WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

Фредерик Бегбедер. 99 франков Разумеется, новым тоталитарным режимам совершенно необязательно походить на старые.

Управление государством с помощью репрессий и казней, специально организованного голода, арестов и ссылок не только антигуманно (в наши дни это мало кого волнует), но к тому же — и это можно доказать — неэффективно, а в эру передовых технологий неэффективность — страшный грех перед Господом. Тоталитарное государство, заслуживающее названия действительно "эффективного", — это такая система, где всемогущий исполнительный комитет политических руководителей, опираясь на целую армию администраторов, держит в руках порабощенное население, которое излишне даже принуждать к труду, ибо оно с радостью приемлет свое рабство.

Заставить людей полюбить рабское положение — вот главная задача, возлагаемая в нынешних тоталитарных государствах на министерства культуры, главных редакторов газет и школьных учителей.

Олдос Хаксли. Новое предисловие к роману "Прекрасный новый мир", Нам всем внушают Желанья, которые нас удручают.

Ален Сушон. Сентиментальная толпа, Капитализм пережил коммунизм. Теперь ему осталось пожрать самого себя.

Чарльз Буковски.

Капитан ушел обедать, а матросы захватили корабль, THE NAMES HAVE BEEN CHANGED TO PROTECT THE GUILTY.

Все имена и названия изменены, чтобы укрыть виновных (англ.).

То, что невозможно изменить, нужно хотя бы описать.

Райнер Вернер Фасбиндер Я Все проходит: любовь, искусство, планета Земля, вы, я. Смерть настолько неизбежна, что всех застает врасплох. Как узнать про этот день — не последний ли он? Вы думаете, что у вас уйма времени впереди. А потом вдруг — здрасьте пожалуйста! — вы тонете, вы утонули, ваше время истекло. Смерть — единственная встреча, не записанная в вашем органайзере.

Все продается: любовь, искусство, планета Земля, вы, я. Эту книгу я пишу, чтобы заставить моих шефов уволить меня. Если я уйду по собственному желанию, не видать мне никаких компенсаций как своих ушей. Так что я вынужден подпилить сук, на котором зиждется мое благополучие. Моя свобода называется пособием по безработице. Я предпочитаю быть вышвырнутым из фирмы, нежели из жизни, ИБО МНЕ СТРАШНО. Сослуживцы вокруг меня мрут как мухи: остановка сердца в бассейне от переохлаждения, передозировка кокаина под видом инфаркта миокарда, взрыв личного самолета, крутой автомобиль, не вписавшийся в крутой вираж. Вчера ночью, например, мне приснилось, будто я тону. Я видел, как опускаюсь на дно, гладя по пути крылья гигантских скатов и впуская воду в легкие. Вдали, на пляже, меня звала какая-то красивая дама. Я не мог ей ответить, набравши в рот воды (соленой). Я тонул — но на помощь не звал. И все, кто находился в море, вели себя точно так же. Ныряльщики шли ко дну, не взывая о помощи. Я думаю, мне давно пора все бросить, ибо я разучился держаться на плаву.

Все проходит и все продается. Человек — такой же товар, как и все остальное, и у каждого из нас свой срок годности. Вот почему я решил уйти на пенсию в тридцать три года. Похоже, это идеальный возраст для воскресения.

Именуюсь я Октавом, одеваюсь в АРС. Я рекламист: да-да, это именно я загаживаю окружающую среду. Я — тот самый тип, что продает вам разное дерьмо. Тот, что заставляет вас мечтать о вещах, которых у вас никогда не будет. О вечно лазурных небесах, о неизменно соблазнительных красотках, об идеальном счастье, подкрашенном в PhotoShop'e. Зализанные картинки, модные мотивчики. Но когда вы, затянув пояса, соберете денежки и купите наконец машину — предел ваших мечтаний, она моими стараниями давным-давно выйдет из моды. Я ведь иду на три круга впереди вас и, уж будьте уверены, позабочусь о том, чтобы вы чувствовали себя облапошенными.

Гламур — это праздник, который всегда с другими — не с тобой. Я приобщаю вас к наркотику под названием "новинка", а вся прелесть новинок состоит в том, что они очень недолго остаются таковыми. Ибо тут же возникает следующая новинка, которая обратит предыдущую в бросовое старье. Сделать так, чтобы у вас постоянно слюнки текли, — вот она, моя наивысшая цель. В моей профессии никто не желает вам счастья. Ведь счастливые люди — не потребляют.

Ваши страдания подстегивают сбыт. На жаргоне рекламщиков это называется "печаль пост-шоп".

Вы нуждаетесь в некоем товаре, но стоит вам завладеть им, как вы уже хотите чего-то нового.

Гедонизм — это не гуманизм, это cash-flow. Знаете, каков его девиз? "Я трачу, следовательно, я существую". Но для того, чтобы зародить в человеке жажду приобретательства, нужно возбудить в его душе зависть, горечь, алчность — таково мое оружие. А моя мишень — вы сами.

Я расходую свою жизнь на то, чтобы лгать вам, и за это мне щедро платят. Я зарабатываю тысяч евро плюс представительские, служебная тачка, биржевые акции и golden parachute. Евро был изобретен специально для того, чтобы непристойно высокие заработки богачей выглядели в шесть раз скромнее. Много ли вы знаете парней, которые загребали бы 13 тысяч евро — в мои-то годы? Я пудрю вам мозги, а мне выдают за это новенький "мерседес SLK" (с крышей, автоматически убирающейся в багажник), или "BMW 23", или "Porsche Boxter", или "Mazda MX5".

(Лично я питаю слабость к "BMW Z3";

в нем идеально сочетаются аэродинамическая эстетика кузова и мощь шестицилиндрового мотора в 321 л.с., что позволяет за 5,4 секунды развить скорость до 100 км в час. К тому же эта машина похожа на гигантский суппозиторий, что весьма практично, если хочешь воткнуть его Земле в зад).

Я прерываю ваши телефильмы, чтобы навязать свои логотипы, а мне за это оплачивают отпуск на Сен-Барте, или в Ламу, или на Пхукете, или в Лакабане. Я заполоняю рекламными слоганами ваши излюбленные журналы и получаю в награду сельский дом в Провансе, или замок в Перигё, или виллу на Корсике, или ферму в Ардеше, или дворец в Марокко, или катамаран на Карибах, или яхту в Сен-Тропе. Я везде. Вам от меня не скрыться. Куда ни плюнь, всюду царит моя реклама. Я запрещаю вам скучать. Я мешаю вам думать. Терроризм, именуемый "новинкой", помогает мне впаривать вам пустоту. Спросите у любого серфингиста, и он подтвердит: если хочешь удержаться на поверхности воды, необходимо, чтобы под ногами был провал. Серфинговать означает скользить по отвесной стенке гигантской пропасти (фанаты Интернета знают это так же хорошо, как чемпионы Лакано). Это я решаю, что есть Истина, что есть Красота, что есть Добро. Это я отбираю манекенщиц, на которых вы западете через полгода. Да-да, западете как миленькие и окрестите их топ-моделями;

мои девки закомплексуют любую бабу старше четырнадцати. Вы боготворите моих избранниц. Этой зимой в моду войдут сиськи выше плеч и плоская задница. Чем смелей я играю с вашим подсознанием, тем безропотнее вы мне покоряетесь. Если я нахваливаю йогурт, залепив плакатами все стены вашего города, то, даю голову на отсечение, вы его купите.

Вам-то кажется, будто вы свободны в своем выборе, но не тут-то было: в один прекрасный день вы углядите мой товар на полке супермаркета и возьмете его — просто так, попробовать;

вы уж поверьте мне, я свое дело знаю туго.

М-м-м, до чего ж это приятно — влезать к вам в мозги! До чего сладко владеть вашим правым полушарием! Ваши желания больше вам не принадлежат — я навязываю вам свои собственные. Я запрещаю вам желать как бог на душу положит. Ваше желание должно быть результатом многомиллиардных инвестиций в евровалюте. Это я решаю сегодня, чего вы захотите завтра.

Все сказанное, вероятно, не пробуждает у вас симпатии ко мне. Вообще-то любой автор, заводясь с новой книгой, должен прикинуться эдаким симпомпончиком, но я не желаю скрывать правду: я нелицеприятный рассказчик. Более того, я представляю собой вполне мерзопакостную сволочь, способную загадить все, до чего дотронусь. В идеале желательно, чтобы вы уже сейчас возненавидели меня — перед тем как возненавидеть эпоху, которая меня породила.

Но самое удивительное, что все вокруг считают такую ситуацию нормальной! Эй, вы, меня тошнит от вас, жалких рабов, покорно выполняющих любой мой каприз! Ну зачем вы сделали из меня Повелителя Мира? Мне давно хочется разгадать эту тайну: как, каким образом на гребне нашей циничной эпохи рекламу провозгласили верховной властительницей? Никогда еще за последние две тысячи лет слабоумные кретины вроде меня не обладали таким могуществом.

Я хотел бы все бросить к черту и удрать отсюда, прихватив с собой башли, наркоту и парочку шлюх, на какой-нибудь дурацкий необитаемый островишко. (И все дни напролет я бы лежал и любовался, как Сорейя с Тамарой полируют друг дружке клитор, а мне — фактор.) Но нет, у меня кишка тонка уволиться самому. Вот почему я и пишу эту книгу. Меня выставят и тем самым позволят сбежать из моей золотой клетки. Я же вредоносен, так остановите меня, хотя бы из жалости! Бросьте мне в морду сто штук отступного, и я смоюсь навсегда, зуб даю! Разве я виноват, что человечество решило заменить Господа Бога товарами широкого потребления?!

Я усмехаюсь — знаете почему? Если с книжкой дело выгорит, мне не только не дадут коленкой под зад, но, наоборот, еще и зарплату повысят. Потому что в мире, который я собираюсь вам описать, любую критику глотают не поперхнувшись, наглость всячески приветствуется, донос оплачивается, поношения заказываются теми, кого поносят. Скоро у нас учредят Нобеля за Лучшую в мире провокацию, и тогда я уж точно буду первым на очереди. Бунт входит в правила игры. Прежние диктатуры боялись свободы слова, искореняли инакомыслие, сажали писателей, сжигали вольнолюбивые книги. Достославные времена мерзких аутодафе позволяли отделить агнцев от козлищ, добрых от злых. Рекламный же тоталитаризм — вещь куда более тонкая, тут легко умыть руки. Эта разновидность фашизма хорошо усвоила уроки провалов предыдущих режимов — в Берлине 1945-го и в Берлине 1989-го (интересно, почему обе эти варварские диктатуры отдали концы в одном и том же городе?).

Чтобы обратить человечество в рабство, реклама избрала путь въедливого, умелого внушения. Это первая в истории система господства человека над человеком, против которой бессильна даже свобода. Более того, она — эта система — сделала из свободы свое оружие, и это самая гениальная ее находка. Любая критика только льстит ей, любой памфлет только усиливает иллюзию ее слащавой терпимости. Она подчиняет вас в высшей степени элегантно. Все дозволено, никто тебя не тронет, пока ты миришься с этим бардаком. Система достигла своей цели: даже непослушание стало формой послушания.

Наши разбитые жизни оформлены красивей некуда. Вот вы сами, читатели этой книжонки, наверняка сейчас думаете: "Ну до чего же он мил, этот малыш-рекламщик, плюющий в колодец;

ишь как развоевался, ну да ладно, никуда ты не денешься, ты ведь в тех же тисках, что и остальные, ты будешь исправно платить налоги, как все мы!" И верно, из этого заколдованного круга выхода нет. Все двери на замке, охрана ласково улыбается. Вас держат в неволе с помощью долгосрочных кредитов, ежемесячных взносов, квартплаты. Вы не в настроении? Гляньте в окно:

там миллионы безработных ждут не дождутся, когда вы освободите теплое местечко. И можете дуться сколько угодно. Черчилль давно уже сформулировал ответ: "Это самая плохая система, не считая всех остальных". Заметьте, он не стал водить нас за нос, он не сказал "самая хорошая система";

он выразился именно так — самая плохая.

3.

Сегодня в 9 утра я отзавтракал с директором по маркетингу отдела молочной продукции "Манон" — одной из крупнейших агропромышленных корпораций в мире (торговый оборот в 1998 г. — 84,848 миллиардов франков или 12,395 миллиардов евро) — в бункере из стекла и стали с дизайном в духе Альберта Шпеера. Чтобы проникнуть внутрь, надо предъявить свой бэдж:

империю йогурта охраняют строже, чем военный объект. Никогда еще молочные продукты не оберегались так ревностно, как теперь. Не хватает только табличек со сроком годности над автоматическими дверями. Мне выдали магнитную карточку для входа в лифт, но сперва я прошел через предбанник с железными турникетами, как в метро, и внезапно возомнил себя такой важной птицей, точно наносил визит самому президенту республики, а не какому-то старперу-вэкакашнику в полосатой рубашке. Едучи в лифте, я продекламировал сам себе строфу Мишеля Уэльбека:

Сверкая никелем, набитые кабины Возносят на Голгофу нас, к кресту.

Повсюду секретарши-магдалины Наводят торопливо красоту.

Как-то странно и неуютно стало мне от этого холодного четверостишия.

По зрелом размышлении приходишь к выводу, что совещание в то утро и вправду было куда важнее встречи с президентом. Более того, оно оказалось самым важным в моей жизни, ибо предопределило все, что случилось дальше.

На девятом этаже "Манон" начальство щеголяет в полосатых рубашках и галстуках с узором в виде мелких зверюшек. Директор по маркетингу непрерывно терроризирует своих ассистенток, которые пухнут от невыплаканных слез. Его зовут Альфред Дюлер. Альфред Дюлер начинает все свои совещания одной и той же фразой: "Мы собрались здесь не ради собственного удовольствия, а ради удовольствия потребителя". Как будто пресловутый потребитель существо иной породы, "Untermensch"! От этих слов меня каждый раз мутит и тянет "похвалиться харчами" — не правда ли, странная реакция для того, кто горбатится во славу этих самых харчей?! Представляю себе, как он по утрам отдается процедуре бритья, завязывает галстук, донимает деток вопросами о свежести своего дыхания, включает на полную катушку "Франс-Инфо", читает "Эко", стоя в кухне с чашкой кофе. Он не спит с женой аж с 1975 года, но и не изменяет ей (чего не скажешь о его половине!).

Он читает ровно одну книгу в год, да и та написана Аленом Дюамелем. Он носит шикарные костюмы, свято верует в свою ключевую роль в холдинге, ездит на громоздком "мерседесе", который утробно рычит в уличных пробках, говорит по сотовой "Мотороле", звонко бибикающей в кожаном футляре над автомагнитолой "", откуда несутся рекламные вопли: "CASTO-CASTO CASTORA-МА!", "МАМОНТ" СОКРУШАЕТ ЦЕНЫ!", "ВЫБИРАЙТЕ УДАЧНО, ВЫБИРАЙТЕ С УМОМ!". Он глубоко убежден, что рост производства — величайшее благо, тогда как этот самый рост все чаще и чаще выливается в "перепроизводство" (Карл Маркс), в горы бесполезных, ненужных вещей, которые рано или поздно погребут нас под собой. Ибо у него есть ВЕРА. Он обрел ее на своих Высших курсах: "Да уверуешь в РОСТ ПРОИЗВОДСТВА!" Давайте выпускать миллионы тонн продуктов, и мы будем счастливы! Слава экспансии — двигателю заводов, которые двигают экспансией! Главное — не останавливаться и ничего не брать в голову!

Мы сидим в конференц-зале, абсолютно пустом, как и все офисы мира, вокруг большого овального стола с бокалами апельсинового сока и чашками кофе, который разносит в термосе, потупив взор, рабыня-секретарша;

от подмышек собравшихся несет кислым потом вчерашних вечерних бдений.

Дюлер открывает совещание сакраментальными формулами: "Все, что здесь прозвучит, в высшей степени конфиденциально;

протокол вести не будем;

это собрание в условиях кризиса;

придется изучить возможности новых закупок, но меня беспокоит ротация;

конкуренты начали активно раскручивать товар-имитатор и, согласно данным из нескольких источников, намерены захватить часть наших рынков сбыта, так что мы стоим перед лицом реальной опасности". В тот же миг все сидящие за столом начинают дружно хмурить брови. Нам бы сюда еще каски, мундиры цвета хаки да штабные карты, и был бы точь-в-точь "Самый длинный день"!

После традиционных метеорологических комментариев Жан-Франсуа, экаунт-менеджер нашего агентства, берет слово, дабы вкратце обрисовать исходное задание;

одновременно он включает проектор и демонстрирует на стене слайды.

— Итак, сейчас мы вам покажем скрипт тридцатисекундного ролика, призванного защитить "Мегрелет" от атаки дистрибьюторов товара-имитатора. Напомню стратегическую цель, поставленную во время предыдущего заседания: "Мегрелет" выходит на разрушающийся рынок как инновационный продукт и предлагает новое видение товара, благодаря новой, эргономичной упаковке.

Оторвавшись от своих шпаргалок, он меняет слайд. Теперь на стене возникает текст, набранный жирным шрифтом:

КЛЮЧЕВЫЕ ДОСТОИНСТВА БРЕНДА (ПРОДОЛЖЕНИЕ) ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ДЛЯ ГУРМАНОВ/УСТОЯТЬ НЕВОЗМОЖНО УДОВОЛЬСТВИЕ/МОДА "МЕГРЕЛЕТ" СТРОЙНОСТЬ/КРАСОТА ПОЛЕЗНЫЙ/ПИТАТЕЛЬНЫЙ РАЦИОНАЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ Поскольку никто не реагирует, он продолжает долдонить то, что отпечатала в Word-б его ассистентка (у которой ребенок аккурат в тот день заболел отитом в яслях):

— Как было решено двадцать третьего числа, мы вместе с Люком и Альфредом основывались на мотиве потребительской выгоды: "С "Мегрелет" я останусь стройной и, кроме того, буду питаться разумно благодаря повышенному содержанию витаминов и кальция!" И действительно, анализ конкурирующих брен-дов в этом перенасыщенном секторе показал, что нам нужно делать ставку на двойную формулу "красота + здоровье". "Мегрелет" полезен и моему телу, и моему духу. Так сказать, и волки сыты, и овцы целы, ха-ха... кхе-кхе-кхе!..

Эта речь — плод изысканий отдела стратегического планирования (две сорокалетние депрессушницы) и парочки замов по рекламе (птенцов гнезда дижонского — ВКК). Она составлена с учетом в первую очередь желаний и вкусов клиентов и обосновывает а priori скрипт, коим я разродился вчера вечером. Но тут наш Жан-Франсуа (или попросту Джеф) перестает хихикать, осознав, что, кроме него самого, никто не веселится. И продолжает свой танец живота:

— Мы разработали единую концепцию, которая совпадает с идеями текстовиков и одновременно способна сделать максимально привлекательным обещание бренда, в частности на уровне визуального кода. Ну вот, а теперь передаю слово Октаву.

Поскольку Октав — это я, мне приходится встать и изложить проект ролика среди гробового молчания собравшихся, демонстрируя раскадровку из дюжины цветных картинок, нарисованных нашим художником (за бешеные бабки):

— Значит, так: мы находимся на пляже Малибу в Калифорнии. Погода шикарная. Две ослепительные блондинки в красных купальниках бегут по песку. Вдруг одна говорит другой:

"Ономастическая экзегеза входит в противоречие с ложной герменевтикой". На что другая отвечает: "Осторожно! Главное, не впасть в онтологическую парономазию!" А в это же время двое загорелых серфингистов препираются прямо в море: "Тебе известно, что Ницше вознес плаванию поистине гедоническую хвалу в своей книге "Ессе homo"?" На что другой сердито возражает:

"Ничего подобного, он всего лишь защищал концепцию Большого Здоровья посредством аллегорического солипсизма". Мы вновь возвращаемся на пляж, где две девушки теперь чертят на песке математические уравнения. Диалог: "Предположим, что корень кубический из X изменяется как функция на бесконечности..." — "Верно, — говорит другая, — но ты еще не отделила множество, которое стремится к асимптоте". Фильм завершается показом баночки "Мегрелет" С титром: "МЕГРЕЛЕТ"— ЧТОБ СТРОЙНЫМ СТАТЬ И ПРИТОМ СООБРАЖАТЬ!" В зале по-прежнему царит гробовая тишина. Директор по маркетингу обращает взор на бренд менеджеров, которые лихорадочно строчат в блокнотах, лишь бы их не заставили высказать свое мнение. Наконец Жан-Франсуа решается — правда, без особого энтузиазма — исполнить свою партию:

— Ну и, конечно, в конце мы даем обычный джингл: "М-м-м, "Манон"!"... Гм... мы решили, что это интересный поворот: представить на экране олицетворения стройности, ведущие в высшей степени интеллектуальные беседы... Кроме того, не будем забывать, что спорт на свежем воздухе все больше входит в мейнстрим. Впрочем, здесь возможны варианты: например, парочка "мисс Франция" спорит о геополитике или о Брестском мире (1918 г.);

двое голых чипендейлов трактуют наготу как телесную свободу и отрицание постмодернистского отчуждения и при этом демонстрируют накачанные мускулы и т. д. Разве не забавно?!

Тут наконец прорезаются Дюлеровы замы, которые комментируют услышанное в строгой иерархической очередности: "Мне импонирует такой подход", "Я скорее за", "Я не очень убежден, хотя сразу понял замысел", "Это путь, требующий тщательного изучения"... Причем заметьте:

каждый, как попка, слово в слово повторяет сказанное его непосредственным подчиненным.

Наконец очередь доходит до самого Дюлера. Главный с низшими не согласен:

— К чему нам тут юмор?

В общем-то Альфред Дюлер прав: мне на его месте тоже было бы не до смеха. Давясь подступающей блевотой, я пытаюсь аргументировать свое мнение:

— Это просто необходимо для вашей марки. Юмор сделает ее более привлекательной. Он великолепно способствует запоминанию. Потребитель никогда не забудет того, что вызвало у него смех: он сможет пересказывать эту хохму на званых обедах, на работе, на отдыхе. Возьмите, к примеру, комедии, которые сейчас идут на сцене. Люди ходят в театр или в кино, чтобы хоть немного развлечься...

В ответ Альфред Дюлер изрекает следующую бессмертную фразу:

— Да, но после этого они же не едят кинопленку.

Я прошу извинить меня и удаляюсь в туалет, думая по пути: "Тебе, дерьмо собачье, уже готово место в моей книге. Ты у меня будешь наипервейшим героем. Начиная с третьей главы. Которую я так и назову — "АЛЬФРЕД ДЮЛЕР — ДЕРЬМО СОБАЧЬЕ".

Всякий писатель — доносчик. А всякая литература — донос. Какой интерес писать книги, если при этом не плюешь в лицо своим благодетелям?! Так уж получилось, что я стал свидетелем определенных событий нашей эпохи, а кроме того, вожу знакомство с одним издателем, достаточно безумным, чтобы позволить мне их обнародовать. В начале пути я никого ни о чем не просил. Я угодил в самое сердце страшного механизма, который все перемалывает на своем пути, и не надеялся выбраться из него целеньким. Я только хотел дознаться, кто же тут в силах изменить наш мир, пока не уразумел: возможно, это я сам и есть.

4.

В общих чертах их замысел сводился к тому, чтобы уничтожить леса и заменить их автомобилями.

Это даже не был осознанный, продуманный план — все обстояло гораздо хуже. Они сами не знали, куда идут, но шли и шли, беспечно посвистывая, — после них хоть потоп (притом кислотный потоп!). Впервые в истории планеты Земля все люди во всех странах задались единой целью:

заработать столько денег, чтобы уподобиться героям рекламы. На остальное они плевать хотели, последствия расхлебывать уже не им.

Маленькое уточнение. Я вовсе не предаюсь здесь самобичеванию или публичному психоанализу. Я просто пишу исповедь сына тысячелетия. Слову "исповедь" я придаю в данном случае чисто религиозный смысл. Желаю спасти свою душу перед тем, как свалить из этого мира. Ибо "на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии" (Евангелие от Луки). Отныне единственное начальство, с коим я готов заключить бессрочный контракт, это Господь Бог. Хочу напомнить, что я пытался сопротивляться, даже сознавая, что одно лишь участие в таких сборищах, как это, уже есть коллаборационизм. Стоит сесть вместе с ними за стол в их унылых мраморных кондиционированных залах, и ты начинаешь содействовать всеобщему оболваниванию. Их выдает воинственный лексикон: слова кампания, цель, стратегия, удар не сходят у них с языка. Они планируют тактические задачи, первую атаку, вторую атаку. Они опасаются каннибализации, отказываются иметь дело с вампирами. Я слышал, что у Марса (фабриканта шоколадных батончиков, носящего имя бога войны!) делят год на 12 периодов по 4 недели каждый: там не говорят "1-е апреля", там говорят "М4Н1Д1"! Одним словом, генералы, затеявшие Третью мировую войну. Реклама — это техника запудривания мозгов, изобретенная в 1899 г. американцем Албертом Дэвисом Ласкером, а в тридцатые годы нашего века ее блестяще усовершенствовал некий Йозеф Геббельс — с целью убедить немецкий народ посжигать всех евреев. Геббельс был гениальным концептуалистом, асом пропаганды: "DEUTSCHLAND UBER ALLES", "EIN VOLK, EIN REICH, EIN FUHRER", "ARBEIT МАСНТ FREI"... Старайтесь не забывать об этом: с рекламой шутки плохи.

Ибо разница между словами "потреблять" и "истреблять" не так уж велика.

В какой-то момент я решил, что могу стать той самой песчинкой, которая остановит этот убийственный механизм. Эдакий бунтовщик в еще плодоносящем чреве гадины, солдат-новобранец в пехоте глобального рынка. Я говорил себе: «Невозможно захватить самолет, не войдя в него;

мир нужно менять изнутри, как считал Грамши» (Грамши, хоть он и не такой крутой, как Троцкий, проповедовал все тот же принцип "внедрения". Я мог бы процитировать здесь в том же смысле Тони Блэра или Даниеля Кон-Бендита). Эта мысль помогала мне выполнять свою грязную работенку. В общем-то парни 68-го начали с революции, а кончили рекламой;

я же хотел действовать в обратном порядке.

Я воображал себя кем-то вроде либерального Че Гевары, мятежником в пиджаке от Гуччи. Вот именно: я был адъютантом командующего Гуччи! Viva Гуччи! Какой шикарный слоган! И прекрасно запоминается. Жаль только, что есть парочка проблем на уровне восприятия:

1) "Гуччи" звучит почти так же, как "Дуче";

2) величайший революционер XX века — не Че Гевара, а Михаил Горбачев.

Иногда, вернувшись с работы в свою необъятную квартиру, я маялся бессонницей, сострадая бездомным. На самом-то деле мне мешал уснуть кокс — от его металлического привкуса постоянно першило в горле. Я мастурбировал в ванной, куда шел за таблеткой стилнокса. Просыпался я лишь к полудню. У меня больше не было женщины.

Мне кажется, изначально я хотел сеять вокруг себя одно добро. Но это оказалось невозможно по двум причинам: во-первых, мне мешали, во-вторых я сам отрекся от своего намерения. Люди, питающие благие намерения, как раз и становятся чудовищами. Сегодня я уже знаю, что ничего не изменю, не смогу изменить, слишком поздно. Нельзя одолеть противника, который вездесущ, виртуален и нечувствителен к ударам. Возражая Пьеру де Кубертену, я бы сказал, что ныне главное — НЕ участвовать. Нужно просто свалить подальше — как Гоген, Рембо или Кастанеда, вот и все. Удрать на необитаемый остров с Анжеликой, которая будет умащать кремом грудки Джулианы, которая будет умащать (но не кремом) мое жало. Возделывать свой сад (марихуаны), тешась надеждой, что сдохнешь раньше, чем наступит конец света. Торговая марка выиграла у людей битву в World War III. Особенность Третьей мировой войны состоит в том, что ее продули все страны одновременно. Заявляю вам с полной ответственностью: Давид никогда не победит Голиафа. Я был наивным дурачком. А наивность — не то качество, которое пользуется спросом в нашей гильдии. Вот меня и поимели. Как, впрочем, и вас — и это единственное, в чем мы с вами схожи.

5.

Я выблевал все двенадцать чашек кофе в туалете "Манон интернэшнл" и зарядил себя приличным дозняком, чтобы встряхнуться. Перед тем как идти назад, я ополоснул лицо холодной водой.

Ничего удивительного, что на "Манон" не хочет горбатиться ни один креатор, — дураков нет! Но у меня в загашнике имелись и другие сценарии;

я предложил проект под названием "Крутые телки":

три красотки скачут на экране под музыку соул семидесятых, целясь из пистолетов в камеру;

они арестуют бандитов, декламируя стихи Бодлера и чередуя их с приемами дзюдо, ударами ногой в стиле кун-фу, прыжками, пируэтами и прочей акробатикой;

одна из девиц смотрит в объектив, выкручивая руку бедняге гангстеру, вопящему от боли, и провозглашает:

— Мы не смогли бы осуществить это задержание без фруктового обезжиренного йогурта "Мегрелет". Он держит нас в прекрасной физической и интеллектуальной форме!

Это предложение было отвергнуто так же, как и все последующие:

1) a la "индийский структуралистский фильм";

2) девица-агент 007 на приеме у психоаналитика;

3) римейк "Чудо-женщины" в духе Жан-Люка Годара;

4) лекция Юлии Кристевой, снятая Дэвидом Хэмилтоном.

Наш деревенский дурачок мирового масштаба продолжает ныть по поводу юмора:

— Вы, креаторы, воображаете себя великими творцами, только и мечтаете, что о премии в Канне, а мне нужно принимать решение go/no go по поводу этой штуки, я должен наладить сбыт продукции, перед нами стоит важнейшая задача. Поймите, Октав, вы мне очень симпатичны, и ваши хохмы меня смешат, но ведь я не среднестатистическая "домохозяйка моложе пятидесяти", мы работаем на рынке рекламы, наш долг — абстрагироваться от собственных мнений и прислушаться к мнению потребителей, которые увидят в супермаркетах наши "гондолы".

— Не наши, а венецианские, — поправил я. — Оставьте уж гондолы Венеции.

Но Альфред-проктерианец не оценил по достоинству мое остроумие. Теперь он перешел к апологии тестов. Его "шестерки" продолжали строчить в своих блокнотах, от усердия едва не выпрыгивая из галстуков.

— Мы собрали фокус-группу из двух десятков покупательниц, и они ровно ничего не поняли в ваших бредовых сюжетах — не поняли и не смогли объяснить. Все, что им нужно, это конкретная информация: показ товара, цена товара — и точка! А потом, где она — Моя визуальная идея, где, я вас спрашиваю? Ваши творческие замыслы, конечно, превосходны, но я простой торговец, мне нужно сбывать товар, и его реклама должна запасть в душу клиента на всю жизнь. Как я буду, например, делать ее в Интернете? Американцы уже разработали "spam" — рассылку рекламы по электронной почте, а вы застряли в двадцатом веке! Нет, так дело не пойдет! Я уже избавился от иллюзий, да-да! Твердая почва под ногами — вот главное! И тогда я готов купить нечто действительно удивительное — разумеется, в границах наших требований. Я изо всех сил старался держать себя в руках.

— Разрешите задать вам один вопрос, месье: каким образом вы собираетесь удивлять своих потребительниц, если заранее спрашиваете их мнение? Разве вы предлагаете своей супруге выбрать подарок, который хотите ей же преподнести сюрпризом ко дню рождения?

— Моя жена терпеть не может сюрпризы.

— Именно поэтому она и вышла за вас?

Жан-Франсуа захлебнулся кашлем.

Я продолжал мило улыбаться Дюлеру, невольно вспоминая при этом фразу Адольфа Гитлера:

"Если вы хотите завоевать любовь народных масс, говорите им самые нелепые и грубые вещи". О это презрение, эта ненависть к народу, который считают покорным быд-лом!.. Иногда мне кажется, что промышленники, так страстно желающие впарить людям свой товар, не постеснялись бы загнать их в вагоны для скота. Вы мне разрешите еще три цитатки? "Мы добиваемся не правды, а эффекта". "Пропаганда утрачивает силу, как только становится явной". "Чем ложь грубее, тем легче ей верят". Все эти максимы принадлежат опять-таки Йозефу Геббельсу.

Альфред Дюлер меж тем продолжает свою диатрибу:

— Перед нами стоит конкретная цель — сбыть в этом году двенадцать тысяч тонн продукции. Ваши девицы, бегающие по пляжу с заумными рассуждениями, чересчур интеллектуальны;

это годится для кафе "Флора", а рядовая потребительница ни шиша не поймет! Что же до упоминания книги "Ессе homo", то мне, например, ясно, о чем речь, но, боюсь, широкая публика учует тут педерастический душок! Нет, прямо скажу, вы должны все переделать с начала до конца, как это ни печально. Вам, конечно, известен принцип Проктера: "Не считайте людей дураками, но никогда не забывайте, что они и есть дураки".

— Но ведь это ужасно! Это означает, что демократия идет к саморазрушению. С такими изречениями немудрено вернуться к фашизму: сначала людей объявляют дураками, потом их под этим же предлогом уничтожают.

— О, только не вздумайте изображать здесь креатора-мятежника! Мы всего лишь продаем йогурты, а не устраиваем революции. Что это с тобой сегодня? Ты почему такой злой? Не пустили вчера вечером в "Бэн"?

Атмосфера накалялась. Жан-Франсуа попытался ее разрядить:

— Честно говоря, мне кажется, что контраст между сексуальной внешностью девушек и их беседой о герменевтике выражает как раз то, к чему вы стремитeсь — красоту и интеллект... так сказать, в одном флаконе... разве нет?

- Их фразы слишком длинны для басорамы, — отрезал один из замов-очкариков.

- Позвольте напомнить вам один из наших принципов: мы добиваемся некоего юмористического сдвига (на нашем жаргоне он называется "креативным скачком"), способного вызвать улыбку зрителя и создать у него ощущение причастности, которое помогает продавать марку. Впрочем, для так называемых проктерианцев ваша стратегия, вы уж простите, скорее уязвима: формула "стройность и интеллект" как уникальное торговое предложение здесь прямо-таки напрашивается!!!

Жан-Франсуа знаком попросил меня не упорствовать. Мне жутко хотелось предложить им другой слоган: "Манон" uber alles", но я смалодушничал. Вам, наверное, кажется, что я делаю из мухи слона, что все это не так уж и серьезно. Но вы только вдумайтесь, какая игра велась на этой гнусной утренней сходке! Вовсе не обсуждение очередной рекламной кампании, нет, куда там! Это совещание было поважнее Мюнхенского сговора (в Мюнхене в 1938 г. руководители Франции и Англии, Даладье и Чемберлен, сдали Чехословакию нацистам просто так, за здорово живешь, подмахнув договор на краешке стола). Сотни оперативок, подобных той, что шла сейчас в "Манон", ежедневно сдают целый мир. Тысячи Мюнхенов каждый день! То, что здесь творится, поистине страшно: это убийство идей, это запрет на перемены. Вы сидите лицом к лицу с типами, которые презирают народные массы, стремятся загнать их в рамки акта приобретения — бессмысленного, но заранее жестко обусловленного. Они зациклены на мысли, что имеют дело с умственно отсталой "домохозяйкой моложе пятидесяти". Вы пытаетесь предложить им нечто забавное, говорящее хоть о каком-то уважении к людям и способное чуточку поднять их над самими собой, потому что надо же проявить хоть минимальную вежливость, когда врезаешься со своей рекламой в их телесериал. Надо — но это запрещено. И вечно одна и та же история, каждый день, каждый час... И вечно тысячи моих собратьев в своих тергалевых костюмчиках капитулируют, трусливо поджав хвост. И малодушно утешаются кто чем может. Шаг за шагом эти сотни тысяч дебильных совещаний подготавливают триумф хладнокровно рассчитанной, циничной глупости над простодушным и наивным стремлением человечества к прогрессу. В идеале, при демократии следовало бы использовать потрясающую власть массмедиа для того, чтобы будить умственные способности, вместо того, чтобы давить их. Но такого никогда не будет, ибо люди, обладающие этой властью, предпочитают не рисковать. Рекламодатели хотят, чтобы все было заранее разжевано и протестировано, чтобы вы, боже упаси, не вздумали сами ворочать мозгами;

им нужно превратить вас в баранов;

я не шучу, вот увидите, в один прекрасный день они отштампуют у вас на руке магнитный код. Уж им-то известно, что ваша единственная сила — в кредитной карточке. Они не хотят давать вам свободу выбора. Они хотят свести все ваши немотивированные действия к одному в высшей степени мотивированному — к акту покупки.

Категорическое неприятие перемен — вот что исповедуют во всех этих безликих конференц-залах.

Здесь царит Ее Величество Стагнация, ее дворец — это здание, ее подданные — эти вот "шестерки" с перхотью в волосах и супинаторами в ботинках. Им доверили ключи от власти — иди знай почему! Они — пуп земли! Политики ничего больше не контролируют, теперь нами правит экономика. Маркетинг — это демократия, поставленная с ног на голову, оркестр, командующий дирижером. Опросы общественного мнения определяют политику, тесты определяют стиль рекламы, анкетирование определяет выбор музыки для радио, результаты sneak previews определяют развязку фильма, телеметрия определяет содержание программ TV, и все эти "исследования" организуются такими вот альфредами дюлерами по всему земному шару. Вся ответственность лежит только на альфредах дюлерах, больше ни на ком. Альфреды дюлеры "стоят у руля" — и никуда не едут. Big Brother is not watching you, Big Brother is testing you. Однако тестомания и есть залог косности, отречения от свободы. Вам больше не предлагают абы что, ведь это РИСКОВАННО — вдруг вам не понравится! Вот так и убивают новизну, оригинальность, творчество, мятеж духа. Результаты налицо. Наши клонированные судьбы... Наша сонная одурь...

Одиночество в толпе... Полнейшее безразличие к уродству. Нет, это не рядовое совещание. Это конец света на марше. Нельзя одновременно прогибаться под мир и менять его. Когда-нибудь в школах будут изучать тему "Самоуничтожение демократии".

Лет через пятьдесят Альфреда Дюлера будут судить за преступления против человечества. Всякий раз, когда этот тип произносит слово "рынок", он подразумевает "навар". И если он говорит об "исследовании рынка", это нужно понимать как "исследование навара";

"экономика рынка" означает "экономика навара". Этот человек одобряет либерализацию навара, он намерен вбрасывать в продажу новые продукты ради навара, спешит завоевывать все новые и новые области производства во имя навара и никогда не забывает подчеркнуть мировое значение навара. Он вас ненавидит, знайте это. Вы для него всего лишь бессловесный скот, поставленный на откорм, собаки Павлова;

его интересует только одно — ваши денежки в карманах его акционеров (американских пенсионных фондов, иными словами, шайки старперов с "подтяжкой" на мордах, одной ногой в гробу, другой — где-нибудь в бассейне Майами, штат Флорида). И да процветает во веки веков Лучший из Материальных Миров!

Я снова попросил разрешения выйти, чувствуя, что у меня вот-вот пойдет носом кровь. Вечная проблема с этим парижским коксом: он до того разбодяжен, что для него нужно иметь железные ноздри. Я почувствовал, как прихлынула кровь, встал и на всех парах понесся в сортир;

из носу вдруг полило как никогда, кровь не останавливалась, она была всюду — на зеркале, на моей рубашке, на валике с бумажным полотенцем, на полу;

ноздри пускали большие кровавые пузыри.

К счастью, в сортир никто не заходил;

я глянул в зеркало, и оно отразило мою окровавленную физиономию — багровые губы и подбородок, грудь и умывальник в крови, кровь на руках, — вот вот, на сей раз победа за ними, у меня буквально "руки в крови";

и тут мне пришла в голову замечательная мысль: я начертал кровью "Pigs" на стенах их шикарного сортира, затем "PIGS" покрупнее — на двери, вышел в коридор и изобразил "Pigs" снаружи, "Pigs" на ковровой дорожке, "Pigs" на стенке лифта и наконец удрал;

камеры наблюдения наверняка запечатлели мой подвиг. В тот день я окропил капитализм своею кровью.

Оп-ля! Кто это нарисовался у меня в кабинете? ПГД нашего агентства, собственной персоной! Он носит белые брюки, темно-синий блейзер с золотыми пуговицами и белым платочком в кармашке, розовую клетчатую рубашку "виши" (естественно, а какую же еще!). Я едва успел убрать этот текст с экрана. Он отечески хлопнул меня по плечу: "Всё трудимся?" Филипп меня очень любит — он нюхом чует, как я отношусь к своему грязному ремеслу. И еще ему известно, что без меня он — ноль, и это взаимно: без него мне не видать как своих ушей необитаемого острова, кокса и шлюх (томная Вероника на пылкой Фионе, а я сверху, на томной Веронике). Он принадлежит к тем людям, о которых я буду сожалеть, когда меня начнут распинать вкупе со всей французской рекламой после публикации этого опуса. Он дорого платит мне, чтобы доказать свою любовь. А я его уважаю, потому что его квартира больше моей. Ну так вот, он как-то странно похлопывает меня по плечу и встревоженно шепчет на ухо:

— Скажи-ка... Ты, случаем, не переутомлен?

Я пожимаю плечами:

— Да я переутомлен с тех пор, как родился.

— Октав, ты ведь знаешь, тебя здесь просто обожают. Но я очень прошу, уймись;

похоже, ты сегодня утром здорово наколбасил в "Манон". Дюлер вызвал меня на ковер и устроил жуткий разнос. Мне пришлось высылать туда команду уборщиков, чтобы отмыть твои художества. Может, тебе нужен отдых?

— А тебе не кажется, что лучше всего дать мне коленкой под зад?

Филипп смеется и опять хлопает меня по спине:

— Ну вот, сразу лезешь в бутылку! Об этом и речи быть не может, мы слишком ценим твой талант.

Твоя работа крайне полезна для "Росса" — вспомни, как американцы тащились от твоих клипов "Оранжина-кола", какой отличный рейтинг получил в IPSOS твой слоган "ЭТО ДАЖЕ СЛИШКОМ WONDERFUL!"... но, может, тебе стоило бы пореже контачить с клиентами, а?

— Слушай, я вел себя вполне пристойно;

эта сволочь Дюлер затрахал меня своим спэммингом в Интернете;

скажи спасибо, что я не попросил Чарли отымейлить ему вирус, уж он бы ему похерил всю базу данных. И это обошлось бы дороже, чем мытье сортира!

Филипп вышел, закудахтав на весь коридор, — знак того, что он ни хрена не понял. Однако тот факт, что ПГД явился распекать меня самолично, — доброе предзнаменование для моего увольнения: он ведь просто мог связаться со мной по Интранету. Люди все реже говорят друг с другом;

и вообще, когда кто-то решается наконец сказать тебе правду в лицо, это значит, что уже ПОЧТИ слишком поздно.

Меня часто спрашивают, за что креаторам платят такие бешеные бабки. Какой-нибудь вольный журналюга, который неделю корпит над статьей для "Фигаро", зарабатывает в пятьдесят раз меньше, чем копирайтер, за десять минут набрасывающий рекламный слоган. Почему так? Да просто потому, что работа копирайтера дает больше навара. Рекламодатель располагает годовым бюджетом во многие десятки, а то и сотни миллионов. Агентство рассчитывает свои гонорары исходя из процента от стоимости покупаемых рекламных площадей;

в среднем эта комиссия составляет 9% (раньше мы брали 15%, но рекламодатели быстренько пресекли это жульничество).

На самом-то деле креаторам даже недоплачивают, если учесть приносимые ими доходы. Когда видишь, сколько денежек утекает у нас из-под носа, какие суммы загребают шефы, наша зарплата кажется и вовсе мизерной. Но попробуй-ка кто-нибудь из концептуалистов запросить прибавки — это сочтут неудачной шуткой. Однажды, выходя с очередного совещания, я задал вопрос Марку Марронье:

— Почему все слушают Филиппа, а не меня?

— А потому что Филипп, — ответил он и глазом не моргнув, — заколачивает триста тысяч франков в месяц, а ты нет.

Креатив — не то ремесло, где ты должен оправдывать свою зарплату;

это такое ремесло, где твоя зарплата оправдывает тебя. И карьера креатора так же эфемерна, как карьера директора телепрограмм. Вот почему креатор огребает за несколько лет столько, сколько нормальный работяга за всю жизнь. Но между рекламой и TV есть одна существенная разница: креатор тратит год на создание тридцатисекунд-ного ролика, тогда как для составления телепрограммы на год хватает тридцати секунд.

И потом, креаторский труд — отнюдь не синекура. Репутация этой профессии страдает из-за ее кажущейся простоты. Все думают, что рекламу можно делать одной левой. Но сегодняшнее утреннее сборище, надеюсь, доказало всю сложность нашей работы. Если продолжить сравнение с газетчиком из "Фигаро", то можно сказать, что продукция креатора — та же статья, которую исправит сначала замредактора, потом редактор, потом главный редактор, потом ее прочтут и исковеркают все упомянутые в ней лица, а за ними — фокус-группа читателей данной газеты, после чего ее перепишут сверху донизу, и при этом 90 шансов из 100, что ее вообще не напечатают. Много ли вы знаете журналистов, которые согласились бы терпеть такое обращение?

Вот почему нам так щедро платят.

И вот почему нужны люди, которые пекут эту самую Рекламу, что повсюду мозолит вам глаза:

директор агентства и его коммерческие директора продают ее Рекламодателям;

далее о ней говорят в прессе, ее пародируют по телику, ее разбирают по косточкам в аналитических центрах, она поднимает рейтинг товара, а заодно и цифры торгового оборота. И вот почему некий юный хмырь сидит на своем стульчике, напрягает свои юные мозги и вытаскивает из них слоган за слоганом, и этот юный хмырь ценится дорого, очень дорого, ибо он — Повелитель Вселенной, как я уже имел честь вам доложить. Этот юный хмырь находится на самой вершине производственного процесса, там, где всякое производство уже завершено и начинается битва не на жизнь, а на смерть — за сбыт. Фирмы разрабатывают новые марки, миллионы рабочих изготавливают эти товары на заводах, потом их выставляют в бесчисленных магазинах. Но вся эта заваруха ни к чему не приведет, если юный хмырь на своем стульчике не удумает, как раздавить конкурента, как вырваться вперед, как убедить покупателей брать именно этот товар и никакой другой. Такая война требует каторжных усилий, и дилетантам тут делать нечего. Ее ведут всерьез. Это странный, мистический процесс: вот мы с Чарли, нашим арт-директором, сидим лицом к лицу, скрипим мозгами и вдруг чувствуем, что у нас родилась идея, как в очередной раз впарить очередной ненужный товар бедной домохозяйке;

в этот миг мы смотрим друг на друга хищно, точно парочка вампиров-сообщников. Свершилось магическое действо: мы разбудили у людей, не имеющих средств на покупку, желание совершить эту самую покупку, о которой они и думать не думали еще десять минут назад. И каждый раз это нас изумляет словно впервые. Замысел всегда рождается ниоткуда, из пустоты. Это чудо потрясает буквально до слез. Да, похоже, меня действительно пора вышвырнуть вон.

Название моей должности — концептуалист-текстовик, так в наши дни зовут рекламных авторов. Я сочиняю сценарии для тридцатисекундных роликов и слоганы для рекламных плакатов. Я говорю "слоганы", чтобы вы легче поняли, но вообще-то это словечко давно уже has been. Сегодня у нас говорят "цеплялки" или "титры". Мне лично больше нравятся "цеплялки", но "титр" звучит солиднее. Все самые крутые снобы-концептуалисты говорят "титр", иди знай почему. Ну и я тоже объявляю, что родил тот или иной титр, потому что, ежели ты крутой сноб, тебе и зарплату чаще повышают. Я тружусь сразу на восьми направлениях: французский парфюм, шмотье немодной марки, итальянские макароны, заменитель сахара, мобильники, обезжиренный йогурт, растворимый кофе и "Оранжина". Дни мои текут подобно нескончаемому зэппингу между этой восьмеркой пожаров, требующих тушения. Я должен непрерывно перестраиваться. Я — хамелеон, хамло занюханное.

Знаю, вы мне не поверите, но эту профессию я выбрал не только из-за денег. Я люблю изобретать фразы. Ни одна работа не дает столько власти над словом, как эта. Рекламист — автор афоризмов на продажу. Я могу смертельно ненавидеть то, чем стал, но факт есть факт: лишь в нашем ремесле можно три недели подряд спорить до хрипоты о каком-нибудь паршивом прилагательном. Когда Чоран написал: "Я мечтаю о мире, где можно было бы умереть ради запятой", он и не подозревал, что говорит о мире КТ — концептуалистов-текстовиков.

КТ работает в одной связке с арт-директором. Арт-директоры тоже нашли фишку, чтобы выглядеть снобами: они величают себя АД. Они могли бы зваться просто ХД — художественными директорами, но нет, куда там, АД звучит шикарнее! Ладно, я не стану разъяснять вам все рекламные приколы, не в том суть;

если хотите — читайте сами древние комиксы папаши Лозье или смотрите по телику (как правило, воскресными вечерами) комедии 70-х, где рекламщиков всегда играет Пьер Ришар. В те времена реклама еще вызывала смех. Сегодня над ней уже никто не смеется. Шуточки кончились. Теперь перед нами мощное, поставленное на поток производство.

А работа в рекламном агентстве стала почти такой же захватывающей, как профессия бухгалтера.

Короче, прошло-пролетело то золотое времечко, когда рекламисты были безобидными шутами.

Отныне это деловые люди — опасные, расчетливые, безжалостные. И народ начал это замечать:

он воротит нос от наших роликов, рвет наши проспекты, шарахается от наших плакатов на автобусных остановках, заливает из баллончиков наши щиты. Такую реакцию называют рекламофобией. Ибо реклама цепко, как спрут, завладела миром. Начав с фиглярства, она теперь управляет нашими жизнями: финансирует телевидение, командует прессой, распоряжается спортом (это не Франция обыграла Бразилию в финале Чемпионата мира, это "Adidas" победил "Nike"!), формирует общество, влияет на сексуальность, поддерживает рост благосостояния.

Угодно скромную циферку? В 1998 году рекламные инвестиции в мире достигли 2340 миллиардов франков (даже выраженная в евро, эта сумма впечатляет). И могу вас заверить, что за такие денежки продается абсолютно всё — особенно ваша душа.

Я остервенело массирую десны, — они, проклятые, зудят днем и ночью. Скоро я, наверное, сотру их до самой кости. Теперь мне требуется не меньше четырех граммов кокса ежедневно. Начинаю с утра: первый дозняк уходит еще до первой чашки кофе. Какая жалость, что у нас всего пара ноздрей, а то я бы занюхивал и больше: даже старик Фрейд говорил, что кокаин разводит любую печаль. Он, как анестезия, снимает все проблемы. Целый день я хожу тупой, как жвачная скотина.

А ночами шастаю по тусовкам, где меня никто не видит.

Почему америкашки контролируют весь мир? Да потому, что они контролируют средства коммуникации. Я пришел в это американское агентство потому, что там вкалывал Марк Марронье.

Агентство называется "Rosserys & Witchcraft", но для краткости все зовут его просто "Росс". Это французское подразделение первого сетевого агентства, основанного в Нью-Йорке в 1947 году Эдом Россерисом и Джоном Уичкрафтом (к 1999 году — 5,2 миллиарда долларов чистой прибыли).

Наш офис был построен, скорее всего, в 70-е годы, когда в моду вошли здания-корабли. Здесь есть большой внутренний двор и везде торчат желтые трубы — в общем, помесь Бобура и Алькатраса, хотя дом находится в районе Булонь-Бийянкур, которому, ясное дело, далеко до Мэдисон-авеню.

Холл украшен гигантскими инициалами "R & W", вокруг полно зелени — искусственной, конечно.

Там кадры снуют вприпрыжку, зажав документы под мышкой. Там девы, красою обильные, говорят в телефоны мобильные. И у каждого такой вид, будто он выполняет важнейшую миссию — а как же! — один придает новый блеск марке туалетной бумаги, другой "раскручивает" новый порошковый суп, третий "консолидирует репозиционирование, оптимизированное в прошлом году по маргариновому сегменту рынка", четвертый "исследует новые регионы сбыта копченой колбасы"... Как-то раз я случайно наткнулся в коридоре на беременную служащую экспертного отдела, которая плакала, забившись в уголок (экспертши всегда плачут по углам). Я изобразил услужливого жалельца, притащил ей стаканчик холодной газировки, дал кли-некс и даже похлопал по заднице. Напрасный труд: несмотря на ее бледную улыбку, я понимал, как ей стыдно за то, что она раскисла на людях.

— Сегодня ночью мне приснилось, будто ноги сами несут меня в "Росс". Я упиралась изо всех сил, но они все шагали и шагали, как на автопилоте... Ну ладно, все о'кей, не беспокойся... пустяки...

это пройдет.

Она попросила меня не выдавать ее шефу, заверила, что уже оклемалась, что работа здесь ни при чем —это, мол, беременность виновата. И, напудрив нос, бодренько зашагала в свой офис. Так вот я и уразумел, что состою на службе в сатанинской секте, которая превращает беременных женщин в ржавых роботов.

Марк Марронье звонко шлепает меня по ладони в знак приветствия:

— Здорово, проказник! Все пописываешь свой романчик против рекламы за счет рекламного агентства?

— И еще как! Ты же сам всему меня обучил!

Хуже всего, что это истинная правда. Марронье — креативный директор "Росса", но притом успевает публиковать книжки, мелькать на телеэкране, разводиться с женой и кропать литературные обзоры во всяких скандальных журнальчиках... В общем, многостаночник. И своих подчиненных склоняет к тому же, дабы, как он выражается, "мозги не заржавели" (я-то знаю: это для того, чтобы не свихнуться вконец). В нашем деле Марронье — человек почти конченый, но было время, когда он ходил в королях: "Каннские Львы", портреты на обложке "Стратежи", Гран при в клубе АД... Он автор многих известных слоганов: "А У ВАС КАКОЙ ТЕЛЕФОН?" (для "Bouygues Telecom"), "МАЛО ЛЮБИТЬ ЗВУК, НУЖЕН ЕЩЕ И ОБРАЗ" (для МСМ), "СМОТРИТЕ МНЕ В ГЛАЗА;

Я СКАЗАЛА: В ГЛАЗА!" (для "Wonderbra"), "ОДНА ВАША ПОЛОВИНА ЖАЖДЕТ КУПИТЬ ЭТО, ЗНАЧИТ, ВТОРАЯ МОЖЕТ ЗАТКНУТЬСЯ!" (для Форда). Но самая известная все же эта: "КОФЕ "МАМИ"?

НАВЕРНО, ГДЕ-ТО ЕСТЬ И ЛУЧШЕ. ЖАЛЬ, ЧТО ЛУЧШЕ НЕ БЫВАЕТ!" Здорово, черт подери! На первый взгляд кажется: чего уж проще, однако такие вроде бы незатейливые "титры" сочинять труднее всего. В них главное — обезоруживающая доходчивость: "НУЖНО СПЯТИТЬ, ЧТОБЫ БОЛЬШЕ ТРАТИТЬ", "ВСЕ, ЧТО У НЕГО ВНУТРИ, ЕСТЬ СНАРУЖИ — ЛИШЬ СМОТРИ!", "ВОДА, ВОЗДУХ, ЖИЗНЬ", "ХЛЕБА, ВИНА — И ЖИЗНЬ ПОЛНА!", "100% ВЫИГРАВШИХ СПЕРВА ПОПЫТАЛИ СЧАСТЬЯ", "ОБЪЕДИНИМ НАШИ ТАЛАНТЫ", "ЖИЗНЬ СЛИШКОМ КОРОТКА, ЧТОБЫ ОДЕВАТЬСЯ УНЫЛО", "МАЙ"-ГОРЧИЦА ВСЕМ СГОДИТСЯ", "SEB" — СЕБЕ, И ТОЛЬКО СЕБЕ!" "А ВЕДЬ ЭТО ТАК ЛЕГКО — НЕ ПРОМАХНУТЬСЯ!", "ВЫ БОЛЬШЕ НЕ ПРИДЕТЕ К НАМ... СЛУЧАЙНО", "ВЕДЬ ВЫ ЭТОГО ДОСТОЙНЫ!", "НЕ ПРОХОДИТЕ МИМО ПРОСТЫХ ВЕЩЕЙ!", "ДЕСЯТЬ ГРАММОВ ИЗЫСКА В МИРЕ ГРУБОГО РИСКА", "ЕСЛИ ДЕЛО УЖЕ СДЕЛАНО, ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО БОЛЬШЕ НЕ НУЖНО НИЧЕГО ДЕЛАТЬ", ну И, конечно, "JUST DO IT" — шедевр истории бизнеса. Хотя, если подумать, мой любимый слоган все же "HYUNDAI". PREPARE TO WANT ONE!". Он самый честный из всех. Раньше, пытая людей, им кричали: "Ты у меня заговоришь!" Теперь кричат: "Ты у меня захочешь!" И боль при этом острее, ибо ранит сильней.

Марронье прекрасно знает кухню нашей профессии. Это он посвятил меня в неписаные законы рекламы, которые никогда не узнаешь на ВКК;

я не поленился отпечатать их на большом листе бумаги и прикнопить над своим "макинтошем".

ДЕСЯТЬ ЗАПОВЕДЕЙ КРЕАТОРА 1. Опытный креатор обращается не к потребителям, а к двум десяткам людей в Париже, которые могут нанять его на работу (КД двадцати лучших рекламных агентств). Получить премию в Канне или в клубе АД куда важнее, чем помочь клиенту завоевать новый сегмент рынка.

2. Первая идея — самая удачная, но нужно выждать недельки три перед тем, как представить ее заказчику.

3. Реклама — единственное ремесло, где работнику платят за то, чтобы он работал хуже. Если ты представил гениальный проект, а рекламодатель хочет его угробить, подумай прежде всего о своей зарплате, сляпай под диктовку клиента, на скорую руку (секунд за тридцать) какое-нибудь дерьмо послаще и смело отбывай на неделю в Майами или Кейптаун — снимать ролик.

4. Всегда являйся на собрания позже назначенного времени. Пунктуальный креатор не внушает доверия. Войдя в зал, где тебя ждут уже три четверти часа, не извиняйся, а просто небрежно брось: "Привет, у меня есть для вас ровно три минуты". Или же процитируй Ролана Барта: "Мы продаем не мечту, а смысл". (Другой вариант, из Раймона Леви1, правда, не такой шикарный:

"Уродство трудно продать".) Тогда клиенты сочтут, что ты стоишь их денег. Никогда не забывай, что рекламодатели обращаются в агентства потому, что сами не способны выдавать идеи, страдают от комплекса неполноценности и втайне злобствуют. Поэтому креаторы должны их презирать: бренд-менеджеры — все до одного — завистливые мазохисты. Они платят нам за то, чтобы мы их унижали.

5. Если проект у тебя не готов, нужно выступать последним и при этом нагло повторять все уже сказанное другими. На всяком собрании прав тот, кто произнес заключительное слово. Никогда не забывай, что главная цель собрания — подставить другим ножку.

6. Разница между работником высшего и низшего звена состоит в том, что первый получает больше, а работает меньше. Чем больше ты заколачиваешь, тем внимательнее тебя слушают и тем меньше ты говоришь. В нашей профессии важные шишки должны помалкивать, ибо чем реже ты открываешь рот, тем гениальнее кажешься.

Отсюда вывод: чтобы продать идею КД (креативному директору), креатор должен СИСТЕМАТИЧЕСКИ внушать ему, что это он, КД, ее и родил. Для чего следует начинать представление фразами типа: "Я долго обдумывал то, что ты вчера сказал мне...", или: "Я вернулся к той идее, что ты недавно высказал...", или: "Я решил идти тем путем, который ты тут наметил...", тогда как слепому ясно, что КД ничего не говорил вчера, не высказывал никаких идей ни недавно, ни давно и, уж конечно, не намечал никаких путей.

б-bis. Другое средство распознать младшего и старшего по службе: младший отпускает удачные остроты, над которыми никто не смеется, старший же выдавливает из себя унылые шутки, вызывающие бурный восторг слушателей.

7. Культивируй абсентеизм, приходи на работу не раньше полудня, никогда не отвечай на приветствия коллег, трать на обед не меньше трех часов, не подходи к телефону. На любые упреки по этому поводу тверди одно: "У креатора нет расписания, у него есть только сроки".

8. Никогда ни у кого не спрашивай мнения по поводу ведущейся кампании. Интересуясь чужим мнением, ты ВСЕГДА рискуешь его услышать. А услышав, ты, ВПОЛНЕ ВОЗМОЖНО, должен будешь с ним считаться.

9. Каждый делает работу вышестоящего начальства. Стажер делает работу концептуалиста, который делает работу креативного директора, который делает работу президента агентства. Чем выше сидишь, тем меньше вкалываешь (см. заповедь № 6). Жак Сегела лет двадцать безбедно прожил на дивиденды от "Спокойной Силы" — лозунга, сочиненного Леоном Блюмом и выкопанного двумя креаторами его агентства, которых никто знать не знает. Филипп Мишель прославился в народе рекламой "ЗАВТРА Я СНИМУ ВЕРХ, ЗАВТРА Я СНИМУ НИЗ", придуманной его подчиненным Пьером Бервилем. Сплавь свое задание стажеру: в случае успеха ты присвоишь себе все лавры, в случае провала выгонят его, а не тебя. Стажеры — это современные рабы: им не платят, на них ездят как хотят, их можно в любой момент вышвырнуть вон, они разносят кофе и бегают к факсу — в общем, одноразовые существа, совсем как бритвенные станочки "Bic".

10. Когда твой собрат креатор демонстрирует тебе удачный слоган, главное — не выдать своего восхищения. Напротив, скажи, что идейка дохлая, неходовая, или что она "с бородой", сто лет в обед, или что он скачал ее со старой английской рекламы. Зато, если он принесет тебе и впрямь дерьмовый титр, рассыпься в похвалах и притворись, будто сгораешь от зависти.

Теперь, став креативным директором, Марронье напрочь позабыл все эти заповеди. Когда подчиненные представляют ему проект будущей рекламной кампании, он бурчит либо "ничего", либо "чего-о-о?". "Ничего" означает, что проект одобрен и автору светит повышение к концу года.

А вот "чего-о-о?" говорит о том, что нужно срочно искать другой вариант, иначе в два счета вылетишь за дверь. В общем, работа у КД непыльная: главное, вовремя пробурчать либо "ничего", либо "чего-о-о?". Иногда я спрашиваю себя, уж не произносит ли их Марк наугад, мысленно подбрасывая монетку — орел или решка.

Он умильно глянул на меня перед тем, как прервать мои раздумья:

— Похоже, ты сегодня здорово порезвился в "Манон"?

И тут я выдал ему нижеследующую тираду, заодно отстукивая ее на компьютере, чтобы и вы могли с нею ознакомиться:

— Слушай, Марк, ты же знаешь, у ВСЕХ креаторов тараканы в голове: наша работа — чистый яд, каждый норовит плюнуть тебе в душу, и чем дальше, тем это тяжелее. Наш главный клиент — мусорная корзинка, на нее-то мы и вкалываем! Ты присмотрись к старым рекламщикам, к их убитым физиономиям, к их пустым глазам. Мы сочиняем слоганы, которые клиент бракует один за другим, и после очередного отказа начинается дикий стресс;

пусть мы хорохоримся — плевать, мол, переживем! — все равно это нас гложет днем и ночью. Мы и без того все тут творцы-лузеры, а нас с утра до вечера заставляют молча утираться и набивать ящики отвергнутыми проектами. Ты скажешь: это лучше, чем горбатиться на заводе. Но рабочий хоть знает, что он производит нечто осязаемое, тогда как креатор занимается тем, что выдумывает трескучие словечки и идиотские названия, годные лишь на то, чтобы сотрясать воздух и кормить проститутку-автора. Обрати внимание: у нас тут все либо алкаши, либо наркоманы, либо в депрессухе. К полудню уже ходят бухие, собачатся друг с другом, часами играют на компьютерах, курят травку — в общем, каждый спасается как может. Недавно я даже видел, как один псих изображал лунатика, прогуливаясь по балке в пятнадцати метрах от пола. Вот и я уже сыт по горло;

ты видишь, у меня кровит нос, стучат зубы, дергается щека, вся морда в поту. Но я объявляю от имени всех своих угнетенных собратьев: моя книга отомстит за наши загубленные идеи!

Марронье слушает меня сочувственно, как врач, который готовится сообщить пациенту, что у того положительный тест на СПИД. Дождавшись конца моей пламенной речи, он делает свой выпад:

— Тогда чего ж ты не увольняешься?

И выходит из кабинета.

Ну уж нет, не дождетесь, хрен я вам уволюсь! Уйти по собственному желанию — да это все равно что покинуть ринг до конца матча. А я предпочитаю скапутиться прямо тут, на месте, и пускай меня вынесут ногами вперед. Кроме того, Марк блефует: никто меня не отпустит, а если я все же надумаю смыться, как в "Пленнике", они замордуют меня вопросом: "Почему вы уволились?" Я давно уже интересовался, зачем правители Деревни без конца приставали с этим к Номеру 6.

Сегодня я наконец понял. Ибо главный вопрос нашего века, в мире, запуганном безработицей и исповедующем культ труда, звучит именно так: "ПОЧЕМУ ВЫ УВОЛИЛИСЬ?" Я помню, как восхищался хитрой усмешкой, с которой Патрик Макгоэн возглашал в каждой серии: "Я не номер, я свободный человек!" Нынче все мы ходим под номером 6. Все бьемся насмерть, лишь бы удостоиться вожделенного БК (бессрочный контракт). И попробуй только бросить свою работенку и свалить на спасительный необитаемый остров в компании накокаиненных шлюх: из песка тут же поднимется огромный воздушный шар с вопросом, долженствующим водворить тебя обратно в офис, как норовистую скотину в хлев: "ПОЧЕМУ ВЫ УВОЛИЛИСЬ?" В те времена гигантские фотографии товаров красовались на стенах домов и автобусных остановках, на крышах и асфальте, на такси и грузовиках, на мебели, в лифтах и на билетных автоматах, на всех улицах города и даже за городом. Жизнь захлебывалась в океане бюстгальтеров, быстрозамороженных овощей, шампуней от перхоти и бритв с тройным лезвием.

Никогда еще за всю историю человечества у наших глаз не было столько работы: статистики подсчитали, что каждый из нас от рождения до 18 лет видит рекламу 350 000 раз. Даже на лесных опушках, на околицах захолустных деревень, в глубине безлюдных долин, на вершинах снежных гор и на вагончиках фуникулеров вам лезли на глаза логотипы "Castorama", "Bricodecor", "Чемпион Мидас" и "Ярмарка одежды". Ни минуты покоя взгляду homo consommatus.

Тишина тоже оказалась на грани исчезновения. Невозможно было спастись от включенных приемников и телевизоров;

крикливые рекламные слоганы грозили врезаться даже в ваши частные телефонные разговоры. Это изобретение принадлежало компании "Bouygues Telecom": бесплатная связь в обмен на рекламные паузы через каждые 100 секунд. Вы только представьте: раздается звонок, и полицейский сообщает вам о гибели вашего ребенка под колесами автомобиля;

вы рыдаете, а на другом конце провода веселый голосок распевает: "С "ПЕРЕКРЕСТКОМ", С "ПЕРЕКРЕСТКОМ" БУДЕТ СЧАСТЬЕ ВСЕМ ПОДРОСТКАМ!". Лифтовая музыка звучала на каждом углу, там, где и лифтов-то не было. Мобильники верещали в скорых поездах, ресторанах, церквах;

даже бенедиктинские монастыри и те уступили натиску окружающей какофонии (я это знаю доподлинно, сам проверял!). Согласно все тем же исследованиям среднестатистический житель Запада ежедневно выслушивал 4 000 рекламных объявлений.

Человек вошел в пещеру Платона. Греческий философ описывал людей, прикованных к скале и созерцающих тени реальности на стенах темницы. Пещера Платона нашла свое воплощение в нашей действительности — теперь она зовется телевидением. Мы смогли любоваться на голубом экране реальностью под названием "Canada Dry": это походило на реальность, имело цвет реальности, но не было настоящей реальностью. ЛОГОС на сырых стенах нашей пещеры уступил место ЛОГОТИПУ.

Человечеству понадобилось две тысячи лет, чтобы Дойти до этого.

А теперь – рекламная пауза!

СЦЕНА ПРОИСХОДИТ НА ЯМАЙКЕ.

ТРОЕ РАСТАМАНОВ ЛЕЖАТ ПОД КОКОСОВОЙ ПАЛЬМОЙ, ИХ ЛИЦА СКРЫТЫ ПОД ДРЕДАМИ. ОНИ ЯВНО ОБКУРИЛИСЬ ТРАВКОЙ И ТЕПЕРЬ ВЫРУБИЛИСЬ ВЧИСТУЮ. ИХ ОКЛИКАЕТ ТЕМНОКОЖАЯ ТОЛСТУХА:

— ЭЙ, ПАРНИ, НЕ ПОРА ЛИ НА РАБОТУ?

РАСТАМАНЫ НИКАК НЕ РЕАГИРУЮТ. У НИХ НЕТ СИЛ ДАЖЕ ШЕВЕЛЬНУТЬСЯ. ОНИ ТОЛЬКО ИДИОТСКИ ЛЫБЯТСЯ И ПОЖИМАЮТ ПЛЕЧАМИ, НО ЖИРНАЯ ГУСЫНЯ НЕ ОТСТАЕТ:

— ВСТАВАЙТЕ, ВСТАВАЙТЕ! СИЕСТА ОКОНЧЕНА! ЗА РАБОТУ, МАЛЬЧИКИ!

ВИДЯ, ЧТО ТРОИЦА ПРИЯТЕЛЕЙ НЕ ДВИГАЕТСЯ С МЕСТА, ОНА В ОТЧАЯНИИ ТРЯСЕТ У НИХ ПОД НОСОМ БАНОЧКОЙ "ДАНЕТ". ПРИ ВИДЕ ЭТОГО ДЕСЕРТНОГО ШОКОЛАДНОГО КРЕМА ПАРНИ РЕЗВО ВСКАКИВАЮТ НА НОГИ И ЗАПЕВАЮТ ПЕСЕНКУ БОБА МАРЛИ "GET UP, STAND UP". ОНИ ТАНЦУЮТ НА ПЛЯЖЕ, СМАКУЯ ШОКОЛАДНЫЙ ДЕСЕРТ.

СЛЕДУЕТ PACKSHOT "ДАНЕТ" С ТИТРОМ: "ДАНЕТ" ПОДНИМЕТ НА НОГИ ЛЮБОГО!" ТЫ Можно сделать весьма ценные открытия как в «Мыслях» Паскаля, так и в рекламе мыла.

Марсель Пруст Нынче тебя подстерегает бессонная ночь. Со времени ухода Софи ты маешься по выходным как проклятый. Наступила страда страданий. Ты смотришь."The Grind" no MTV. Тысяча девчонок в бикини и коротеньких, выше пупа, маечках дрыгают ножками на гигантской танцплощадке под открытым небом, явно где-то на Саут-Бич в Майами. Чернокожие крепыши прижимают их к своим накачанным шоколадным лоснящимся торсам. Передачка — простенькая, без претензий — славит всего лишь красоту пластики и упоение стилем техно. Всем нам должно быть по 16 лет, всегда!

Всем нужно быть красивыми, спортивными, загорелыми, улыбчивыми и железно держать ритм! И конечно, беситься вовсю, но по команде и дружно, под жарким солнышком Флориды. Облегающий при-кид обязателен. 'The Grind" — это другой, идеальный мир, идеально чистый пляж, идеально чистый танец. А ведь "grind" — это по-нашему "долбежка". И сия молодежная, тщательно организованная долбежка напоминает тебе "Триумф воли" Лени Рифеншталь или скульптуры Арно Брекера.

Время от времени одна из девиц на заднем плане, не подозревая, что она сейчас в объективе, зевает и расслабляется. Но стоит камере взять ее крупным планом, как она тут же бодро взбрыкивает, вертит задом, как отъявленная порнушница, и с нарочито невинным видом обсасывает пальцы. Целый нескончаемый час ты любуешься этим пляжным фашизмом, накачиваясь своим любимым коксом. Чтобы не кро-вил нос, ты тщательно растираешь порошок на зеркальце с помощью карточки "Премьер". Кристаллики нужно превратить в мельчайшую пудру.

Чем она мельче, тем легче будет твоей слизистой. Вот они — "дорожки" твоей жизни. Когда ты вдыхаешь их через трубочку литого золота, то запрокидываешь голову, чтобы как можно меньше кокса попало на слизистую. Ощутив наконец знакомый вкус в горле, ты заглатываешь большой стакан водки с тоником — она помешает тебе чихать без передышки. Это не сенная лихорадка, это новая, открытая тобой болезнь — кокаиновая аллергия (симптомы: онемевшие ноздри, хронический насморк, судорожная дрожь челюсти и голубая кредитка "Премьер" с истертым, белым от кокса ребром). После чего ты проводишь уик-энд паря в воздухе над самим собой.

Наркотики... ты ясно видел, как они к тебе подбираются. Вначале ты знал о них только понаслышке:

— Мы все выходные занюхивали "Коринну". Потом какие-то друзья твоих друзей подступились к тебе напрямую:

— Нюхнуть хочешь?

Так друзья твоих друзей стали твоими дилерами.

Потом кто-то из них загнулся от передозировки, кто-то угодил за решетку. Сперва ты нюхал просто так, из интереса, время от времени, потом для того, чтобы взбодриться по выходным, дальше — чтобы опять же взбодриться, но уже и по будням. Потом ты забыл, что кокс — это праздник, и стал занюхивать каждый день с утра пораньше, чтобы не свихнуться, и тебе выть хочется, когда в него подмешивают слабительное, и хочется оторвать зудящий нос, когда подмешан стрихнин. Но ты не жалуешься: без этого порошка тебе пришлось бы развлекаться прыжками на батуте в зеленом светящемся трико, или носиться на скейтборде в уродливых наколенниках, или горланить караоке в китайском ресторане, или бить черножопых в компании скинхедов, или заниматься спецгимнастикой с пожилыми красавцами, или играть в спортлото с самим собой, или предаваться психоанализу с собственным диваном, или биться в покер с блефунами-партнерами, или гулять в Интернете, или посещать садома-зохистские клубы, или сидеть на диете для похудания, или жрать виски в четырех стенах, или разводить цветочки в саду, или кататься на равнинных лыжах, или коллекционировать марки, или исповедовать буддизм (в облегченном варианте, на европейский манер), или завести какую-нибудь карманную электронную игрушку, или выпиливать лобзиком в кружке "Умелые Руки", или похаживать на орально-анальные оргии. Каждому человеку нужно какое-нибудь хобби — якобы с целью "выйти из стресса", — но ты-то прекрасно понимаешь, что на самом деле люди попросту пытаются выжить и не сойти с ума.

С тех пор как ты остался один, ты слишком часто мастурбируешь под видеопорнуху. И вечно у тебя липнут к пальцам размокшие обрывки бумажных салфеток. Перед тем как отделаться от Софи, ты еще успел ей сообщить, что предпочитаешь шлюх:

— Я тебе верен: ты единственная женщина, которой мне хочется изменять.

Как же все это случилось? Ах да, вы с ней ужинали в ресторане, и вдруг она объявила, что беременна от тебя. Уф, даже сейчас вспомнить жутко! И внезапно ты разразился длинным, беспаузным монологом. Ты вылил на нее то, что все парни в мире мечтают вылить на своих забрюхатевших подруг:

— Нам нужно расстаться... Прости меня... Ну умоляю, не плачь! Я мечтаю только об одном — чтобы нам больше не видеться... Я сдохну где-нибудь в одиночестве, как шелудивый пес... А ты оставь меня, уходи, наладь свою жизнь заново, пока ты еще красива... Уйди от меня подальше...

Поверь, я старался, изо всех сил старался, но больше у меня нет сил... Я задыхаюсь, я не умею быть счастливым... Мне нужны случайные бабы и одиночество... Я хочу путешествовать холостяком по городам и весям. Я не способен воспитать ребенка — я сам ребенок... Я — свой собственный сын. Каждое утро я произвожу себя на свет... У меня не было отца — как же ты хочешь, чтобы я стал отцом?! Мне не нужна твоя любовь... Я...

В общем, это был сплошной поток фраз, начинавшихся с "я". Софи ответила:

— Ты чудовище.

— Да, я чудовище, и ты меня любишь, а значит, ты такая же дуреха, как невеста Франкенштейна.

Софи испепелила тебя взглядом, потом встала из-за стола и навсегда ушла из твоей жизни.

Странная штука: когда она в слезах выходила из зала, тебе все время чудилось, будто это ты бежишь прочь, а не она. Ты сделал вдох-выдох и почувствовал то трусливое облегчение, которым завершаются все разрывы, а затем начертал на бумажной салфетке: "Разлуки — это Мюнхены любви", и следом: "То, что люди именуют нежностью, я называю страхом разлуки", и еще:

"Женщины — это такие существа, которых либо бросают, либо боятся бросить". Иными словами, если тебе на нее не плевать, значит, она тебя запугала вконец.

Когда девушка сообщает своему парню, что ждет от него ребенка, у парня НЕМЕДЛЕННО возникает вопрос — но не тот, о котором вы подумали: "Хочу ли я этого ребенка?", а совсем другой: "Хочу ли я остаться с этой девушкой?" В конечном счете свобода — всего лишь трудный, но краткий миг. Сегодня вечером ты решил наведаться в "Хмель-бар", твой излюбленный бордель. Дома терпимости во Франции как бы запрещены, но в одном только Париже их не меньше полусотни. Там тебя прямо с порога обожают все девки. Которые отличаются двумя фундаментальными достоинствами:

1) они хороши собой, 2) они тебе не принадлежат.

Ты заказываешь пузырь "шампуня", угощаешь Дам, и вот они уже гладят тебя по головке, лижут шею, Царапают ноготками грудь под рубашкой, теребят то, что набухает в ширинке, нашептывают в самое ухо нежные сальности:

— Ax ты мой котеночек, как мне хочется тебя пососать. Соня, глянь, до чего же он мил! Мне не терпится посмотреть на его личико, когда он будет у меня во рту. Ну-ка, пощупай у меня в трусиках, какая я мокренькая. Дай сюда палец — чувствуешь, как дрожит мой клитор, как он тебя хочет?

И ты веришь этим шлюхам, веришь на слово. Ты забываешь, что платишь им. В глубине души ты догадываешься, что Иоанну зовут попросту Жаниной, но пока ты с ней не переспал, тебе на это начхать. Ты — обожаемый петушок среди роскошных курочек. Забравшись в недра "Хмель-бара", ты впиваешься губами и зубами в насиликоненные груди девиц. Они по-матерински ласковы с тобой. По-кошачьи вылизывают твое лицо. А ты оправдываешься вслух — сам перед собой:

— Чтобы починить машину, нужно нанять опытного механика. Чтобы построить дом, желательно иметь дело с опытным архитектором. Заболев, необходимо обратиться к опытному врачу. Так почему же физическая любовь не нуждается в опытных специалистах?! Мы все — проститутки.

Девяносто пять процентов людей согласились бы переспать с кем угодно за десять тысяч франков.

А любая девочка отсосет тебе и за половину. Она, конечно, для виду оскорбится и ни словом не обмолвится об этом подружкам, но я уверен, что за пять кусков ты с ней сделаешь все, что захочешь. Да и за меньшую сумму — тоже. Можно поиметь кого угодно, вопрос в тарифе: вот вы бы отказались сделать минет за миллион, за десять, сто миллионов? В большинстве случаев любовь лицемерна: красивые девчонки влюбляются (они уверены, что искренне) как раз в тех типов, у кого тугой кошелек и кто способен устроить им сладкую жизнь. Разве они не похожи на шлюх? Похожи!

Иоанна и Соня охотно соглашаются с твоими аргументами. Они всегда одобряют твои блестящие теории. Мы с ними одного поля ягоды — ты ведь и сам продался, как последняя девка, Большому Капиталу.

Вдобавок одни только проститутки умеют пробудить в тебе мужчину, даже при твоем накокаиненном рубильнике и с резинкой на залупе, когда ты способен лишь на то, чтобы проблеять:

— Не замечай соломинку в ноздре соседа, но заметь бревно, что торчит у тебя из ширинки!

Ты изображаешь пресыщенного циника, хотя на самом деле совсем не таков. Ты ходишь к проституткам не из цинизма, о нет, — ты идешь к ним из страха перед любовью. Они занимаются с тобой сексом, ровно ничего не чувствуя, доставляют наслаждение, не причиняя душевной боли.

"Истина — это момент лжи", — написал Ги Дебор вслед за Гегелем, а они оба были поумней тебя.

Это изречение замечательно верно в отношении борделей. Рядом с проститутками ложное становится моментом истины. А ты наконец становишься самим собой. В обществе так называемой "приличной женщины нужно непрерывно делать над собой УСИЛИЯ, пыжиться, изображать героя, в общем, лгать: вот когда мужчина ведет себя как отъявленная шлюха. Зато в борделе он свободен, он может расслабиться, ему не нужно нравиться, выглядеть лучше, чем он есть. Это единственная обитель лжи, где он до конца правдив, то есть слаб, красив и хрупок. Неплохо бы написать роман под названием "Любовь стоит 3000 франков".

Продажные девки обходятся тебе дорого, но ты платишь, чтобы сэкономить самого себя. Ты слишком изнежен, чтобы еще раз влюбиться, со всеми вытекающими отсюда последствиями, как то: учащенное сердцебиение, бурные эмоции, внезапные разочарования, трагические вопли-и сопли. Теперь для тебя самое романтичное приключение — это визит к блядям. Лишь тонко организованные существа испытывают потребность платить за любовь, дабы избежать риска страдать от любви.

После тридцати все мы одеваемся плотной броней: пережив несколько любовных катастроф, женщины бегут от этой опасности, встречаясь с надежными пожилыми олухами;

мужчины, также опасаясь любви, утешаются с лолитами или проститутками;

каждый сидит в своей скорлупке, никто не хочет оказаться смешным или несчастным. Ты скорбишь о том возрасте, когда любовь не причиняла боли. В шестнадцать лет ты ухаживал за девчонками, бросал их (или они бросали тебя) и не маялся никакими особыми комплексами: раз-два и дело в шляпе. Так отчего же с годами все это приобретает такое значение? По логике вещей, должно быть наоборот: драмы в отрочестве, пустяки — после тридцати. Но, увы! — не получается. Чем ты старше, тем уязвимее. В тридцать три года все воспринимаешь всерьез.

франков Потом, вернувшись домой и налексомилившись, ты уже больше не грезишь. Ты в отключке;

на несколько часов тебе, горемычному, удается позабыть Софи.

В понедельник утром ты тащишься в "Росс" на ватных ногах, размышляя по пути о неумолимом искусственном отборе Его Величества Маркетинга. Прежде у нас продавали до шестидесяти сортов яблок, ныне осталось только три — голден, зеленые и красные. Прежде кур выращивали три месяца, ныне яйцо и курицу на полке супермаркета разделяют всего 42 дня — и каких жутких дня! 25 птиц на один квадратный метр, откорм антибиотиками и анксиолитиками. До семидесятых годов нормандские камамберы разделялись на 10 вкусовых категорий, ныне их максимум три из-за введения стандартов на стерилизованное молоко. Это, конечно, не твоих рук дело, но это твой мир. В кока-колу (10 миллиардов франков на рекламу в 1997 г.) больше не кладут кокаин, зато подмешивают фосфорную и лимонную кислоты, чтобы создать иллюзию утоления жажды и привыкание к этому напитку. Молочных коров откармливают специальным бродильным силосом, от которого у них развивается цирроз, и тоже напихивают антибиотиками, порождающими новые виды резистентных бактерий, что сохраняются и в говядине;

я уж не говорю о костной муке, вызывающей коровье бешенство, — об этом достаточно много пишут в газетах. В молоке таких коров полно еще и диоксинов, которые они съедают вместе с травой. Разводимую в искусственных водоемах рыбу кормят рыбной мукой (такой же вредной для них, как костная мука для скота) и опять же антибиотиками... Зимой трансгенная клубника даже не замерзает благодаря гену, заимствованному от рыбы из северных морей. Генетики — большие умельцы! — скрещивают кур с картофелем, скорпионов с хлопком, морских свинок с табаком, табак с латуком, а человека с помидором.

Наряду с этим все больше тридцатилетних заболевают раком почек, матки, груди, прямой кишки, щитовидки, желудка, яичек, и врачи не знают причины этой напасти. Болеют даже малые дети: в больших городах резко возросло количество лейкемий, опухолей мозга и эпидемий бронхиальных заболеваний... Как считает профессор Люк Монтанье, появление СПИДа объясняется не только передачей вируса (который он сам и открыл), но еще и дополнительными факторами, "связанными с современной цивилизацией", а именно: с загрязнением окружающей среды и питанием, которые, по его словам, ослабляют иммунитет и сопротивляемость организма. С каждым годом уменьшается количество спермы;

под угрозой само существование рода человеческого.

И эта цивилизация зиждется на ложных желаниях, которые ты возбуждаешь и подогреваешь. Она обречена на гибель.

Там, где ты работаешь, циркулирует много разной информации;

так, например, ты случайно узнаешь, что существуют сверхпрочные стиральные машины, которые, однако, не хочет выпускать ни один производитель;

что какой-то тип изобрел нервущуюся нить для чулок, но крупная фирма колготок откупила у него патент и похерила его;

что патент на "вечные" шины тоже спрятан в долгий ящик, и это при том, что ежегодно на дорогах гибнут тысячи людей;

что нефтяное лобби делает все от него зависящее, дабы затормозить распространение электромобилей (ценой загрязнения атмосферы углекислым газом, влекущего за собой нагревание планеты — так называемый парниковый эффект, который, скорее всего, и вызовет в ближайшие пятьдесят лет многочисленные природные катаклизмы и прочие беды — ураганы, таяние арктических льдов, повышение уровня моря, рак кожи, не считая нефтяных разливов);

что даже зубная паста — совершенно бесполезный продукт, ибо зубам необходим только массаж щеткой, а паста всего лишь освежает дыхание;

что все жидкости для мытья посуды абсолютно одинаковы, а главное, ее — посуду — отмывают вовсе не они, а машина;

что компакт-диски так же непрочны, как обычные виниловые;

что фольга гораздо вреднее асбеста;

что состав кремов от солнца не менялся со времен Второй мировой войны (несмотря на возросшее число заболеваний меланомой), так как эти кремы защищают от безобидного ультрафиолета типа В, но не от вредного, типа А;

что рекламные кампании "Nestle", нацеленные на сбыт порошкового молока для младенцев в странах третьего мира, повлекли за собой миллионы смертей, так как родители разводили его сырой водой.

Царство рынка зиждется на сбыте товаров, а твое ремесло состоит в том, чтобы убедить потребителя выбрать из этих товаров самый недолговечный. Промышленники называют это "программированием морального износа". А тебе велено заткнуться и держать при себе свои переживания. Конечно, ты всегда сможешь заявить, как Морис Папон, что ничего не знал или что не мог поступать иначе, что пытался приостановить этот процесс, что вообще не обязан быть героем... Как бы то ни было, но за все десять лет ты ни разу не восстал против этой мерзости.

Может, откажись ты от своей работы, дела пошли бы совсем иначе. Может, тогда вездесущая реклама, от которой уже тошнит, не уродовала бы мир, на дорогах не мелькала бы зазывная наружка, города обходились бы без фаст-фудов на каждом углу, а люди просто гуляли бы по улицам и разговаривали друг с другом. Жизнь вовсе не должна была получиться именно такой, как сейчас. И ты вовсе не хотел этого искусственного кошмара. И не ты произвел все эти немобильные автомобили (2,5 миллиарда тачек на планете к 2050 году). Однако ты и пальцем не шевельнул, чтобы изменить мир в лучшую сторону. Одна из десяти заповедей гласит: "Не делай себе кумира и никакого изображения... Не поклоняйся им и не служи им..." Но ты, как и все остальные, впал в этот смертный грех и теперь застигнут на месте преступления. Ну а Божья кара давно известна — это ад, в котором ты живешь.

— У вас найдется для меня зазор, или вы овергружены?

Это Жан-Франсуа, экаунт-менеджер, ведущий 'Манон", всовывается к тебе в кабинет.

— Чарли занят с художниками, лучше загляни после обеда.

— О'кей, — говорит он, — но ты ж понимаешь, надо утрясти это дельце с "Мегрелет". Умаслить начальство.

— Ах да, обольщение — это же наше всё! Нет на земле ничего, кроме обольщения, единственного двигателя прогресса!

Он смотрит на тебя как на полного психа.

— Скажи-ка, ты уверен, что хорошенько отдохнул на уик-энд?

— Я, верный клеврет Общества Показухи, исполнен кипучей энергии и готов к новым свершениям.

Вперед, друзья, к четвертому рейху!

Жан-Франсуа подходит ближе и всматривается в кончик твоего носа.

— У тебя тут что-то белое.

Он смахивает краешком рукава остатки кокса с твоего руля и продолжает:

— Мне сейчас надо выскочить на деловую встречу, но ты всегда сможешь достать меня по мобильнику.

— М-м-м, Джеф! Обожаю доставать тебя по мобильнику!

Вскоре возвращается Чарли и садится напротив меня. Чарли — мой оплот и утешение: он настолько же крепок и уверен в себе, насколько сам я хил и убог. Чарли — счастливчик или умело изображает такового. У него жена и двое детей, он смотрит на жизнь бодро и весело — каждый из нас по-своему сопротивляется всеобщему абсурду. Чарли прощает тебе все твои закидоны. Ты любишь Чарли, ибо он буквально во всем — твой антипод. Чарли покуривает травку, а ты глушишь себя коксом. Он проводит дни за просмотром самых похабных порнушек, какие только можно нарыть в Интернете: к примеру, женщина делает минет коню;

мужик приколачивает к доске свои яйца;

тучная дама ублажает себя пластмассовым членом;

он находит этот жанр "развлекательным".

— Чарли, ты когда-нибудь видел "The Grind" no телику? Мне кажется, из этой "несентиментальной" толпы, из этого озверевшего поганого стада можно кое-что сляпать. Эдакая пространственная эстетика...

Чарли кивает, скручивая себе очередную "петарду":

— Да, передачка не для слабонервных. Что, если предложить "Мегрелет" проспонсировать ее? А для рекламы выбрать фрагментики секунд на двадцать и поставить логотип "Мегрелет" сверху в правом углу, вместо MTV...

— Шикарно придумано! Воображаю, как эти крутые парни и девки выплясывают на канале "Мегрелет-TV"! А можно сунуть это и на CNN! И потом ретранслировать во время вечерних новостных передач как совместный бренд "Grind-Мегрелет"!

— Точно! А поскольку передачи идут в разное время, можно каждый день выдавать разные отрывки: это будет первая телереклама без повторов!

— Блестящая идея! Пресса точно на нее западет! Распиши-ка все это и сделай проект раскрутки.

— О'кей, но только как мы вставим туда титр "МЕГРЕЛЕТ" СДЕЛАЕТ ВАС КРАСИВЫМ И УМНЫМ"?

— Я уже придумал. Вот слушай: на экране сотни парней и девок выплясывают на лужайке возле огромного бассейна, под ярко-синим небом. И вдруг, через двадцать секунд, появляется фраза:

"МЕГРЕЛЕТ" СДЕЛАЛ ИХ КРАСИВЫМИ, НО ЭТО НЕ ВСЕ: ВЫ ЕЩЕ НЕ СЛЫШАЛИ, КАК ОНИ ГОВОРЯТ!" — Октав, ты гений!

— Нет, Чарли, мне до тебя далеко!

— Я знаю, что ты гений!

— А я знаю, что мне до тебя далеко.

— Дай я тебя поцелую!

— Я в восторге оттого, что ты делаешь!

— А я в восторге от ТЕБЯ самого!

По правде говоря, и то и другое вранье;

ты принимаешься кропать новый скрипт, а Чарли разыскивает в сети новую порнуху (какой-то тип напялил искусственный член на электродрель и собирается всадить его в девчонку-подростка, которая тем временем сосет свой не единожды использованный тампон. Хорошенькое развлечение!).

На следующий день ты предъявляешь свою стряпню Марронье, который важно кивает (что вполне нормально: он наш отец, мы его дети):

— Этот вариант, конечно, тоже не купят, но если он вас греет, валяйте трудитесь дальше. Я прошу тебя. Октав, только об одном: не оставляй больше свои граффити в духе Чарльза Мэнсона на стенах у нашей любимой клиентуры.

Позже ты связываешься по своему "могильнику" с Жаном-Франсуа:

— Слушай, Джеф, у меня для тебя кое-что наклевывается.

— Юпика!

(Это у нас такой гибрид из слов "youpi" и "эврика"') _ Но нам понадобится недели три для доработки.

Гробовое молчание на другом конце провода беспроводной связи. Затем раздается вопль:

— Парни, да вы что, рехнулись? Я должен представить им проект уже на следующей неделе!

— Ну, дней пятнадцать.

— Десять!

— Двенадцать!

— Одиннадцать!

— Значит, так: посылаем в "Манон" видеозапись передачи сегодня же днем, — командует Чарли.

— Они так обалдеют от нашей сверхзвуковой скорости, что купят не глядя.

Жан-Франсуа важно заявляет, что "это перспективное предложение может стать краеугольным камнем будущего проекта" (конец цитаты). Ты мысленно аплодируешь. Принято считать, что креаторы презирают экаунт-менеджеров, и наоборот. Но это неправда: мы нуждаемся друг в друге, а в нашей лавочке любят только тех, в ком нуждаются, со всеми же остальными сводят знакомство лишь на "отвальной" пьянке. А Чарли — молодец, держит фасон. Да и вообще, когда Чарли начинает командовать, ему никто не перечит.

Софи ушла от тебя так просто, как обычно приходят. Теперь ты обедаешь в одиночестве. Раньше у тебя была куча друзей, теперь их напрочь нету. Это означает, что их и не было никогда. Ты пьешь, и твой пиджак насквозь пропах раклетом. Оч-чень мило, да!

"Позволь мне бросить тебя, позволь мне уйти, позволь снова быть молодым и свободным подонком", — вот что ты сказал ей.

Ты выходишь на улицу без очков, чтобы не видеть дальше собственного носа.

Близорукость — твоя последняя роскошь. Все вокруг волшебно расплывается, прямо как в рекламном клипе. Все поверхностно и зыбко. Держись, старик! Где твоя улыбка? Ты ведь взобрался на самый верх общества потребления и на самый пик общества коммуникаций.

В ресторанах ты заказываешь суши-из-гусиной-печенки-с-перцем-по-сычуаньски и чатни-под соусом-из-телячьего-бульона-и-сои-с-душистым-уксусом.

Тебе мило улыбается вон та девица. Ей не узнать вовек, что ты готов влюбиться. Фу-ты ну-ты!

Какие чудные минуты!

Навалившись на стойку бара, ты мечтаешь о новых женщинах. Тебе понадобилась масса времени, чтобы узнать, чего ты хочешь в этой жизни: одиночества, тишины, выпивки, книг, "дури", писательства и, изредка, красивой девки в постели — девки, которую ты потом никогда больше не увидишь.

Настал заветный час креаторов и сосок. Проходя через Булонский лес, ты делаешь привал и оплачиваешь минет без резинки. Двадцать минут спустя ты уже в агентстве.

— Увольте меня!

Ты орешь как ненормальный, стоя посреди холла "Росса", но никто тебя не слушает.

— Увольте меня!

Несколько стажеров гогочут, тыча в тебя пальцами;

небось, думают, что ты шутишь, и пользуются случаем, чтобы подмазаться, восторгаясь твоими патетическими воплями.

— Увольте меня!

Но в этой пустыне никто твоих криков не слышит. И вдруг до тебя доходит, над чем они все ржут:

ширинка твоих белых джинсов запачкана губной помадой.

Твои слоганы ежедневно звучат с телеэкрана: "НЕ ОБНОВЛЯЙТЕ, ПОВТОРЯЙТЕ!";

"ЧТО ЗА ЖИЗНЬ БЕЗ ШАМПАНСКОГО "KRUG"?!";

"ДУШОК" — ЗАПАХ, КОТОРЫЙ ТАК НРАВИТСЯ ПРЕЗИРАТЬ!";

"РАДИО "NOVA" ВСЕГДА НОВО!";

"KENZO-JUNGLE": ПОПРОБУЙТЕ СБЛИЗИТЬСЯ!";

"ВИАГРД": СКАЖИ СЛАБОСТИ "НЕТ!";

"ЕВРОСТАР" — ЗАЧЕМ ЛЕТЕТЬ ИЗ РУАССИ В ХИТРОУ, КОГДА МОЖНО ЕХАТЬ ИЗ ПАРИЖА В ЛОНДОН?!";

"CANDEREL" — И ТЫ КРАСИВА, "CANDEREL" — И ТЫ СТРОЙНА, "CANDEREL" — И ТЫ ИГРИВА, ТОЧНО РАННЯЯ ВЕСНА!";

"BOUIGUES TELECOM"! БУДУЩЕЕ ЗАКАЗЫВАЛИ? НЕ КЛАДИТЕ ТРУБКУ!";

"LACOSTE": БУДЕМ ЭЛЕГАНТНЫ, КАК НАШИ РОДИТЕЛИ!";

"CHANEL" НОМЕР ПЯТЬ: И ПРЕЖДЕ И ОПЯТЬ!" — Увольте меня!

Тебе хочется разлечься на зеленой траве и лить слезы, глядя в небо. Реклама — виновница того, что народ выбрал себе в вожди Гитлера. Реклама призвана убеждать граждан, что ситуация нормальна, когда она катастрофически ненормальна. Словно ночные сторожа в средние века, она постоянно кричит: "Спите спокойно, добрые люди, уже полночь, все хорошо, хлеба, вина — и жизнь полна, "Май"-горчица всем сгодится. Радио "Nova" всегда ново, "Mini-Prix" — ваш друг — максимум услуг! Спите спокойно, добрые люди!" Все несчастны в современном мире — об этом нас предупреждал еще Шарль Пеги. И говорил сущую правду: безработные несчастны без работы, работающие несчастны от ее избытка. Спите спокойно, а от бессонницы глотайте прозак. И главное, не надо лишних вопросов. Hier ist kein warum!

Нужно признать, что все происходящее на нашей планете не столь уж важно в масштабах Вселенной. И то, что написано одним землянином, будет прочитано всего лишь другим таким же землянином. Возможно даже, что соседним галактикам наплевать на то, что годовой оборот компании "Microsoft" равен валовому доходу всей Бельгии, а личное состояние Билла Гейтса оценивается в 100 миллиардов долларов. Ты усердно трудишься, ты привязываешься к каким-то людям, к каким-то пейзажам, ты суетишься вовсю на этом круглом булыжнике, летящем в черном пространстве Вселенной. Но тебе не мешало бы и поумерить свои амбиции. Вспомни: ты всего лишь ничтожный микроб. Существует ли достаточно эффективный "Baygon" против вредных насекомых вроде тебя?

Отныне ты слушаешь только диски самоубийц — "Nirvana", INXS, Joy Division, Mike Brant. Ты чувствуешь себя древним старцем, ибо тебе нравятся допотопные виниловые пластинки (30 см в диаметре). Во Франции происходит 12000 самоубийств в год, то есть больше одного самоубийства в час: один час чтения этой вот книжонки — и готов покойник. А два часа (это если вы читаете медленно) — уже пара покойников. Ну и так далее. 24 добровольных жмурика в день. сознательных уходов из жизни в неделю. 1000 желанных смертей каждый месяц. Настоящая бойня — под покровом всеобщего молчания. Франция — это сплошная гигантская секта Храма Солнца.

По данным "Sofres"2, 13% взрослых французов "уже серьезно обдумывали возможность самоубийства".

Каждое утро ты прослушиваешь три автоответчика — У себя дома, в конторе и на мобильнике, плюс e-mail на твоем "макинтоше". Один только почтовый ящик вечно и безнадежно пуст. Ты больше не получаешь любовных писем. И никогда больше тебе не прочесть листочков, нацарапанных робким почерком, влажных от слез, благоухающих любовью, с трепетом вложенных в конверт, где тщательно выписан адрес и призыв к почтальону: "Не заплутайся в пути, милый почтальон, доставь это послание моему обожаемому адресату!.." Люди кончают самоубийством оттого, что получают по почте одну рекламу.

Ты уступаешь соблазну УФ. Стоит тебе впасть в депрессию — а ты пребываешь в ней постоянно, — как спешишь ублажить себя ультрафиолетом. В результате, чем сильнее ты хандришь, тем больше загораешь. Печаль придает тебе здоровый вид. Отчаяние равно солнечному удару. Кто догадается, что ты несчастлив? Твое бронзовое лицо сияет, как медный таз. Думаешь, загар омолаживает? — дудки, все как раз наоборот: стариков распознают именно по этому несходящему коричневому налету. В наши дни только у старперов достаточно времени на то, чтобы золотить свою пилюлю. У молодежи бледные унылые физиономии, а стариканы, все как один, загорелые и веселые — еще бы, пенсии-то им капают с наших трудов! Походить на Жака Сегела — ты этого добиваешься?

Берегись — в конце концов ультрафиолетовые лучи поджарят тебя не хуже адских угольев.

Это было в угаре, в садах лупанара. Всему виной проклятый кокс. Если бы не он, ты много чего не натворил бы — например, не прогнал бы Софи, не щеголял бы этими дурацкими каламбурами. На кокс можно списать все на свете. Набирая свой романчик на компьютере, ты воображаешь себя отважным лазутчиком, внедрившимся в самое сердце системы, дабы следить за работой машины, отравляющей наши души. (В конце концов, разве ЦРУ — не такое же агентство?) Наемник и разведчик в одном лице, ты собираешь сверхсекретную информацию, записывая ее на дискеты.

Если тебя когда-нибудь заловят, то будут пытать, пока ты не выдашь все свои микрофильмы. Но ты не расколешься, ты все свалишь на наркоту. А если тебя проведут через детектор лжи, ты поклянешься всеми святыми, что участвовал в этой гнусной авантюре лишь как... часовой.

Каждое утро ты натыкаешься в своем подъезде на клошара, как две капли воды похожего на тебя самого. Такой же тощий, долговязый, бледный, с впалыми щеками. Да, это ты, вылитый ты, только заросший щетиной, немытый, в лохмотьях, воняющий помойкой, с серьгой в ноздре, без гроша в кармане, дышащий перегаром;

со стертыми до крови ногами, ты — в будущем, когда колесо Фортуны сделает оборот и тебе придется ночевать на вентиляционной решетке метро. Время от времени он орет во всю глотку: "КТО СЕЕТ ВЕТЕР, ПОЖНЕТ БУРЮ!" — потом снова засыпает.

Ты проводишь все ночи напролет перед своей "PlayStation". За 189 франков (включая сборы) ты вступил в клуб "PlayStation". Семь раз в году тебе бесплатно присылают СD с демонстрационными версиями, призывами к дальнейшим покупкам и вопросником, позволяющим фирме "Sony" выяснить количество и динамику твоих приобретений, покупательную способность и степень удовлетворенности товаром на основе твоих собственных объективных оценок.

Долгими часами ты бродишь по супермаркету, улыбаясь камерам слежения. Вот, кстати, еще одна информация, которую ты почерпнул у себя на работе: теперь эти штуки будут служить не только для задержания клептоманов. Инфракрасные Web-камеры, скрытые в подвесных потолках и подключенные к центральному компьютеру, позволят дистрибьюторам узнать ваши пристрастия и привычки, фиксируя магнитные коды покупок, с тем чтобы предлагать вам скидки, заставлять дегустировать новые продукты и по радио направлять к полкам с вашими излюбленными товарами. Скоро вам и вовсе не понадобится ходить в магазин: маркетологи и так разведают ваши вкусы, подключив ваш холодильник к Интернету, и доставят все нужное прямо на дом;

таким образом, жизнь ваша будет целиком расписана и включена в процесс глобальной индустриализации. Восхитительно, не правда ли? А ну-ка, мальчик, поздоровайся с камерой, это твоя единственная подружка!

Сегодня ты получил по почте плотный коричневый конверт. Значит, рано отчаиваться: кто-то тебе все-таки пишет. Распечатав его, ты находишь странный лазерный черно-белый снимок с небрежно набросанными загадочными буквами и цифрами: "43 5.0 bg 4 fr 15 pse 12 rj 33 gm f 2, air 1 i/1 ml dr 55";

наверху слева указаны дата и час. Ты недоумеваешь. Наконец среди белых пятен на сером фоне тебе удается различить пристальный глаз какого-то внеземного существа, две руки, зачатки носа, а рядом что-то похожее на ухо... Ты смутно догадываешься, что перед тобой эхограмма, напоминающая абстрактную картину К снимку приложен клочок бумаги, на котором написано от руки: "Это твоя дочь, которую ты видишь первый и последний раз. Софи".

Вот уже несколько дней, как ты никого из них не встречал. Но сегодня Жан-Франсуа вносит в твой кабинет свою депрессию.

— У меня скверный feedback от заказчика. Альфред Дюлер просмотрел запись с "Grind", позвонил мне и объявил, что там слишком много цветных. Вот его точные слова — цитирую: "Я, конечно, не расист, но чернокожие составляют весьма незначительный сегмент рынка, а мы должны делать ставку на коренных, французских потребителей. Не моя вина, что наш продукт — белый и для его сбыта нужно показывать белых людей;

повторяю: это не расизм, но, увы! — мы пока что не производим черных йогуртов! Вот когда разработаем гамму шоколадных "Мегрелет", тогда и будем демонстрировать негров". По-моему, ассистенты хихикали, когда он это излагал. Но стоило ему пригрозить, что он снова выставит заказ на тендер, как им стало не до смеха.

— Слушай, не бери в голову, расслабься. Этот вонючий фашист — просто жалкая посредственность. Тебе бы следовало напомнить ему, что он выпускает "Мегрелет" с диоксинами...

И что для рекламы такого продукта вообще нужны не модели, а бесформенные, оплывшие, прыщавые толстухи, отравленные его знаменитыми йогуртами.

В глубине души ты ликуешь: угробить один из самых жирных заказов агентства — да это просто королевское решение проблемы, наконец-то Бог услышал твои молитвы и уготовил тебе рай оплаченного безделья, бессрочный отпуск за государственный счет... Однако Жан-Франсуа вовсе не желает быть уволенным. Он смотрит на эту ситуацию другими глазами: его отнюдь не программировали для жизни на улице. Он окончил частную коммерческую школу для папенькиных сынков, женился на скучной чистюле, пятнадцать лет безропотно терпел издевательства и оскорбления своих шефов и клиентов, лишь бы взять кредит в "Сосьетэ женераль" и купить наконец трехкомнатную квартирку в Леваллуа-Перре. Какие у него в жизни радости? Только одна:

слушать оригинальные записи "Titanic". Он даже не подозревает, что возможен какой-то иной способ существования. Он никогда не полагается на случай, его бытие течет по намеченному раз и навсегда курсу. И если "Манон" расплюется с нашим агентством, ему от этого удара не оправиться.

Он чуть не плачет: такой финт не предусмотрен в планах его карьеры. Впервые со дня своего появления на свет он терзается сомнениями. Эдак, глядишь, и человеком станет... почти!

— Я прекрасно знаю, что Дюлер — сволочь и фашист — лепечет он, — но заказ этого фашиста тянет... на миллионы франков!

Тут ты начинаешь его любить. В конце концов, это именно он несколько дней назад смахнул с твоего носа кокаин.

— He дергайся, — слышишь ты собственный голос. — Мы с Чарли тебе подмогнем, верно, Чарли?

— Ага! Я так думаю, пора объявлять готовность номер один.

В приотворенную дверь просовывается голова Марка Марронье.

— Эй, парни, что это вы приуныли, как будто работаете на Россериса и Уичкрафта, вместе взятых... Ку-ку!

И он хлопает себя по лбу.

— Дурак я, дурак! Вы же и вправду на них работаете!

— Кончай базар, Марк! — стонет Джеф. — Мы тут по уши в дерьме из-за "Мегрелет".

— Да-а-а!.. Тяжелы они, эти фабриканты легких продуктов...

И Марк бросает на тебя соболезнующий взгляд (он соболезнует, то есть смотрит как больной на больного).

— Октав, Чарли, — спрашивает он, — а не пора ли вам задействовать план ORSEC?

— Они уже объявили готовность номер один, — сообщает Джеф. — Только я не пойму, в чем тут фишка.

И тут Чарли приступает к своему коронному номеру. Воздев руки и глядя в потолок, он делает глубокий вдох и шумный выдох, как будто собрался толкнуть речь (или прихлопнуть какую-нибудь симпатичную букашку), выдерживает театральную паузу и последний раз смотрит на Марронье:

— Ну что, шеф? Даете зеленый свет?

Шеф величаво кивает и выходит из комнаты, где тут же воцаряется благоговейная, почти дзеновская тишина. Чарли медленно поворачивается к тебе и произносит заветный приказ:

— Говномет к бою!

— Есть, командир!

И прямо на глазах у Жана-Франсуа, ровно за одну минуту, вы с Чарли сочиняете рекламу — хрустальную мечту всех рекламодателей, чарующую, невинную и лживую насквозь, — для блеющего стада потребителей (ибо генетика уже достигла таких высот, что и людей можно заставить блеять, как баранов).

Затем ты громко оглашаешь сей шедевр:

— "Очаровательная БЕЛАЯ женщина (не старая и не молодая), шатенка (не блондинка и не брюнетка) сидит на террасе живописного сельского домика, декорированного в стиле "Южный берег" (уютного, но скромного), в кресле-качалке (не слишком дорогом и не слишком убогом). Она смотрит в камеру и восклицает (умильным, но естественным голосом): "Я КРАСИВА? ДА, ТАК ГОВОРЯТ. НО САМА Я НЕ ЗАДАЮСЬ ЭТИМ ВОПРОСОМ. Я — ЭТО ПРОСТО Я". Спокойным жестом (не сексуальным и не манерным) она берет со стола баночку "Мегрелет", бережно (не слишком быстро и не слишком медленно) открывает ее и кладет в рот ложечку йогурта (не слишком полную, но и не совсем пустую). Потом, закрыв глаза от удовольствия, смакует продукт (минимум две секунды).

Вслед за чем произносит остальной текст, глядя прямо в глаза телезрителям: "МОЙ СЕКРЕТ — "МЕГРЕЛЕТ", ИЗУМИТЕЛЬНЫЙ ОБЕЗЖИРЕННЫЙ ЙОГУРТ. С КАЛЬЦИЕМ, ВИТАМИНАМИ И ПРОТЕИНАМИ. ДЛЯ ПОДДЕРЖАНИЯ ОТЛИЧНОЙ ФИЗИЧЕСКОЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ФОРМЫ НЕТ НИЧЕГО ЛУЧШЕ!" Она встает (грациозно, но не слишком) и заключает с лукавой (но не слишком) улыбкой: "ВОТ МОЙ СЕКРЕТ. НО ТЕПЕРЬ ЭТО УЖЕ НЕ СЕКРЕТ, РАЗ Я ПОДЕЛИЛАСЬ ИМ С ВАМИ, ХА ХА-ХА!" И она разражается игривым (но в меру) смехом. Далее на экране возникает packshot (минимум на пять секунд) со следующим титром: "МЕГРЕЛЕТ" — ЧТОБ СТАТЬ СТРОЙНЕЕ И ПРИТОМ ВДВОЙНЕ УМНЕЕ!" Жан-Франсуа в один миг перешел от отчаяния к эйфории: ей-богу, этому парню следовало бы поступить в Школу драматического искусства, на отделение мимов-циклотимиков. Он пылко лобызает нам руки и ноги, не говоря уж о губах.

— Друзья, вы спасли мне жизнь!

— Ладно, ладно, только без фамильярностей, — бурчит Чарли, который уже вперился в экран своего компьютера, где какой-то мужик предается содомии с угрем.

И тут ты наконец понимаешь, какого дурака свалял:

— Твою мать, значит, теперь меня не выгонят! За этот слот Филипп меня озолотит и оставит в покое еще лет на десять. Мы же опять вставили этой гребаной "Манон"!

Но за Чарли всегда остается последнее слово:

— Можешь сколько угодно кричать, что ты им вставил, но в глубине души ты прекрасно знаешь, что это они вставили тебе.

Окрыленный Жан-Франсуа уходит, зажав под мышкой свой поганый скрипт. Сцена сия разворачивалась в начале третьего тысячелетия после Рождества Христова (Иисус Христос — лучший в мире рекламист, автор многочисленных бессмертных слоганов, как то: "ВОЗЛЮБИТЕ БЛИЖНЕГО СВОЕГО", "ПРИИМИТЕ, ЯДИТЕ, СИЕ ЕСТЬ ТЕЛО МОЕ", "ПРОСТИТЕ ИМ, ИБО НЕ ВЕДАЮТ, ЧТО ТВОРЯТ", "И ПОСЛЕДНИЕ СТАНУТ ПЕРВЫМИ", "В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО"... ах, нет, пардон, это сказал его папаша.

Хороший кокс продается по сто евро за грамм. Цена завышена специально, ради драгоценного здоровья богачей, тогда как беднота травит себя низкосортным "Рикаром".

Ты звонишь Тамаре, своей любимой call-girl. Ее автоответчик откликается сладеньким голоском:

"Если вы хотите пригласить меня выпить, нажмите кнопку номер один. Если хотите пригласить поужинать, нажмите кнопку номер два. А если хотите жениться на мне, положите, пожалуйста, трубку". Ты оставляешь свой прямой рабочий номер, сопроводив его призывом: "Вспомни обо мне, разведи мою печаль, это срочно, твои плечи нежны, как яйцо всмятку, я жажду окунуться в эту нежность! Октав". У нее лицо, от которого трудно оторвать взгляд.

Угадайте, у кого душистая кожа, фигура мексиканки и малайские глаза?

Ответ: у берберочки, чье настоящее имя вовсе не Тамара. Вечером она приходит к тебе. Ты попросил ее надушиться "Наваждением" — духами Софи.

У нее голос с хрипотцой, тонкие пальцы, смешанная кровь. Женственное тело состоит из множества элементов, отнюдь не лишенных приятности: смуглые хрупкие щиколотки, покрытые лаком ногти на ногах, ямочки повсюду (в частности, на щеках и над ягодицами), зубы, ослепительно сверкающие между пунцовыми губками, соблазнительные изгибы (в районе икр и талии), розовая кожа всевозможных оттенков (на скулах, коленях, пятках и между ног), однако внутренняя сторона рук остается белоснежной — и нежной, как чувство, которое они вызывают.

Да, то были времена, когда даже нежность шла на продажу.

Тамара — проститутка, с которой ты не спишь. На ее мини-юбочке написано "LICK ME TILL I SCREAM", но ты довольствуешься тем, что лижешь ей ухо (она этого терпеть не может). За евро она проводит у клиента всю ночь. Прежде вы вместе слушали пластинки: группы "II etait une fois", "Moody Blues", "Massive Attack". Ты готов отстегнуть сколько угодно за один тот миг, когда ваши губы сольются, точно два магнита. Ты не хочешь спать с ней, тебе нужно только касаться ее, испытывать ее внеземное притяжение. Любовники — это магниты. Ты не хочешь надевать презерватив, проникая в Тамару. Вот почему вы никогда не занимаетесь любовью по-настоящему.

Вначале она никак не могла понять этого странного клиента, которому было достаточно сплести свой язык с ее собственным. А потом и она вошла во вкус, и теперь ей нравятся твои зубы, покусывающие ее рот, струйки твоей слюны с запахом водки, и вот уже ее язык сам пробирается к твоей гортани, складывается трубочкой, принимает в себя жесткий напористый таран твоего языка, который лижет ей щеки, шею, веки... сладость, стоны, учащенное дыхание, щекочущее вожделение... Стоп! Ты прерываешься, чтобы улыбнуться ей, в каком-то сантиметре от ее лица, заставить себя выждать, снова насладиться, снова притормозить, и так без конца. Назовем вещи своими именами: соитие языков иногда бывает много прекраснее просто соития.

— Обожаю твои волосы!

— Это парик.

— Обожаю твои голубые глаза!

— Это линзы.

— Обожаю твои груди!

— Это "Wonderbra".

— Обожаю твои ноги!

— Ну слава богу, хоть один заслуженный комплимент!

И Тамара хохочет.

— Ты мне устраиваешь такой кайф!..

— Сие молодежное выражение означает, что ты счастлива?

— В эту самую минуту — да.

— А я знаю, что ты в эту самую минуту притворяешься.

— Во-первых, если я работаю за деньги, это еще не значит, что я притворяюсь. Тут нет никакой связи. А во-вторых, да, я счастлива, если учесть, что зарабатываю десять штук в месяц наличными.

— Значит, счастье все-таки в деньгах?

— Совсем нет, просто я откладываю достаточно, чтобы купить дом и вырастить моего ребенка.

- Какая жалость! Мне так хотелось бы сделать тебя несчастной.

- Я никогда не бываю несчастной, если мне платят.

- А я наоборот: плачу тебе, чтобы не быть несчастным.

- Ладно, поцелуй меня еще сюда, сегодня я тебе сделаю десятипроцентную скидку.

И она снимает "верх". На талии у нее поблескивает тоненькая золотая цепочка. Над правой грудью вытатуирована роза.

— Это настоящая татуировка или переводная?

— Самая настоящая, можешь полизать, она не сойдет.

Еще несколько магнитных бурь, после чего ты снимаешь Тамару цифровой камерой, одновременно интервьюируя ее:

— Скажи мне, Тамара, ты и правда хочешь стать актрисой, или это шутка?

— Это моя мечта, я мечтаю освоить актерское ремесло... наряду с этим.

— А почему ты не стала моделью?

— Да я и работаю моделью — в дневные часы. Как почти все девчонки из "Хмель-бара". Бегаю по кастингам все свободное время. Но сейчас так много девушек и так мало работы;

нужно наизнанку вывернуться, чтобы заколотить побольше...

— Нет, я тебя спросил, потому что... ну, в общем, слушай: мне хочется предложить твою кандидатуру для следующей рекламы "Мегрелет".

— О'кей, за это я тебе сегодня сделаю бесплатный минет.

— Даже и не думай! Неужели ты еще не усекла, что перед тобой новый Робин Гуд?

— Это как понимать?

— Очень даже просто: я отнимаю у богатых, чтобы раздавать девкам.

Да, бывали вечера, когда ты раскошеливался на три куска только для того, чтобы целоваться с нею на улице, под дождем, и удовольствие того стоило. Черт подери, еще как стоило!

Спустя десять дней в агентстве назначают РРМ (произносится "пи-пи-эм"). Саммит в полном смысле этого слова. Тишина такая, что даже мух не слышно: еще бы, они знают, что, попавшись, рискуют подвергнуться безжалостной содомии. От "Манон" явился сам Альфред Дюлер и троица его отважных мушкетеров;

наш "Росс" представляют пара менеджеров, дама-телепродюсер и двое креаторов (мы с Чарли);

здесь же приглашенный режиссер по имени Энрике Курдюкул, а с ним целая свита — его парижский продюсер, его депрессивная стилистка, его художник-англичанин и его финдиректриса с "ушитым" лицом. Чарли заключил со мной пари: тот из нас, кто первым произнесет слова "анксиогенный" и "миноризировать", выигрывает обед в "Апиции". Слово берет продюсерша:

— Решения, выработанные на совещании двенадцатого числа, были подвергнуты модификациям.

Мы ждем других кастингов, но Энрике в целом одобряет проект вашего агентства. Итак, сейчас мы покажем вам кассету.

Как это всегда бывает на таких важных сборищах, видак барахлит, и никто из присутствующих не может с ним сладить. Приходится вызывать умельца со стороны, ибо четырнадцать человек, сидящих в зале и получающих вместе 6720000 франков (более миллиона евро) в год, не способны включить технику, с которой шестилетний ребенок справился бы одной левой, с закрытыми глазами. В ожидании спасителя, умеющего нажимать кнопку "play", режиссер перечитывает вслух свой проект.

— Нэ нада, стобы дэвуска был слиском красиви, пусть будэт просто молодой, свежи и симпатисни.

Энрике Курдюкул начинал как фотограф в гламурном журнале, после чего стал звездой эстетского рекламного ролика в оранжевых тонах. Он тщательно культивирует свой венесуэльский акцент, ибо эта экзотическая нотка и есть главный залог его успеха (полтыщи других — безработных — режиссеров умеют снимать не хуже его, то есть пользоваться кучей фильтров, делать "смазки" и озвучку в стиле трип-хоп, но они никому не нужны, поскольку их не зовут Энрике Курдюкул).

— Мнэ осень-осень нравится, сто марку видно с первого зе кадра. Esta muy muy importante. Но я сситаю, сто нада оставлять и свобода творсества для актриса.

Его выбрали потому, что Джо Питка был занят, а Жан-Батист Мондино отказался. Все прилежно, как первоклашки, водят пальцами по ксерокопиям его текста. Внезапно без стука входит рабочий в синей спецовке;

крякнув, он в один момент включает нам видак.

- Спасибо, Жеже, — говорит Джеф, — что бы мы без тебя делали?!

- Сидели бы в дерьме, — ответствует Жеже, покидая комнату.

Джеф принужденно смеется:

— Ха-ха, уж этот Жеже!.. Ну ладно, давайте смотреть наш кастинг.

И вот четырнадцать "сидящих в дерьме" видят на экране прелестную Тамару, обнаженную по пояс, в черном бюстгальтере от "Wonderbra";

она смотрит прямо в камеру и, покусывая губы, возглашает: "Это моя мечта, я мечтаю заниматься актерским делом... наряду с этим. Бегаю по кастингам все свободное время. Но сейчас так много девушек и так мало работы..." (стоп).

Ты торопливо берешь слово и сообщаешь, что речь идет о любительском кастинге, о случайной съемке исключительно интересной модели, с которой завтра же созвонятся, чтобы сделать настоящие пробы.

Альфред Дюлер спрашивает, возможно ли отретушировать картинку после съемок, чтобы чуть высветлить тон кожи модели.

— Ну разумеется, нет проблем. Мы из нее сделаем чистокровную француженку.

Дюлеровская директриса по рекламе, жирная колбаса в костюмчике от "Zara", первый и последний раз открывает рот, чтобы изречь:

— Главное — пробудить желание.

С ума сойти! Вы только гляньте на всех этих баб, которых никто не трахает и которые тем не менее вкалывают с утра до ночи, чтобы "пробуждать желание" у миллионов потребителей!

Продюсерша заносит в свой блокнот: "ОК Тамара — отзвонить и высветлить лицо".

Альфред Дюлер продолжает:

— Я хотел бы добавить, что мы счастливы сотрудничать с Энрике, звездой нашей рекламы, ведь всем известно, какой это замечательный мастер видеоряда.

(Синхронный перевод: "Мы выбрали послушного режиссера, который не изменит ни слова в нашем сценарии".) — Да, Энрике, я оценил твое замечание насчет марки товара. Все мы отлично понимаем, что у нас тут не клуб любителей поэзии. Главное, чтобы клиент с первого же кадра увидел на экране логотип "Мегрелет".

— Si, si! Я намэрен делать осень-осень ярки pack-shot.

— Именно так! — подхватывает Джеф. — В целом фильм будет залит солнцем, но солнцем, так сказать, clean — непорочным.

Тут берет слово стилистка:

— Я думаю, все должно получиться прекрасно, лишь бы костюмы не выглядели уныло.

И она трясет перед нами какими-то пестрыми майками.

— Можно подобрать в этом духе — яркие, светящиеся.

— Конечно, — отвечает один из бренд-менеджеров, чтобы оправдать свое присутствие на этом РРМ (а заодно и в самой фирме "Манон"), — разумеется, но нам нужен "внесезонный" стиль, ведь мы будем демонстрировать ролик в течение всего года.

- Возвращаясь к тому, что прозвучало на собрании двенадцатого числа, — добавляет финдиректриса, чья задача — контролировать выход рекламной продукции, оплачиваемой "Манон", критиковать все подряд и снижать затраты (все, кроме своего оклада) - я бы советовала сделать фильм чуть более раскованным, пикантным, что ли...

- Несомненно, — заверяет Джеф, — мы ведь именно так и решили двенадцатого!

Вы только послушайте, как упоенно они токуют — ну прямо тетерева в брачный период! Стилистка стала краснее своих маек.

— Я принесла еще вот эту рубашку...

Все дружно критикуют рубашку — до тех пор, пока не замечают, что их заказчик носит точно такую же.

— Послушайте, — говорит Чарли, — у нас есть общий контракт, но ведь мы можем позволить себе некоторые варианты при съемках, верно?

Взгляды всех присутствующих обращаются к Альфреду Дюлеру-Большой-Вэкакашке.

— Я должен вам напомнить, что авторские права на сценарий принадлежат "Манон", и если при монтаже мы обнаружим изменения, то не возьмем фильм. Нас связывает с вами четкий контракт, и в этом пункте я буду тверд.

— Ну конечно, конечно, — испуганно блеет Джеф, — наше агентство обязуется включить в ролик все, что мы вам сегодня показали.

И так без конца, час за часом. Близится вечер. А ты сидишь и протоколируешь их бредятину усердно, как служебный секретарь — летописец современного кошмара. Ибо данное собрание отнюдь не мелочь в истории Третьей мировой войны.

— Добавить в сценарий наречие "жадно". Это совершенно необходимо.

— А нужны ли нам все тридцать секунд? Разве нельзя поджать планы и уложиться в двадцать?

— О'кей, мы их урежем, но учтите, при этом возникнет ощущение скомканности.

— Мы постараемся быть предельно краткими.

— Если только IPSOS нас не завернет на тестировании, можно ужаться и до двадцати.

— Заменить в сценарии "жадно" на "неодолимо". Так мы придадим ему оттенок возвышенности.

Это крайне важно. Я просто настаиваю...

— Нужно, чтобы это был продукт, который НЕОДОЛИМО притягивает покупателя. Напоминаю вам, что перед широким показом ролик пройдет через фокус-группу. И если наше предварительное тестирование не даст однозначно положительных результатов, фильм выбросят в корзину.

— Итак, господа, я зачитываю проект: "Потребление продукта. Открыв баночку "Мегрелет", женщина съест его с неодолимым наслаждением и с помощью ложки".

— Октав, может, хватит острить?

— Недурно было бы снять девушку идущей с продуктом в руке...

— Ну нет! Это абсолютно исключено! "Мегрелет" — это вам не бродячий йогурт!

Ты записываешь каждое их слово, ибо это слишком правдиво, чтобы быть прекрасным.

— Давайте перейдем к натуре: слово за Тони.

— Ми осмотреть много домов вокруг Майами и находить масса варианти: ошень откритие, или с большой сад, или более современни, вот, смотреть эти фотографии с просторни веранда, или еще можно снимать традиционни ферма в южни стиль, да-а-а?

- Тони, последний слово за тобой, — говорит Энрике. — Какая твой рекомендасьон?

— Я полагать, что хорошо классически дом и крильцо впереди;

для тебья это будет о-о-ошень beautiful, я так думать. Не надо делать скучни клип, да-а-а?

— Если ти о'кей, то и я о'кей.

— Вернемся к съемкам самого продукта.

— Необходимо, чтобы этот йогурт вписался в окружающую среду... как бы это сказать... ну, типа баночка "Мегрелет" в траве, чтобы подчеркнуть идею природы.

— Это вроде бы продукт-забава, но в то же время несущий в себе мощный заряд здоровья.

— Наша главная и конечная ценность — любовь, — заключает Дюлер. — Наши клиенты покупают не йогурт, а любовь (вот что наверняка понравится Тамаре, думаешь ты). Мы продаем им не йогурт, но материнское молоко! Именно поэтому наша фирма world-wide. Любовь правит миром.

Мы обязаны мыслить как истинные world-wide. И действовать как истинные world-wide.

Внезапно без стука входит Филипп. Он просит не обращать на него внимания и продолжать, но обсуждение начинают снова, только теперь прения время от времени прерываются трезвоном мобильника, который Филипп и не подумал вырубить.

— Это женщина в полном смысле слова. На ней грубые джинсы, майка с длинными рукавами — понимаешь, к чему я веду? Нужно с первой же минуты внушить зрителю ощущение эдакой небрежной элегантности.

— В общем, Шарон Стоун, только брюнетка и помоложе.

— А вы уверены, что какая-нибудь занюханная мадам Мишю из Валансьена узнает себя в этой особе?

— Обрати внимание: она типичная миддл-класс, только fun.

— Не очень-то у нее европейский вид.

— Мы сами ничего не имеем против североафриканцев, но есть риск, что наша целевая аудитория не отождествит себя с нею.

— Ну и ничего страшного! Да, у нее вид уроженки Юга, но это отвечает современной тенденции;

сейчас в моде смуглая матовая кожа, как у Инее Састр, Дженнифер Лопес, Сельмы Хайек или Пенелопы Крус.

— Сельма Хайек — это кто?

— Энрике отсмотрел восемьдесят девушек и сказал, что она фотогеничнее всех.

— И она полностью соответствует духу этой торговой марки — раскованная, чувственная, именно то, что надо для "Мегрелет".

— Да-да, он будет magnifica!

— Very cute!

— Сельма Хайек — это кто??

— И вы правы, она прекрасно передает эмоции в кадре.

— Я не против поддержать этот выбор, но только после повторных проб.

— "Атмосфера загородного дома, спокойная, но динамичная. Трава должна быть зеленой с желтоватым (по-южному) оттенком. Звуковое оформление естественное, поют птицы".

— Надо будет потом добавить стрекот цикад.

— Сельма Хайек — это кто???

— Это красотка из модных "латинос".

— Ее снимок был на обложке английского "Vogue", в сентябрьском номере.

— Не знаю такой.

Стилистка, уже на грани истерики, раскладывает по столу пар двадцать солнечных очков, чтобы клиент выбрал те, которые Тамара водрузит себе на макушку. После двадцатиминутного обсуждения решено все их привезти на съемки, чтобы выбрать нужные прямо на месте (то есть решено пока ничего не решать).

— Теперь музыка: нам прислали кассеты пятеро исполнителей. Прослушаем? Демо-версия 1:

— Слишком продвинутая. Демо-версия 2:

— Слишком тяжеловесная. Демо-версия 3:

— Слишком кичевая. Демо-версия 4:

— Слишком замедленная. Демо-версия 5:

— Слишком вульгарная.

"Просить музыкантов переделать музыкальный фон" — записывает продюсерша.

— Лично я против съемок с нижней точки во время дегустации продукта. Боюсь, фигура девушки получится деформированной. Я предпочел бы что-нибудь более классическое в соответствии с концепцией бренда.

И вот тут-то Чарли, улучив момент, выигрывает у меня обед в "Апиции":

— Вы находите это анксиогенным? Но ведь ролик можно миноризировать.

Гендиректор Филипп встает и, перед тем как покинуть собрание, обращается к продюсерше:

— Браво, Мартина, прекрасно организовано, великолепная работа... а что, ты здесь новенькая?

Тогда, надеюсь, тебе понравится у нас в "Россе"! Марк молодец, что нанимает таких асов, как ты.

— Филипп, меня зовут Моника, и я работаю здесь уже пять лет! — отвечает дама с холодностью, в данном случае вполне оправданной.

Ну вот, теперь ты и сам обмегрелетился вконец: за три месяца похудел на семнадцать кило. И немудрено — с некоторых пор ты питаешься только через нос. Каждое утро ты просыпаешься с застывшими меловыми комками в онемевших ноздрях. Ты приходишь на работу в 5.35 дня. А когда Марк Марронье делает тебе замечание, ты огрызаешься:

— Я объявляю забастовку до тех пор, пока ты меня не вышвырнешь.

— Да что с тобой, черт побери? Прибавки захотел?

— Нет, я и в самом деле хочу все похерить.

— Может, тебя сманивают в CLM? Или в BDDP?

— Да нет же, господи боже, я просто решил завязать со всей этой бодягой! Ты что, не видишь, что я подыхаю, что я похож на скелет?

— Ну, сходство с этой "вешалкой" Кейт Мосс еще не может служить поводом для увольнения.

— Но я рискую умереть от опухоли мозга!

— Не рискуешь, потому что ты безмозглый.

— Но я все реже и реже выхожу на публику!

— Знаю, но ты нужен нам для представительства.

Ты носишь костюм от Эрика Бержера, рубашку "Hedi Sliman" из магазина мужской одежды "Сен Лоран — Рив Гош", туфли от Берлути, часы "Royal Oak" от Одма-ра Пиге (в ожидании-новой модели — "Samsung Watch Phone" со встроенным мобильником), очки "Stark-Eyes", трусы "Banana Republic", купленные в Нью-Йорке. Ты владеешь пятикомнатной квартирой в Сен-Жермен-де-Пре (дизайн Кристиана Льегра). В твоем распоряжении имеются также:

музыкальный центр-стойка "Bang and Olufsen" с чейнджером на 10 дисков и пультом;

спутниковый GSM телефон с факсом;

полдюжины стульев эпохи Людовика XV, унаследованных от деда с бабкой;

табурет "Барселона" Миса ван дер РОЭ;

книжный шкаф от Жана Пруве с полным собранием "Плеяды" (ни разу не раскрытым);

мультисистемный видеомагнитофон "Sony";

новенький телевизор "Philips" с плоским экраном;

портативный DVD-плейер "Sony Glasstrom";

шезлонг Чарлза Эймса (1956 г.);

игровая приставка "Sony PlayStation";

двухкамерный холодильник "General Electric" (битком набитый осетровой икрой от Петросяна, гусиной печенкой с трюфелями из "Petite Auberge" и шампанским "Cristal Roederer") с гигантской морозилкой и автоматическим дозатором льда;

цифровая видеокамера "Sony PCI" (360 граммов веса, 12 см в высоту, 5 — в ширину);

цифровой фотоаппарат "Leica Digilux Loom";

24 хрустальных бокала "Puiforcat";

три подлинных эстампа Жана-Франсуа Жонвеля;

картина Баскиа (площадью три квадратных метра) и рисунок Дэвида Хокни;

афиша Жана Кокто;

журнальный столик "Modenature" черного дерева;

несколько подлинников Пьера Ле Тана, Эдмона Кира, Рене Грюо, Жан-Жака Семпе, Жан-Филиппа Де-лома, Вуча, Матса Густафсона;

торшер от Урбана Оутфиттерса;

8 подушек, белых и бежевых, из индийской паш-мины (магазин "Дом и семья");

автограф Летиции Каста в рамке;

твои портреты, выполненные Марио Тестино, Эллен фон Унверт, Жан-Батистом Мондино, Бетгиной Реймс, Доминикой Инсерманн;

фотографии, где ты снят вместе с Инее Састр, Жераром Депардье, Ридли Скоттом, Евой Герциговой, На-оми Кемпбелл, Карлой Бруни, Дэвидом Линчем и Тьерри Ардиссоном;

погреб, битком набитый элитными бордоскими винами от Оже (бульвар Османн, 116,8-й округ Парижа): "Chasse-Spleen", "Lynch Bages", "Talbot", "Petrus", "Haut Brion", "Smith Haut Laffite", "Cheva Blanc", "Margaux", "Latour", "Mouton Rothchild"...

тысяча компакт-дисков, DVD, CD-ROM и видеокассет;

"BMW Z3" на стоянке, арендуемой годично, под кафе "Флора";

ее брат-близнец "SDF" — на стоянке возле твоего дома;

пять пар обуви от Берлути, три пары "Nike Air Мах", пара "Adidas Micropacer" (со встроенным хронометром и электронным шагомером);

три кашемировых пальто от "Hermes" и три замшевых — от Луи Вюиттона;

пять костюмов "Dolce e Gabbana" и пять от Ричар-Да Джеймса;

francs Frederic Beigbeder "Sumo" — гигантский (50 x 70 см) фотоальбом Хельмута Ньютона (издательство "Ташен"), на мольберте (дизайн Филиппа Старка);

пять пар джинсов от Хельмута Ланга и пять пар мокасин от Гуччи;

двадцать рубашек "Prada" и двадцать маек "Muji";

десять кашемировых пуловеров высшего качества от Хусейна Шалайяна и десять от Люсьена Пелла-Фине (все, что не сделано из кашемира или вигони, вызывает у тебя невыносимый зуд);

платяной шкаф с полной коллекцией новинок АРС за последние десять сезонов;

картина Рубена Альтерио;

десять пар солнечных очков "Cutler and Gross";

ванная комната, полностью оборудованная в стиле Келвина Кляйна (полотенца, халаты, мыльницы, косметика, духи);

только лосьоны — от Кильса, Нью-Йорк;

розовый "Мае", на котором и пишется эта книга;

другой, оранжевый, с беспроводным выходом в Интернет и цветным принтером "Epson Stylus 740". Большинство других вещей, коими ты владеешь, приобретено у "Колетт". А если не у "Колетт", значит, у "Катрин Мемми". А если не у "Колетт" и не у "Катрин Мемми", значит, ты не у себя дома.

Как правило, ты ужинаешь в ресторанах, где платят не меньше сотни евро с человека.

Путешествуя, ты останавливаешься только в гостиницах сети "Ре-ле-э-Шато". Вот уже три года, как ты летаешь исключительно бизнес-классом (а иначе у тебя ломит поясницу после сна), где выдают кашемировые пледы (а иначе у тебя начнется чесотка: см. выше). Кстати, сообщаю: рейс Париж — Майами и обратно в бизнес-классе стоит 62 000 франков (10 тысяч евро).

Имея все эти вещи и ведя столь роскошный образ жизни, ты, по идее, должен быть счастлив. Так почему же счастья нет? Почему ты без конца набиваешь себе нос белой отравой? Как можно быть несчастным при банковском счете в два миллиона евро? Если уж ты стоишь над краем пропасти, то кто же там, на дне?

Недавно ты разревелся перед витриной "Бонпуэн" на Университетской улице. Созерцая все эти беленькие детские кроватки, лампочки в виде зверюшек, серебристые пинетки, пальтишки по франков и крохотные свитерочки по 620 франков для трехмесячных, ты рыдал как последний дурак, и покупатели, выходившие из магазина, испуганно и жалостно качали головами, убежденные, что этот бедняга, льющий слезы при виде детских вещичек, потерял своего ребенка в автокатастрофе;

увы, для того чтобы лишиться ребенка, тебе даже этого не понадобилось.

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.