WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«Bibliotheque de Philosophic francaise contemporaine Francois Jullien Traite de l'efficacite Paris Bernard Grasset 1996 Библиотека современной французской философии Франсуа Жюльен Трактат об ...»

-- [ Страница 3 ] --

запас сил для того, чтобы почувствовать себя мудрым, появляется лишь тогда, когда учишься быть скромным. Противоположное служит почвой, порождающей свою противоположность.

Лао-цзы утверждает, что тот, кто сразу заявляет о своей решимости и величии, обречен на неминуемую гибель: ведь здесь у щедрости, решительности и величия нет той почвы, на которой они могли бы появиться. Вот почему нельзя рассчитывать на то, что эффективность может быть вызвана, она может только случаться;

не ищите эффективности самостоятельно, но будьте готовы принять ее. Эффективность есть нечто такое, что пожинается, как плод. Вот почему «щедрой» всегда является та позиция, которая находится где-то внизу и не блистает добродетелью. Следовательно, она всегда «с нами» (28);

такую добродетель, способную притягивать эффективность к себе и только к себе, хорошо передает образ «моря», в которое впадают реки (39, 66). В чем причина того, что реки и моря управляют остальными текущими водами? В том, что они находятся внизу: море незаметно притягивает к себе реки, текущие по склону, подчиняет их себе за счет перепада уровня. Сила моря подчинять себе реки идет «снизу вверх».

Подобно морю ведет себя мудрец по отношению к простому люду: его речи ставят мудреца «ниже» людей. Мудрый правитель всегда говорит: «Я, ваш покорнейший слуга» или «Я, одинокий сирота» (39). А если правитель и оказывается над людьми, то они не страдают от этого, напротив, бывают счастливы продвигать его все выше и при этом не чувствуют себя утомленными (66). Мудрец без всякого труда использует в своих целях чужую энергию (68). Такая покорность означает на самом деле умение ставить себя ниже других и не имеет ни моральных, ни психологических оснований. Суть ее чисто стратегическая (61). У Лао-цзы эта идея переносится и в область дипломатии: вместо того, чтобы навязывать свою гегемонию, вызывающую неизбежное неприятие большая страна по собственной воле решает по ставить себя «ниже» малых стран, содействуя тем самым появлению у них желания обратить свой взор к большой стране: так у большой страны по является влияние, она завоевывает «авторитет». Продолжая развивать эту мысль, Лао-цзы утверждает: «Незаметен тот, кто сам восхваляет себя;

неизвестен тот, кто сам себя утверждает;

хвастун не достоин уважения;

бесславен тот, кто гордится собой» (24).

Эффективность опосредована – и только, она проявляется лишь в процессе. Кто стремится добиться непосредственной эффективности, тот лишь затрудняет возможность ее получения. И не потому, что он нетерпелив и стремится как можно быстрее достичь поставленной цели, а в силу того, что он составил себе неправильное представление о реальной действительности: все, что прямо направлено на достижение эффективности, связано с усилием, но эффективность как результат достигается только в ходе процесса, изменяющего ситуацию, а не в зависимости от поставленной цели и прямо вытекающих из нее действий.

Глубоко ошибается тот, кто стремится насильственно добиться эффективности, предпринимая «рывки», вместо того, чтобы следовать по пути дао, на котором эффективность случается сама по себе. Вот почему, если избегаешь хвастовства, то будешь на виду, если не будешь самоутверждаться, то будешь известен и т.д.

(22) Эта мысль находит свое подтверждение и в этическом плане: претендующий на величие правитель – это всего лишь лже-правитель, величие его не более, чем претенциозность. Он на всю жизнь останется жалким и мелочным. И наоборот: только потому, что он до самого конца не стремится быть великим, правитель оказывается в состоянии добиться истинного величия (63) и становится по-настоящему великим государем.

Любая стратегия получения эффективности сводится в конечном итоге к простейшей истине: нужно уметь ее имплицировать, то есть научиться пользоваться ситуацией таким образом, чтобы она, без всякого принуждения, сама порождала эффективность. Развитие такой логики позволяет заключить, что настоящим стратегом является тот, кто сумеет наилучшим образом заполнить пустоту ситуации, да так, что она явится источником компенсаторной эффективности, мощное проявление которой будет действовать в пользу мудреца.

Не без удовольствие читаем мы у Лао-цзы: «Если ты согнут или увечен, то лишь для того, чтобы превратиться в здорового;

если ты кривой, то для того, чтобы превратиться в прямого;

если ты пуст то для того, чтобы быть заполненным» (22). В чрезвычайных условиях зарождается естественная склонность, способная увлекать нас к противоположной крайности. В случае отрицательной, «пустой» крайности мы попадем под регулирующее напряжение реального, уносящее нас помимо нашей воли к противоположной крайности, к полноте. Эту мысль, отмечает Лао-цзы, способен усвоить лишь тонкий ум, и затем он использует ее в борьбе со своим противниками: «Если хочешь что-то свернуть, то должен прежде www.klinamen.com развернуть (пример с исходной ситуацией, эффективность которой должна выводиться естественным путем быть ей внутренне присущей;

ср. понятие гу. Если же мы хотим что-то ослабить, то мы должны это усилить, если хотим что-то упразднить, тс нам следует укрепить это;

если хотим что-то устранить, то должны это увеличить (36). Эта мысль успешно применяется Ван Би в области политики: «Если хотите избавиться от деспота, пустите его катиться по наклонной плоскости, бросьте его в доведенную до крайности тиранию. Он сам пойдет по пути, ведущему к гибели, и произойдет это лучше и легче, чем ежели бы вы пытались покарать его».

Извлечем урок: освобождение Китая наступит в результате саморегулирования реальной жизни а не революционным путем. Хотя правда и то, что революция – пароксизм, то есть высшая степень действия, имеющего цель. Революция всегда претендует на эпический размах.

[В начале века понятие революции были усвоено Китаем, хотя оно и шло вразрез с традиционным понятием «мандата» и его «утраты» (гэ-лшн);

так или иначе, это слово послужило для обозначения «революции». Страной было заимствовано не столько понятие модели, сколько практика, нацеленная на изменение реальной действительности на основе революционной теории марксизма-ленинизма, приведшей к революции в России 1917 г. Верят ли в нее в Китае до сих пор?] Великодушие и покорность порождаются сами собой, исходя из той компенсации, которую они имплицируют, а не стимулируются высоким вознаграждением. Вспоминаются слова из Евангелия, параллель которым мы находим на последних страницах Лао-цзы: мудрец обладает тем большим, чем больше он отдает другим (81). Бесспорно, что «чем большим ты обладаешь, тем выше тебя почитают»: мы действительно обладаем чем-то ценным, если люди не стесняясь приходят к нам за помощью. Подобное отношение к другим не требует вознаграждения с их стороны, и в то же время выигрыш сказывается незамедлительно, хотя он может быть и растянут во времени. Такое отношение вполне реально, свободно от лжи или лицемерия. Мудрому и в голову не приходит притворяться, как мог бы поступить вероломный правитель;

людям не приходится разрываться между видимостью и правдой (дабы подчеркнуть жестокость правителя или заманить другого в ловушку обманчивостью внешней видимости). Другого захватывает реакция на эффективность, вызванная таким отношением. Тем не менее великодушие и покорность представляются подозрительными с точки зрения морали: даже в Китае конфуцианские книжники трепетали при одной лишь мысли о том, что, прикрываясь учением о мудрости, толкователи Лао-цзы выведут наиболее эффективную стратегию, способную наилучшим образом обслуживать заинтересованные круги (см. Лю Инь, XII в., «Цзинсю сяньшэн», «Дуйчжайцзи»).

Исходя из принципа взаимозависимости противоположностей, пронизывающей все аспекты реальности, и учитывая тот факт, что влечения, обусловленные им, притягивают друг друга, превращаются друг в друга и становятся неисчерпаемыми, мы можем смело пользоваться компенсаторной логикой реальности, дабы заставить ситуацию реагировать в нужном направлении. Для этого достаточно начать движение в сторону, противоположную результату, который мы хотим получить (так бывает, когда удаляешься вглубь, чтобы вырваться вперед;

когда занимаешь нижнюю позицию, чтобы подняться наверх, и т.д.). Ситуация складывается тогда, когда мы еще не вошли в нее, и в ней уже виднеется выход, так что мы уже пользуемся теми плодами, которые остаются пока незаметными для других. По сути, достаточно только не оказывать давления на вещи, чтобы наши самые корыстные интересы обусловили появление эффективности;

будет достаточным, если эти цели впишутся в траекторию вещей, да так, что эффективность проявится сама под влиянием своей имманентности.

www.klinamen.com Глава VIII. ОТ ЭФФЕКТИВНОСТИ – К ПОЛУЧЕНИЮ ЭФФЕКТА 1. Вместо того, чтобы изобретать психологию воли – в Китае она так и не была разработана – мы лучше сосредоточимся на феноменологии эффективности. Ведь эффективность одновременно и слишком проста в своей причинной обусловленности, и слишком легко объяснима, одновременно слишком откровенно вторична и слишком совершенна, чтобы можно было правильно осознать появляющийся эффект;

понятие ее слишком узко и ограниченно, и вместе с тем – слишком резко отделено от целостного процесса, порождающего ее;

эффективность слишком плоско-результативна и тем самым – слишком зрелищна и выразительна (до такой степени, что порой кажется искусственной: как в том случае, когда речь заходит о поиске «эффектов» в музыке или в поэзии, или же когда речь идет об «эффектном, красивом жесте»: такой эффект одновременно слишком театрален и слишком техничен).

С одной стороны, эффект и эффективность различаются между собой;

с другой, они близки, у них общий латинский корень (efficere: «делать так, чтобы...»). По сути своей, эффект – операциональное измерение эффективности, то, к чему ведет эффективность и от чего зависит ее наличие;

эффект – это осуществленная эффективность;

эффективность всегда носит в себе зародыш эффекта, эффект периодически возникает, обусловленный ходом процесса, в прямой зависимости от логики поступательного развития, а не от логики создания. Следовательно, эффективность в ее полноте и насыщенности дает эффект, и как таковая, во многом определяется им;

эффект же, напротив, предполагает эффективность как нечто пустое и пребывающее в процессе развертывания, становления, и в силу этого никогда открыто не проявленное, как бы не существующее, но и неисчерпаемое.

Именно это свойство эффекта всегда интересовало китайских философов. Они не слишком заботились о том, чтобы противопоставлять бытие становлению, не задавались вопросом о происхождении реальности (и о том, зачем она возникла;

поэтому в Китае и не были созданы мифы о творении). Китайские мыслители скорее ставили вопрос о том, как реальность «происходит», как она осуществляется (понятие юн) и благодаря чему она становится жизнеспособной в определяющем ее развитие поле дао. Реальность постоянно проявляется не только как эффективная, но и как аффективная, эмоциональная (ган). В силу своей целостности и размеренности она беспрестанно развертывается и продолжает бесконечно «происходить», ее никак невозможно исчерпать.

Так мы приходим к понятию «происхождения», процессуальное – приходим путем игры слов, но возможно ли поступать иначе, если нам необходимо установить разницу между словами? Все реальное – процесс и только процесс, и в плане человеческого поведения реальным становится только то, что составляет элемент процесса, то, в чем выражается процесс. В отличие от эффективности, обусловленной действием, остающейся в пределах соотношения «средства – цель», эффект не надо искать, не надо прикладывать никаких самостоятельных усилий для его получения. Он вытекает из естественного процесса, и вся стратегия будет заключаться лишь в том, чтобы научиться имплицировать его, находить процесс, движущийся в нужном направлении. Появление эффекта происходит естественным путем, само по себе.

В силу того, что эффективность как имплицитное следствие, вытекающее из процесса как непременного условия появления эффекта, возникает опосредованно по отношению к поставленной цели, она выступает в качестве своеобразного «плода», который «созревает» в результате незаметных преобразований, а не по причине героических усилий и предпринятых «рывков». Реальность нельзя взять «штурмом», поспешными действиями, – подчеркивает Мэн-цзы (II, А, 2). Необходим длительный процесс как непременное условие появления эффекта. Как известно, как бы мы ни тянули вверх растение, оно от этого не станет больше: ему надо расти самому.

Парадоксальным образом выходит, что «высшая добродетель» (или высшая доблесть, сила) не бывает добродетельной, а потому добродетель (доблесть) заключена в ней самой;

добродетель (или доблесть) не может перестать быть добродетельной, а потому в ней нет добродетели (Лао-цзы, 38). В этом противоречии яснее открывается очевидность: добродетели (доблести) всегда бывает более чем достаточно, она никогда не иссякает, не исчезает, разве что только тогда, когда ее пытаются номинально отыскать как таковую (я «хочу быть» добродетельным);

она проистекает из своего собственного источника sponte sua и может быть использована, но не обретена.

Тот, кто постоянно стремится обрести добродетель или силу и не преследует никаких других целей, кроме как добиться добродетели любой ценой, действуя каждый раз «умышленно», никогда не сможет обладать ею в полном объеме. Это в частности предполагает (сколь бы парадоксальным это ни казалось), что движение в неблагоприятном направлении («против течения») может быть непременным условием эффективности (и появления эффекта). Погоня за экономией с целью увеличения эффективности всякий раз умаляет эффективность, приводит к ее неминуемой гибели. Как только мы устремляем свой взор на то, ради чего действуем, и сосредотачиваем все внимание на этом действии, само действие становится «пристрастным» (Ван Би), «нарочитым», нацеленным только на то, что изначально было задумано, и в www.klinamen.com конечном итоге, приводит к ничтожным результатам. Ограниченность мотивации не позволяет подняться над сиюминутным интересом, тогда как истинная суть этой специфической ситуации в том и заключается, чтобы постоянно содействовать пополнению эффективности. Поэтому очень важным оказывается различие между такими добродетелями, как «человечность» и «справедливость». Поскольку обе они предполагают действие, их следует отнести к разряду низших добродетелей, хотя первая, «человечность», выше второй, «справедливости», ведь действовать человеколюбиво означает действовать без цели, ради самого действия, и даже не имея в виду этого действия, под влиянием внезапного чувства сострадания. Скорее, здесь речь идет о реакции, а не о действии, о пробуждении в каждом из нас чувства вселенского масштаба, такого, которое не надо ни предусматривать, ни выбирать. Ведь чувство жалости испытываешь к человеку только потому, что перед тобой человек. Значит, добродетель «человечности» распространяется на все человечество и «великодушно» объемлет его. И напротив, когда чувство «любви к другому» выражается в не столь широком масштабе, действие становится «справедливым», в него постоянно вносятся поправки, оно уточняется, ограничивается в зависимости от обстановки. Его добродетель обречена, она истощается и оказывается неспособна завершиться сколько-нибудь значительным действием.

Существуют две степени действия: действие без намеченной цели – великодушное, избыточное;

действие заранее условленное – урезанное. Главное различие между «человечностью» и «справедливостью» состоит в том, что справедливость осуществляется как ответное действие, «шаг за шагом» (скорее, «шаг – за шаг») и завершается с появлением эффекта, тогда как человечность способна сама породить эффект, укрепляя одновременно и эффективность. Это связано с наличием «почвы» эффективности, которая обычно незаметна, но как только ее «задействуют», доводит эффективность до полного раскрытия, сама же при этом остается «неиссякаемой» (см. «И-цзин», «Цыси», А, 5). Напротив, интенциональность сдерживает проявление эффективности, удерживает ее на поверхности лишь на том уровне, на котором она смогла появиться. Она не находит себе места, поскольку возникла поневоле (ср. смысл и применительно к интенциональности – Лао-цзы, 20;

Мэн-цзы, VII, В, 33). Что, в свою очередь, является отражением феноменальности, соответствующей каждой из них: высшая доброде-тель проходит незамеченной, поскольку у нее нет заранее поставленной цели: отсюда отсутствие «добродетели», о которой говорилось выше. Ее невозможно выделить и определить, поскольку она сливается с эффективностью;

ее вообще невозможно распознать (Ван Би: великого полководца не восхваляют). Следовательно: высшая добродетель проходит незамеченной в силу того, что не имеет заранее поставленной цели.

У низших добродетелей есть имена;

ведь они преследует явную цель, прилагают усилия к достижению эффективности и успешно достигают ее. Низшие доблести можно было бы считать настоящими добродетелями. Да, можно было бы... Но, как только они утверждают себя, они сразу же дают повод к своему опровержению и становятся предметом противодействия (поэтому-то они и становятся заметными).

Низшие добродетели одновременно и более определенны, и более спорны.

Феноменология эффекта связана не с видимой эффективностью, а с ее невидимой частью. Ведь для получения полноты эффекта с точки зрения его мощности или плотности мало оставаться на уровне одной только эффективности, как и недостаточно задействовать только добродетель «человечности», заложенную природой внутри каждого из нас (Ван Би, 38). Даже обращение к добродетели «справедливости» не делает наше поведение достойным, не говоря уже о том, что тщательное соблюдение ритуалов не приводит к очищению самих ритуалов. И ритуалами не достигнешь справедливости: чуть что – и отклонения налицо (57). Ведь чистое еще не дает полной чистоты, полное не обуславливает настоящей полноты (39). Мы оказываемся не в состоянии получить настоящий эффект (Ван Би, 4) даже тогда, когда мы, казалось бы, вплотную подошли к возможности достижения полной эффективности и могли бы максимально использовать ее с целью выявления эффекта. Эффект, полнота эффективности – это еще не настоящая эффективность (та бывает «пустой», происходит из «почвы»). Даже если остановиться на «добродетели» дома, дом от этого совершенным не станет. Мы можем перейти от дома к княжеству, можем даже овладеть им, но никаких усилий недостаточно, чтобы до конца заполнить это княжество. Уровень, который кажется достаточным, на самом деле оказывается недостаточным. Для получения эффекта (а эффект этот – полная противоположность полноте эффективности), важно постоянно располагать незадействованной эффективностью, и конечно же, располагать той дискретной «почвой», благодаря которой усилие может быть по-настоящему эффективным. «Почва» неисчерпаема, и (в отличие от зримого усилия) она тем сильнее, чем активнее действие, обусловливающее эффективность. Эффект может появиться только в том случае, если усилие «действует» в благоприятном направлении и располагает источниками эффективности.

Источник становится неиссякаемым, как только процесс «пошел». Циклический характер движения в духе «пути» (дао - 40) проявляется в том, что приходится постоянно возвращаться к стартовой позиции процесса.

Логикой постоянного возвращения к началу пронизана вся теория Лао-цзы (тема «обмана» и тема «питания», 28);

регресс не противоположен прогрессу, а напротив, имеет целью уплотнение и поддержание движения в благоприятном направлении.

Обычно о наличии «почвы под ногами» говорят применительно к человеку;

но и в отношении эффекта также важно говорить о его «почве», другими словами, об имманентном основании эффекта. Эта основа www.klinamen.com эффекта изображается в Китае при помощи образа «ствола» дерева, на котором развиваются ветки – происходят единичные явления (Ван Би, 57). Можно также сказать, что речь идет о «матери» эффекта и ее «детях» [63] (52, ср. Ван Би, 32, 38). Находясь на уровне «матери эффекта», нет надобности продолжать действие, чтобы эффект мог наступить: добродетель «срабатывает» сама, без того, чтобы требовалось обосновывать ее проявление;

она развертывается и не имеет «соперников». И напротив, если не заботиться об имманентной почве, спонтанно порождающей эффект, мы останемся, собственно, на стадии «зарождения» эффекта (Ван Би, 39), и как бы мы ни ускоряли наши усилия, эффективность будет обречена.

Между двумя стадиями существует разница не на уровне сущности (как полагает наша метафизика), а на уровне актуализации. Полная актуализация возможна только в том случае, если постоянно осуществляется возврат к неактуализованному;

при движении «против течения» (пока еще эффективность не начала актуализоваться), она конкретизируется и дифференцируется (изначальная «единица» у Лао-цзы);

усилие уже становится жизнеспособным, но пока еще удерживается от окончательной реализации и получает импульс к непрерывному возрастанию, которое и позволит ему превратиться в эффект. Благодаря виртуальной «почве», усилие способно «создавать» действие и актуализоваться.

2. В конечном итоге именно так следует понимать не-деяние правителя или, точнее говоря, его способность «действовать без действия». Ситуация перестает быть парадоксальной: правитель «действует» (так говорят), пока реальность еще не достигла актуализации (64). Действие в данном случае идет, но идет в неблагоприятном направлении, да так, что в нем вообще невозможно усмотреть никакого действия. Ведь мудрый правитель знает (мудрец – это тот, кто все умеет и знает), что в основе эффективности лежит процессуальность, а не претензии на руководство делами и конкретной ситуацией, на совершение каких-то подвигов. Ему хорошо известна точка зрения Лао-цзы, в свете которой дерево «начинается с того, что совсем ненамного возвышается над комлем», а чтобы возвести башню, следует «устроить насыпь вровень с землей». И что путешествие в дальние страны начинается у нас под ногами. Что бы ни предпринималось (путешествие или строительство башни), прежде всего речь идет о процессе (растущее дерево). И каким бы незначительным или непритязательным ни было начало, оно всегда является началом процесса. И чем раньше мы начинаем оказывать влияние на ход вещей, тем меньше нам придется впоследствие поддерживать его.

На стадии актуализации реальность становится исключительно «жесткой» и тормозит всякое продвижение процесса. Тогда следует ускорить «действие», сосредоточиться на нем и превратить его в активную деятельность. Как и на стадии актуализации, реальнее оказывает сопротивление действию, действие ослабевает, иссякает, а эффективность сходит на нет. Когда же актуализация совершается в неблагоприятном направлении, «против течения», то реальная действительность, напротив, продолжает оставаться гибкой и плавной, в ней нет места сопротивлению, ведь еще не случилось то, чему придется противиться. Случается только то, что конкретно. На данной стадии (стадия 6у – 28, 32) реальное еще полностью не задействовано, его функция еще не определена окончательно. Вот почему его можно понемногу подчинять себе, и малейшее подчинение станет решающим, ведь в нем будет содержаться процессуальная составляющая вещей, которая позже начнет проявляться во всей полноте.

Из вышесказанного Лао-цзы делает следующий вывод применительно к человеческому поведению:

стратегию следует разрабатывать на стадии движения «против течения». Это для нее наиболее благоприятные условия, в которых не проявляются еще никакие явления, симптоматические для будущих изменений (64,73). Этот вывод справедлив и для военной стратегии. Так, китайские стратеги считают, что врага тем легче победить, чем дольше – все дольше и дольше – будет длиться противостояние сторон, столкновение в его незавершенной форме. Данная последовательность напоминает о себе в связи с деградацией эффективности: наилучшей представляется стратегия выжидания, когда нападение на врага совершается в тот момент, когда он начинает разрабатывать свою стратегию;

здесь можно поразить его «союзников», помешав объединению его вооруженных сил, затем – его «войска», и только уже в самом конце – «места» их дислокации (Сунь-цзы, гл.З, «Моу гун»). Эффективность уменьшается по мере того, как проясняется ход вещей: чем конкретнее становится реальность, тем труднее ею управлять.Чем острее становится конфликт, чем скорее процесс продвигается вперед, тем сложнее выстраивать наше поведение.

И чем активнее мы действуем, тем труднее нам действовать. На уровне «места», при осаде, когда противостояние достигает максимума развития (до такой степени, что действие начинает тормозиться), инициатива реализуется с трудом. Чем большие силы вводятся в действие, тем более значительными становятся потери. И для победы потребуется больше времени и усилий. Вот почему «одержать сто побед в ста сражениях» – это всего лишь посредственный результат, хотя он и может показаться грандиозным.

Суть военного искусства – предупредить действия врага и заставить его отступить, действуя незаметно, «против течения», вопреки процессу развертывания военных действий – с тем, чтобы не пришлось впоследствии давать новый бой (Сунь-цзы, гл.З, «Моу гун»). Действовать «против течения» означает добиваться эффекта на расстоянии. Не следует надеяться на эффективность с ближнего расстояния. Лучше поражать врага с как можно большего расстояния: обязательно надо узнать его замыслы и сделать так, чтобы он остался без военачальника (Сунь-цзы, гл.11, «Цзю ди»). Как мы видели выше, победу надо www.klinamen.com одержать задолго до того, как она станет свершившимся фактом. И опять-таки ничего нет удивительного в том, что мы торжествуем победу, когда она уже одержана и когда другие ясно это понимают. Настоящему стратегу дано увидеть «росток» до того, как он прорастет (Сунь-цзы, гл.4, «Син»). Он способен заранее определить все возможные условия и управлять развитием ситуации в нужном направлении.

Для достижения успеха важно учитывать существенное различие, с одной стороны, между «конфигурацией, позволяющей мне победить» и становящейся достоянием всех, а с другой стороны – конфигурацией, при помощи которой я определяю или управляю этой победой и которая остается тайной для окружающего мира (Сунь-цзы, гл. 6, «Сю ши»). Две конфигурации ситуации: при движении «против течения» (определяющая, но неощутимая) и при движении «по течению» (очевидная и ощутимая).

Очевидной и эффективной становится та конфигурация, которая предшествует актуализации;

она по сути своей есть нечто большее, чем дислокация войсковых частей;

ибо она состоит из всех фаз процесса, когда я потворствую врагу с тем, чтобы постепенно разбить его.

Укажем еще на одно различие, позволяющее уточнить неощутимый характер такого управления ситуацией (ср. комментарий Мэй Яочэня): люди полагают, что основу успеха составляют ощутимые «следы», а не «имплицитные конфигурации» [66], очертания которых обусловили предыдущую эволюцию и при помощи которых я добился успеха. Другими словами, людям видна эффективность (как только она случается, она принимает определенного рода ограничение и становится результатом), а не место, откуда она берет начало и куда «ведут следы» – все то, что привело к эффекту. Согласно древнему трактату по дипломатии, две вышеназванные стадии могут быть представлены в виде «круга» и «квадрата»: до своего видимого проявления ход вещей имеет вид «круга», а с появлением первых признаков ситуация начинает управляться «квадратом» (Гуй-гу-цзы, гл.2 «Фань юн»).

До актуализации действуют «круги», после актуализации в действие вводятся «квадраты». «Круглое» соотносится с подвижным, открытым разным возможностям, не имеющим жесткости, лишенным «ребер» и «углов». «Квадратное» предполагает выбор жесткого правила или направления, четкую определенность и неподвижную закрепленность в конкретной позиции. Первоначально при движении «по течению» наша позиция приспосабливается к конкретной ситуации, а уже потом, после того, как она приобретает какую-то форму, ею начинают управлять;

сперва ситуация эволюционирует, а мы применяем дипломатию, затем она созревает и мы «принимаем меры» (пример с квадратным камнем – Гуйгу-цзы, гл. «Бэнь цзин»). На начальной стадии ничего еще неизвестно и «знакомство» осуществляется при помощи «круглых» форм, еще «нейтральных» по отношению ко всему, что может быть приведено в движение. Затем начинается движение, в действие вводятся «квадратные» формы, позволяющие сохранять стабильность. Можно привести также пример с круглым «Небом», определяющим ход вещей, и квадратной «Землей», которая эти вещи воплощает. В областях, связанных с гаданием, «круглое» связывается со стеблями тысячелистника, которые, скользя между пальцами, позволяют уловить невидимую (не-предвидимую) эволюцию ситуации.

«Квадратное» соотносится с фигурой гексаграммы, рамкой, которая поддается окончательному определению и позволяет установить тот или другой конкретный случай в его относительной устойчивости («Чжоу-и», «Цыси», А, 11). Из двух вышеуказанных стадий первая (круг) является стратегически важной;

трактат о дипломатии призывает обратить на нее основное внимание: она допускает развитие в любом направлении, реагирует на малейшие случайные изменения и использует для своих целей малейшие возможности, заложенные в тех вещах, с которыми она находится в тесном контакте с самого начала движения.

3. Лао-цзы подчеркивает (27), что исходное действие, проявляющееся в движении «против течения», при котором все гибко и нет никакого противодействия, далеко от того, чтобы идти «по проторенной дороге»: ведь оно учитывает любую случайность, незамедлительно реагирует на любое изменение и не поддается ни кодированию, ни жесткому закреплению. «Проторенная дорога» – это след, оставленный чем то тяжелым и косным. Истинная эффективность постоянно импровизирует, она никогда не может увязнуть в какой-то колее;

ее не надо поддерживать. Уместно привести здесь еще некоторые афоризмы Лао-цзы (27):

«умеющий мастерски ездить не оставляет на дороге следов от колес», «умеющий искусно считать обходится без счет и записных дощечек», «умеющий надежно закрывать ворота обходится без задвижки и засова, и тем не менее их открыть нельзя», «умеющий крепко привязывать не пользуется ни веревкой, ни цепью, а развязать невозможно». Речь идет здесь не о какой-то сверхъестественной способности, а, напротив, как подчеркивает Ван Би, о том, чтобы умело воспользоваться тем, что совершается само по себе, совершенно естественным путем, ничего не подстраивая, ничего не провоцируя. Успех достигается легко, и эта легкость обусловливается имманентностью, той самой имманентностью, с которой действие составляет единое целое. Эффективность не магична, не технична (ранее мы видели, что здесь имеет место альтернатива: что не технично, должно быть отнесено к области иррационального и магического). Если мы начинаем действовать на очень ранней стадии, еще лишенной всяких рамок и помех, нам не приходится проникать в особенности построения вещей (47), применять какие-либо средства – ибо на данной стадии вещей как таковых нет, как нет и причин, препятствующих движению. И след, оставленный на дороге колесом, и инструмент являются ущербными с точки зрения чистой процессуальности. И все следы – эти всего лишь www.klinamen.com «промахи», «ошибки», которые можно охарактеризовать в свете вышеприведенных формулировок:

умеющий верно говорить не делает «ошибок», так как он обходится без «анализа» и «различения», появляющихся только на уровне реального, актуализация которого сопровождается дифференциацией.

Следы, ошибки, орудия – вот составляющие реального, которое случилось, стало конкретным, будучи обусловленным внешним, насильственным воздействием;

здесь, заключает комментатор, нам не приходится определять ход вещей «при их актуализации» [67].

С одной стороны, до того, как начнется «актуализация», а, с другой стороны, как только произойдет «индивидуализация», нам следует или внести изменения в метафизику, или просто-напросто отказаться от нее (ее предметом является противопоставление вечного бытия – становлению, абсолютного бытия – бытию видимому);

нам следует перейти к логике процессуальности, пройдя через этап вышеуказанного первичного противопоставления, но исходя при этом не из противопоставления, а лишь из соположения различных стадий развертывания реальности. Даже у Аристотеля противопоставление потенциального актуальному не рассматривается как абсолютное, а опыт Китая свидетельствует о том, что не может быть речи о «форме», которая в своем «актуальном» состоянии телеологически не обусловливала бы «развитие». Получившаяся в результате эффективность лучше всего может быть понята от противного: когда мы желаем достичь какого то эффекта, то неверно думать, что он может быть достигнут лишь при помощи наших личных усилий. При этом нельзя упускать из виду то, что все, подвергающееся индивидуализации, совершается непременно в одном из направлений, но неизбежно имеет свою оборотную сторону, открывает новый «путь» в обратном направлении. Это справедливо вплоть до стадии конкретной индивидуализации: ведь любая индивидуализация порождает свою противоположность (следовательно, на этой стадии любой эффект сопровождается контрэффектом). Любое действие порождает противодействие: появление категорий «добра», «прямоты» свидетельствует о возможности появления категорий «зла», «кривизны», развитие которых последует в обратном направлении. Следовательно, принимая какие-то определенные меры с целью непосредственного получения эффекта, мы содействуем тем самым появлению в пустоте противоположных возможностей, порождающих контрэффект.

Лао-цзы справедливо указывает на то, что вместо принятия каких-либо единичных мер с целью получения эффекта следует действовать напрямую, «вниз по течению», избегая расщепления противоположностей (20, 58), и в то же время – как можно четче фиксировать эти противоположности. В результате процесс станет развиваться «против течения». С исчезновением полноты Пути стали говорить о «человечности» и «справедливости». А когда страну охватили беспорядки, то появились «честные» и «преданные» сановники (18). Как подчеркивает Ван Би, когда в стране все благополучно, никто не замечает, где находятся эти «честные» и «преданные» сановники. Мы могли бы сказать, что добродетель «сгущается» или как бы «выдается наружу» только в случаях недостаточности. В противном случае она неощутима и существует в виде диффузного, незаметного флюида. Подобно тому как любая добродетель свидетельствует о недостаточности, любое усовершенствование эффективности выявляет лишь то, что еще подлежит совершенствованию. У Ван Би данная мысль звучит по-другому (35): «Намеченная цель появляется в пустоте и она справедлива, а действие ее неиссякаемо». Отсюда бесконечная бешеная гонка, усилия по принятию адекватных мер с целью исправления ситуации, – и каждое новое исправление лишь с большей выразительностью подчеркивает тот недостаток, против которого оно было направлено. Стремление как можно быстрее достичь цели лишь удаляет от цели;

эффект никогда не будет получен на этом «ложном» пути (Лао-цзы, 53). Следует радикальным образом изменить сам принцип построения концепции эффективности. Имеется в виду не только отношение «средства – цель» на уровне принятия отдельных мер, но и рискованный характер самого этого отношения (успех или неуспех: вся напряженность времени кризиса), как и любого применения усилий (в зависимости от поставленных задач – как средств, обеспечивающих успех). Не следует сосредотачивать свое внимание на разработке понятия эффективности, которая на данном этапе еще не связана с действием. От усилия следует перейти к эффекту. И только здесь можно вывести понятие эффективности, хотя она и не будет ощущаться сколько-нибудь осязательно. По сути своей китайская теория, предполагающая процесс преобразований, ведущий к получению эффекта неким опосредованным способом (она может быть только опосредованной, что звучит парадоксально с точки зрения внутреннего содержания самого понятия), подразумевает не столько эффективность, действенность, сколько получение эффекта.

Понятия плавности и непрерывности процесса находят свое объяснение в теории получения эффекта, в которой нет места конкретному, произвольному, отсутствуют понятия цели и усилия. Этот эффект имплицируется определенными условиями, он не может неожиданно исчезнуть или отклониться в сторону.

Он связан не столько с действием (событийностью), сколько с безличным «приходом», «наступлением», «осуществлением»;

он неощутим и неосязаем, свободен от противоположностей и наступает в качестве опосредованного результата. Различие между эффективностью и способностью приносить эффект можно сравнить с разницей между «лекарством» (оно эффективно или нет) и «солнцем» (без него невозможен никакой эффект – концептуальная, причинная эффективность). Способность приносить эффект не www.klinamen.com растворяется в сути вещей;

она сама составляет суть вещей, обусловливая любой «приход», любое «наступление». В этом она сливается с имманентностью.

Китайский правитель стремится овладеть эффективностью как имманентностью, чтобы разобраться в многообразном и неупорядоченном внешнем мире, мире вещей, в их причинной зависимости;

стратегу такой подход помогает добиться успеха. Рассматривая способность приносить эффект как суть вещей, возведя ее в абсолютный принцип, мы оказываемся перед дилеммой: эффективность как нечто трансцендентное, не зависящее от воли человека, – или как способность приносить эффект, процессуальность, соответствующая имманентности. В теологическом плане данная дилемма разрешалась в пользу Бога (эффективность) или человека (порождение эффекта). Правильное решение проблемы видится не в противопоставлении этих двух понятий (уровней), а в их согласовании, но не с целью «созерцать» их, а с целью «действовать», «продвигаться вперед». Другими словами, «подключить» силу действия к «эффективности», «внедрить» свое действие в «процессуальность» вещей, да так, чтобы не требовалось больше действия (известная китайская притча о «корнях» и «ветвях» дерева). Такой подход дал начало двум трактовкам «внедрения» в ситуацию: с одной стороны, в Европе зародилась теоретическая наука с ее разграничением двух плоскостей, с другой – в Китае сложилась стратегия, говорящая об их сопряжении.

Несмотря на то, что в теологической плоскости неосязаемое рассматривается как концептуально имманентная эффективность эволюционного процесса (прежде всего «сфера божественного», здесь это духи умерших, гиэнь), у Лао-цзы мы находим отрицание этого положения (60) (закономерно, что это место трактуется комментаторами не в чисто историко-религиозном плане, а в зависимости от того, какие изменения оно предполагает): «Духи мертвых не вызывают эффектов, и только мир людской приписывает им это» на определенном пути развития. Эффективность невидимого (шэнь) близка здесь к эффективности в теологическом плане. Но автор идет дальше: «Скорее, это не потому, что они не могут произвести эффекта, а в силу того, что их эффекты не приносят никакого вреда людям;

и не столько потому, что они не вредят людям, сколько потому, что мудрецы не приносят никакого вреда людям». «Это потому, что эффективность невидимого не приносит никакого вреда всему естественному, – добавляет Ван Би, – а поскольку живые пытаются ограничиться одним только естественным, невидимая эффективность ничего дополнительного не привносит;

а если она ничего дополнительного не привносит, то и не осознается как таковая, т.е. как порождение эффекта». В нашем понимании эффективность, которая не осознается (а значит, уподобляется чуду), но и ничего не добавляет к естественному (а значит, не является сверхъестественной), совпадает с понятием имманентности.

Подтверждением данной позиции является образ «духа впадины», который никогда не погибает (6): это «бездна», «самка», «дверь», которая постоянно открыта;

мы уже видели выше, почему способность производить эффект еще не вычленяется, когда движение идет в неблагоприятном направлении, – хотя, пользуясь ею, оно никогда бы не иссякло. Другими словами, у этого основания нет основы, но оно постоянно дает начало эффекту. В течение веков китайская религиозность претерпела серьезные изменения, но толкование эффективности давалось в рамках одной и той же установки: чем эффективнее поведение, тем меньше оно осязаемо (тем сильнее оно сливается с самой процессуальностью). Другими словами, эффективность и видимость противоположны друг другу, хотя невидимость эффективности не представляет собой явления другого порядка, нежели видимый ее аспект: они лишены метафизической двойственности, в отличие, например, от статуса «сверхчувственного» («невещественного» или «неосязаемого», доступного только «душе»). Здесь невидимость – это, скорее, невидимость видимого, обусловленная «крутизной подъема». Сопротивление, сопровождающее процесс конкретизации вещей (вспомним «проторенную дорогу», «след») и привычное для мудрых (вспомним о «пустоте»), приводит к тому, что они могут существовать лишь как неосязаемые потоки, переходящие из одного состояния в другое, поскольку становятся «ничтожно малыми», «неуловимыми». Видимое становится невидимым, потому что реальность его еще не застыла и оно тонко реагирует на малейшие изменения ситуации. На данной стадии реальность не инертна, она «чутка» ко всем изменениям. И никогда не проявляет себя так, чтобы можно было ее уловить.

Невидимое – того же порядка, что и неощутимое;

в этом смысле способность порождать эффект невидима, потому что, в отличие от эффективности, она никогда «не сгущается». Вот почему она упоминается в древнем трактате по стратегии – но без всяких религиозных коннотаций. А для того лишь, чтобы убедительно доказать, что «гибкость стратегии» способна «сорвать» планы врага как в нападении, так и в обороне. При этом важно «не увязнуть» в маневрах и не выдать врагу расположения своих войск, легко обнаруживаемых при хотя бы незначительной остановке. Враг тоже не оставляет «следов», также находится в постоянном изменении. «Неуловимо, неуловимо! Настолько, что ничто не проявляется. Эффективно, эффективно! Настолько, что не слышно ни звука» (Сунь-цзы, гл.6, «Сю ши»).

Когда стратегия достигает такого уровня совершенства, эффективность переносится на уровень человеческого поведения, целиком сохраняя силу действия, известную еще со времен древнего верования:

«Настоящий стратег управляет судьбой врага. Он по-настоящему получает эффект, ибо заботился о том, www.klinamen.com чтобы походный порядок его войск постоянно совершенствовался в зависимости от изменений во вражеском окружении».

Даосизм – это не столько анти-метафизическое учение, сколько учение, выстраивающее некоторую «анти-метафизику», ту, которая отказывается от онтологического принципа «создания» и превращается в «производящую» в том смысле, что создает условия, делающие возможным порождение эффекта. В ней раскрываются факторы когерентности процесса и показывается, как эти факторы становятся векторами стратегии. Нам остается поближе познакомиться с этими стратегическими процедурами и сравнить их с теми, которые преобладают в нашей концепции. И прежде всего – понять, как умение управлять ситуацией «из верховьев» потока может стать искусством манипуляции.

www.klinamen.com Глава IX. ЛОГИКА МАНИПУЛЯЦИИ 1. Термин «манипуляция» употребляется в строгом, собственном значении в научно-технической области, когда речь идет об обработке сырья или операциях с орудиями производства. С некоторых пор этот термин начали употреблять и в отношении людей: манипулировать людьми. Тем не менее в переносном значении слово это имеет слишком пренебрежительный оттенок, а аналогия нередко заходит слишком далеко. С другой стороны, разрабатывая собственную теорию стратегии, китайская мысль смело использует данный термин для обозначения действий в процессе восхождения «от устья к истоку». Ведь китайская традиция не противопоставляет внешний мир и сознание, внешнюю природу и внутренний мир человека, физические законы и законы этики и т.д. В равной степени ей не чуждо и проводить параллели между вещами этих двух порядков, применять аналогии. Для китайской мысли все – процесс, в том числе и человеческое поведение. Следовательно, на стадии, где все до поры до времени гладко и ровно, манипуляция неощутима и плавна;

а люди легко поддаются тому, чтобы ими управляли (и вели их), они не оказывают сопротивления, не рассуждают.

Для начала бегло воспроизведем то, о чем мы уже говорили. Суть китайской стратегий заключается в том, чтобы развивать отношения между противниками, – отношения, успевшие в достаточной мере вызреть.

Эволюция должна протекать таким образом, чтобы конфликты были разрешены еще до того, как они должны были бы возникнуть. Ситуация разыгрывается вокруг этого слова «еще», которое можно было бы рассматривать как начало процесса, хотя на самом деле оно указывает на следствие, на результат: то, что кому-то может показаться исходной данностью (момент начала конфронтации), на самом деле представляет собой следствие процесса, который уже давно захватил людей и которого они до сих пор не замечали.

Следовательно, успех не зависит от воли человека, приходит спонтанно, как бы сам по себе. Здесь невозможно возносить хвалы кому то, чья смелость и мудрость, казалось бы, так легко обеспечили успех.

Дискретное искусство преобразования – это искусство манипуляции.

В нашем понимании манипуляция содержит два дополнительных аспекта: постепенно завладеть инициативой в конкретной ситуации таким образом чтобы ее реализация приводила к желаемому результату, а для этого, с другой стороны, вынудить врага к пассивности, лишить его возможности совершать ответные действия – кроме тех, что выгодны нам. И тогда в нужный срок его можно будет победить без боя. Ведь в тот момент, когда начнутся боевые действия, враг уже дойдет до стадии «разложения». На поле боя наша инициатива будет проявляться таким образом, что вражеская армия направится в нужное место и в нужное время по воле стратега. Можно будет без опасений поджидать ее, тогда как поспешные передвижения вражеских сил совершенно измотают их (Сунь-цзы, гл. 6, «Сю ши», начало). Для этого– (в древнем трактате о военном искусстве об этом говорится без обиняков) – достаточно «искусить» и «заманить» врага, чтобы он непременно по доброй воле пришел туда, куда захочет наш стратег. А для того, чтобы он не направился туда, где он не нужен стратегу, надо расставить ему сети или ловушки. В этом суть принципа манипуляции, от чего она даже становится «ласковой»: манипулировать другим значит поступать так, чтобы этот другой «сам пожелал» сделать то, чего я oт него хочу, но обязательно сделал это себе в ущерб (хотя самому ему будет казаться, что он поступает с выгодой для себя).

Другой считает, что все решения принимаются им по его собственной инициативе, но на самом деле в его действиях ощущается мое опосредованное влияние. Поскольку он сам этого желает и к этому стремится, мне не приходится его принуждать, расходуя мои собственные силы. Вместе с тем, даже если он предпринимает какие-то действия по моей воле, но с пользой для себя, в конечном итоге они срабатывают в мою пользу, что отнюдь не значит, что они на некоторое время не могут оказаться действительно выгодными для него (например, по моей воле он располагает на поле боя свои силы, и это действительно в его интересах). Дело в том, что кратковременные полезные действия, которые противник предпринимает по моей воле, втягивают его в тот процесс, которому предстоит завершиться в мою пользу (так, мне удастся успешно отбросить его с занятой им по моей воле позиции). Как справедливо отмечено в Трактате (Сунь цзы, гл. 5, «Ши»), способность «приводить в движение» врага с целью манипулировать им заключается в том, чтобы придать ситуации такую «конфигурацию», когда враг «вынужден следовать» ей. Для этого надо, чтобы он в ней увидел «пользу», но эта польза должна исходить от меня и лишь внешне казаться такой, что идет мне в ущерб;

самое главное – это чтобы он начал реально «двигаться», попадая в зависимость от меня.

В нужный срок, когда я пожелаю начать боевые действия, враг напрасно будет стремиться укрыться «за высокими стенами и в глубоких рвах», он не сможет не дать боя;

и наоборот, если я пожелаю не давать бой, достаточно будет, чтобы я просто провел «линию по земле» – и так я стану непобедимым. Объясняется все это тем, что в первом случае я сумел напасть на то, что «надо спасать», что и заставляет врага покинуть окопы;

во втором случае желание нападать на меня уведет его в сторону с того пути, по которому он пошел по моей воле и которым он «дорожит» (Сунь-цзы, гл. 6, «Сю ши»). В обоих случаях, какими бы несходными ни были материальные средства у воюющих сторон, будь это даже крепости и рвы, они ровно ничего не стоят по сравнению с таким решающим фактором, как состояние боевого духа вражеской армии и умение www.klinamen.com управлять им. И как только выполнены два последних условия, противник не может не вести себя так, как этого от него требуют, и ход событий получает закономерный характер. Закономерность определяется довольно банальной очевидностью: при наступлении, чтобы быть уверенным в победе, надо развязывать наступательные действия там, где враг меньше всего их ожидает;

при обороне, чтобы быть уверенным в надежной защите, оборонять надо там, где враг не развязывает наступательных действий (Сунь-цзы, гл. 6, «Сю ши»). В более доступной форме это рассуждение звучит следующим образом: чтобы враг не был в состоянии защищаться или нападать до того, как мы сами начнем защищаться или нападать».

Но как дать отпор врагу, превосходящему нас своей численностью и организованностью, готовому вот вот начать наступление? Ответ: начинайте с того, что у него является приоритетом. Лишь в таком случае он вам подчинится, то есть будет обречен на пассивные действия. Вместо того, чтобы непосредственно ввязываться в боевые действия, что чревато огромным риском, лучше начинать с деструктуризации вражеской позиции. Это значит – приводить врага в замешательство, выводить его из равновесия, вводить в заблуждение (все действия следует проводить регулярно, об их порядке детально говорится в трактате:

действовать так, чтобы передовые позиции были лишены поддержки тыла;

чтобы никаких изменений он не мог внести ни в те позиции, где слишком много солдат, ни в те, где их меньше всего;

чтобы невозможно было оказать никакого воздействия ни на самых мужественных, ни на самых трусливых;

чтобы была прекращена любая связь между низами и верхами и т.д. (ср. Сунь-цзы, гл. 11, «Цзю ди»;

Сунь Бинь, гл.

«Тань»). Как мы уже неоднократно видели, процесс имплицируется таким образом, чтобы ожидаемый результат как бы сам, опосредованно и неизбежно, проистекал из конкретной обстановки. А кроме того, следует отдавать предпочтение действиям, а не помпезному героизму, показному мужеству. Незаметная деятельность с целью внести разлад в позиции противника постепенно уменьшит, «размоет» его боеспособность.

В свете китайской концепции эффективности не ставится вопрос, «за» вы или «против», предпринимаете ли вы действия или оказываете сопротивление. Используя процессуальную терминологию, следует говорить о развертывании действия или о его свертывании (начинать – это значит ненавязчиво развивать действия в благоприятном направлении;

сворачивать действие – поступать так, чтобы даже самые незначительные его проявления начали развиваться в неблагоприятном направлении). Достаточно бывает ввести в бой войска или вывести их, чтобы реальность начала приносить свои плоды.

В древней литературе по стратегии много говорится о том, что первоначально противника надо вынудить к перемене направления действия, с затем победный исход боевых действий будет обусловливаться саморазвертыванием обстановки (Сунь-цзы, гл. 1, 6, 11, Сунь Бин, гл. «Шань»): если боевой дух неприятеля не подъеме, надо привести его в замешательство, посеять смуту в его рядах;

а если он ведет себя осмотрительно и держится настороже, надо немного «подогреть» его, побудить к необдуманным действиям (довести его до умопомрачения, гл.7);

если враг сплочен, его надо разобщить;

если он в хорошей форме, надо начинать его изматывать;

если он «сыт», морить его голодом;

если он отдыхает, нарушать его спокойствие и т.д.

2. Вывести противника из равновесия полезно – это ведет не только к потере веры в свои силы, но также и к тому, что он перестает быть сдержанным, мнимо-бесстрастным. У него проявляются особые черты, по которым его легко обнаружить. В стратегическом плане здесь требуется двоякий подход: с одной стороны, речь идет о том, чтобы навязать противнику свою «конфигурацию», дабы можно было подчинить его себе и дальше знать, как и откуда начинать наступление на его позиции. С другой стороны, ни в коем случае нельзя ни одну конфигурацию противника рассматривать как единственную;

нельзя постоянно только избегать неприятеля (Сунь-цзы, гл. 6, «Сю ши»).

В то время, как под моим давлением враг начинает актуализировать свою диспозицию, разворачивать ее открыто на поле боя, то есть хотя бы ненадолго стабилизировать, я должен избегать разворачивать свою собственную диспозицию и оставаться полностью открытым: пока другой развертывает свои силы у меня на глазах, я должен оставаться непроницаемым и не разворачивать свои силы, но и не терять бдительности.

Ведь любая диспозиция ведет к потере динамизма, к рутине – из-за утраты потенциала и в таком виде целиком зависит от конкретного;

пока противник разворачивает свою диспозицию не по своей, а по моей воле, он расслабляется, а я сохраняю бдительность.

Разница в военном потенциале обеих сторон выражается не в численности личного состава, ни в количестве материально-технических средств, а в том, что кто-то один идет на блокирование процесса реальности «вверх по течению», обеспечивающего наименьший уровень эффективности, и оказывается «в плену» вещей;

тем самым он дает повод вести его, позволяет нам занять позицию «выше по течению», что даст возможность легко «подстрекать» и направлять его, не опасаясь быть раскрытым.

Именно так следует понимать принцип организации военного искусства, ибо иначе мы рискуем рассматривать его разве что как некоторую хитрую прикладную дисциплину и не увидеть целостной структуры: в основе его лежит, – и это говорится без обиняков – искусство вводить в заблуждение (Сунь цзы, гл. 1 «И»;

7, «Цзюнь чэн»). Предполагается, что манипуляция имеет дело со скрытностью и засекреченностью, и если мы можем сделать что-либо, то должны показать противнику, что не можем;

даже www.klinamen.com если мы начинаем делать что-то, должны убедить другого, что ничего не предпринимаем;

если находимся близко, убедить его в том, что вас разделяет большое расстояние, и наоборот, и т.д. Первым преимуществом является, конечно, эффект внезапности, который в соединении с подвижностью, обусловленной отсутствием заданной диспозиции, позволяет атаковать врага там, где он менее всего защищен, начинать наступление тогда, когда он менее всего его ожидает (Сунь-цзы, гл. 1 «И», 7). Соответ-ствие между этими противоположностями будет полным, если скажем, что искусство наступления сводится к тому, чтобы противник «не знал, что оборонять»;

а искусство оборонять сводится к тому, чтобы он «не знал, где совершать наступление» (Сунь-цзы, гл. 6 «Сю ши»).

Кроме возможности привести противника в замешательство посредством эффекта внезапности существует и другое преимущество – заставить противника занимать диспозицию не просто помимо его воли, но еще и так, чтобы ее легко было обнаружить: не ведая, откуда начнется наступление, противник начинает готовиться во многих местах одновременно, и, поступая так, оказывается в численном отношении слабее в каждой из этих точек. Слабость в количественном отношении, из-за которой враг терпит поражение, является не исходно данной, но обусловливается нашими манипуляции: если тот, кто пошел на поводу у другого, оказывается вынужден рассредоточиваться с целью обеспечить оборону со всех сторон, его противник предпринимает обратные действия –сосредотачивает свои силы на одном направлении. Вот почему меньший численный состав объясняется тем, что «требуется обезопасить себя от множества противников», а количественное превосходство находит свое объяснение в том, что «мы не обороняемся, а делаем так, чтобы от нас оборонялись». Другими словами, чем больше мер принимаешь с целью предохранить себя, тем больше лишаешь себя средств к обороне.

Как численность личного состава, так и его храбрость не являются исходными условиями, а зависят от эффективности. Напрасно перед началом боя противник будет заботиться о численном составе своих войск;

лишь со временем его удастся убедить, что самое большое количество его сил было разбросано по разным точкам и не использовалось. Изложенная таким образом, возможность манипуляции оказывается настолько важной, что в трактате о ней упоминается неоднократно (Сунь-цзы, гл. 4 «Син» начало). Перед началом боя, утверждается в трактате, вполне разумно, что все верят в победу, но она не может быть одержана и теми, и другими. Несмотря на то, что главное на войне – стать непобедимым, и зависит это только от меня самого, данный принцип «работает» и у противника, и следовательно, может «обернуться» против меня. Чтобы стать непобедимым, я бесконечно долго «выжидаю». Не исключено, что, вопреки моей воле, неприятель поступит аналогичным образом;

что, находясь в безупречной форме, он не подставится, не окажет мне ту добрую услугу, которой я от него жду. Здесь нам придется согласиться, что «нельзя добиться, чтобы противник был побежден». Но тогда мы утверждаем обратное: «победу можно одержать всегда». Позиция сильная и вызывающе скандальная;

ее можно объяснить только тем, что сама идея случайного, исходящая от другого, как-то невзначай растворилась в идеи манипуляции, проводимой нами: между этими двумя идеями вклинивается идея процесса, при помощи которого я начинаю вносить незначительные изменения в обстановку, да так, что мне оказывается достаточно, чтобы другой, независимо от того, совершает он просчеты или нет, лишает он себя средств к защите или нет, в результате лишь занял диспозицию, чтобы я, не занимая ее, мог тем не менее констатировать свое превосходство над противником. И мне не надо больше выжидать, чтобы противник стал ошибаться и упорствовать в своем заблуждении;

как только он начал приобретать форму по моей воле, он мне подчиняется и я преобразую его (так я могу его заставить защищаться, а значит, становиться слабее и в конечном итоге сдаться). Строгая противоположность позиций, характеризующая мои отношения с противником (то, что зависит от него, обратно тому, что зависит от меня, и каждый мысленно сосредоточен на своей непобедимости) теряет свое значение, ведь обе позиции не расположены в одной плоскости, вернее, у них один и тот же плацдарм для проведения военных действий, но они различаются степенью актуализации.

Возможность противостояния сохраняется всегда (она вписывается в бесконечную «почву» имманентного основания) – и один непременно одерживает победу над другим. Предопределение условий – за более талантливым полководцем, равно как и дальнейшее управление ходом процесса;

все более неуловимый, он уподобляется невидимой эффективности.

3. Тот кто разделяет положение древнекитайского трактата о военном искусстве, согласно которому «победа всегда достижима», непременно должен действовать. Тезис очевидный, он не зависит ни от обстановки, ни от разных способов толкования, хотя и здесь филологи попытались «увести» его в сторону.

Слишком прямолинейная в своей сути и сильнодействующая в применении, концепция стратегической манипуляции сулит нам непременный успех. Опережая события, постараемся ответить на вопрос: как мы, европейцы, приняли бы данную концепцию? Стали бы мы ее развивать и совершенствовать – или напротив, не признали бы ее, отбросили, утаили? И если бы мы не стали развивать ее, то что нас удержало бы от этого? И почему?

Бесспорно мы, европейцы, постоянно уповали на случайности в войне, обращались за помощью к Богу, расчитывали на удачу или везение, ссылались на гениальность и талант. Обращали большое внимание на эффект внезапности, воспевали хитрость, проповедовали военную тайну. По сравнению с тем, как данный www.klinamen.com вопрос освещается в китайской теории, создается впечатление, что у нас, у европейцев, упор сделан скорее на практическую сторону дела, а теория представлена в виде разрозненных заметок и размышлений. На основе всего этого не была создана единая теоретическая концепция. Разница между Китаем и Европой заключается не в том, что мы, европейцы, недопоняли то, что китайцы досконально изучили (или наоборот), а скорее в том, что теоретический инструментарий, задействованный в наших подходах, и проявившийся в определенном построении рассуждений, оказался не одинаково подходящим для эксплицитного изложения идей;

Китай и Европа находятся на большом расстоянии друг от друга. И следовательно, в Китае мысль была выражена яснее и четче, чем в Европе. Целью путешествия в Китай отнюдь не были поиски «другого» менталитета, еще меньше – его копирование или подделка (ради смутного чувство экзотики);

мы просто можем извлечь пользу из возможных интеллектуальных источников. Источники эти более всеобъемлющи и более основательны, чем все отдельные достижения философии, которая лишь эксплицирует их. Короче говоря, если выяснится, что идее стратегической манипуляции лучше соответствуют понятийные основания китайской мысли и что она лучше освещается с этих позиций, то дальнейшее развитие этой идеи будет стоить путешествия в Китай.

Чтобы в этом убедиться, рассмотрим пример древних греков, приверженцев традиции «хитрости» (metis). Прежде всего их трактаты по военному искусству изобилуют упоминаниями о ловушках как альтернативе хорошо организованному бою (ложные подкрепления, ложные засады, дезинформация лже вестников и т.д.) В них восхваляются притворство (ложные передвижения) и лицемерие (выдавать немногочисленные войска за многочисленные, отсутствие за присутствие и т.д., вспомним троянского коня). Военная хитрость близка, конечно, и стратегическому искусству, хотя со временем Клаузевиц начнет остерегаться такого родства. Однако заверения о том, что стратегия обучает искусству встретиться лицом к лицу с превосходящими силами противника и выстоять перед ними, ничего не значат, поскольку даже Гиппарх ничего не говорит о том, как добиться перемен на местности, чтобы численный состав войск противника резко сократился. Вообще говоря, хотя у греков сила рассматривается как средство, позволяющее обращать в бегство противника, она не является предметом общетеоретических рассуждений:

какой бы коварной ни была военная хитрость, она, беря ее в целом, есть не более, чем уловка, не могущая служить основным направлением общетеоретических изысканий, так как в ней не представлены методы углубленной оперативной разведки местности. Если прочитать трактаты древних греков о войне и выделить вкачестве показательного трактат Ксенофонта, можно осознать, что, по сути, в них преследуется двоякий интерес: или технический (тактика, полиоркетика и т.д.). или организационно-политический (поддерживать порядок, «делать счастливыми своих подчиненных» и даже «быть красноречивым»). Командовать армией – это все равно что управлять домом или руководить хором, читаем в «Меморабилиях» (III, I);

заходя то с одной стороны, то с другой, но непременно соблюдая форму предписания, автор в нем упускает из виду то, что могло бы стать предметом оперативного (стратегического) искусства.

Аналогичную ситуацию наблюдаем у Макиавелли, трактат которого «Искусство войны» принадлежит к числу тех творений, которые наиболее соответствуют духу самого автора. Все же в этом трактате спорадически встречаются места, делающие его очень похожим на идеи китайцев: имеется в виду не только искусство предпринимать ложный маневр, захватывать врасплох и скрывать свою диспозицию, но и, как мы уже видели, умение заставить противника не принять бой (или удержать от этого свои собственные войска), остерегаться приманок, «крючков, упрятанных под наживкой», что позволило бы противнику сделать с нами все, что ему заблагорассудится. Помимо прочего, не будем упускать из виду и умения внести раскол во вражеские силы: «Некоторые полководцы умышленно позволяют противнику углубляться на свою территорию и даже захватить некоторые из своих крепостей, открывают ворота городов его войскам, ослабляя тем самым его силы, дабы облегчить затем задачу нападения на этого противника и способствовать одержанию победы над ним» (VI). В трактате нет практически на одной идеи, которая не раскрывала бы природу возможных событий в той или другой обстановке: «На войне побеждают храбростью, а не численностью;

но что ценится превыше всего, так это выгодные позиции» (VII). Но все это лишь отрывочные замечания, сделанные на основе многих наблюдений и полностью не раскрытые в трактате. Макиавелли составляет лишь перечень возможных ловушек и военных хитростей, и не более. Это только «принятие мер безопасности» или «занятие исходных позиций» в пику существующим привычным действиям. Все это слишком ничтожно и слабо, чтобы выражать суть оперативного (стратегического) искусства. Макиавелли в основном проявляет интерес к основаниям военного искусства и к способам его структурирования (выбор органов местной милиции, главенствующая роль дисциплины и т.д.). Как правило, даются перечни разных «форм» (боя, передвижения в походе, устройства стоянок и особенно – форм вербовки). Другими словами, он решает проблему порядка и модели (порядок через модель, вспомним боевой порядок у римлян), которые, по его мнению, только и могут сделать армию сильной. Бесспорно, все вышеназвнные идеи восходят к стратегии, выработанной в Древней Греции.

Что касается Клаузевица, его, пожалуй, можно отнести к числу тех авторов, кто наиболее полно мог бы осветить проблему и показать, насколько сдержанно в Европе относились к идее стратегической манипуляции. Под «утратой боеспособности» противником он понимает постепенное изматывание сил и www.klinamen.com упадок морального состояния на протяжении определенного промежутка времени (у Фридриха Великого это срок Семилетней войны), пусть даже противник использует личный состав исключительно в обороне, которую он разрабатывает с целью оказывать сопротивление. Более того, разбирая замыслы военных действий, Клаузевиц исходит из «вступления в бой», преследующего три боевых задачи: уничтожение живой силы противника, захват рубежа и овладение объектом. Автор ограничивается только наступательными действиями, он не включает в свою теорию «четвертого раздела», в основе которого лежали бы притворство, разведка, которая должна проводиться таким образом, чтобы противник «сам себя разоблачил», а также разного вида «тревоги», предназначенные для изматывания противника, всевозможные отвлекающие «наступления», цель которых воспрепятствовать противнику оставить позицию или занять новый рубеж. Следовательно, «вступление в бой» – это всегда наступление. Будучи глубоко убежденным в том, что боевое столкновение всегда разрушительно, происходит ли оно реально или виртуально, Клаузевиц в своих рассуждениях идет дальше: поскольку вступление в бой – это действие, определенное своей целью, то в нем исключена всякая другая логика кроме логики эффекта, зависящего от прямого столкновения с противником. А всякий предварительный вид боевой деятельности лишь способствует эффективному началу и никоим образом не может сам выступать в качестве такого начала.

Другими словами, Клаузевицу чужда идея опосредованной эффективности, обусловленной последовательными и незаметными изменениями обстановки в ходе полного ее преобразования. Эту мысль подтверждает то, как он характеризует эффект внезапности, который с позиций общепринятой логики рассматривается как продукт тщательно сохраненной секретности и быстроты действия. Несмотря на то, что автор без тени сомнения рассматривает эффект внезапности как основу любых боевых действий, решающим образом обеспечивающий успех операции, он, однако, недооценивает его: к нему надлежит относиться более внимательно только в том случае, если он обещает «исключительный» успех, учитывая «трение» военной машины, то есть тогда, когда выясняется, что можно положиться на удачу. Такое же перевернутое толкование приводится для термина «хитрость», к которой древние греки считали необходимым прибегать в боевых условиях только «смотря по обстоятельствам». Признавая факт связи хитрости и стратегии, Клаузевиц, однако, упоминает о ней лишь с тем, чтобы показать, сколь малоэффективной она себя показала в истории древнегреческих войн: пусть нам кажется, что военные начальники или полководцы превосходили друг друга в находчивости, ловкости и притворстве, следует признать, что все эти качества очень слабо проявились при проведении боевых операций в разных ситуациях. В конечном итоге все это лишь игра, напоминающая «остроту» в речи, и как таковая, она проигрывает в бою, перед лицом серьезной опасности, в то время как «горькая необходимость» требует, чтобы они проводились безотлагательно в случае столкновения лицом к лицу с противником. Приходится признать, заключает Клаузевиц, что на фронте шахматные фигуры «не обладают той проворностью, которая составляет самое суть хитрости и находчивости». Следовательно, если вернуться к стратегии китайцев, то манипуляция представляется чем-то большим, чем «хитрость» или «находчивость». Она по существу есть нечто совсем другое, даже если ее побочные проявления и могут быть обнаружены только в виде двух вышеизложенных качеств. Ведь в отличие от Европы, где их характеризовали с психологических, моральных и даже «демонологических» позиций, доводя ситуацию до смехотворной, китайцы понимают под манипуляцией искусство последовательно управлять реальной обстановкой, не доводя ее до конфликта как такового, то есть до столкновения лицом к лицу с противником.

Лучше было бы сказать, что речь идет не об управлении, а об умении делать заключения, поскольку в первом случае выражение имеет несколько «командный» оттенок и манипуляция кажется чем-то слишком «заметным», предполагает больше «внешних действий» по отношению к обстановке, а значит, больше «валюнтаризма» и «расходов» со стороны «субъекта». В этой связи вычленяются две господствующие точки зрения, исключающие одна другую: или сила появляется в результате стечения обстоятельств (как у Клаузевица), в ходе которой действие максимально фокусируется на «точке» и «мгновении», которым принадлежит решающая роль в завязке события («главный бой»;

ему предшествует поиск центров тяжести у противника с целью сократить их число ровным счетом до «одной точки попадания»12) [12 «Не только смелые, безрассудные и отчаянные полководцы, но и все «счастливчики» стремятся показать себя наилучшим образом, рискуя своей жизнью в решающем бою».];

или же наличествует предопределенность процесса, которая обусловливается внесением пусть незначительных, но последовательных изменении в развертывание действия, так что вычленяется всего лишь «последовательность» мгновений без выделения какого-то одного из них, а значит, событие «растворяется» в этой последовательности. И если в ходе манипуляции эффективность имеет опосредованный и скрытый характер, то при вступлении в бой она становится прямой (столкновение лицом к лицу с противником) и очевидной. [Разное понимание стратегии носит не только теоретический характер;

это подтверждается фактом ведения войны во Вьетнаме:

американцы всегда стремились к подготовленному бою с использованием мощных сил, к крупным столкновениям;

вьетнамцы, напротив, прибегая с непрерывной манипуляции, разрушали стратегические планы противника до такой степени, что добились полной победы посредством обходных маневров, и следовательно без нанесения решающего удара.] Вот почему будущий главный бой должен более или www.klinamen.com менее, но обязательно хотя бы до некоторой степени, рассматриваться как центр тяжести и центральная временная точка всей задействованной системы. Чем напряженнее боевой дух полководца, начинающего военную кампанию, тем сильнее у него чувство, идея и убежденность, что он должен победить противника и он его победит, тем больше своих сил он введет в действие в первом бою в надежде выйти победителем («О войне», IV, 11).

4. Прежде всего, противника, а также – не будем скрывать этого – и собственные войска надо довести до желания вести бой, заставить их сражаться. Не только противник не должен был осведомлен о характере своей собственной деятельности: в равной степени данное положение касается и рядовых в нашем лагере.

Логика манипуляции требует этого: и хотя с современной точки зрения этот принцип выглядит безнравственным, в древнем китайском трактате подчеркивается, что настоящий полководец должен быть способным вовремя и незаметно для них самих «закрыть» глаза и уши своих солдат и офицеров» (Сунь-цзы, гл.11 «Цзю ди»);

дабы наилучшим образом использовать возможность ситуации, он «бросает свои войска в бой как «стадо баранов», перебрасывая их то в одну сторону, то в другую таким образом, что никто из его подчиненных не осознает и не понимает, в каком направлении он движется вперед». Подобным образом поступают в Китае в области политики, и об этом говорят без всякого стеснения: окутывая свои действия пеленой секретности, «авторитетный» правитель обращается со своими подчиненными как с автоматами, – как с вещами, сказали бы мы, а не как с людьми.

Военачальники на внешнем фронте и органы власти внутри страны не только находятся в тесном контакте между собой, но обладают аналогичной логикой, имеют одинаковую структуру и похожие школы «стратегического искусства» (в Китае данная «схожесть» проявляется даже сильнее, чем у Макиавелли). Вот почему теория манипуляции в Китае наиболее полно разработана в той своей части, что касается «идеи деспотизма», которую еще в древности почему-то называют «законнической», «легистской» (о чем мы уже говорили, в главах 2 и 6). Ее точка зрения ближе всего к нашему понятию манипуляции, этимологически указывающему на что-то, что находится в наших руках: авторитарный правитель «берет в свои руки» меры вознаграждения и наказания, которыми он пользуется, как двумя «рукоятками» или «рычагами» (Хань Фэй цзы, гл. 7, «Эр бин»). Он играет на противоположных чувствах своих подчиненных: инстинктивных чувствах страха и корысти;

таким образом их покорность последует sponte sua.

Исходя из вышеописанной стратегической манипуляции, можно построить теорию политической манипуляции, учитывающей все виды деспотизма и связей между ними: прежде всего, сохранение тайны, которую, как было показано, правитель ни с кем не разделяет, даже со своими родителями и приближенными (Хань Фэй-цзы, гл. 48, «Ба цзин»,1);

затем – асимметрия ролей и антагонизм разных позиций. Чтобы полностью сохранить в своих руках потенциал ситуации, удержать его на своей позиции, монарх должен рассматривать все остальные позиции как позиции противника, которые ему предстоит подчинить своейвласти, ибо подчинить себе другого – значит владычествовать над ним. Подобно стратегу, преграждающему путь противнику путем создания диспозиции, которую занимает этот противник, монарх преграждает все пути своих подданных, организуя масштабный контроль над ними, хотя сам остерегается, будь он вне себя от радости, или вне себя от гнева, как бы не раскрылась хотя бы одна его диспозиция внутри страны, – дабы избежать чужой власти над собой. Подавляя активные действия других и оказавшись единственным «у кормила», распределяя награды и наказания, монарх сосредотачивает в своих руках всю полноту власти и никто не в силах оказать ему сопротивления. Наконец, важно создать у народа превратное представление о его собственных интересах: руководимый желаниями получить вознаграждение и избежать наказания, каждый подданный полагает, что получает личную пользу, не понимая, что своим трудом он укрепляет власть своего угнетателя. [Надо ли доказывать, да какой степени маоизм оставался верным этой позиции? Мы помним, что «банда четырех» рассматривала подобное «законоведчество» как прогрессивное.] В области политики используются две основные характеристики эффективности, как она трактуется в китайской концепции. Прежде всего, эффективность опосредствована обусловлена. Законом строо определяется абсолютная власть – поэтому государю вообще не приходится действовать, править. Государю незачем «добиваться» авторитета, этот авторитет предопределен установленным режимом и носит неотвратимый характер. Далее, в рамках настоящей эффективности деспоту не приходится «усердствовать».

Теоретики деспотизма утверждают, что если защитникам нравственности приходится тратить слишком много усилий, чтобы подчинить других своему влиянию (приобрести сторонников), то настоящий монарх всем управляет без малейшего труда и, более того, сам себя облекает властью: власть устроена так, что другие должны лишь применять свои способности на пользу деспота, (там же, II). Как и в случае стратега, в действиях государя преобладает невидимая предопределенность, неизвестная его подданным, государь – своего рода «призрак» (там же, I), привлекающий к себе их любовь и ненависть, но сам остающийся непостижимым;

как и сама природа, влияние деспота осуществляется незримо, настолько оно неизменно, повсеместно и бесконечно возобновляемо. Такая логика ничего не упускает: она прежде всего прагматична, а также назидательна – в силу своей основательности. Странно читать в завершенном виде этот «канон» тоталитаризма, как будто человеческой мысли здесь никогда не приходилось развиваться «ощупью»:

www.klinamen.com неукоснительность правил не знает исключения, власти чужда всякая нерешительность, любая инициатива подданных тщательнейшим образом подавляется. Понятие признательности полностью отсутствует, места для ценностей просто нет, а сама идея «права» растоптана всемогущей силой «закона».

Несмотря на то, что вся сила власти сосредоточена в руках монарха и дает ему свободу действовать, он держится «в тени», ему чужда «жажда» славы, даже если это стоит ему потери индивидуальности. Искусный манипулятор, он сам утопает в манипуляциях. Обращаясь с подданными как с «винтиками», он сам вынужден действовать механически, как автомат.

www.klinamen.com Глава X. МАНИПУЛИРОВАНИЕ ПРОТИВ УБЕЖДЕНИЯ 1. Перед нами трактат, предназначенный для дипломатов и министров. Предполагают, что автор этого трактата – Гуйгу-цзы, «Учитель из долины бесов». Скорее всего, это название какой-либо местности, куда Учитель удалился в конце жизни, но вместе с тем, название, по-видимому, должно было придавать книге большую таинственность. Возможно также, что оно было выбрано для того, чтобы напомнить: когда человек использует различные приемы манипулирования другими людьми, то тем самым он приближается к миру фантомов и духов;

ему лучше удается преследовать кого-либо, чем действовать. При этом он уже не подвержен обычным сомнениям и колебаниям и не встречает сопротивления.

Однако в мире, в котором он живет, нет ничего призрачного или сверхъестественного;

напротив – это самый реалистичный и непрозрачный мир, мир политики, мир столкновения интересов и борьбы за власть.

Книга, о которой мы рассказываем, – довольно странная: она была написана на исходе китайской древности (в IV в. до н. э.) и позднее ее приписывали перу разных авторов, причем она всегда была почти подпольным текстом, к которому китайские книжники относились с некоторым пренебрежением. Этот трактат принадлежал к такого рода произведениям, которые читают только для себя – и даже императоры обращались к нему – но на которое предпочитают не ссылаться и обычно не цитируют. Таким образом, в течение тысячелетий его как будто и не существовало (и китаистика также до сих пор не уделила ему должного внимания);

между тем, эта книга – одно из тех редких сочинений, что неожиданно проникают сквозь идеологические покровы и раскрывают истинное положение вещей. И все это – исключительно с целью достижения эффективности, о чем заявляется прямо, без какого-либо притворства, без излишних эмоций. Удивительная книга, может быть единственная в своем роде по своим целям и задачам – она берется рассмотреть человеческие отношения только с точки зрения силы, власти – такого рода произведение невозможно представить в европейской традиции. Повествование зарождается и развертывается очень сдержанно, постепенно все сильнее раскачивается, все агрессивнее выступает вперед, так что даже входит в некоторое противоречие с ожиданиями читателя, привыкшего к гармоничной сдержанности китайских текстов (достаточно вспомнить мелодическое изящество китайских афоризмов).

Автор избегает выспренности речи, субъективной окраски высказываний, экспрессия нарастает так незаметно, что иногда кажется, будто фраза имеет не только поверхностный смысл, но и содержит зашифрованное сообщение. Возможно, такая тайнопись была необходима автору из-за того, что его разоблачения становились все более опасными? Или, вероятнее, потому, что он пишет о вещах, о которых в Китае не осмеливались говорить вслух, хотя речь и шла о самых насущных для правящих кругов проблемах:

как добиться расположения и любви правителя или каким образом можно повлиять на его решения.

Предполагают, что «Учитель долины бесов» обучал в своей школе самых авторитетных сановников Древнего Китая (Су Циня, Чжана И), имевших большое влияние при дворе своих правителей и отличившихся умением заключать удачные союзы с другими государствами. Следует напомнить, что Китай в конце эпохи древности был страной «Борющихся Царств», чьи правители, самонадеянно присвоив древние права сюзерена, довольно успешно отстаивали свою независимость и постоянно враждовали между собой: опираясь на постоянно изменяющиеся союзы и объединения, каждый старался установить свое господство. Предательства, заговоры, обман были разменной монетой действовавших в то время политиков;

никакие слова или обещания не принимались на веру, никакие заверения не могли никого обмануть. Никто не верит, что какая-то трансцендент-ная сущность может наградить или наказать человека, никто уже не питает никаких иллюзий в отношении потустороннего мира: честолюбие и только оно ведет людей вперед, сила является единственным мерилом всего.

Ранее мы уже рассматривали положения, высказанные в трактате. Говорили о том, что отношения между людьми, например, подданного с правителем, рекомендуется строить исходя из ситуации (ср. выше, гл.2). Автор своеобразно трактует понятие «благоприятные обстоятельства», когда речь идет об использовании любых трещин, обнаруженных в позиции противника (эти трещины следует еще более углублять и расширять, ср. выше, гл.5). Трактат предписывает принимать участие в событии только в том случае, когда все в нем для нас успешно развивается и удачно складывается, ибо при таких условиях управлять процессом гораздо легче (ср. выше, гл. 8). Но автор стремится не только донести до читателя искусство манипулирования людьми, при этом не обязательно в стратегических или политических целях;

он также пытается выявить сложность и противоречивость ситуации, что непривычно нам по опыту европейской литературной традиции и, возможно, объясняется разным статусом слова в Европе и Китае. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что даже когда советник обращается к правителю, он не прибегает к риторике.

Можно, вероятно, сказать, что перед нами – риторический трактат: ибо вместо того, чтобы учить тому, как убеждать других, доказывая правильность и обоснованность нашего мнения, он показывает, как осуществлять наше влияние таким образом, чтобы люди, еще до того, как мы начали говорить, уже готовы были поступать согласно нашим желаниям.

www.klinamen.com Итак, акцент делается не на построении нашей речи, а на создании таких отношений между нами и другим человеком, чтобы любое наше предложение было принято без всяких сомнений, раздумий и споров.

Как известно, для убеждения другого необходимо потратить много энергии и сил – красноречие не дается даром – тогда как результат не всегда гарантирован;

попытка убедить другого часто равнозначна ведению настоящего сражения. Однако если другой человек полностью доверяет нам (и ничего больше не опасается), то нам уже не надо прилагать каких-либо усилий: мы и так добились победы. Хотя речь иногда и идет о проблемах речи, риторики, но оба ранее обсуждавшихся положения – предварительное преобразование и косвенная эффективность и обусловленность – остаются справедливыми и в данном случае. Действительно, если древние греки уделяли большое внимание красоте речи и постоянно учились искусству риторики, то в Древнем Китае, напротив, изучению приемов аргументации, риторическим построениям и анализу частей речи не придавали особого значения.

Использование приемов красноречия, очевидно, должно было бы соотноситься как с внешним эффектом, так и с действием: несомненно, существует «ораторское действие», то есть влияние оратора на публику;

придавая своей речи больше яркости и убедительности благодаря используемым риторическим приемам, оратор стремится как можно быстрее и вернее достичь успеха. Тем не менее, трактат Гуйгу-цзы учит говорить как можно меньше;

и лучше даже, если подданные не видят своего правителя, когда он говорит;

однако он должен подготовить почву для того, чтобы его правильно поняли, еще заранее, в начале процесса, «в верхнем течении реки», разработав эффективную стратегию;

говорить же, предлагать, а также сражаться следует как можно позже, то есть «в нижнем течении реки».

Естественно предположить, что и риторика так же может использоваться для манипулирования. Ибо она предписывает не только просвещать аудиторию, но и стараться понравиться и растрогать слушателей;

довольно часто риторика направлена на то, чтобы заставить людей действовать неосознанно, то есть не под влиянием разума, а под влиянием чувств, на уровне «страстей» («разум» и «чувства» – одно из противопоставлений, введенных в европейскую культуру благодаря риторике). Как бы то ни было, происходит столкновение идей, аргументов, выбор еще не предопределен, свободен, человек может еще принять ту или другую позицию. На этом этапе ясно прослеживается логика, связанная с поисками истины или видимости истины;

следовательно, истину еще можно принять или отвергнуть. Но в Древнем Китае все направлено на то, чтобы подготовить слушателя к надлежащему восприятию того, что вы собираетесь ему сказать. В данном случае сражение должно быть выиграно до того, как оно начнется, то есть до того, как мы начнем говорить.

Все это предполагает, что процесс, связанный с формированием благожелательного отношения к говорящему, происходит не по мере развертывания речи, как того требуют законы красноречия, а гораздо раньше;

не одномоментно (в ходе речи), а беспрестанно. Благодаря тому, что вы убедили другого в том, что между вами сложились доверительные отношения, вы приобретаете над ним власть, возникает симпатия, «склонность», которая побуждает его вас выслушивать.

Можно предположить, что речь строится как такой же поступательный ход событий, что и в рассмотренном выше стратегическом искусстве. Самое главное – «управлять» другим и не допускать, чтобы другой «управлял» вами;

необходимо осуществлять свою власть над ним и не позволять, чтобы ваша «судьба» была бы в руках других людей (Гуйгу-цзы, гл.10, «Моу»;

ср.Сунь-цзы, гл.6, «Сю ши»). Поскольку, согласно идее этого трактата, интересы собеседников неизбежно входят в противоречие, ибо каждый придерживается своей позиции, то, следовательно, другой человек всегда будет играть роль противника;

все должно быть сделано так, чтобы другой почувствовал доверие к вам, но это доверие всегда будет ловушкой.

«Соблазнить», «привлечь», «приманить» – все это предварительные этапы, так же, как и в стратегии, описанной в трактате Сунь-цзы;

все эти действия направлены на то, чтобы подчинить другого своему влиянию (Гуйгу-цзы, гл.2, «Фань ин»;

гл.8, «Мо»). Обычное сравнение в данном случае – это сравнение с удочкой или западней: достаточно недвусмысленно предложить другому «приманку», что-то такое, что, по его мнению, выгодно для него, чтобы сделать этого человека «восприимчивым» и послушным (Гуйгу-цзы, гл.11, «Цзю»). Таким образом, нам будет обеспечена полная инициатива, мы сможем полностью и безраздельно управлять нашим собеседником, каким бы всемогущим правителем он ни был, «как на Востоке, так и на Западе, как на Севере, так и на Юге»;

из него мы сделаем игрушку в наших руках (Гуйгу цзы, гл.З, «Нэй цянь», гл.5, «Фэй цянь») и тогда без всякого труда придем к такому положению, когда в отношениях между нами и им не останется ни малейшей «трещины», хотя со стороны невозможно будет заметить никакого «признака» этой зависимости.

Не так удивительно то, что здесь предлагается (логика мышления прослеживается легко), поразительно другое: положения трактата беспредельно абсолютизируются, распространяются на всех и на все: в данном случае речь идет не о каких-то более или менее бесчестных приемах, а как бы об обычных, нормальных методах, считающихся, вероятно, даже достойными подражания. Предлагается исключить любую возможность выбора, и тогда другой человек (если речь еще может идти о «другом») будет доведен до состояния совершенного безволия и пассивности. Даже Макиавелли до такого не доходил.

www.klinamen.com 2. То, что манипулирование другим человеком является в данном случае единственной целью, видно по следующим двум словам, определяющим содержание и предназначение всего трактата: надо научиться «открывать» и «закрывать» («Гуйгу-цзы», гл.1, «Бай хэ» ). Два обычных действия, просто два жеста:

«открыть» означает побудить другого откровенно изложить то, что он думает, чтобы понять, соответствуют ли его чувства нашим;

«закрыть» означает пойти в противоположном направлении, вызвать реакцию другого человека и проверить, говорит ли он правду. Эти два акта должны происходить по отдельности, по тому что они дополняют друг друга: либо под нашим влиянием другой, отбросив всякую осторожность, «открывает» нам свою душу, либо, напротив, решительно встав на его пути, мы провоцируем его на то, чтобы он, остановившись перед нашим барьером, внезапно проявил свои чувства и мы смогли бы «сделать вывод» о том, насколько правдиво все то, что он говорил.

Первый маневр можно было бы назвать зондирующим, а второй – контрольным;

первый направлен на то, чтобы вызвать нашего собеседника на откровенность и узнать, чего он в действительности желает;

второй должен спровоцировать его реакцию на противодействие и выявить то, что он хотел бы скрыть.

Сочетание этих двух маневров помогает «прозондировать» и «проверить» другого человека: либо следует идти в том направлении, в каком его можно повести за собой, либо – пойти в обратном направлении, чтобы, наблюдая за его реакцией, изучить степень его сопротивления. Поскольку молчание иногда красноречивее слов, недоговоренность также может разоблачить нашего собеседника.

Как в первом, так и во втором случае, «открывает» ли он или «закрывает» рот, говорит ли он свободно или ведет себя сдержанно, другой человек полностью раскрывает себя, и им можно управлять как простым механизмом (действуя подобно двум противоположным и дополняющим друг друга факторам: инь и ян, лежащим в основании всего сущего). Эта дихотомия справедлива также по отношению к природе слова и речи: с одной стороны, существуют положительные начала (ян), предназначенные для того, чтобы «открывать», а с другой – отрицательные начала (инь), которые служат для того, чтобы «закрывать»;

к первым прибегают, чтобы поддержать другого в его начинаниях, ко вторым – чтобы заставить его отказаться от своих намерений. Таким образом, достаточно будет открыть и закрыть, чтобы «больше ничего не выходило» (например, какое-то скрытое чувство – из глубины души другого), или соответственно, чтобы «ничего больше не входило» (например, точка зрения, которую кто-нибудь захочет ему навязать), короче говоря, «чтобы больше ничего не оставалось» на любом уровне – как в отношении индивида, так и семьи, страны и всего мира.

Такое значение речи сродни тому, как понимали ее греки и римляне, различны лишь цели ее использования. Речь в данном случае нужна не для того, чтобы говорить самому, а для того, чтобы вызвать другого на разговор. Она направлена не на то, чтобы обнаружить свои чувства, а на то, чтобы другой обнаружил свои: для того, чтобы можно было приспособиться к нему и, следовательно, расположить его к себе, заставив его поверить нам. По мнению теоретика власти, как только другой станет понятным и ясным для нас, он уже не сможет сопротивляться нам. Термины этого трактата, понятия «открытия» и «закрытия» использовалось сначала для того, чтобы, подвергнув этим действиям другого, изучить «то, что есть» и «то, чего нет в нем», а затем, основываясь на том, что оказывается «полным» или «пустым», правдивым или ложным, иметь возможность «потворствовать его желаниям» и таким образом проникнуть в глубину его души (что представляет собой, как и в стратегии, его «диспозицию», в данном случае – его настроение, намерения и чувства).

Диспозиция и управление, западни и секреты: здесь исключается всякая субъективность, ибо она негативна (так как любой может ею воспользоваться);

безусловно, существуют близкие отношения с другим человеком, но эти отношения нужны только на некоторое время, а затем от них приходится отказываться.

Невозможно, например, представить себе, чтобы здесь можно было добиться близости с другим человеком, проявив лишь немного искренности;

даже не предполагается, что другой просто так скажет то, что он думает. Именно по этой причине полагают, что речь – это прежде всего, ловушка, западня, устроенная для другого;

эту ловушку то «открывают», то «закрывают», чтобы заставить его раскрыть свои планы. В такой ситуации возможны два способа действий (Гуйгу-цзы, гл.2, «Фань ин») Например, когда один человек говорит, другой молчит, и как только что-то не сходится в его высказываниях, он «возвращается к этим словам», чтобы выяснить правду. Поскольку речь служит для того, чтобы «отражать» реальность, а сообщаемые факты должны быть «связаны между собой», следует обратить внимание на то. что сравнивая сказанное, можно многое выяснить;

это позволяет понять то, что «скрывается за словами». Таким образом, не выдавая себя (храня молчание), можно поймать другого в расставленные «сети». В самом деле, как бы мало ни было сказано, и даже если по интересующей нас проблеме вообще ничего не говорится, всегда можно, сопоставив какие-то факты и признаки, сделать соответствующие выводы. Но рассмотрим другую ситуацию, предполагающую использование иного подхода: когда другой человек ничего не говорит, а значит, невозможно ничего выяснить. Тогда необходимо изменить тактику и самому проявить инициативу, направленную на то, чтобы вызвать другого на какие-либо действия. В том случае, когда ему не дают полной информации, «почти ничего» конкретного не сообщают, рано или поздно он раскроет себя. Для этого будет достаточно сыграть на контрасте: следуя в одном направлении, важно принудить другого идти в www.klinamen.com противоположном направлении;

молчать, чтобы вызвать его на разговор, принудив заполнять пустоту;

отступить, чтобы он развернулся, и т.д. Выбрав такую тактику (двигаться в направлении, противоположном ранее намеченному), можно спровоцировать соответствующую реакцию и управлять другим по своему желанию. Я навязываю ему ту роль, которая наилучшим образом соответствует данному моменту:

совершенно очевидно, что достаточно дать толчок какому-либо процессу, чтобы он впоследствии развернулся полностью. Другой отвечает, реагирует высказываниями и действиями, в зависимости от сложившейся ситуации и в соответствии с нашими ожиданиями.

Для того, чтобы прозондировать чувства другого и заставить его их раскрыть (гл.7, «Чуай»), существует и другая тактика: либо мы выбираем то время, когда другой человек больше всего доволен жизнью, ибо когда он находится на вершине удовольствия, то выдает свои самые тайные мысли и чувства;

либо, напротив, выбираем самый тяжелый период в его жизни и действуем таким же образом: во время тяжелых испытаний он также раскрывает свою душу. Дойдя до высшей точки своего счастья или несчастья, под влиянием эмоций он частично или полностью теряет контроль над собой. Вообще говоря, все, что происходит «внутри» человека, всегда проявляется «внешне»;

именно поэтому возможно провести наблюдения и «исходя из того, что мы видим и наблюдаем», сделать вывод о том, чего «мы не видим» (гл.7);

а когда мы таким образом исследовали чувства и мысли собеседника, мы можем быть уверенными в том, что в его линии поведения для нас не будет ничего неожиданного (гл.8). Впрочем, если другому удается ускользнуть от нас, даже несмотря на такую провокацию, связанную с ярко выраженными эмоциями, то, возможно, следует его «оставить в покое» и больше с ним не говорить;

а затем вновь начать действовать, но уже используя другие, вероятно, не столь прямые методы, осведомившись перед этим о его «окружении», происхождении и характере.

Войдя в доверие к другому, обработав его, как драгоценный камень, «нефрит» (мо, ср. гл.8, «Мо»), мы в конце концов заставим его раскрыть то, что находится в глубине его души: в результате ничего не останется от той маски, за которой он мог бы скрыться. Одновременно следует скрывать свои собственные мысли и намерения, не раскрывать своей стратегии, не показывать, как говорится, своей «двери», играть в его глазах роль призрака и духа (гл.2, «Фань ин»). Хотя речь произносится вслух, выставляется напоказ (ян), зреет же она в тени (инь): «открывая» или «закрывая», манипулируя другими, следует действовать тайно, не афишируя своих планов (гл.1, «Бай хэ»);

а когда добиваешься доверительных отношений с другим, чтобы все узнать о нем, естественно, не следует раскрывать перед ним свои карты, стараясь одновременно «делать все необходимое» и «прятать концы» (гл.8, «Мо»).В результате речь должна усилить этот разрыв: другой виден насквозь, а я остаюсь непроницаемым для взора. Как полагают учителя риторики, речь – очень эффективна, но только у того, кто умеет правильно ею пользоваться. Наивно полагать, что это умение заключается в том, чтобы полностью отказаться от общения или использовать обычную ложь, ведь, как уже было показано, симптоматическая природа речи делает это невозможным. Скорее, речь должна быть как можно более искусной, хитрой, изворотливой, полностью реализовать свои функции: я говорю не для того, чтобы что-то сообщить другому, а для того, чтобы заставить его говорить;

и слушаю не для того, чтобы следить за мыслью другого, а для того, чтобы внушить ему свое понимание ситуации.

3. Этот пункт становится решающим в стратегии речи: чтобы управлять другим, я должен сообразовывать свои действия с речью другого;

можно сказать, что только приспосабливаясь к его логике мышления, и следовательно, подчиняясь ей, мы можем быть уверенными, что сможем им управлять. Важно быть уверенными в себе и суметь осуществить эту стратегию. Или, точнее говоря, если довести парадокс до его логического завершения: мы действуем таким образом, чтобы управлять им (то есть для того, чтобы иметь такую возможность). Является ли это парадоксом или совершенно очевидным фактом? Скорее, это игра в слова, до предела обнажающая мысль и выражающая ее в виде парадокса;

и тем не менее, перед нами реальность такого сорта, которую можно увидеть и осознать только после того, как она сформулирована в виде парадокса. В Древнем Китае мысль беспрерывно скользит по поверхности истины, ничего не разворачивая и не уточняя;

истина всегда подразумевается, или точнее, о ней можно только догадываться, никогда не возводя ее в принцип и долго не останавливаясь на ней. Она так глубоко скрыта, что существует риск пройти мимо, не осознав всей важности идей, содержащихся в трактате. Об искусстве манипулирования говорится следующее: «Когда я разными высказываниями провоцирую другого на бурную реакцию, я могу настроиться на его мысли и движения его души станут мне понятны;

таким образом, следуя [за движениями его души], я имею возможность вести его за собой» (Гуйгу-цзы, комм, к гл.2, «фань ин»). «Вести» его за собой – в полном значении этого слова (му): так пастух ведет свое стадо.

Таким образом, мы отдаляемся от европейского мифа об изначально божественной и героической природе власти. Быть первым, действовать, побуждать – это всегда означает одиночество и ответственность, риск и затрату больших усилий. Однако это – также и ликование, счастье, очарование;

но здесь никто не думает об эффективности, а потому все следуют совсем другой логике: логике амбиций и саморазрушения. Ибо получается так, что если здесь и можно стремиться к эффективности, то – как об этом постоянно говорят китайские мудрецы и стратеги, – гораздо полезнее учитывать реальное положение вещей www.klinamen.com и в соответствии с ним вести себя и действовать. То есть, следуя за реальностью и приспосабливаясь к ней, можно добиться власти и могущества и всего того, что они могут дать.

Очевидно, следует разъяснить те положения, неправильная трактовка которых могла бы привести к непониманию всей концепции: желание постепенно захватить всю инициативу, как в речи, так и на войне, вовсе не означает необходимости изменять данную ситуацию. Напротив, тот, кто пытается это сделать, идет на определенный риск;

пролагая «путь», он истощает свои силы, тогда как тот, кто идет по размеченным вехам, не подвергаясь опасности, продвигается вперед свободно и непринужденно, заранее зная, чем руководствоваться. Этот второй человек обладает настоящей властью, тогда как первый не имеет ее. Его поведение становится решительным и последовательным, он добивается беспрекословного подчинения;

стараясь приспособиться к другому, он получает возможность незаметно управлять им. Иначе говоря, продолжая плыть по течению, можно добиться гораздо лучших результатов, чем пытаясь самостоятельно проложить путь вперед. Обычно инициатива в меньшей степени проявляется в начале пути, чем в конце;

способность к активным действиям можно постепенно развить, она является результатом накопленного опыта. Между тем, инициатива может переходить от одного к другому, а потенциал в таком случае меняет свой знак. Инверсия не будет диалектической, как в случае с Господином и Рабом, даже если здесь и есть некоторое сходство, поскольку здесь происходит постоянное, хотя, возможно, и малозаметное преобразование;

никто не осознает этого, даже тот, кого эти изменения касаются в первую очередь, поскольку, действуя сообразно характеру и устремлениям другого, мы незаметно подталкиваем его в нужном нам направлении.

Трактат иллюстрирует вышесказанное на примере действий подданного по отношению к своему правителю ( гл.З, «Нэй цянь»). Как уже говорилось, для того, чтобы понять логику поступков правителя и войти к нему в доверие, важно определить его характер и склонности (неважно каким способом: упирая на «нравственность», «политические виды», стремление к «богатству», «похоть» и т.д.) При использовании речей, соответствующих этим склонностям, нам удается «войти к нему в доверие», как если бы мы правильно подобрали ключ к замку, а тогда уже можно осуществить и наши собственные амбиции.

Достаточно до конца понять духовные помыслы правителя, чтобы затем иметь возможность предсказать, «какие шаги он может предпринять» Как говорится в трактате, «раскрыв замыслы другого», можно им управлять по нашему желанию, не встречая никакого сопротивления: «если вы хотите, чтобы он пришел к вам, он придет к вам», «если вы хотите, чтобы он думал о вас, он будет думать о вас», и т.д. Подданный с такой точностью сумел понять все желания правителя, что тот больше не может обходиться без него;

как видно, в этом случае не только отношения между подданным и правителем претерпели изменения, но, что еще удивительнее, это «осталось совершенно незаметным». Кроме того, эффективность такой политики тем выше, чем последовательнее и искуснее маневры подданного, выбравшего не прямолинейную тактику, связанную с использованием силы, а действующего с опорой на доверительные отношения с правителем.

Как явствует из названия другой главы (гл.5, «Фэй цянь»), мы своей лестью и похвалой доводим партнера до того, что он «возносится», но затем хватаем его «в клещи». Судя по комментарию, чтобы приобрести власть над другим, следует «начать его хвалить до такой степени, чтобы он'Эабыл обо всем и воспарил вверх: он, несомненно, выдаст свои чувства полностью и ничего не скроет, и тогда, в зависимости от того, что ему дорого, можно привязать этого человека так, что он не сможет больше ни повернуться, ни сдвинуться с места». Наши слова так высоко возносят другого, что затем мы сможем легко взять над ним власть: как для того, чтобы «наладить» с ним отношения, так и для того, чтобы «управлять» им по нашему желанию. Трактат предписывает «пойти пустым, а вернуться полным». Лестью и похвалами заставить другого вознестись – это означает пойти «пустым»;

а когда другой раскроет нам свое сердце и расскажет о своих чувствах, вследствие чего станет зависимым от нас – это то, что называют «вернуться полным».

Однако то, как мы будем «восхвалять» и «ловить» другого, полностью зависит от его характера. На деле существует много различных способов «притереться» и приспособиться к другому, изучить его характер и склонности, подчинить его себе;

при этом подход должен соответственно меняться в каждом отдельном случае. Либо можно действовать спокойно и «миролюбиво», либо «неукоснительно» руководствуясь принципами, либо выбирая только то, что доставляет «удовольствие» другому, либо то, что вызывает его «гнев», либо играя на его стремлении к «славе» и т.д. (гл.8, «Мо»;

ср. гл.10, «Моу»). В сущности, всем тем, чем оперирует мудрец (в данном случае имеется в виду стратегия слова), «в равной степени владеют и другие»;

однако лишь он способен использовать все это в своем стремлении подчинить другого и именно этим объясняется успех его речей, которые «внимательно выслушивают».В трактате также подробно анализируются преимущества адаптации. Эффективность таких действий связана с реализацией принципа, о котором мы говорим постоянно: речь идет о формировании естественной склонности. В данном случае имеется в виду симпатия одного человека к другому вследствие родства душ (подобно сухим дровам, вспыхивающим первыми, как только они брошены в огонь, или влажной почве, быстрее сухой земли впитывающей воду). Подобное притягивает подобное sponte sua, следовательно, адаптироваться к другому означает создать в себе нечто подобное ему и тем самым привлечь его к себе.

www.klinamen.com 4. «Трудность владения речью», говорит «легист», теоретик авторитаризма, заключается в необходимости «исследовать сознание того, к кому мы обращаемся, с тем, чтобы наша речь была адекватна» (Хань Фэй-цзы, гл.12, «Шуи нань»). Очевидно, самое сложное заключается не в том, чтобы убедить другого при помощи достаточно веских доводов, а в том, чтобы речь была уместна, адекватна ситуации: если кто-то любит славу, а собеседник говорит с ним о материальных благах, то он будет смотреть на собеседника с презрением, сочтет его подлым и низким человеком и прогонит его;

если же, напротив, он думает о материальной выгоде, а мы говорим с ним о славе, он будет считать наши слова неинтересными для него, «потому что они слишком далеки от реальности», и в обоих случаях мы ничего не добьемся.

Однако все обстоит намного сложнее, чем может показаться сначала. Возможно, что в глубине души он думает только о своих интересах, но хочет казаться жаждущим славы;

если мы будем говорить с ним о славе, он сделает вид, что слушает нас, а на самом деле будет отдаляться от нас;

но если мы заговорим с ним о чем-то материальном, то он будет, без сомнения, нас слушать с большим интересом, однако постарается не показывать этого и в конце концов, отошлет нас, чтобы не потерять уважения окружающих.

Представляется вполне возможным объяснить, что помешало риторике развиться в Китае – в отличие от Греции. В древних городах-государствах Греции оратор обращается к представительной группе людей:

например, это может быть суд, Совет, народное собрание;

если ему и приходится учитывать состояние духа публики, все же он не может проникнуть в логику мышления каждого члена коллектива, перед которым выступает. Кроме того, его речь обычно разворачивается на фоне дискуссии. Одна речь против другой речи, логос против логоса;

она опровергает что-либо или предназначена для того, чтобы ее оспорили.

Следовательно, автор вынужден подкреплять свою речь такими доводами, которые будут считаться самыми вескими, даже если они на самом деле таковыми не являются, обращаться к строгой логической аргументации, которую можно считать общим знаменателем человеческой мысли.

Следует отметить, что в Китае, как и при любом монархическом режиме (впрочем, в Китае никогда и не было другого – и сегодня то же: Партия), речь, обращенная к правителю, не теряет своего приватного, частного характера;

она разворачивается в нужном для собеседника направлении и говорящий старается не доказать что-либо, а войти в доверие – не вступая в какие-либо дискуссии, придерживаясь уклончивых фраз.

В таком случае к логическому рассуждению прибегают для того, чтобы сбить собеседника с толку: если правитель действительно чего-то страстно жаждет, то следует, как советует теоретик деспотизма, убедить его в том, что его желания полностью соответствуют «общественному долгу»;

и если его неудержимо влечет к чему-то низкому, недостойному, необходимо «превозносить положительные стороны» и «преуменьшать неблаговидные аспекты» таких желаний. В этом случае достижение благорасположения правителя является только предварительной ступенью: «Если вы добьетесь любви правителя, то ваши просвещенные речи будут вполне уместны, и кроме того, вы будете пользоваться его благосклонностью;

но если вас ненавидят, ваше мнение будет неуместным,вас будут считать преступником и отдалят от правителя». При этом от «уст» (это интересно отметить, ведь уста богини Пейто – священный символ риторики) центр внимания переносится к «уху»;

возможность завладеть ухом правителя становится гарантией успеха.

Но поскольку целью теоретика авторитаризма является неограниченная власть правителя, то он старается содействовать успешному осуществлению политики деспота, а не подданных. Даже более того: он решительно настроен против любых интересов и действий своих подданных, так как их позиция и позиция сюзерена, по его мнению, прямо противоположны;

в результате можно ожидать, что поиски благосклонности правителя могут быть восприняты негативно.

После всех рекомендаций, приведенных в трактате, дается следующее предостережение (Хань Фэй-цзы, гл.14, «Цзянь цзи ши чэнь»): главной задачей правителя, дорожащего своим авторитетом, является необходимость остерегаться всех тех, кто при помощи любезных речей захочет приблизиться к нему.

Поэтому любые тайные и коварные поползновения войти в доверие к правителю должны немедленно разоблачаться;

только настороженное отношение ко всем и всему может оградить правителя от козней, которые строятся вокруг него. Впрочем, такое недоверие должно проявляться не столько по отношению к другим людям, сколько по отношению к самому себе, своему взгляду на других. Ибо очевидно, что «из-за ранее установившихся доверительных отношений с другим», он будет вынужден «доверять тому, что тот говорит»;

высказывая свое мнение, исходя из своих интересов, другой пытается завоевать расположение правителя для того, чтобы впоследствии злоупотребить ими и присвоить себе его власть. Правитель должен подозрительно относиться ко всяким проявлениям лести и подобострастия – только таким образом он сможет сохранить всю полноту власти.

Связь между риторикой и демократией, сущностная для нашей европейской культуры, особенно хорошо видится извне – в частности, из Китая. Две противоположные процедуры – убеждение людей и манипуляция ими – выходят за пределы исторических эпох, обусловивших их появление (на уровне государственном или частном). Одни традиции избирают путь прямого столкновения и состязания мнений, другие отдают предпочтение обходному маневру.

www.klinamen.com Вне контекста эти процедуры составляют две противоположные линии поведения людей. В одном случае на «другого» оказывается «словесное» давление при помощи пылких доводов и доказательств: такое увещевание происходит публично, «на глазах у всех» и основывается на силе воздействия речи, на ораторском искусстве, неотделимом от деятельности разума. Красноречие здесь фактически соединяет в себе и театральность, и логику – эти две составляющие дошедшего до нас древнегреческого наследия.

В другом случае производится манипуляция, скрытое воздействие на ситуацию, позволяющее обходными путями добраться до противника, и, действуя незаметно, на основе лишь эффекта, получаемого от использования сложившихся обстоятельств, «взять его в кольцо» и обезоружить.

Давным-давно князю У из княжества Чжэн вздумалось напасть на княжество Ху. Для этого, как говорится в трактате об управлении государством, князь У объявил, что выдаст свою дочь замуж за князя Ху и стал готовиться к свадьбе. Тем самым ему удалось расположить к себе князя Ху и «направить его мысли к наслаждению».

Затем он обратился с вопросом к своим советникам: «Мне хотелось бы задать работу моим войскам;

на кого я могу напасть?» Крупный военачальник Гуань Цыси ответил: «На княжество Ху». Князь У впал в ярость и приказал казнить военачальника, повторяя: «Княжество Ху – братская держава. Как можно было быть столь безрассудным, чтобы дать мне совет напасть на нее?» В итоге государь Ху решил, что княжество Чжэн благорасположено к нему и оставил помыслы об обороне. Войска Чжэн внезапно атаковали княжество Ху и захватили его.

www.klinamen.com Глава XI. ОБРАЗ ВОДЫ 1. Один образ постоянно повторяется в философских текстах Древнего Китая, освежая их и устанавливая их внутренние связи – это образ воды. Вода, говорит Лао-Цзы (8) – это то, что ближе всего к «Пути», дао. Она не есть сам Путь, так как вода – это особая, отличная от других реальность, в то время как Путь охватывает реальность во всей ее полноте, объемлет все противоречия: если вода представляет собой «актуализацию» реальной формы, то Путь возвращает нас к неразличимой сущности вещей. Тем не менее, поскольку вода совершенно податлива, текуча, неуловима, бесформенна и никогда не прекращает своего движения и не может иссякнуть, вода выводит нас на дорогу к Пути, возвышает нас до всеобщего. Его невозможно увидеть или назвать (отделить от других);

от него все исходит и к нему все возвращается.

Таким образом, из всех актуализированных форм вода, вероятно, представляет собой такую формой реальности, которая актуализировалась в наименьшей степени: она не принимает никакой определенной формы, не застывает в каком-либо определенном месте. Вода в наименьшей степени соответствует понятию вещи – самая живая, самая подвижная вещь.

Поэты и философы часто воспевали воду за ее чистоту;

в бесплодной пустыне она служит для утоления жажды, она – как источник жизни для души. Высказывания Гераклита «все течет (или «нельзя войти два раза в один и тот же поток» – фрагм. 134 (94)), в философии ассоциируется с ощущением эфемерности, мимолетности и невесомости существования: «мы существуем и не существуем» - фрагм. 133 (49а)). Столь же лаконичному восклицанию Конфуция, произнесенноу, по преданию, на берегу реки – «Так же постоянно день переходит в ночь» («Лунь юй», IX, 16) – соответствует традиция восхищаться этим беспрерывным течением, подобным всеобщему процессу мироздания, источник которого неиссякаем (ср. Мэн-цзы, IV, В, 18). Внешне совершенно обыденный, образ воды, с одной стороны, имеет признаки небытия, а с другой, представляет собой основу имманентности. Ибо вода постоянно самовозрождается и, притекая из невидимых верховьев, никогда не прекращает своего движения, иллюстрируя само понятие эффективности.

Или – что представляет собой «достижение эффекта».

Образ воды освящает различные аспекты этих понятий, так как в нем отражено все. До такой степени, что когда начинают говорить о воде, замечает Лао-цзы, «речь, кажется, имеет обратный смысл» и лишний раз заставляет поверить в парадокс: «В мире нет ничего более податливого и более слабого, чем вода, но чтобы бороться с тем, что является твердым и сильным, ничто не может ее превзойти», – а также «заменить» ее (Лао-цзы, 78). И еще, вода – это «самое гибкое и податливое, которое берет верх над самым твердым» (Лао-цзы, 43). Ведь коль скоро в ней нет жесткости и неподвижности, не существует и такого места, куда бы она не проникала – причем сама она не «ломается» (ср. Ван Би). Очевидно, что когда кто либо «желает сохранить свою силу, то он не будет сильным;

только сохраняя гибкость и податливость, можно оставаться сильным» (Лао-цзы, 52);

и еще: только если не сопротивляешься, становишься самым сильным и стойким.

В этом вода противоположна камню: будучи твердым, камень истирается и разбивается, даже такой долговечный камень, как нефрит;

своей неподвижностью и твердостью камень воплощает то, что дошло «до предела своей актуализации» (Лао-цзы, 38, ср. комм. Ван Би) и застыло в своих очертаниях. Податливость воды, напротив, напоминает гибкость тела грудного ребенка (Лао-цзы, 76). Когда человек рождается, когда прорастает растение, нежность и гибкость тела ребенка, так же как хрупкость раскачивающихся побегов, полны жизни и веселья, тогда как после смерти тело человека или дерева всегда бывает затвердевшим и высохшим. Все это, утверждает Лао-цзы, применимо к стратегии: когда войска тверды и непоколебимы, они вряд ли сумеют победить.«Слабость» – это тот путь, по которому следует дао, одерживая победу над силой (Лао-цзы, 40). Поскольку настоящей силой является скрытая, внутренняя сила, а не та, которая, чтобы проявить себя, должна напрягаться и, напрягаясь, приходит к тому, что ломается или, по крайней мере, истощается. Иначе говоря, настоящая сила – это не то могущество, которое выставлено напоказ, но потенциальная мощь;

в стратегии, например, это потенциал ситуации, тот, что подобен скопившейся воде.

«Войска используются военачальником в бою, как скопившаяся вода, когда она идет напролом и устремляется в бездну» (Сунь-цзы, гл.4, »Син» конец);

из-за большой разности высот и узости русла реки сила воды может возрасти настолько, что она сможет гнать вперед камни (там же, гл.5, «Ши»). Хотя вода по природе своей «податлива и мягка», а камни – «тверды и тяжелы» (Ду My) вода преодолевает вес камней только благодаря своему удачному положению. В результате можно сказать, что настоящую силу в наибольшей степени характеризует то, что она не принуждает себя. Китайские мыслители вновь и вновь возвращаются к этому положению: воде по природе свойственно течь вниз;

если ей удается нести своим течением даже камни, то это является результатом того, что она стремится сверху вниз, под уклон, встретившийся на ее пути.

Вода – это образ того, что постоянно ищет выхода, стремится продолжать свой путь, но не нарушает при этом своей естественной склонности, а постоянно следует ей: «Построение войск должно походить на движение воды. Так же, как воде свойственно избегать того, что наверху, и стремиться к тому, что внизу, www.klinamen.com войска должны избегать укрепленных позиций противника и нападать на слабые позиции» (Сунь-цзы, гл.6, «Сю ши»). Сильные позиции – это такие позиции, где противник – «полный», где он преграждает путь нашим войскам, «слабые позиции» – это позиции, где он – «пустой», то есть не имеет достаточного количества воинов или ему-не хватает средств для сопротивления: стратег, как и вода, обходит все препятствия и проникает туда, где для него открыт путь;

как и вода, он все время идет по пути наименьшего сопротивления и в любой момент находит, где легче всего пройти.

2. Это положение «внизу», направление, к которому вода беспрестанно стремится, стекая по своему руслу, позволяет ей побеждать. Если большие реки и море могут «господствовать над сотнями речушек», как мы уже видели (Лао-цзы, 66, ср. выше, гл.7), то это возможно только в силу того, что они находятся ниже. Первый смысл этого наблюдения совершенно понятен для нас: вся мощь концентрируется внизу, в устье. Море наполняется за счет всех вод мира, стекающих к нему, не тратя сил на их поиски;

воды устремляются к морю и втекают в него, исходя лишь из естественной склонности, морю только остается их принять. Но кроме того, можно обнаружить еще один смысл – связанный с искусством стратегии, которое, кажется, не соответствует обычным взглядам, а даже является противоположным общепринятому: стремясь вниз, вода «никогда не падает» (Лао-цзы, 8).

Мы оказываемся внизу – мы не вступаем в бой. Самая лучшая стратегия – это начать с того, чтобы уйти от стратегии противостояния, отойти от любого соперничества;

такая стратегия противоположна обычной.

Ибо тот, кто не нападает, также и не подвергается нападению (Лао-цзы, 22). Не только потому, что об этом никто не подумает, но и потому, что это не удастся осуществить – ибо никто не найдет повода начать борьбу. Сознательно уйдя в самый низ, туда, где другому находиться противно, мы лишаем его возможности начать противостояние и соперничество и тем самым полностью обезвреживаем;

препятствуя проявлению вражды, врага заранее выводят из игры. Еще раз можно сказать, что все зависит от условий, при которых, принимая удобную позицию, мы одновременно добиваемся и другой цели: заняв по своей воле нижнюю позицию по отношению к другим, я отнимаю у них возможность загнать меня на эту позицию, парализую их агрессивность. Тот, кто обладает в полной мере такойспособностью, подобен новорожденному ребенку;

он становится неуязвим (Лао-цзы, 55). Напротив, тот, кто действует силой, заставляет других поступать так же по отношению к нему: он сам дает им оружие, сам себя ставит под удар (ср.Ван Би, 49).

Это соответствует общему принципу: самый естественный «путь к Небу» – суметь победить, не нападая (Лао-цзы, 73). Лао-цзы применяет этот принцип к стратегии: хороший военачальник не бывает «воинственным», то есть, поясняет толкователь (Ван Би, 69), он не стремится опередить и напасть;

другими словами, «тот, кто способен победить противника, не завязывает с ним бой». При помощи этой «способности к не-нападению» можно должным образом «использовать силу». Но как понять такое отношение к другому, при котором удается победить его без всяких столкновений? Лао-цзы объясняет это рядом парадоксальных формулировок без расшифровки (по типу формулы «действовать без действия»):

«Отправиться в поход без того, чтобы был поход», «Засучить рукава без того, чтобы были рукава», «Броситься в бой без того, чтобы был противник», или «Крепко держать в руках без того, чтобы было оружие» (69). Это означает, что «сопротивление не проявляется до того, как начат бой», лаконично добавляет автор. Можно развернуть это высказывание: мы оказываем давление на противника – ибо в самом деле существует определенное давление, напряжение, угроза, – но не в виде наступления (мы даже готовы к отступлению), без каких-либо открытых проявлений силы – то есть мы не стремимся встретиться с противником лицом к лицу в определенном месте и в определенный момент – предприняв военный поход, взяв в руки оружие и ринувшись в атаку.

«Поход» в самом деле осуществляется, но не совсем такой поход, который обычно обозначается этим словом. Есть такое действие, как «засучивание рукавов», но мы не можем наблюдать за чем-либо, воплощающим это действие, то есть виден акт, но не объект (индивидуальный и ограниченный), на который направлено это действие.

В результате нет ничего ощутимого, что предоставило бы противнику возможность наконец собраться с силами и оказать отпор. Он будет разгромлен, не имея возможности даже начать сражение, – он вовсе не встретит противника: давление проявляется, но не осуществляется полностью (следовательно, оно ограничено), все удается проделать, не прикладывая усилия к какой-то одной конкретной точке, где это усилие могло бы спровоцировать сопротивление. Противник, попав в такое беспрерывное течение, как бы в поток воды, не способен даже ухватиться за какую-либо неровность или шероховатость. Бою как событию противопоставляется непрерывность развертывания действия, в ходе которого противостояние враждующих сторон постепенно уменьшается – не столько в результате истощения сил, сколько благодаря умению предупредить действия противника, сломить его сопротивление, парализовать его волю. Речь идет о том, чтобы «побеждать изо дня в день» подхватывает эту мысль автор трактата о дипломатии (Гуйгу-цзы, гл. 8 «Мо»), то есть в результате постоянной борьбы, проходящей без выраженных столкновений. Борьба постоянная, но рассеянная, повсеместная, борьба, которую остерегаются завязать открыто и явно: страна «ничего на нее не тратит», а другие даже не осознают «насколько они подчинены и зависимы». До сих пор www.klinamen.com нигде, кроме трактата о военной стратегии, одна из глав которого все же посвящена «атаке» (Сунь-цзы, гл. «Моу гун»), не дается советов насчет нападения: «Одержать сто побед в ста битвах – относительное благо, но добиться подчинения противника, не начиная борьбы, – предел совершенства». Таким образом «искусный военачальник подавляет противника, не нападая на него, разрушает страну противника без длительных походов и осад. В конце концов, такое поступательное движение, направленное на осуществление определенных целей, скорее приведет к успеху, чем ряд сражений, очень ярких и зрелищных, но неминуемо вызывающих отпор, причем результат их невозможно точно предсказать.

3. Еще один образ, используемый в военном трактате, позволяет точнее почувствовать, от чего зависит успех: «Рельеф местности обуславливает течение воды, а противник обуславливает победу» (Сунь-цзы, гл.

6, «Сю ши»). Этот образ следует понимать буквально. Он приводится не для того чтобы проиллюстрировать какой-либо ранее провозглашенный принцип, впоследствии он также не толкуется;

именно в этом сравнении намечается и развертывается теория. Точнее, идея уже давно носилась в воздухе, но только здесь она окончательно выкристаллизовывается. Сама по себе вода не имеет определенной формы, она постоянно меняется, приспосабливается и, именно благодаря умению приспособиться она может беспрепятственно течь все дальше и дальше. Таким же образом, как мы видели, лишь приспосабливаясь к противнику, можно взять над ним верх. Позиция противника для меня – то же самое, что рельеф местности для воды: я изучаю эту позицию, приспосабливаюсь к ней, вместо того, чтобы противодействовать ей и менять в ней что-либо;

короче говоря, я не оказываю сопротивления, а сообразуюсь с существующей ситуацией, и тогда победа неминуема и необратима, так же, как течение воды, беспечно уносящейся все ниже и ниже. Форма воды «не заключена в воде», но происходит от рельефа;

так же и «военный потенциал – не во мне» (Ду My), а происходит от моего противника. Возможно, он и не во мне (иначе я мог бы его исчерпать), и не в другом;

скорее всего, это я его вытягиваю из моего противника. Иначе говоря, потенциал не связан с противостоянием сил, когда одна сторона нападает на другую и каждая обладает определенной силой;

потенциал является потенциалом ситуации;

ход развития этой ситуации позволяет нам постоянно наращивать нашу силу без необходимости прикладывать какие-либо усилия. Потенциал заключается в возможностях ситуации: так рельеф местности создает условия, необходимые для течения воды, и она успешно использует его возможности. Таким образом: «Соответствовать противнику – вот что необходимо для создания потенциала» [76] (Мэй Яочэнь). А развивается этот потенциал в результате манипуляций, которым хорошо поддается: если войска противника наступают, я наношу им удар, если они полны энтузиазма и рвутся в бой, я их «ослабляю»;

если полководец «полон спеси и высокомерия», мне выгоднее «унизить» его;

если он «алчен», то надо «подкупить» его и т.д. (Ли Цюань). Поскольку вода свободна в своем движении, она может воспользоваться малейшими неровностями почвы, чтобы продвинуться вперед;

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.