела, Сарториус с удивлением и ужасом почувствовал, что его любовь не утомилась, а возросла, и он в сущности ничего не достиг, а остался по-прежнему несчастным. Значить, этим путем нельзя было добиться человека и действительно разделить с ним жизнь. (28) <...> любовь в объятиях ничего не давала, кроме детской блаженной радости, и не разрешала задачи влечения людей в тайну взаимного существования. (29) Синонимом искомой слиянности людей в романе Счастливая Москва является коммунизм367. Подобно чевенгурским коммунарам, для которых коммунизм представлялся "промежуточным веществом между туловищами пролетариата"368 (Платонов 1988б: 492), герои романа Счастливая Москва воспринимают коммунизм как возможность соединения людей и устра нения того "недоумения", которое "стоит в пространстве между ними" (34).

Для них "коммунизм" — это содружество, "напряженное сочувствие между людьми" (Че-Че-О), и этой "родственности всех тел к своему телу" (Сокровенный человек) они добиваются физическим соединением друг с другом. Но они приходят к горькому осознанию, что любовь не решает проблему разъединения людей:

— Я выдумала теперь, отчего плохая жизнь у людей друг с другом. Оттого, что любовью соединиться нельзя, я столько раз соединялась, все равно — никак, только одно наслаждение какое-то... Ты вот жил сейчас со мной, и что тебе — удиви тельно, что ли, стало или прекрасно! Так себе... <...> Любовь не может быть коммунизмом;

я думала-думала и увидела, что не может... Любить наверно надо, и я буду, это все равно как есть еду, — но это одна необходимость, а не главная жизнь. (29) В тоске и нестерпимости, лишь бы утомиться и переменить мысли, он целовал свою Лизу, и та принимала всерьез его О содержании понятия коммунизм у Платонова см.: Seifrid 1992: 127–128;

Дмитровская 1995а: 93, 1995б: 49;

1996в;

Карасев 1995а: 13;

Творчество... 1995: 285;

Лангерак 1995: 196;

Казакова 1996: 85;

Кубо 1998: 118, а также 4.2.2. и 4.2.2.3.

настоящей работы.

О коннотациях с федоровским "общим, перерождающимся телом" см. Казакова 1996: 85.

чувство. Но после он долго спал с испитым сердцем и про сыпался в отчаянии. Москва Честнова была права, что любовь это не коммунизм /будущее/ и страсть грустна. (41) Выраженная в этих размышлениях героев авторская мысль прозвучала уже в рассказе 1926 года Антисексус в отзыве Чаплина на аппарат, который призван регулировать сексуальность человека: "Я за живое, мучающееся, смешное, зашедшее в тупик человеческое существо, растра той тощих жизненных соков покупающее себе миг братства с иным вторичным существом" (Платонов 1989б: 172);

впоследствии она прозву чит снова в финале рассказа 1936 года Река Потудань: "Он пожелал ее всю, чтобы она утешилась, и жестокая, жалкая сила пришла к нему. Однако Никита не узнал от своей близкой любви с Любой более высшей радости, чем знал ее обыкновенно, — он почувствовал лишь, что сердце его теперь господствует во всем его теле и делится своей кровью с бедным, но необходимым наслаждением" (Платонов 1999а: 496). В платоновском мире нет эроса в духе бахтинской веселой карнавальности, но есть телесная любовь, которая расценивается как нечто бедное и жалкое, но необходимое369: она является растратой жизненных сил, но человек идет на это, потому что ему нужен "миг братства" с другим человеком;

ср.:

Вид ее большого, непонятного тела, согретого под кожей скрытой кровью, заставил Сарториуса обнять Москву и еще раз молчаливо и поспешно истратить вместе с нею часть своей жизни — единственно, что можно сделать, — пусть это будет бедно и не нужно и на самом деле не решает любви, а лишь утомляет человека. (28) Таким "бедным актом братства" является и физическая близость Комягина со своими жалкими любовницами и со своей бывшей женой:

Она мне стала как брат, она теперь худеет и дурнеет, — любовь наша уже превратилась во что-то лучшее — в нашу общую бедность, в наше родство и грусть в объятиях... (36) — Какое тебе счастье в человеке вроде меня! Не счастье, а бедность одного вожделения! Любовь ведь горькая нужда, более ничего. (49) О платоновском "антиэротизме" см.: Геллер 1982: 334;

Карасев 1995а: 14;

Семенова 1994а: 122–153;

Дмитровская 1996в.

Ср. также Naiman (1988: 341): "While perhaps more "frustrated" than "erotic", nearly all of Platonov's work of the mid-1930s is infused with the theme of sexual desire, examined from various angles".

Плотская любовь получает в романе также значение замкнутой и эгоистической жизни ("люди были заняты лишь взаимным эгоизмом с друзьями, любимыми идеями, теплом новых квартир, удобным чувством своего удовлетворения" (36)), и этот мотив сопровождается в романе мотивом нечистот, обозначенным присутствием канализационной трубы в описаниях совокупления людей (Кретинин 1999: 294–295):

Комягин ушел в свою комнату и оттуда долго слышались сквозь временную стену звуки измученной любви и дыханье че ловеческого изнеможения. Москва Честнова прижалась грудью к канализационной холодной трубе, проходящей с верхнего этажа вниз;

она присмирела от стыда и страха и ее сердце билось страшнее, чем у Комягина за перегородкой. Но когда она сама делала то же самое, она не знала, что постороннему человеку бывает так же грустно, и неизвестно отчего. (36) Сарториус стоял в унынии, не имея никакого решения. <...> За третьей дверью, считая от канализационной трубы, начались закономерные звуки совокупления <...>. (48) Как мы видим, Платонов опровергает тезис В. Соловьева о том, что половая любовь — "действительное упразднение эгоизма" (Соловьев 1991:

32). Вместо этого предлагается другой путь, заключающийся "в освоении другого человека, в разделении тягости и счастья второй, незнакомой жизни" (29). Эта идея, по сути, заменяет соловьевский идеал любви-эроса другим идеалом, идущим от средневекового аскетизма до философских концепций любви П. Флоренского и С. Булгакова, видящих высшее предназначение любви в милосердии, сострадании и жалости к ближнему (Семенова 1999: 123). Примечательна в этой связи мысль Платонова, выраженная им в отрывке из незавершенного романа Однажды любившие:

Любовь — мера одаренности жизнью людей, но она, вопреки всему, в очень малой степени сексуальность. Любовь страшно проницательна, и любящие насквозь видят друг друга со всеми пороками и не жалуют один другого обожанием. <...> все, что есть хорошего и бесценного (любовь, искренняя идея), — все это вырастает на основании страдания и одиночества.

(Платонов 1988а: 575, 578.) В романе Счастливая Москва этот новый идеал любви вводится в мотиве превращения Сарториуса в безвестного служащего Груняхина, который ценой полного самоотречения решает заботиться о несчастной женщине Матрене Филипповне и ее сыне Семене. Осознав "неизбежную бедность отдельного человеческого сердца" (52), бедность "единственного, замкнутого со всех сторон туловища" (50), Сарториус превращает себя "в прочих людей" (50);

примечательно, что в духе амбивалентной поэтики Платонова это желание "вникнуть во все посторонние души" приобретает черты сексуальной страсти:

Сарториус испугался, что ему изо всего мира досталась лишь одна теплая капля, хранимая в груди, а остального он не почувствует и скоро ляжет в угол, подобно Комягину. <...> Сарториус погладил свое тело по сторонам, обрекая его перемучиться на другое существование, которое запрещено законом природы и привычкой человека к самому себе. Он был исследователем и не берег себя для тайного счастья, а сопро тивление своей личности предполагал уничтожить событиями и обстоятельствами, чтобы по очереди могли в него войти неизвестные чувства других людей. Раз появился жить, нельзя упустить этой возможности, необходимо вникнуть во все посторонние души — иначе ведь некуда деться;

с самим собою жить нечем, и кто так живет, тот погибнет задолго до гроба /можно только вытаращить глаза и обомлеть от идиотизма/. (50) Душа Сарториуса испытывала страсть любопытства. Он стоял с сознанием неизбежной бедности отдельного человеческого сердца;

давно удивленный зрелищем живых и разнообразных людей, он хотел жить жизнью чужой и себе не присущей. <...> Основная обязанность жизни — забота о личной судьбе, ощущение собственного, постоянно вопиющего чувствами тела — исчезла, быть непрерывным, одинаковым человеком он не мог, в нем наступала тоска. (52) Этим поступком Сарториус буквально осуществляет тезис П.

Флоренского о любви как слиянии с другим человеком, выраженный им в Столпе и утверждении истины: "ради нормы чужого бытия "Я" выходит из своего рубежа, из нормы своего бытия и добровольно подчиняется новому образу, чтобы с тем включить свое "Я" в "Я" другого существа, являющееся для него не-"Я"" (Флоренский 1991: 242). В записных книжках Платонова 1931–1933 годов также содержится запись, свидетельствующая, что выход из тупика бытия виделся Платонову в эти годы в перемещении центра из "я" в "ты":

Очень важно!! Все искусство заключено в том, чтобы выйти за пределы собственной головы, наполненной жалким жидким, усталым веществом. Субъективная жизнь — в объекте, в другом человеке. В этом вся тайна. (Платонов 1990а: 12.)

Pages:     | 1 | 2 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.