WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Милош Форман (родился в 1932 году) режиссер со всемирной славой, автор таких шедевров мирового кино, как «Пролетая над гнездом кукушки», «Рэгтайм», «Амадей». ...»

-- [ Страница 3 ] --

Последовала еще одна короткая пауза, и на зрителей об рушился гимн СССР, встреченный самым громким хохо том, который когда-либо выпадал на долю «Латерны маги ки». Театр содрогался от фундамента до крыши, и ни один эпизод нашего шоу не смог сравняться по успеху с этой увертюрой, так что уже на следующий вечер наше руковод ство отменило исполнение обоих гимнов.

А в это время в Чехословакии Яна снималась в какой-то картине. Она, конечно, знала, что в Лондоне я живу с танцовщицей. Однажды вечером она позвонила мне в гос тиницу.

— Я просто хочу сказать, Милош, если ты хочешь ос таться за границей, то пожалуйста.

— Я не хочу.

— Ну ладно, в общем, я просто хотела сказать тебе, что бы ты не возвращался из-за меня. У меня есть другой.

Ее слова подействовали на меня как удар по почкам.

В этот момент я понял, как сильно люблю ее.

Яна могла не церемониться со мной после того, как я вел себя по отношению к ней, и тем не менее она позвони ла и открыто говорила со мной по телефону, что было весь ма смелым поступком. Она здорово рисковала из-за меня, но у Яны всегда был сильный характер. Вдруг я увидел с пугающей ясностью, что просто принял желание и физи ческое влечение за более глубокие чувства, но обратного пути у меня уже нет. Я был дураком, и я ее потерял.

Все еще пытаясь быть честным со всеми, я пошел к моей танцовщице и честно рассказал ей все, что вдруг понял о своем разбитом сердце.

— Да я все это давно знала, — сказала она.

Если бы я мог вернуть время назад, я никогда не стал бы говорить о своих чувствах ни одной из них.

К тому времени как мы вернулись из Лондона, Яна ушла из нашего жилища. Я узнал, что она встречается с немец ким актером, с которым познакомилась на съемках своего последнего фильма. Она подала на развод, и я увиделся с ней только в суде. Там ее сопровождала какая-то пожилая дама, много поговорить не удалось. Но все, что было ска зано, было пронизано горечью. Я ушел из суда и поклялся никогда больше не жениться.

Все в комнате на улице Вшердова напоминало мне о Яне и о моей глупости. Когда я понял, что не могу больше там находиться, я пошел повидаться с Яниным отцом. Я всегда любил этого водителя грузовика и хорошо с ним ладил. Он откупорил в честь моего прихода бутылку сливовицы.

— Это я во всем виноват, пан Брейха, — сказал я стари ку. — Я все натворил.

— Ни в чем ты не виноват, Милош. Это жизнь все на творила, — сказал мой тесть-философ. — Я хотел бы, что бы этого не случилось... И подумать только, что теперь она выйдет замуж за фрица, черт его побери!

Я был потрясен. Яна показалась мне в суде такой груст ной.

— Я не пойду на эту чертову свадьбу! — продолжал пан Брейха. — Ни за что. Он не только фриц, он еще и актер.

Мне пришлось употребить все свое красноречие и всю бу тылку сливовицы, чтобы убедить пана Брейху, который вер нулся с войны, пылая ненавистью ко всему немецкому, пойти на свадьбу дочери. Мы оба понимали, как ей будет больно, если он не придет, и он не хотел причинять ей боль, так что в конце концов он со мной согласился.

Свадьба должна была состояться в модном отеле в Карловых Варах.

— Не знаю, как туда добраться, — сказал старик. — Уж точно я не поеду в этой дурацкой немецкой машине.

Я предложил довезти его. Это был чистейший мазохизм, но я отвез моего бывшего тестя на свадьбу моей бывшей жены, хотя и не доехал до самого отеля. Я остановился на окраине курортного города.

— Вы сможете дойти туда сами? — спросил я пана Брей ху. — Я не хочу, чтобы меня видели.

— Конечно! — ответил старик. — Я тоже не хочу, чтобы они тебя видели.

Он вышел из машины и пошел по пыльной дороге. На нем был черный костюм и сверкающие ботинки.

Брак длился не дольше, чем обычное пребывание на кар ловарском курорте.

Позже мы с Яной стали добрыми друзьями. Она призна лась мне, что во втором муже ее больше всего привлекало то, что она не понимала его. Она плохо говорила по-немец ки, а он не говорил по-чешски, поэтому они почти не зна ли друг друга. Как только они научились общаться, их брак распался.

Я все еще переживал свой развод, когда новый исполни тельный директор «Латерны магики» вызвал меня в свой ка бинет. Этот человек поступил на работу незадолго до уволь нения Радока, и я знал о нем только то, что он наполовину русский и здорово пьет. Звали его Борис Михайлов, и очень скоро я понял, что он из себя представляет.

— Товарищ Форман, теперь мы стали очень важным по литическим учреждением. Я бы хотел, чтобы вы подали за явление об уходе.

В этой ситуации мне не хватало еще только потерять ра боту, и какое-то время я сидел перед ним не в состоянии собраться с мыслями. Прежде меня никогда не увольняли, я был просто в шоке. Я бы еще понял, если бы все это произошло раньше, когда Михайлов дал пинка под зад Ра доку и Ивану, но сейчас, когда мы оба только что верну лись из поездки в Англию — поездки, которую никак нельзя было считать провалом, я был уверен, что мое рабо чее место в безопасности.

— Нет, я не подам заявления, товарищ директор, — сказал я так твердо, как только мог. — Моя совесть чиста.

— Вы совершаете ошибку, — зловещим голосом возра зил Михайлов.

На сей раз он отпустил меня с миром, но вскоре вызвал опять.

— Товарищ Форман, где вы были семнадцатого июля прошлого года?

— Неужели я помню?

— Подобный день не так-то легко забыть!

Все это мне не понравилось. Я покопался в памяти, пы таясь сообразить, что за камень он прятал за пазухой.

— Но меня даже не было в Праге! В июле я был в Брюс селе!

— Правильно.

— Не помню. Это было полгода назад.

Он посмотрел на листок бумаги, лежавший на столе.

— А имя Элла Фицджеральд вам ничего не говорит?

Оказалось, что у Михайлова были записаны даты всех моих посещений американского павильона. Судя по всему, у директора были поминутные сведения о моем пребывании в Брюсселе, и все, что я там делал, было политически не благонадежным. Мои поступки превращали меня в прихвос тня империалистов. За мной внимательно следили в Бель гии, а я ни о чем не догадывался.

Я был конченым человеком, и не имело никакого смыс ла как-то выкручиваться, но теперь, когда рухнула вся моя жизнь, мне было уже наплевать.

— Можете выгнать меня, но я этого заявления не напи шу — таков был мой окончательный ответ директору.

— Это неразумно, — сказал Михайлов.

Спустя несколько дней товарищ Покорный, кадровик те атра, уволил меня.

— Вы, товарищ, политически неблагонадежны, — ска зал он при этом.

Вскоре после меня уволили и двух последних авторов шоу, то есть изгнали всех создателей второго «Волшебного фонаря». Потом я узнал, что весь сценарий был переписан, чтобы придать шоу идеологическую чистоту. Я был уверен, что его безнадежно испортили. Впрочем, я ошибся. «Вели кая чистка» не оставила почти никаких следов. Только тот, кто знал наизусть весь сценарий, мог заметить, что измене на та или иная строчка, выкинут кусочек эпизода, заменена картинка. Явно изменился только коллектив создателей.

Теперь перечень авторов шоу возглавлял Борис Михайлов, и я наконец понял суть происшедшего: он выгнал нас всех, чтобы вместе со своими политическими дружками наложить лапу на наши гонорары. Шоу шло в Праге многие годы и принесло «авторам» немало денег. Этот тип не стеснялся даже называть заместителя премьер-министра Чехословакии невольным вдохновителем своего замысла.

Когда прошел первый шок, я почти что восхищался Ми хайловым. В любом случае делать нам было нечего. Просто в условиях коммунизма в шоу-бизнесе произошли неизбеж ные изменения.

Товарищ президент и его радио Я всегда знал, что не на всю жизнь останусь в команде Радока, ведь я хотел стать самостоятельным режиссером-по становщиком. Даже когда я просто помогал Радоку и учил ся у него на постановке первого «Волшебного фонаря», я не прерывал свои связи с киноиндустрией и написал сценарий вместе с Иозефом Шкворецким.

Шкворецкий вырос в Находе и описал городок в своих романах, но он был на несколько лет старше меня, и во время войны нам не пришлось встретиться. Я познакомился с ним, когда он уже стал известным писателем, автором романа «Трусы». В этой прекрасной книге речь идет о жиз ни подростка — поклонника джаза в последние дни войны, а реалистическое описание русских солдат привело в ярость коммунистических руководителей культуры. Книгу быстро запретили, но Шкворецкому повезло — запрет не коснулся его остальных произведений, поэтому мы смогли приступить к созданию сценария по одной из его новелл. Она называ лась «Маленькая джазовая серенада» и описывала приключе ния джаз-банда во время войны.

Закончив сценарий, мы представили его в «Баррандов» под оптимистическим названием «Джаз-банд победил»;

в тактических целях был добавлен подзаголовок «Антифашист ская музыкальная комедия», но это нам не помогло. Бар рандовские специалисты по сценариям не сочли наше творе ние достаточно прогрессивным.

Мы с Иозефом были еще молоды и наивны, и нам не хо телось верить, что специалистам нельзя угодить. Мы пере писали сценарий. В соответствии с высказанными пожела ниями мы превратили джаз-банд в симфонический оркестр, а позже он стал уже духовым. Но чем больше изменений мы вносили, тем больше их требовали на «Баррандове».

Вскоре музыканты вообще исчезли из сценария, и мы стали сочинять фильм о войне. Потом на каком-то обсужде нии кто-то проницательно заметил, что непонятно, почему сценарий называется «Джаз-банд победил», если никакого джаз-банда нет и в помине, и почему это называется музы кальной комедией, когда на самом деле это самая настоя щая трагедия. Тогда мы повели себя умнее и стали понем ногу вставлять первоначальные эпизоды. На новом обсуж дении оказалось, что эти эпизоды совсем не раздражают специалистов. Они попросту забыли и про них, и про свои замечания.

К тому времени когда проект был принят к производ ству, нам почти что удалось вернуться к первоначальному варианту сценария. Я должен был стать постановщиком фильма в творческом объединении Шебора — Бора и жаж дал воспользоваться предоставившимся шансом, когда вне запно нам сообщили, что весь проект забраковали. Решение пришло из инстанций, которые не привыкли давать объяс нение своим поступкам, и мне пришлось долго докапывать ся до-причин происшедшего.

Партийный лидер, президент Антонин Новотный, много слушал радио и однажды узнал из программы новостей, что на киностудии «Баррандов» готовится экранизация неболь шого рассказа Иозефа Шкворецкого. Это имя насторожило его, Новотный вспомнил о «Трусах» и взбеленился. Он ре шил, что кто-то осмеливается противоречить его распоряже ниям и собирается снимать фильм по запрещенному произ ведению. Немедленно был отдан приказ о прекращении ра бот по нашему проекту.

Мой «источник информации» уверял, что Новотный просто перепутал два разных произведения Шкворецкого, и я решил сделать все возможное, чтобы положить конец это му недоразумению. В отличие от первого романа наш рас сказ был официально напечатан, и никаких «идеологиче ских» возражений против него не выдвигалось, что давало мне хорошие аргументы. Мне удалось пробиться через не сколько кабинетов к чиновнику отдела культуры компартии.

Этот мрачный товарищ считался очень влиятельной фигу рой, но меня поразило, что он был относительно здраво мыслящим коммунистом. Он выслушал меня с определен ной симпатией, а потом окончательно похоронил мой про ект, сделав при этом замечание, которое одно может ска зать о природе нашего бесклассового общества больше, чем многие книжные тома:

— Товарищ Форман, позвольте дать вам маленький дру жеский совет. Забудьте обо всем этом деле и продолжайте работать. Может быть, все ваши выводы совершенно вер ны, вы очень убедительны. Но поверьте, даже если вы пра вы на все сто процентов, никто никогда не пойдет и не ска жет товарищу президенту, что он не прав.

Второе «я» Каждый человек накапливает за свою жизнь какие-то слу чайные наблюдения и незначительные выводы, не зная, сможет ли он когда-нибудь ими воспользоваться. Большин ство из них так и остаются невостребованными, но сплошь и рядом бывает так, что вы можете лучше разобраться в новой ситуации, вспомнив о чем-то, что запало вам в голову много лет назад. В конце пятидесятых годов в клинике «Катержин ки», в которой было большое психиатрическое отделение, я открыл для себя всю банальность сумасшествия. Я не обра щался к этим впечатлениям до 1975 года, когда снимал в Сейлеме, штат Орегон, «Пролетая над гнездом кукушки».

Я всегда был ипохондриком, потому что, оглядываясь сейчас на свою жизнь, я вижу в ней только череду потряса ющих удач и жду, когда настанет время расплачиваться за них. Если я узнаю из выпуска новостей о новом заболева нии или эпидемии, я всегда думаю: «Ага! Этим и кончится!» Сразу же после этого я должен обзавестись учебником с описанием симптомов этой болезни.

В конце пятидесятых годов самым модным нездоровьем в Чехословакии было нервное истощение, потому что чув ствительные люди, у которых были нелады с госбезопаснос тью, пользовались этим диагнозом, чтобы избежать пресле дований. Нервное истощение снимало с вас ответствен ность за ваши поступки. В то время все в моей жизни шло не так. Я разрушил собственный брак, меня выгнали с ра боты, я не мог снимать кино. Впервые в жизни я чувство вал себя проигравшим, и мое нервное состояние заставило меня искать помощи в «Катержинках». У меня были знако мые в этой клинике, поэтому в течение месяца я приходил туда раз в неделю и мне вводили в вену какое-то очень успо каивающее снадобье. Может быть, это был просто валиум, но я чувствовал себя отлично.

В «Катержинках» не было отдельных палат, поэтому я приходил, переодевался в больничный халат и ложился на одну из сорока коек, впихнутых в одну комнату. Медсестра втыкала мне в руку иглу, по прозрачным трубочкам в меня текло лекарство, а я лежал и наблюдал за больными.

Это наблюдение за психиатрическим отделением быстро изменило мое театральное представление о душевноболь ных, которое я составил по фильмам. Я думал, что сума сшедшие совершают разные странные поступки, но на са мом деле они старались быть совершенно нормальными.

Просто у них это почему-то не получалось. Банальность по вседневной жизни распространяется и на сумасшествие. Од нажды я лежал, прикованный к прибору для внутривенных инъекций в глубине палаты, когда с одной из соседних коек поднялся молодой человек. Это был крепкого сложения па рень лет двадцати пяти, с располагающей улыбкой. Он был одет в клетчатый банный халат поверх полосатой пижамы, но при этом его грязноватые волосы были зачесаны назад с определенным шиком.

— Я слышал, ты работаешь в кино, — сказал он.

— Да, раньше работал.

— Я просто хочу объяснить тебе, что я оказался здесь из за этого проклятого кино.

— Н-ну, я понимаю.

— Черт побери! Да у меня жена актриса, и она меня так любит, что ей только того и надо, что быть все время со мной. Так они меня сюда заперли, чтобы снимать ее в но вой картине, потому что они все хотят с ней спать, и я не могу выйти из этого бардака, чтоб его! А ты им скажи, что я все равно отсюда выберусь и что я все знаю про то, что они с ней делают! Ты скажи этим сукиным детям, что я из этого клоповника выйду, а когда выйду, я их найду! Я люб лю мою жену! Ты ее знаешь?

Он говорил это так связно, что я почти поверил во всю эту историю и пожалел его.

— А как ее зовут? — спросил я.

— Яна Брейхова!

Этого я уж никак не ожидал, поэтому я замер и уставил ся на него.

— Ах, так ты ее знаешь! — завопил парень. — Знаешь, черт тебя дери?

— Кто же не знает Яну Брейхову, — согласился я.

— Точно! Так ты скажи своим дружкам! Ты всем этим киношникам скажи! — заорал он, потом стукнул кулаком по спинке моей кровати с такой силой, что она подпрыгну ла, и ушел, грозно поглядывая по сторонам. Я очень быст ро излечился от своей хвори.

ЧАСТЬ Чешские фильмы Ретроспективный манифест Оглядываясь на мои первые фильмы, я могу сказать, что все они посвящены попытке ясного осознания жизни. Тогда я не понимал этого, но, вероятно, именно такова была моя подсознательная реакция на радоковскую стилизованность, театральность и изысканность. В искусстве Радока блиста тельно использовались слово, музыка, рисунок, балет, последние достижения техники. Он как будто брал зрителя в путешествие на Луну: от впечатлений захватывало дух, они не были похожи ни на что из ранее испытанного, но для участия в этом путешествии нужно было основательно эки пироваться. После путешествий с Радоком мне хотелось просто прогуляться вокруг дома, посмотреть на окружа ющую меня жизнь, увидеть, что же в ней происходит.

Еще в Киношколе я заметил, что из всех старых фильмов мое внимание привлекают только комедии и документаль ные ленты. Есть люди, историки по складу ума, которые могут высидеть все серьезные драмы немого кино, кажущие ся теперь смешными и нелепыми, но для меня гораздо боль ший интерес представляют простые документальные съемки городских улиц, женщины, кормящей ребенка, мужчины, прочищающего в 1899 году свою трубку, и я готов смотреть их часами.

Еще тогда я решил, что, если я когда-нибудь сам буду снимать фильмы, я постараюсь сделать их как можно более реалистичными. Я хотел, чтобы мои персонажи говорили, смотрели и действовали точно так же, как обычные окружа ющие меня люди. Забавно, но именно это стремление и от вратило меня от чистой документалистики. Присутствие ка меры в большинстве случаев искажает ситуацию. Люди ста новятся скованными, напускают на себя важный вид, наде вают маску, выпендриваются или стесняются, и становится невозможно показать повседневную жизнь, просто фикси руя ее. Эту жизнь нужно воссоздавать.

Впрочем, в чисто документальных лентах мне недостает еще одной детали, а именно сюжета. Мне кажется, что не прерывный поток нашей жизни состоит из множества сюже тов. Эти сюжеты могут быть сами по себе незначительны ми, могут внезапно прерываться или развиваться по зако нам совершенно непонятной нам логики, но в фильмах, которые я люблю и хочу делать, без них обойтись нельзя.

Прах Это произошло, когда я уже жил один на улице Вшердо ва — я пришел домой поздно и нашел подсунутую под дверь телеграмму: «Приезжай в Часлав. Похороны завтра». Ни слова о том, кто умер, ни подписи.

Сперва я хотел сразу броситься в машину и ехать в Час лав, но сообразил, что уже час ночи. Я лег, но глаз так и не сомкнул.

Когда я выехал в Часлав, солнце только всходило. Теле грамма могла прийти из нескольких домов, поэтому я не сразу решил, куда ехать. Наконец я направился в дом Кла усов — родителей жены брата Павла, просто потому, что они были самыми старшими моими родственниками в горо де. Я позвонил. Дверь сразу же открыли, потому что в эту ночь семья тоже не спала. Однако я пришел не в тот дом.

Мне и в голову не могло прийти, что смерть настигла наше го старшего брата Благослава.

Благославу было в то время немногим больше сорока, он был еще молод. Его жена Боженка была моложе его, у них было двое маленьких детей. И вот теперь его должны доста вить в гробу из Словакии, и поезд уже в пути. Он должен прибыть в два часа дня, а в нем еще четыре гроба.

Благослав унаследовал любовь отца к путешествиям.

В детстве он был бойскаутом, а когда после революции коммунисты распустили бойскаутскую организацию, он со здал клуб альпинистов в средней школе, где преподавал.

Ученики с восторгом вступали в этот клуб, и на протяже нии многих лет сотни ребят путешествовали с братом по всей Чехословакии.

В мае 1962 года Благослав повел свою последнюю группу в самые высокие горы страны. Острые, заснеженные вер шины Татр достигают высоты 8 737 футов и прекрасно подходят для сложных и потому заманчивых восхождений.

Благослав взял с собой около двадцати ребят. Им было по четырнадцать-пятнадцать лет, и они провели в горах не сколько прекрасных дней. Им приходилось носить очки, за щищаясь от яркого солнца, и их загорелые лица стали похо жи на мордочки енотов.

Татры прекрасны в мае, когда ковры горных цветов по крывают их склоны. Как-то утром группа Благослава вышла в долгий поход по высокому перевалу. Солнце сияло, и до полудня на небе не было ни облачка. Но вскоре после две надцати с невероятной скоростью стали сгущаться тучи, на столько плотные и темные, что Благослав решил вернуться вниз, в долину.

Дети спускались с горы, когда повалил снег. Вскоре на чался настоящий буран. Из-за ураганного ветра и снегопада видимость упала до нескольких шагов. Через полчаса вся земля покрылась толстым слоем снега. Тропа петляла между ущельями и отвесными скалами, приходилось идти по каме нистым уступам, на которые опасно было ставить ногу, и при этом группа шла через сплошную белую стену. Когда они добрались до каких-то сосен с подветренной стороны горы, Благослав велел своим подопечным спрятаться за ними. Сам он с четырьмя самыми сильными мальчиками отправился за помощью.

Он думал, что идти придется недалеко;

по его подсче там, их гостиница была всего в нескольких сотнях ярдов.

Так оно и было. Им оставалось пройти триста ярдов до убе жища.

Ребята, оставшиеся под деревьями, сбились в кучу, что бы сохранить тепло, и ждали. Вскоре после того как Благо слав оставил их, он поскользнулся, пробираясь в слепящем снегу по исхлестанной ветром горе, и полетел вниз по скло ну. Во время падения он сильно разбился и потерял созна ние. Его так и не удалось привести в чувство, и он умер от обморожения. Тела четырех ребят, ушедших вместе с бра том, были найдены позже, недалеко от него.

Снежная буря улеглась так же внезапно, как и началась.

Группа, спрятавшаяся под деревьями, решила не дожидать ся помощи и вернуться самостоятельно. Им пришлось про бивать себе дорогу через глубокие сугробы, но через двад цать минут они уже дошли до гостиницы. Снег растаял че рез несколько дней. Метеорологи не предсказывали в тот день ничего страшного. Никто из местных жителей не по мнил, чтобы такой снегопад обрушивался на горы в это вре мя года.

Моя невестка была убита горем, но она вела себя муже ственно ради детей. Личики малышей были грустными, но я не думаю, чтобы они могли до конца осознать весь ужас гибели отца. Я вообще не думаю, что дети способны пони мать такое.

Когда пришло время встречать поезд из Словакии, мы пошли на станцию. В одном поезде возвращались загорелые уцелевшие туристы и гробы. На перроне потрясенные роди тели и близкие стояли рядом с теми, кто с облегчением встречал детей, не чая увидеть их наконец собственными глазами.

Семьи решили, что все пять погибших будут кремирова ны вместе, но в Чаславе не было крематория. Гробы выне сут из поезда, откроют, чтобы осиротевшие родственники могли сказать последнее «прости» своим любимым, потом снова закроют и погрузят в другой поезд, в котором их пере везут в другой город.

Поезд опаздывал. Я бродил вокруг маленького вокзала, по главному перрону, входил и выходил из зала ожидания.

Я не поднялся на пешеходный мост. На этот раз я прово дил время на вокзале не так, как в те дни, когда мы с ма мой ждали возвращения отца из гестаповской тюрьмы.

Я помню, как ждал, чтобы на горизонте появился крошеч ный поезд, но ни один из этих поездов не привез домой папу, а теперь память все возвращала меня в то время, и Благослав, который хотел заменить мне отца, тоже уехал на поезде, и никогда поезд не привезет его обратно. Все члены моей семьи умирали ужасной смертью, и все так рано. Те перь нас осталось только двое, мой брат Павел и я. Я чув ствовал, что стрелка круглых вокзальных часов, свисавших с крыши в конце перрона, та самая стрелка, за движением которой я, тогда еще второклассник, следил с такими раз ными чувствами, с каждым толчком приближает и коней моей жизни.

Раньше меня так близко не затрагивала неизбежность конца жизни. Я всегда старался не думать об этом. Я нау чился абстрагироваться от смерти в ее физическом смысле еще мальчиком, после столь необычной потери родителей.

Я не видел их бездыханных тел и привык считать, что они просто переселились куда-то за горизонт. Мне сообщили о том, что они умерли, но это событие произошло так далеко от меня, что казалось, они где-то каким-то образом выжи ли, и я просто не могу увидеть их. Но тогда я был ребенком и мог заставить себя поверить во что угодно. Сейчас это было уже невозможно.

Поезд приехал в Часлав только в четыре или в пять часов вечера, так что все пришлось перенести на более позднее время. Наконец гробы вскрыли, и родственникам предло жили проститься. Я хотел было подойти вместе с ними, но был так потрясен ужасом всего случившегося, что ноги, в буквальном смысле этого слова, не слушались меня. Я не хотел видеть Благослава мертвым, я понимал, что этот об раз вытеснит воспоминания о нем живом.

До сих пор я не могу смотреть на мертвое тело человека, которого любил или с которым был близок. Единственный способ, благодаря которому я могу смириться с их уходом, с тем, что их никогда уже не будет возле меня, что они на всегда покинули этот мир, что они превратились в пепел и дым или в прах и кости и, может быть, в какие-то призрач ные ночные сновидения и отдаленные воспоминания в часы бодрствования, — воспоминания, которые все слабеют и слабеют, — единственный способ справиться со всем этим заключается в том, что я не позволяю себе оставлять в памя ти отпечаток их безжизненных лиц.

Когда я начал работу над «Амадеем», меня потрясло письмо, которое Моцарт написал своему отцу из Парижа, где жил в то время с матерью. Письмо было длинным и полным описаний светской жизни. Моцарт лишь вкратце упоминал о том, что мать заболела. Это была беззаботная приписка, как бы постскриптум, и, казалось бы, в ней не содержалось ничего особенного, если не посмотреть на дату письма: Моцарт написал его через три дня после смерти ма тери.

«Прослушивание» Кончались пятидесятые годы, приближалось новое деся тилетие;

мне уже под тридцать, а я все еще не ближе к ис полнению моей заветной мечты — снимать фильмы, чем после окончания Киношколы. Правда, я крутился в мире кинобизнеса и понял, что еще не овладел даже азами столь желанной профессии, в чем была моя крупная ошибка.

Постановка фильмов — это социальное искусство, а ре жиссер рассказывает свои истории и создает свои образы с помощью нескольких посредников, поэтому отношения между ним и его сценаристами, редакторами, композитора ми и другими сотрудниками имеют огромное значение. Все режиссеры, а в особенности молодые, должны узаконить свое право верховной власти в съемочной группе, но при этом должны создать в ней атмосферу, которая не мешала бы им пользоваться самыми блестящими идеями членов группы.

Существует много способов завоевания режиссерского кресла. Жана Ренуара члены его группы обожали, Радо ка — уважали, кого-то еще — боялись. Я считал, что луч ший способ узаконить свое лидерство состоит в том, чтобы точно знать свои намерения и не требовать от людей невоз можного. Но, чтобы знать пределы возможностей каждого члена группы, нужно самому разбираться в том, что эти люди делают.

Я уже писал сценарии и помогал в постановке эпизодов и съемке, но я ни разу не держал в руках камеру, никогда не сравнивал два дубля в монтажной, никогда не говорил с композиторами. Я решил, что мне следует восполнить эти пробелы в моем кинематографическом образовании и что я должен сделать это самостоятельно.

Я потратил все свои сбережения на покупку громоздкой восточно-германской камеры, благо такие камеры как раз появились в продаже в Чехословакии. Она работала очень шумно, но в ней была отличная цейсовская оптика. Оказа лось, что я выкинул 14 0 0 0 крон на камеру только для того, чтобы узнать, что нигде в стране нельзя купить пленку.

Проблема такого рода типична для социалистической эконо мики, поэтому нужно было как-то выкручиваться и что-то делать. Через какое-то время мне удалось раздобыть не сколько сот метров пленки благодаря одному технику с те левидения — он просто украл ее на работе.

Теперь мне предстояло научиться пользоваться новым предметом моей гордости. Иван знал одного славного пар ня, который работал оператором и помощником режиссера на «Баррандове», и в один прекрасный день он пришел ко мне вместе с курчавой динамо-машиной по имени Мирек Ондржичек. Мирек схватил мою камеру, и она сразу же словно приросла к нему. Он просто не мог с ней расстаться.

— Ну ладно, Мирек, теперь дай мне попробовать, а? — попросил я, когда мы уже долго развлекались с камерой на улице.

— Ладно, ладно! Минуточку! Только дай я закончу это снимать! Это потрясно!

— Ты уже все? Можно теперь мне?

— Да, да. Только подожди. Еще секундочку.

— Мирек?

— А, черт!

— В чем дело?

— Пленка кончилась.

Мне с трудом удалось взять в руки камеру. Ондржичек был неважным учителем, но это не имело значения, потому что в нем я нашел себе оператора на всю жизнь. Он снимал все мои фильмы, за исключением «Черного Петра» и «Про летая над гнездом кукушки», и то в силу непреодолимых об стоятельств. Среди других его работ можно назвать «Если...» и «О, счастливчик!» Линдсея Андерсона и многие известные голливудские картины, например, «F/Х», «Силквуд» и «Их лига».

Дурачась с нашей новой немецкой игрушкой, Мирек, Иван и я стали снимать что-то вроде немого документально го фильма о популярном кабаре, которое в это время стало самым модным местом в Праге. Оно называлось Театр «Се мафор», и я много лет дружил с его двумя создателями, Иржи Сухим и Иржи Шлитрлитром. Они согласились впус тить нас в свой театр, мы просто бродили по всему зданию и снимали повседневную жизнь в нем.

Самым захватывающим из всего увиденного мной в «Се мафоре» было открытое прослушивание певиц. Я никогда не думал, что микрофон обладает такой властью над девуш ками. Они подходили к нему так, словно это была волшеб ная палочка, которая могла подарить им красоту и дивный голос. Этот кусок толстого провода превращал домашних девочек в бесстыжих вампов, выжимал немыслимые звуки из связок безголосых артисток, позволял самым застенчи вым бесстрашно выдерживать ужас выступления перед пуб ликой. Порой становилось невыносимо видеть происходив шее во время прослушивания. Молодые женщины готовы были обнажить свою сокровенную сущность, и при этом иногда вылезали наружу такое самолюбование и такая извра щенность, что хотелось отвернуться и не видеть ничего во обще.

Я решил снять фильм об открытом прослушивании, во время которого я не отворачивался. Я собирался смотреть на все происходящее и хотел, чтобы зрители смотрели на это вместе со мной. Мой документальный фильм должен был дать неприукрашенное представление об этом жестоком испытании и помочь понять, для чего оно нужно.

Я обратился за помощью к Шебору, и ему удалось до биться на студии «Баррандов» ничтожно малого финансиро вания для документальной ленты «Прослушивание». Нам выделили немного пленки, одного осветителя, автобус с оборудованием, а потом и редактора. Мы пользовались моей новой камерой и записывали звук на старенький «Грюндиг», который я привез из Брюсселя. «Прослушива ние» стало самым любительским фильмом из всех когда либо снятых на «Баррандове».

Мы объявили о проведении фиктивного прослушивания певиц в Театре «Семафор», а потом сняли это прослушива ние. В основном это была прямая документальная съемка, хотя я и придумал небольшой сюжет. Молодая продавщи ца, которая хочет сделать карьеру эстрадной певицы, про сит директора отпустить ее на прослушивание, он беспово ротно отказывает, она все-таки идет и производит сенса цию. Другая девушка смотрит на выступление продавщицы, начинает стесняться и убегает с прослушивания, хотя рань ше она уже выступала с рок-группой и вполне могла рассчи тывать на успех.

Роль рок-певицы исполняла Вера Кржесадлова, молодая женщина, с которой я познакомился на первом большом рок-концерте в Праге. Это было в 1961 году, когда хрущев ская политическая оттепель стала медленно распространять ся из СССР на Чехословакию. Впервые было разрешено провести большой рок-концерт в «Люцерне», огромном концертном зале в центре города. Власти выставили только одно условие: никаких песен на английском, языке импери алистов.

Я пришел на концерт, и меня поразило, как много та лантливых людей живет в Праге. Неизвестно откуда взявши еся группы и солисты заводили битком набитый зал. Жен ская группа вышла на сцену, объявила, что будет исполне на песня, не поддающаяся переводу на чешский, и весьма заразительно спела свой вариант «Локо-Моушн». Я не мог оторвать глаз от высокой, пухлогубой, темноволосой кра сотки, главной в этом трио. Я выследил ее после концер та, потом позвонил и спросил, не согласится ли она попро бовать сыграть в моем фильме, но она сказала, что сначала это нужно обсудить.

Мы пошли в кафе. Она выглядела очень привлекатель но, но эту восемнадцатилетнюю девушку трудно было чем то удивить. Она довольно прохладно отнеслась к моему предложению, и стало ясно, что пришла она поторговать ся. Я уговаривал и уговаривал, и наконец она сказала «да», она согласилась, но при условии, что мы задействуем в фильме всю группу. Без проблем, сказал я.

Вера снялась в фильме и благодаря фальшивому прослу шиванию получила настоящую работу в «Семафоре», где пела и выступала до совсем недавнего времени. Кроме это го, она постепенно стала относиться ко мне гораздо теплее, стала моей подружкой, а потом и переехала ко мне в быв ший министерский кабинет на улице Вшердова.

Не знаю почему, но съемки «Прослушивания» стали лю бимой работой для всех, кто принимал в них участие.

Штатные сотрудники «Баррандова» бесплатно работали в свободное время, чтобы помочь нам не выйти из бюджета.

Мила Хайек, редактор, был так поглощен работой над на шим материалом, что зарылся в рулоны пленки и работал над фильмом день и ночь, буквально падая с ног в монтаж ной. На него была возложена практически невыполнимая задача, но он справился с ней отлично. Камеру и магнито фон, которыми мы пользовались на съемках, было невоз можно синхронизировать. У нас даже не было хлопушки, и ему приходилось работать с кусками ненумерованной кино- и магнитной пленки. Непонятно как, но Хайек су мел совместить звук и изображение, но потом оказалось, что кинопленка растянулась, и нам пришлось вырезать ка кие-то кадры в разных местах, чтобы все опять совпало, и из-за этого окончательная копия получилась какой-то скачу щей. Тем не менее Мила в одиночку спас всю затею.

Наконец была готова черновая копия. Мы пригласили Шебора и Бора на просмотр, и они сказали, что ничего по добного в чешском кинематографе еще не было, но что с этим делать, они не знают.

Наш фильм не подходил ни под одно определение.

«Прослушивание» было слишком коротким для художе ственного фильма и слишком длинным — для короткомет ражного. Единственным выходом было урезать его с 50 до 20 минут.

— Но это значит, что мы уничтожим фильм! — возра зил я.

Угроза уничтожения отлично помогает собраться с мысля ми, так что мне в голову быстро пришла новая идея. А что, если мы доснимем еще кусочек о молодежи и о той музыке, которая нравится коммунистам, о духовых оркестрах?

Я сочинил простой сюжет о духовом оркестре и мотогон ках и назвал его «Если бы не эти оркестры». Два молодых трубача из разных оркестров, руководимых лишенными чув ства юмора дирижерами, просят, чтобы их отпустили с ре петиции предстоящего выступления на конкурсе духовых ор кестров. Им хочется посмотреть мотогонки. Их не отпуска ют, но они все-таки сбегают на соревнования. Обоих уволь няют из оркестров, но потом каждый из них поступает на место другого, потому что в обоих оркестрах теперь нужны трубачи. В результате они ничего не потеряли и сумели по бедить систему.

Шебор представил этот дополнительный фильм на «Бар рандове» как двухчастевку, потому что к этому времени меня наконец взяли на студию постановщиком художествен ных фильмов. Первый полнометражный фильм мне пред стояло начать в Колине, поэтому мы предложили снять там и «Оркестры». Я должен был снимать их по выходным с той же группой. Благодаря такому совмещению бюджет «Оркес тров» оказался так мал, что «Баррандов» дал согласие.

Я с радостью воспользовался появившимся официально дополнительным временем, но, честно говоря, работал над фильмом довольно халтурно. Я просто не мог отдать ему столько же сил, сколько другим своим картинам.

В 1963 году оба полудокументальных фильма были выпу щены на экран под названием «Прослушивание». Это была уже вторая моя работа, вышедшая в том году: несколькими месяцами раньше в прокате появился мой первый полномет ражный фильм.

«Черный Петр» История «Черного Петра» началась с тоненькой рукопи си, которую кто-то мне принес. Она принадлежала скульп тору Ярославу Папушеку, и он не собирался ее публико вать. Действие рассказа происходило в бакалейной лавке вскоре после войны, так что мир, описанный Папушеком, был мне отлично знаком, и я видел, что описан он хоро шо. Мне понравились и сюжет, и персонажи. В общем, у меня создалось впечатление, что в этой новелле могла быть описана и моя жизнь.

Я связался с Папушеком, чтобы узнать, не заинтересует ли его перспектива совместного создания сценария. Мы сразу же договорились, и сценарий был готов очень скоро, причем мы перенесли действие в современный универмаг, то есть в начало шестидесятых годов. Мы следили за судьбой молодого человека, которого приводит туда на работу ста рый бакалейщик. Молодому человеку приходится главным образом следить за магазинными воришками. Его учат быть сознательным гражданином, то есть доносчиком, а он не оправдывает надежд. Ему больше хочется думать о девчон ках и проводить время с приятелями. Когда наконец он ви дит, как старушка что-то украла в магазине, он не находит в себе сил задержать ее. Он идет за ней на улицу и потом отпускает, чем окончательно разочаровывает своего началь ника и отца.

Когда у нас с Папушеком был готов сценарий, Шебор начал выяснять возможность недорогого производства на «Баррандове». Может быть, ему не удалось бы получить «добро» от студии, если бы не вмешательство Войтеха Ясно го, молодого человека, обладавшего непонятным влиянием;

он учился снимать фильмы в Москве и в это время как раз начинал работать самостоятельно.

Мне легко удалось найти молодых актеров для фильма.

Я уже давно хотел работать с Владимиром Пухольтом. Мы встретились впервые на съемках «Дедушки-автомобиля». Он был тогда очень молод, но произвел на меня неизгладимое впечатление на пробах, и я с тех пор помнил о нем. Теперь он был уже староват для главной роли в «Черном Петре», но я взял его на роль приятеля героя, каменщика. Я снял три фильма с Пухольтом и считаю его одним из самых та лантливых актеров, с которыми я когда-либо работал.

Долго не удавалось найти исполнителя роли отца героя.

Иван Пассер работал над фильмом вместе со мной и Папу шеком, и однажды вечером он должен был просматривать пробы дирижера для «Если бы не эти оркестры». Каким-то образом он перепутал просмотровые кабины и увидел не ту пленку. Вернулся он в большом возбуждении.

— Тебе надо посмотреть этого типа, Милош. Это просто вулкан человечности.

Иван был прав. Я взял шестидесятилетнего дирижера в мой документальный фильм уже на следующий вечер. Ян Востржил согласился на эту роль, но только потому, что он жил духовой музыкой и готов был сделать для нее все.

Я спросил Востржила, не возьмется ли он и за роль отца в «Черном Петре», но он отказался наотрез. В этом фильме не было духового оркестра, а выставлять себя напоказ он не хотел. У него и без этого хватало забот в жизни. Я продол жал настаивать. Наконец нам удалось заключить соглаше ние. Он согласился пройти пробы на роль отца, а я, в слу чае если мы возьмем его, придумаю, как включить в сцена рий духовой оркестр.

Вначале мне показалось, что Востржил немного стар для роли отца. Он вполне мог быть дедом Ладислава Якима, иг равшего главную роль. Но когда оба актера стали пробо ваться вместе, эта разница в возрасте помогла более остро обозначить возникающий между ними конфликт, и я по нял, что логическое несоответствие часто дает возможность лучше показать драматическую правду. В конце концов мы воткнули в сценарий духовой оркестр.

Жену Востржила в «Черном Петре» играла пани Матуш кова, которую мы нашли, подбирая квартиру для съемок.

Мы пришли посмотреть, подойдет ли ее дом для жилища нашего ученика продавца. Женщина крайне нуждалась в деньгах и не хотела рисковать, поэтому она напекла целый поднос бухт, жирных пирожков из сладкого теста с творо гом или сливовым джемом, и закармливала нас ими. Дом нам подходил, бухты были потрясающими. А когда я уви дел эту возбужденную, толстую, седовласую матрону, оча ровывавшую нас своим кулинарным искусством, меня как громом поразило, и я спросил ее:

— Пани Матушкова, а вы не хотели бы сыграть в нашем фильме роль матери?

— О Господи! Вы что, думаете, я кинозвезда? — Эта мысль рассмешила ее. — Я этого не умею!

— Да умеете! Вы ведь умеете печь бухты?

— Ну печь-то я умею...

— А больше от вас ничего и не потребуется.

И мы пожали друг другу руки.

Спустя несколько недель настало время снимать ее сцену.

Предполагалось, что она должна вмешаться в резкий спор между учеником продавца и его отцом. Когда утром группа приехала в дом пани Матушковой, повсюду стояли бухты.

Бедная женщина пекла всю ночь. На всех подоконниках стояли блюда с пирожками, духовки были накалены, в кух не на полу стояла бадья с тестом. Все утро, пока мы уста навливали оборудование вокруг ее утвари, пани Матушкова впихивала в нас бухты. Они были очень вкусными, но кро ме этого, они были жирными и сытными, так что скоро у пани Матушковой начался нервный стресс: каждую минуту кто-нибудь отказывался от бухт, и она решила, что ее карь ера актрисы не состоится. Едва ли она вообще заметила, что эта карьера уже началась.

— Пани Матушкова! Можете вы просто постоять здесь и посмотреть, как они скандалят? — говорил я и ставил ее на нужное место. — Прекрасно! Теперь я хочу, чтобы вы им сказали, что вы думаете по поводу того, что сказал маль чик. Ведь вам не нравится, что он говорит, правда? Это очень нагло, так? Прекрасно, начали.

Пани Матушкова делала глубокий вдох и высказывала обоим актерам все, что она думала. Она была совершенно естественной, свежей и непредсказуемой — ее исполнение в фильме было не хуже, чем ее бухты.

Именно так я всегда работал с непрофессиональными ак терами, я никогда не показывал им сценарий. Я помнил его дословно, поэтому я просто начинал проигрывать их сцены, объясняя, чего хочу от них добиться. Я должен был убедиться в том, что они понимают, о чем пойдет речь в эпизоде и что они должны изображать. После этого мы сра зу переходили к съемке эпизода. Непрофессиональные акте ры обычно запоминали те несколько фраз, которые я гово рил, а все остальное додумывали и доделывали сами. Когда все шло хорошо, исполнители оставались самими собой и слова, которые приходили им в голову, оказывались абсо лютно к месту.

Однако для того чтобы работать с непрофессиональными актерами, нужен хорошо разработанный сценарий. В отли чие от настоящих актеров, которые всегда могут спрятать недоделки, они не могут сыграть фальшивую сцену. Непро фессионалы просто не могут сделать того, что кажется им неестественным. Кроме того, они могут выдержать ограни ченное число повторов. После трех или четырех дублей они начинают механически повторять то, что делали раньше, и вся прелесть настоящей жизни из их исполнения улетучива ется. При монтаже «Черного Петра» мы часто брали именно первые дубли.

Опытные актеры не обращают внимания на людей на съемочной площадке и волнуются только перед камерой, а непрофессионалы обычно не обращают внимания на каме ру, но их пугает толпа, поэтому я научился экономить вре мя, оставляя на площадке только знакомых им людей.

Я понял, что с помощью этой уловки с непрофессионалами можно работать быстрее, чем с настоящими актерами.

Мы сняли «Черного Петра» и «Если бы не эти оркестры» за семь недель, потратив на это примерно 70 000долла ров — Папушек, Иван и я жили в одном гостиничном но мере, и единственным удовольствием, которое мы позволи ли себе за это время, были бухты пани Матушковой.

Я настолько не знал кухни кинопроизводства, что для меня не существовало ничего невозможного, хотя во время съемок я испытал несколько приступов панического ужаса.

Я смотрел, как пан Востржил, или пани Матушкова, или молодые ребята делают очередной дубль, и все, что я ви дел, казалось мне таким банальным, что я пугался. Госпо ди, думал я, это так скучно! Кому захочется это смотреть?

Ведь тут ничего нет, просто скучающие ребята пытаются развеселиться, просто собачатся родители, просто началь ники пилят своих подчиненных. Неужели люди будут пла тить, чтобы это увидеть? Для этого достаточно просто по смотреть вокруг.

Сцены казались такими примитивными, настолько ли шенными воображения и остроумия, такими жутко обыден ными, что мне приходилось сдерживаться, чтобы не «ожив лять» их какими-нибудь шуточками, розыгрышами или скрытым драматизмом. Я все время повторял себе, что так и должно быть: именно так происходит в реальной жизни, просто этого никогда не показывали в кино. А окончатель ный эффект будет получен от всего фильма в целом и от контекста. Нужно собрать воедино все самое «реальное», то есть самое банальное в жизни, чтобы получилась настоящая сатира на эту самую жизнь.

Самый трудный эпизод в «Черном Петре» пришелся на конец съемок, и это стало кошмаром для всей группы. Нам нужно было снять длинный эпизод на танцах, но у нас не хватало денег, чтобы пригласить массовку. Единственный выход — арендовать танцзал в Колине, объявить бесплат ный вечер танцев в субботу и снять людей, которые туда придут. Нам нужно было отснять семиминутный кусок, и у нас было на это время с восьми вечера до полуночи. Второ го шанса не будет. Те же самые люди во второй раз не при дут. На съемках этого эпизода все члены группы должны были работать с точностью швейцарских часов, и я больше чем когда-либо рассчитывал на помощь Ивана.

В четверг утром Иван отправился на разведку. Он хотел найти какие-нибудь типажи, какие-то интересные лица, чтобы пригласить этих людей на наш танцевальный вечер и не зависеть целиком от случая. Его не было весь день. К ве черу он тоже не пришел, и я лег спать в бешенстве. Утром проснулся — кровать Ивана была пуста. Никакой записки для меня у администратора. Я проклял его и занялся всей подготовкой вдвоем с Папушеком. Мы заранее отменили съемки в эту пятницу, чтобы иметь возможность порепети ровать с актерами, установить свет, расписать всю съемку по кадрам, все наладить.

Весь день я ждал, что Иван вот-вот появится, но его не было.. В ту ночь я проспал мертвым сном измученного чело века всего несколько часов, а когда проснулся — кровать Ивана все еще пустовала. Больше я не сомкнул глаз.

Я придумывал, что ему скажу. Я собирался высказать ему все, что думал о его исчезновении в такое время, о его пре дательстве в тот момент, когда я так нуждался в нем. Он должен был когда-то появиться, и я надеялся, что он будет ждать нас в зале, но и там его не было.

За все годы знакомства с Иваном, а к тому времени это составляло примерно половину нашей жизни, я не помнил случая, когда на него удалось бы повлиять угрозами. На него ничто не действовало. Он никогда никуда не приходил вовремя, и вся его жизнь строилась по ему одному ведомым законам. Это бесило меня, но в душе я этим восхищался.

А теперь дело обстояло иначе. Мой первый фильм, вся моя карьера, даже вся моя жизнь зависели от этого случайного, дурацкого танцевального вечера и десяти страниц сценария, которые мы должны были отснять сегодня. Я решил, что во имя спасения фильма буду держать себя в руках, когда Иван появится. Я просто схвачу его и заставлю что-нибудь делать.

Я плохо помню, как прошел этот субботний вечер. Мы хватались то за одно, то за другое, но каким-то образом мы все успели. Наступила ночь. Иван так и не пришел. Боль ше ничто не мешало мне убить его, но я слишком устал, чтобы думать о нем.

Мы с Папушеком добрались до гостиницы в два часа ночи. Я отпер дверь номера и увидел Ивана, сидевшего за столом. Кровь ударила мне в голову, но, прежде чем я взорвался от ярости, Иван посмотрел на меня со своей ми лой, невинной улыбкой:

— Милош! Как же ты мог так бросить меня?

Я рухнул на кровать и зашелся от смеха. По сей день я так и не знаю, где Иван был и что он делал в эти три самых длинных дня моей жизни.

Режиссер за рулем Первый показ «Черного Петра» состоялся в маленьком просмотровом зале Пражского киноклуба, куда пришли ста рые работники «Баррандова», их жены, зубры киноиндуст рии, тенденциозные критики и валютчики. Я сел было в зале, но как только фильм начался, удрал. Иван и Папу шек бродили вместе со мной по коридорам все девяносто минут показа, самые долгие девяносто минут в моей жизни.

Наконец стали выходить зрители. Выглядели они озабочен ными, как будто не знали, что и думать о фильме.

Шебор был расстроен:

— Они смеялись в нужных местах, но в конце они про сто встали и вышли. Они совсем не реагировали.

Оглядываясь назад, я могу понять реакцию зрителей.

У «Черного Петра» на самом деле не было конца. Фильм просто как будто останавливался.

На следующий день Шебор позвонил мне, и голос его звучал уже бодрее:

— Что-то происходит. Все объединения студии попроси ли о просмотре. Такого раньше не было.

— А они что-нибудь сказали? — спросил я.

— Нет, в общем, ничего, но фильм оказывает какое-то странное воздействие.

Отзывы либеральной прессы были прекрасными, и даже «Руде право», ежедневная коммунистическая газета, не за клеймила нас позором, хотя, как мы и ожидали, ее крити ки оценили фильм не очень высоко.

Затем стало известно, что «Черного Петра» выбрали для кинофестиваля в Локарно. Состав конкурсантов был очень силен, и я не думал, что имею какие-то шансы победить Антониони и Годара, но я был счастлив уже тем, что меня выбрали. Наконец-то появилась возможность одному по ехать за границу, без группы, связывающей меня по рукам и ногам, и без сторожевых псов госбезопасности.

Незадолго до этого я купил машину, очень красивую, английский «хиллман», и решил поехать в Локарно на ней.

Я ехал туда через Париж, что похоже на путешествие из Нью-Йорка в Монреаль через Чикаго, но мне нужно было узнать, что случилось с Софи Селль.

Сверяясь с картой, разложенной на коленях, я добрался до Парижа, совершенно обалдевший от количества автомо билей на дороге. После сонных улочек Праги картина каза лась просто футуристической. Я был еще не совсем в ладах с рулем, когда доехал до первой круговой развязки на окра ине Парижа. Я совершенно не представлял себе, кто обла дает приоритетом, и въехал во внутренний круг. Так я и ез дил вокруг цветочной клумбы в центре перекрестка, пока в меня не врезался желтый «ситроен».

Не могло быть и речи о починке машины. Моей валюты едва хватило на то, чтобы привести в порядок колеса. В об щем, в Локарно я приехал с капотом, прикрученным про волокой. Но тут произошло именно то, что могло снова сделать меня счастливым: «Черный Петр» победил все ос тальные конкурсные фильмы, в том числе фильмы Годара и Антониони. Я испытал великолепное чувство, смесь благо дарности и облегчения, потому что теперь все для меня упрощалось. Любая удача на капиталистическом фестивале отзывалась долгим эхом на студии «Баррандов», а лавры Ло карно возносили меня на вершину пирамиды. Без всякого сомнения, мне дадут снять новый фильм, и на сей раз это уже не будет двухчастевка.

Руководство «Баррандова», кажется, было потрясено моим успехом не меньше меня, и «Черного Петра» быстро отправили на фестиваль в Нью-Йорк. Я был в восторге.

Я мечтал увидеть Америку еще с тех пор, как мои родители повели меня на «Белоснежку и семь гномов», и теперь един ственная проблема заключалась в том, как я переживу че тырнадцать часов в самолете.

В этом полете я напился. Винтовой самолет трясся, как стиральная машина, в любой момент он мог развалиться на части. На протяжении четырнадцати часов я пил, и потел от ужаса, и все тупел, и ждал, что крылья вот-вот отвалят ся и нас поглотят ледяные воды Атлантики, но чудо техни ки все-таки дотянуло до аэропорта имени Кеннеди, где меня встречали две любезные дамы и огромный фестиваль ный лимузин. Я тут же ожил.

Когда черный автомобиль плавно, как яхта, вырулил на скоростную дорогу, моя голова уже была совершенно яс ной. Я не знал, на что смотреть. Я видел огромные маши ны с плавниками, и рекламные щиты высотой с дом, и яр кие неоновые вывески. Потом неожиданно перед глазами появилась захватывающая дух панорама Нью-Йорка. Она возникла на краю неба как бы отдельно от земли, она плыла на тонкой желтой подушке смога, панорама небоскребов, таких футуристически-огромных, что самые высокие из них достигали облаков.

Когда лимузин доставил меня в отель «Дрейк», находив шийся в 50-х годах как раз возле Парк-авеню, я замер на углу улицы, потрясенный еще одним необыкновенным зре лищем. Я смотрел с Парк-авеню вниз, на Большой цент ральный вокзал и на здание «Пан Америкэн», и обалдевал от невероятных масштабов города, астрономического веса бетона, вонзающегося в низко нависшие облака, потоков сверкающих автомобилей вокруг меня, музыки ярких красок витрин и одежды на людях. Дело было в конце лета, день был жаркий и влажный, и я стоял там, чувствуя, как по спине стекают струйки пота, и принюхивался к своеобраз ной нью-йоркской вони, смеси запахов выхлопных газов, и гниющего мусора, и дешевого одеколона, и пота, и денег;

эта вонь стала для меня визитной карточкой города, и до сих пор я готов вдыхать ее снова и снова, хотя я уже давно привык к этим потрясающим видам. В тот момент мне ка залось, что, если один из желтых автобусов, петлявших по мостовой, не впишется в поворот и собьет меня, я умру счастливым.

Я понимаю, что это были мелодраматические рассужде ния маленького чеха в большом американском городе, но в то же время я чувствовал, что наконец-то нашел место, со измеримое с моими амбициями, и именно с того удушливо го вечера где-то глубоко-глубоко в моем сознании затаилась мечта о том, что когда-нибудь, может быть, каким-то обра зом мне удастся приехать в Нью-Йорк пожить хотя бы недол го, а может быть, и поселиться там навсегда.

Наверное, чары мировой столицы просто выбили меня из колеи, потому что не произошло ничего, что могло бы оправдать такие мечтания. «Черный Петр» получил несколь ко благоприятных отзывов в прессе, мое имя было включено в бюллетень фестиваля, но звонков из Голливуда не после довало. Мне предстояло еще много работать для того, что бы попытаться реализовать мои амбиции, а пока что я вер нулся в Прагу, к перезвону ее колоколов и к Вере.

Человечки в животе Мы с Верой никогда не говорили о браке. Я рассказы вал ей о своем горьком опыте в этой области, и она уважала мои чувства. Она была молода, беззаботна, богемна, и нам было хорошо вместе.

— Я беременна, — сказала Вера однажды вечером как бы между прочим.

— Мать честная, — ответил я. — И что теперь?

— Теперь у нас будет ребенок.

Ей и в голову не приходила мысль об аборте. Судя по всему, она все решила и сделала свой выбор. Я не помню, чтобы она хоть раз заговорила о свадьбе. Что же до меня, я просто решил, что ребенок — это ее дело.

Вера начала полнеть и облачилась в платья для беремен ных. Живот ее был впечатляющим, превосходившим по размеру все допустимые нормы для данного срока, и мы оба этим гордились.

Как-то вечером мне нанес визит отец Веры, пан Крже садло. Я был дома один, Вера пела в «Семафоре». Старик мне очень нравился. С виду он был здоровый, как борец, но при этом ласков и добр, как девочка.

— Милош, ты не занят? — спросил он. — Если занят, то я зайду в другой раз.

По-моему, старик хотел, чтобы я дал ему повод уйти, и мне стала понятна цель этого визита. Я вполне представлял тот кошмар, который устроила ему дома мать Веры. В те дни для любой средней чешки беременность незамужней до чери означала конец света, так что рано или поздно нам предстояло решать эту проблему.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал я.

— Я тебя долго не задержу, — сказал Кржесадло, усажи ваясь на стул и переводя дух. — Я просто хотел бы знать, каковы твои намерения относительно Веры, она ведь в ин тересном положении.

— Я ее люблю, и я на ней женюсь, — ответил я, хотя, по правде сказать, никогда на эту тему не думал и сказал это, в основном, чтобы успокоить старика.

Это сообщение принесло ему такое облегчение и ра дость, что его лицо засветилось от счастья.

— Милош, я совершенно не собирался на тебя давить, понимаешь, это твое дело. Вера ничего не знает о моем приходе.

— Ну конечно, конечно, не знает.

— Ну ладно, я лучше пойду, — сказал он и поспешил домой сказать жене, что отныне она может спать спокой но.

К тому времени как мы поженились, Верина беремен ность была видна издали. Живот ее все рос и рос. Ее врач сказал, что она родит либо какого-то чудовищного велика на, либо двойню. Он не мог дать точного прогноза без рент геновского обследования, от которого Вера отказалась наот рез.

Роды начались 24 августа 1964 года. В то время отцов не подпускали к родильному отделению даже близко. Их и в клинике с трудом терпели. Согласно чешским традициям отцы должны были пить с друзьями — «обмывать» ребен ка, чтобы он лучше рос, — и мне это было на руку, так как вся эта история с родами очень действовала мне на нервы.

Стелла Зазворкова, великая «старуха» чешского театра, организовала застолье в мою честь, и я сидел у нее на кух не, «обмывая» наше «чудовище» с друзьями, когда из кли ники позвонили. У Веры родились два мальчика, Петр и Матей, и все было в порядке. Все в кухне стали произно сить напыщенные тосты и сентиментальные речи. По еще одной чешской традиции новоиспеченному отцу подают блюдо огненно-горячей чечевицы, на которую разбивают сырое яйцо. Чечевица символизирует деньги, яйцо — зо лото, и, если отец осилит всю порцию и не оставит на та релке ни крошки, семья никогда ни в чем не будет нуж даться.

Когда Стелла поставила передо мной блюдо с дымящейся чечевицей, все присутствующие разразились потоком счаст ливых комментариев. Стелла взяла яйцо и разбила его над моей тарелкой. И весь базар сразу же прекратился.

В яйце было два желтка.

Открытка из Эквадора Я рано потерял отца, а потом потерял и брата, который хотел заменить его, а потом, в 1963 или 1964 году, я снова обрел отца.

Когда я еще жил в кабинете на улице Вшердова, я полу чил письмо, написанное большими буквами, как пишут обычно очень дальнозоркие люди. Оно пришло из Градец Кралове от женщины, чью подпись я не смог разобрать.

Она писала, что была в Освенциме и там познакомилась с моей матерью и полюбила ее. Умирая от тифа, мать проси ла эту женщину, если та выживет, разыскать меня и расска зать мне кое-что, о чем мама сама рассказать мне не могла, но хотела, чтобы я это знал.

Мой отец, Рудольф Форман, не был моим настоящим отцом. Моим биологическим отцом был другой мужчина.

Я помнил его. Он был архитектором. Он что-то пере страивал в гостинице «Рут» по заказу матери. Когда я был мальчиком, я любил его. Не потому, что он проявлял ко мне какой-то особый интерес, а просто потому, что он был полон жизненных сил. Он развлекал людей. Он был всегда в движении, всегда в хорошем настроении, всегда играл.

Перед самой войной он исчез. Он был евреем и сумел вов ремя уехать в Южную Америку.

В первый момент я отказался этому верить. Письмо было написано, наверное, какой-нибудь несчастной стару хой, которая потеряла рассудок от пережитых ею ужасов.

Но потом я подумал, что эта женщина знает слишком мно го, слишком подробно, и вообще все сходится. Я совсем не похож на моих братьев. Я был зачат в июне, в месяце, который моя мать обычно проводила в «Рут» одна, готовясь к открытию сезона. И откуда эта женщина, которая никог да не бывала в Чаславе, могла знать про архитектора? И по чему она молчала двадцать лет, прежде чем передать мне слова матери?

Но если это правда, то мать с того света сообщала мне, что я — незаконнорожденный, наполовину еврей. Моя жизнь превращалась в неправдоподобную мелодраму. Если это правда, знал ли отец, что во мне течет не его кровь?

Догадывался ли он? И почему мать хотела, чтобы я узнал об этом?

Я не думаю, что отец что-то знал. А если и знал, он ни разу не показал этого. Он относился ко мне только как к своей крови и плоти, как к родному сыну. Моим насто ящим отцом был Рудольф Форман.

Труднее было понять, чем руководствовалась мать, когда на смертном одре решила открыть мне эту тайну. Может быть, она просто хотела облегчить свою совесть. Может быть, видя, как истребляют миллионы евреев в Освенци ме, вдыхая дым от сожженных еврейских младенцев и ста рух, она чувствовала себя причастной к их судьбе. Может быть, она хотела досадить Гитлеру хотя бы тем, что в моих венах сохранится полгаллона еврейской крови. Может быть, она просто не хотела, чтобы я рос сиротой при жи вом отце. Я не знаю, о чем она думала, и никогда не смогу этого узнать, но через двадцать лет после своей смерти мама преподнесла мне странный и смутивший меня подарок.

В общем, я был рад, что один из моих родителей ока зался жив. У меня сохранились теплые воспоминания об этом архитекторе. Несколько раз он погладил меня по голо ве, когда-то рассмешил меня, наверное, он принес какое то счастье моей маме. Он дал мне свои гены. Наверное, он пережил эту войну. Вполне вероятно, что он еще жив.

Узнав, что у меня есть родной человек в этом кочевом племени сверхудачников, которые так бесят многих людей на нашей земле, я стал искать его. Это было нетрудно, дом в Старе-Сплавах, в котором жил Благослав, по-прежнему принадлежал этому архитектору, так что у моей невестки был его адрес. Я не рассказал ей, зачем он мне понадобил ся, но выяснил, что мой предполагаемый биологический отец, мой третий родитель, жил в Эквадоре. Он был про фессором университета, и у него была большая семья, пяте ро детей.

Я отправил ему письмо, в котором писал, что мне от него ничего не нужно, что я только хотел бы когда-нибудь с ним увидеться. Я просто хотел знать, правда ли все это.

Ответа я не получил. Я послал еще одно письмо. В нем я писал: «Пожалуйста, хотя бы сообщите мне, получили ли Вы мое первое письмо?» Он прислал мне открытку из городка, расположенного где-то высоко в Андах. Судя по почерку, он был уже очень немолод.

«Я получил Ваше письмо и заверяю Вас в моем уваже нии», — было написано большими, неровными буквами.

Спустя годы я выкинул и письмо, и открытку — я боль ше не хотел заниматься этим. Я и сам не понимаю почему.

«Любовные похождения блондинки» Из всех моих картин именно «Любовные похождения блондинки» была той, в которой жизнь вдохновляла искус ство, а искусство в свою очередь вдохновляло жизнь, хотя весь этот процесс занял годы.

В конце пятидесятых годов, после крушения моего перво го брака, как-то субботним вечером я увидел в центре Праги девушку. Она была хорошенькая. Она несла маленький по тертый чемоданчик. Она не торопилась, не искала внима ния, она явно не была проституткой. Она выглядела заблу дившейся, но не растерянной. Мне захотелось узнать о ней побольше. Меня всегда волнует вид юного существа с чемо даном, которое ищет дорогу в незнакомом городе. Я загово рил с ней и попытался познакомиться. Она пришла ко мне в комнату и рассказала свою историю. Она приехала из Варне дорфа, текстильного центра северной Чехии. В этом городе работают в основном женщины, так что соотношение жен ского и мужского населения чуть ли не 10 к 1, и все девушки страшно обеспокоены поиском женихов. Они боятся, что никогда не выйдут замуж.

Девушка с потертым чемоданчиком познакомилась с лы сеющим инженером из Праги, приехавшим в Варнсдорф по делам. Он сказал, что не женат. Он повел ее в бар и гово рил, что она должна приехать к нему в Прагу. Он хотел по казать ей город, дать ей возможность хорошо провести вре мя. Она позволила ему лечь с ней в постель. Он дал ей свой адрес.

Спустя две недели она приехала в Прагу повидаться с ним. Она совсем не знала города. Она потратила весь этот субботний день на то, чтобы узнать, что такого адреса вооб ще не существует. Весь вечер она гуляла по городу. Всю ночь она проговорила со мной. В пять утра я отвез ее на вокзал и посадил на первый поезд, но она осталась в моей памяти на долгие годы. Ее история почему-то тронула меня, она часто всплывала в мыслях в самое неожиданное время, и я размышлял над ней. Наконец я спросил Папу шека и Ивана, не видят ли они возможности написать сце нарий об этом.

— Может быть, но нужна еще одна штука, — сказал Иван.

— Какая?

— Бильярдный стол.

В те дни мы с азартом играли в бильярд, и нам каза лось, что при наличии поблизости стола нам удастся сделать фильм из самой пустячной идейки. Коммунисты считали бильярд буржуазным времяпрепровождением, поэтому в стране было не так-то много хороших столов;

впрочем, мы знали одно место, замок Добржиш, где стол был отлич ный, и именно там мы и написали сценарий. Мы назвали его «Любовные похождения блондинки».

Мы снимали фильм в маленьком городке Зруч-над-Саза вой, где находились обувные фабрики, на которых работали главным образом женщины, озабоченные той же нехваткой мужиков, что и в Варнсдорфе. Все местное население не медленно прониклось этой историей, и в городке нашлось несколько приличных бильярдных столов.

В нашем фильме добрый директор фабрики жалеет своих одиноких девушек, и ему удается договориться о том, что военные разместят в городке свой гарнизон. Город женщин с трепетом ждет заветного дня, но из военного эшелона вы ходит всего лишь разношерстная толпа лысеющих, борода тых резервистов. На танцевальном вечере в честь прибытия военных за белокурой героиней фильма приударяет пиа нист. Как музыкант он не производит особого впечатления, но он пражанин, и он дает ей свой адрес. Спустя две неде ли блондинка приезжает по этому адресу и застает в кварти ре только родителей пианиста. Больше она никого в городе не знает, и родители в конце концов разрешают ей перено чевать в кухне на кушетке сына. Молодой человек должен разделить ложе с родителями. Возникает напряженная ситу ация. Отец хочет спать, сын хочет, чтобы его выставили из комнаты, чтобы он мог уйти на собственную кушетку к де вушке, но всем заправляет мать, которая не потерпит ниче го подобного. Уж никак не в ее доме. Разочарованная блондинка возвращается в фабричное общежитие в Зруче и там рассказывает сказки о любящем женихе в Праге, к вя щей зависти всех одиноких соседок по комнате.

В роли нашего пианиста я видел только Владимира Пу хольта. Это был великий актер, обладавший потрясающим артистическим чутьем, но он совершенно не верил в свой талант. Я думаю, это произошло потому, что он обладал крайне рациональным складом ума и никогда не мог в пол ной мере оценить результат своей игры.

За несколько лет он стал одним из ведущих киноактеров Чехословакии, а потом совершенно неожиданно в 1967 году остался в Англии. У него не было денег, он не говорил по английски, но у него была хорошая стартовая площадка: он был знаком с Линдсеем Андерсоном. Андерсон позволил Пухольту прожить в его доме два года, в течение которых чешская кинозвезда днем мыла окна магазинов, чтобы зара ботать на хлеб, а по вечерам ходила на курсы английского.

За четыре года он прошел курс средней школы, а потом поступил на медицинский факультет. Спустя еще пять лет д-р Пухольт перебрался в Канаду вместе с девушкой, с ко торой познакомился в Англии.

Сегодня д-р Пухольт — преуспевающий педиатр в Отта ве. Он может видеть результаты своего труда каждый день, и он счастлив. Иногда мы вместе обедаем, и я знаю, что он не вспоминает о былом. Он ни о чем не жалеет, хотя мно гие в Чехословакии до сих пор не понимают, как он мог от казаться от той славы и обожания, за которые другие готовы отдать жизнь. Доводы Пухольта очень просты: он хотел быть врачом с самого детства. Он трижды пытался поступить в медицинскую школу Карлова университета в Праге, и триж ды его не принимали за «буржуазное происхождение» (его отец был до коммунистической революции адвокатом). Как считает Пухольт, его актерская карьера была всего лишь случайным ответвлением на пути к истинному призванию.

Но тогда, в «Любовных похождениях блондинки», Пу хольт соблазнял мою бывшую свояченицу, Хану Брейхову, нашу «девушку с чемоданчиком». Другой прекрасный ак тер, Лада Меншик, играл одного из резервистов. Во всех остальных ролях снимались непрофессиональные актеры, и среди них — Иван Кхейл и Иржи Грубый, работавшие ког да-то вместе со мной над «Балладой в лохмотьях».

Снимая «Любовные похождения блондинки», я понял, что, когда на площадке оказываются вместе профессиональ ные и непрофессиональные актеры, это помогает и тем и другим, но игра настоящих актеров должна быть на уровне незаученного, естественного поведения непрофессионалов.

Нужно быть великим актером, чтобы незаметно влиться в сцену, где участвуют люди, ничего из себя не изобража ющие. Более слабый актер, актер, который не целиком от дается создаваемой ситуации, который обдумывает свое по ведение и не открывается в нужный момент, страшно про игрывает рядом с непрофессиональным, который может быть или естественным, или зажатым. С другой стороны, когда профессиональный актер играет заученную роль, не достаток спонтанности в его поведении подавляет непрофес сионалов, потому что все неестественное в эпизоде мешает им. Непрофессионалы помогают актерам сохранить искрен ность и естественность, а профессионалы задают эпизодам ритм и четкость, которых не чувствуют непрофессионалы.

Непрофессиональные актеры настолько вживаются в ситуа цию эпизода, что уже не могут увидеть ее со стороны, оце нить ее как некое ритмическое целое с присущей ему пунк туацией и общими драматическими задачами. Они будут рады повторять уже сделанное и идти дальше, и настоящие актеры должны провести их по драматической канве эпизода и помочь выявить эмоциональные аспекты той или иной си туации.

Состав актеров в «Любовных похождениях блондинки» представлял собой отлично уравновешенную смесь актеров и неактеров, и я вспоминаю эти несколько месяцев в Зруче как самые солнечные за всю мою работу в кино. У нас было необходимое нам время. Мы играли в бильярд. Мы заходились от смеха, глядя, как Пухольт сражался со свои ми «родителями» на узком супружеском ложе. Мы уложи лись и в отведенное время, и в бюджет.

Самая хорошенькая девушка из Зруча, снимавшаяся в фильме, влюбилась в одного из наших техников. Она была совсем юной, игривой, добродушной и беленькой. Краса вец техник не удосужился сообщить ей, что у него в Праге жена и ребенок, и на протяжении нескольких съемочных недель они крутили яростный роман. Завистливые девчонки с фабрики прозвали ее «кинозвездой». Ей было наплевать.

С ее-то ролью в фильме, ее внешностью и таким близким другом на «Баррандове» карьера в кино больше не казалась ей недосягаемым счастьем.

Мы закончили съемки, и техник уехал в Прагу. Он ска зал девушке, что должен подыскать ей жилье. Ей нужно было оставаться в Зруче и ждать. Она ждала долго. Конеч но, она рассказала всем девушкам в общежитии о том, что он пообещал ей. Над кинозвездой стали смеяться. Защи щая своего дружка, она стала сочинять небылицы, расска зывать, что он заберет ее к себе со дня на день. Но лгать становилось все трудней.

В один прекрасный день ей это надоело. Она сложила свои вещички и сказала соседкам по комнате, что наконец то получила весточку от возлюбленного. Он ждет ее в уют ном гнездышке. Он уже купил кольца. Он умирает от жела ния соединиться с ней. В Праге она узнала, что не нужна технику и задаром. Он не собирался бросать семью — все складывалось, как в фильме.

Однако в дальнейшем история девушки из Зруча сложи лась куда печальнее. Она не могла вернуться домой, пони мая, что самое худшее ждало бы ее в старом общежитии:

«Эй, кинозвезда, тебе звонили из Голливуда. Эй, кино звезда, вынь палец из носа, там внизу ждет твой женишок с ювелиром». Ей некуда было пойти в Праге, но при ней ос тавалась ее внешность, и она стала зарабатывать на ней.

Она работала в барах отелей «Алькрон» и «Ялта», и ей пла тили валютой. А она все ждала, когда же ее заметят и при гласят сниматься в кино.

Как-то вечером, когда «Любовные похождения блондин ки» уже отошли в прошлое и я работал над другой карти ной, я встречался с западным журналистом в «Алькроне» и там увидел ее. Я заказал ей выпить. Она была возбуждена и счастлива, что сидит за столиком с кинорежиссером. Это поднимало ее в глазах других девушек. Мне было интересно узнать историю ее полусветской жизни, и я время от време ни отвлекался от моего собеседника и начинал ее расспра шивать.

В то время самым главным сутенером в Праге было пра вительство. Все шлюхи должны были доносить госбезопас ности на своих клиентов, и органы могли использовать по лученную информацию для шантажа тех иностранцев, кото рые их интересовали. Девушка из Зруча не хотела стучать на своих американцев. Она не захотела играть по правилам, и ее упекли на несколько недель в тюрьму, потом она вышла и вернулась в бар, потом ее взяли снова. Такова была жизнь в этом мире.

После нескольких отсидок в тюрьме девушка из Зруча подписала все, чего хотели органы, но решила, что на са мом деле не будет помогать им. Она не стала работать на этого сутенера. Ее снова посадили. Ее ни разу не сажали за проституцию, ведь коммунистическая партия провозгласи ла, что в социалистической Чехословакии проституция уничтожена. Всем проституткам «Алькрона», не уважавшим госбезопасность, давали срок за «общественный парази тизм», то есть за тунеядство.

Девушка из Зруча решила, что сумеет победить систему, устроившись на работу. Она думала, что все дело в штампе.

Постоянная работа даст ей возможность получить штамп в графе «Работодатель» в ее паспорте, и тогда ее никогда не посадят в тюрьму за тунеядство. Идея была правильной, но цена была слишком высока. У нее не было образования, по этому на приличную работу она устроиться не могла. Она поступила уборщицей в больницу. Рабочий день начинался в четыре утра и кончался в полдень. Она шла домой, спала четыре-пять часов, приводила себя в порядок и шла в бар ох мурять западных туристов. Я был восхищен силой ее воли.

Она предпочитала сдохнуть на работе, но не быть стукачкой.

Я зашел в «Алькрон» через какое-то время, но блондин ки из Зруча в баре не было. Другие ночные бабочки сказа ли, что она опять сидит. Правительство устанавливало пра вила, но правительство же их и нарушало, так что госбезо пасность нашла к чему придраться!

Я не видел ее несколько месяцев. Когда мы встретились, она была рада этому еще больше, чем в первый раз. Я за метил, что она прячет от меня руки. Я схватил ее за руку, и она нехотя показала мне жуткий рубец на запястье.

— Я не знала, что мне делать, — сказала она.

Ей пришлось пройти через следственный изолятор, а это было еще тяжелее, чем отбывать наказание. Она сидела в крохотной камере и видела только кусочек неба через заре шеченное окошечко под потолком. Делать было нечего. Чи тать ей разрешали исключительно труды Маркса и Ленина.

Потом ей в руки попал роман девятнадцатого века. Это была скучная история о крестьянах, но девушку из Зруча интересовал не сюжет. Она не читала книгу. Она только рассматривала картинки.

— Они были такие красивые, что я начинала реветь, как только открывала книжку.

Особенно ей нравилась одна картинка, без людей. Там был нарисован луг, спускавшийся к мерцающему пруду. На холме росли деревья, на ветвях пели птицы, на небе сияло солнце. Она никогда не видела таких восхитительных кра сок. Тот кусочек неба, который виднелся из ее серой каме ры, был обычно желтым от смога.

Девушка из Зруча смотрела и смотрела на эту пастораль ную картинку, а потом поняла, что больше ей незачем жить. Но в тюрьме не так-то легко покончить с собой.

— Но я их обдурила! — с гордостью заявила она. Она сказала надзирательнице, что она актриса и должна ухажи вать за кожей. Если ей не разрешат иметь косметичку со всем необходимым, ее карьера будет разрушена. К ее вели кому удивлению, надзирательница согласилась и каждый день стала приносить в камеру косметичку. Но она не остав ляла девушку из Зруча одну. Она стояла и смотрела, как девушка ухаживает за той самой кожей, которую в глубине души хотела бы содрать со своего лица.

Как-то вечером девушке удалось вытащить зеркальце из пудреницы и спрятать его в складках своего уродливого тю ремного платья. Надзирательница заперла камеру, а девуш ка дождалась ночи, потом разбила зеркальце и раскрыла книжку. Она смотрела на луг, покрытый ароматной зеленой травой, на яркое, горячее солнце и одновременно резала осколками зеркала свое запястье.

— Это было так больно! От одной боли можно было уме реть, но я хотела делать все наверняка, чтобы не получилось так, что меня спасут, и я резала и резала... — сказала она мне.

Из обоих ее запястий уже лилась кровь, она уже начинала чувствовать головокружение, и тогда она сунула обе руки в омерзительную вонючую дыру, служившую туалетом, в углу камеры.

— Я не оставила себе никаких шансов, я хотела, чтобы весь этот ужас наконец кончился. Если бы меня не убила кровопотеря, я бы точно умерла от инфекции.

Она потеряла сознание и упала, ее кровоточащие руки свисали в парашу. Очнулась она в больнице.

Она все еще мечтала сниматься в кино, но у нее уже по явились сомнения. Впрочем, она ни о чем не жалела.

— Ты не можешь себе представить, какая это была кра сивая картинка, — говорила она.

В 1968 году границы Чехословакии на короткое время оказались открытыми, и девушка из Зруча навсегда исчезла из гостиничного бара. Ночные бабочки сказали мне, что она эмигрировала в Австралию. Австралия — это прямая противоположность Зручу. Там не хватает женщин, особен но в среде чешских эмигрантов.

Через много лет она стала звонить мне в Нью-Йорк.

Обычно она была при этом пьяна. У нее росла дочь, очень способная девочка, которая училась актерскому мастерству.

Она хотела, чтобы я ее посмотрел. Дочка должна была до биться всего, что не удалось матери. Я никогда не вешал трубку. Девушка из Зруча превратилась во взрослую женщи ну, и по ее голосу я мог понять, что жизнь задубила ее кожу, но я никак не мог забыть, какой она была, когда мы заметили ее у конвейера на этой обувной фабрике и взяли сниматься в «Любовных похождениях блондинки». Тогда она походила на цветущую вишню.

Вся печаль России «Любовные похождения блондинки» с успехом шли в ки нотеатрах по всей стране, и я получил за нее Государствен ную премию имени Клемента Готвальда. Готвальд был пер вым коммунистическим президентом Чехословакии и леген дарным пьяницей, так что присуждение этой премии меня скорее смутило, чем обрадовало. Правда, кое-какую ра дость она мне действительно принесла: кроме лауреатской ленты, премия включала и толстый конверт. В нем было 20 0 0 0 крон, почти годовая зарплата, и это помогло Ивану преодолеть то презрение, которое он испытывал ко всем ла уреатам Государственной премии.

Кроме того, «Любовные похождения блондинки» подари ли мне новые поездки. Фильм открывал Нью-Йоркский фе стиваль в 1966 году, и мне было разрешено вторично посе тить мировую столицу. Я побывал в Канне, в Лондоне и в других городах, фильм был выдвинут на «Оскара» в номина ции лучшего зарубежного фильма, но нас опередил Лелуш с «Мужчиной и женщиной».

В самой Чехословакии начиналось движение к полити ческой открытости «пражской весны» 1968 года, и поездки на Запад уже не казались чем-то невероятным. Самым сме лым и многообещающим драматургом страны был Вацлав Гавел, в его абсурдистских пьесах едко высмеивались тота литарная власть и бюрократия.

В Советском Союзе Брежнев скинул Хрущева, и в импе рии начался постепенный откат от относительного либера лизма хрущевской эпохи, поэтому Москва оказалась одним из самых памятных для меня мест, где шли «Любовные по хождения блондинки». Я приехал туда с другим молодым режиссером, Павлом Юрашеком, мы были гостями Союза кинематографистов СССР. Мы остановились в одном из ог ромных отелей, и к нам была приставлена молодая перевод чица, чтобы показывать нам столицу, но мы никогда не чувствовали там себя в своей тарелке. Все было проблемой.

Я хотел встретиться с Андреем Тарковским, мастером со временного советского кино, но только благодаря ловкости другого прекрасного режиссера и моего друга, Элема Кли мова, удалось устроить эту встречу. В конце концов мы с Юрашеком чуть ли не подпольно встретились с Тарковским и пожали ему руку в каком-то Богом забытом парке на окра ине города. К этому времени мы уже знали, что в душе наша переводчица была подрывным элементом. Мы откро венно говорили с ней обо всем, и как-то раз она сказала, что ее друзья из московского андеграунда умирают от жела ния увидеться с нами. Они видели «Любовные похождения блондинки» на каком-то закрытом просмотре и превозноси ли фильм до небес. В основном это были художники и скульпторы. Переводчица бралась организовать такую встре чу, при условии что мы с Юрашеком рискнем оторваться от наблюдавших за нами людей. Мы согласились.

Большинство служащих гостиницы, где мы останови лись, работали на КГБ, поэтому в один прекрасный день мы притворились, что вернулись домой рано, а потом вы скользнули через заднюю дверь. Переводчица ждала нас в переулке. Она очень нервничала. Она убедилась, что никто за нами не идет, потом быстро запихнула нас обоих в так си, которое оставила за углом.

Мы поехали в пустынный район бетонных многоэтажек на окраине Москвы. В грязи, окружавшей дома, можно было легко потерять ботинок, и вряд ли удалось бы выта щить его из трясины. Мы вышли из такси и стали ждать пе реводчицу, которая должна была отвести нас на место встречи. Оказалось, что она никогда здесь не была. Нако нец ей удалось найти железную дверь, которая вела в какое то подвальное помещение, и она стала стучать. Прошла вечность, прежде чем какой-то бородатый русский открыл дверь. Он держал в руке свечу, мы пошли за ним по длин ному темному коридору на звук балалайки, под которую пели грустные голоса где-то в бетонных внутренностях зда ния. Коридор привел нас в маленькую комнату. Там на пе ревернутых коробках сидели пятеро или шестеро бородатых мужчин. В центре комнаты стоял большой ящик, а на нем — несколько бутылок водки, буханка хлеба, палка копченой колбасы. Вдоль стен выстроились ряды абстракт ных скульптур, некоторые были завернуты в тряпки. Ком ната освещалась голой лампочкой, и над всей котельной, вероятно, витал дух Достоевского.

Наш проводник задул свечу и предложил нам тоже сесть на коробки. Остальные едва взглянули в нашу сторону и продолжали петь протяжные песни, в которых звучала вся печаль России. Балалаечник почти не открывал глаза.

Мы сели. Бородатые мужчины продолжали петь. Время от времени они пускали по кругу бутылку водки, и мы тоже отпивали по глотку. Никто не произнес ни слова. Русские тянули свою бесконечную мелодию. Через полтора часа наша переводчица встала.

— Ладно. Теперь нам пора, — сказала она.

Наши русские почитатели так и не перестали петь. Нам даже не удалось попрощаться.

Память часто предает нас, но я очень хорошо запомнил этот вечер: что-то в глубине моей души откликнулось на все происшедшее. Наверное, дело было в том, что я почув ствовал себя чужим этим людям, что я опять не смог пере сечь границу закрытого мира, в который меня обещали впу стить.

Может быть, этот вечер воскресил во мне переживания десятилетнего мальчика, у которого никогда не было време ни прижиться где-то, который постоянно осознавал себя отторгнутым от эмоциональной общности чужой семьи. Это ощущение, будто ты стоишь возле стеклянного дома и ви дишь все, что происходит внутри, но не становишься дей ствующим лицом этих событий, а остаешься сторонним на блюдателем. Может быть, это ощущение никогда не забы вается, может быть, его нельзя забыть, может быть, оно все еще отзывается во мне, может быть, оно так и будет от зываться, потому что во всех своих фильмах я вижу отвер женных, и я знаю, что они чувствуют, пытаясь пробиться через непроницаемую стену чужих эмоций.

Я вижу блондинку, лежащую на кушетке в доме пианиста и прислушивающуюся к голосам хозяев, — они ссорятся из за нее, а ей больше некуда пойти. Я вижу Макмерфи, при творяющегося душевнобольным в психиатрической лечебни це, в «Пролетая над гнездом кукушки». Я вижу всех не удачников из «Волос», черного в мире белых в «Рэгтайме», гения среди ничтожеств в «Амадее». Их всех и притягивает, и отталкивает чуждый им мир, они все борются за то, что бы проникнуть в него, и им это никогда не удается, хотя они оставляют в этом мире свой след.

Нашим творчеством управляет психический двигатель, который никогда не меняется и почти всегда работает на од ном и том же горючем. Мы читаем горы материалов, и вдруг неожиданно какая-то история захватывает нас, и мы чувствуем, как в нас просыпается возбуждение, но мы ни когда не знаем, почему это происходит. Этот процесс бес сознательный, но осязаемый. Что-то внутри нас реагирует на невидимые волны чувств, пронизывающих именно эту тему или историю. И чаще всего оказывается, что эти чув ства уже волновали нас и раньше, ведь в конце концов эти чувства и определяют нашу артистическую индивидуаль ность, и я думаю, что в бетонном подвале многоэтажки, затерявшейся в грязном московском пригороде, я ощутил в ту ночь не только всю печаль России, но и свою собствен ную печаль.

Кино в бассейне Успех «Любовных похождений блондинки» свел меня с Карло Понти. В это время поднималась «новая волна» чеш ского кино, фильмы Веры Хитиловой, Иржи Менцеля, Яна Кадара, Эльмара Клоса, Яна Немеца и других режиссе ров гремели по всей Европе, и Карло Понти решил купить право рекламы. Он только что заработал миллионы на «Докторе Живаго», и мы были хорошим капиталовложени ем.

Морис Эргас, правая рука Понти, договорился о том, что его шеф будет финансировать разработку одного сцена рия, и я до сих пор сожалею, что не снимал по нему фильм. Фильм «Американцы идут» начинался с истории последнего дикого медведя в Татрах. Медведь очень стар и вот-вот умрет, поэтому чешские лесные ведомства решают продать его западным охотникам. Право на один-единствен ный выстрел стоит 10 000 долларов, и богатый американец первым покупает право распорядиться жизнью последнего карпатского медведя. Но еще до его приезда медведь уходит из родных лесов и переходит через границу — в Польшу.

Начинается паника: деньги уже в банке, американец приле тает в Прагу, а медведь — за границей. Такой была завязка сюжета.

Папушек, Иван и я были в восторге от возможностей, предоставляемых такой ситуацией, и нас распирали идеи.

Понти немедленно пригласил нас в Италию, чтобы мы пи сали сценарий в римском пригороде. Он не хотел, чтобы сценарий написали без его участия. Он собирался предоста вить в наше распоряжение английского сценариста, кото рый разбирался в коммерческой стороне кино на Западе и помог бы нам создать комедию, за которую зрители охотно платили бы твердой валютой. Мы втроем посовещались и решили согласиться на такое сотрудничество. Даже если ни чего не выйдет, мы по крайней мере проведем несколько недель в Италии без особых забот.

Понти поселил нас в божественной гостинице на берегу моря в Тор-Ваянике, арендовал для нас машину, выделил немного денег на повседневные расходы и приставил к нам английского сценариста, чье имя останется неизвестным.

Этот тип недавно сочинил сценарий фильма, имевшего ог ромный финансовый успех, у него были две секретарши, он снимал половину великолепного замка с отличным бас сейном и обладал невероятной плодовитостью. Он задикто вывал обеих секретарш до полусмерти.

Каждый день мы должны были приезжать в замок сцена риста и работать с ним на краю бассейна. Замок напоминал декорацию для абсурдистской пьесы. Он принадлежал арис тократу, выходцу из одной из старейших семей Рима. Тот не был богат, хотя и держал двух слуг, и поэтому сдавал одно крыло замка денежным постояльцам, чтобы оплатить его содержание. Все свободное время он посвящал писанию заумных марксистских эссе и, будучи страстным коммунис том, редко просил слуг что-нибудь делать. Слуги загорали вместе с нами возле бассейна. При появлении аристократа они поднимали голову.

— Вы куда? — спрашивал один из них.

— Хочу взять себе кока-колу, — отвечал хозяин замка.

— Мне можете тоже захватить?

— Да, конечно.

И так этот аристократический марксист обслуживал сво их слуг всю неделю. Но по выходным, когда замок напол нялся другими аристократами, приезжавшими в гости из Рима, слуги надевали форму и занимались своим делом.

Конечно, они питали нежные чувства к своему хозяину и не хотели, чтобы он упал в глазах своих собратьев. Впро чем, в понедельник они снова укладывались загорать у бас сейна.

Мы отлично чувствовали себя в Италии, но писать сце нарий возле плавательного бассейна было очень сложно.

Наш англичанин работал одновременно еще над двумя про ектами. Он диктовал пьесу в стихах о Самсоне и Далиле од ной секретарше и ученый трактат о китайском фарфоре — другой. Обычно он посвящал свои утра стихосложению, а по вечерам услаждал наш слух очередными главами своего научного труда.

Он усаживал свою хорошенькую секретаршу на дальней от нас стороне бассейна и диктовал ей час. Казалось, что он вытаскивал из своей головы сразу целые главы книжки, плещась при этом в бассейне. Наш английский был далек от совершенства, так что мы не все понимали, но он без конца говорил, а секретарша кивала и откладывала в сторо ну плотно исписанные листы бумаги. Дойдя до подходящего момента в своем повествовании, он переходил к другой ра боте, то есть переплывал на нашу сторону бассейна. В те чение двадцати минут мы обсуждали, как лучше подстре лить последнего медведя в Карпатах.

Сценарист редко вылезал из воды. Он давал нам что-ни будь пожевать, а потом уплывал медленным брассом обрат но к своей секретарше, и у нас был час, чтобы обсудить значение только что услышанного от него.

Сценаристу нравились наши идеи, но он считал, что в них чего-то недоставало. Нашего ломаного английского с трудом хватало, чтобы понять, как именно он хотел их улучшить. Мы приехали с уже обдуманным планом сцена рия, но, вопреки собственным желаниям, начинали согла шаться с его полупонятными предложениями. В голове у этого человека, бесспорно, было целое издательство, а мы — что мы знали о западной публике?

После недели солнечных ванн мы вчетвером поехали в Рим для переговоров с Понти. Мы приехали в его канцеля рию вовремя, но нам пришлось прождать около двух часов.

Пока мы там сидели, наш англичанин все больше и больше нервничал. Внезапно он вытащил трубку и палочку гашиша и закурил прямо в приемной.

— Угощайтесь, ребята! Понти захочет, чтобы мы ему изобразили, что у нас получилось. Эта штука здорово по может, — сказал он.

Мы молча передавали друг другу трубку. Гашиш был ве ликолепный.

Когда нас наконец пригласили в кабинет Понти, он был слегка затуманенным, а контуры всех находившихся в нем предметов почему-то расплывались. Комната оказалась на удивление маленькой, по стенам стояли книги в красных переплетах, и еще там была целая свора фарфоровых собак.

Они были натуральной величины и совершенно отврати тельные, похожие на те фигуры, которые обычно можно увидеть на пыльных железнодорожных станциях. Понти си дел за огромным письменным столом на какой-то платфор ме, так что он мог сверху обозревать все места для посетите лей. Он задумчиво смотрел на нас, пока мы разыгрывали перед ним уже написанные эпизоды.

— Это фантастика, — сказал Понти, когда мы кончи ли. — Но я-то думал, мы работаем вот над чем.

И он рассказал нам совершенно другую историю, в цен тре которой были не чехи с их медведем, а американский охотник. Я не могу с точностью сказать, чья история была лучше, но было совершенно ясно, что совместить их в од ном сценарии невозможно.

Вернувшись в гостиницу, Папушек, Иван и я погрузи лись в депрессию. Наш «сценарный конвейер» вовсе не счи тал ситуацию такой уж безнадежной. Он был уверен, что нам удастся все исправить. От нас требовалось только про явить звериную выносливость.

— Жизнь — это война, — изрек сценарист по-француз ски.

На следующий день мы собрались у бассейна и сделали еще одну попытку. Англичанин плавал взад и вперед, но теперь он пытался втиснуть в наш сценарий идеи Понти.

Скорее всего, на карту был поставлен его гонорар.

Спустя три дня у нас состоялась еще одна встреча с Пон ти. Мы снова долго ждали в приемной, курили гашиш и слушали вопли, доносившиеся из кабинета. Три человека орали по-итальянски во всю силу своих легких, а когда от крылась дверь, из кабинета вышли Витторио Де Сика и Че заре Дзаваттини. Они не истекали кровью, но выглядели так, как будто их побили. Я думаю, что Де Сика и Дзават тини создали один из лучших фильмов в истории кинемато графии. На сегодняшний день я смотрел «Чудо в Милане» не менее двадцати раз. В тот момент я ужасно хотел пожать им руки, но не осмелился раскрыть рот, видя, как они, еле переставляя ноги, выходят из приемной.

Понти, окруженный своими собаками, выглядел совер шенно спокойным. Я почувствовал неприязнь к этому че ловеку, хотя и не показал вида.

— Это были господа Де Сика и Дзаваттини? — спросил я Понти.

— Не напоминайте мне о них! — прорычал Понти, ука зывая на своих каменных псов. — Эти собаки могут написать сценарий лучше, чем они!

— Так почему же вы не пишете сценарии сами, господин Понти?

— О, я бы хотел их писать! Вы что, думаете, у меня хва тит здоровья общаться с такими людьми? Но где мне найти время?

Первым из Италии уехал Папушек.

— Это идиотизм, — сказал он. — Я этим заниматься не могу.

Мы с Иваном продержались еще несколько дней, но толку из этого не вышло. Мы разошлись с Понти, как пара старых деловых партнеров, которые не смогли догово риться.

«Бал пожарных» Если у вас что-то не получилось, вам, естественно, хо чется уйти с головой в работу и сделать все возможное, что бы компенсировать неудачу.

Когда мы вернулись из Италии, Иван занялся другим проектом, а мы с Папушеком немедленно принялись за сце нарий о солдате-дезертире, живущем в закоулках концерт ного зала «Люцерна». Мы уехали в горы Крконошс, где в нашем распоряжении был отличный бильярдный стол, но работа шла медленно и мучительно, а потом и вовсе засто порилась. Я думаю, что мы слишком старались, или же в этой истории был какой-то роковой изъян. Иван приехал нам помочь, но даже он не смог столкнуть нас с мертвой точки.

Обескураженные и раздраженные, мы решили забыть о сценарии и пойти на вечер танцев, который устраивала мес тная пожарная команда. Мы хотели посмотреть на людей, выпить, может быть, поболтать с девушками, расслабить ся. В любом случае в этот субботний вечер ничем другим мы заняться не могли.

В пожарном отделении города Врхлабы служили добро вольцы. В основном они работали на заводе. На танцы они пришли, чтобы хорошо провести время, и веселились от души. Они организовали конкурс красоты для своих дочек.

Они провели лотерею. Они пили, и спорили с женами, и вообще были самими собой.

В воскресенье Папушек, Иван и я только и говорили, что о бале. В понедельник наши впечатления переросли в предположения. Во вторник мы начали писать.

Сценарий как будто создавался сам. Если у нас появлял ся какой-то вопрос, мы просто отправлялись во Врхлабы и все выясняли у пожарных. Мы нашли бар, где они пили пиво, играли в карты и в бильярд. Они признали нас и были с нами откровенны. Спустя шесть недель у нас был готов окончательный вариант фильма «Горит, моя барыш ня...» («Бал пожарных»).

В основу сценария легли наши наблюдения на вечере танцев, в том числе несколько конкретных ситуаций. По жилой пожарный смотрит, как один за другим исчезают ло терейные выигрыши;

конкурсом красоты для дочек интере суются в основном мамаши, которые пытаются оказать дав ление на жюри;

в городе начинается пожар.

Шебору понравился сценарий, и, пока он запускал фильм в производство, я вернулся во Врхлабы. Я поселил ся в тамошней гостинице и стал завсегдатаем в баре возле казармы пожарных. Недели две я каждый вечер сидел там с добровольцами пожарной команды. Мне все еще нравилось снимать кино именно таким образом. К тому времени как я уехал из города, я набрал на все роли людей, которые нра вились мне и которым нравился я.

Когда мы были готовы начинать съемки, Эргас и Понти решили вложить деньги в наш проект. Понти выделил 80 000 долларов. Это вложение делало его, по документам, продюсером фильма, хотя он ни разу не приехал на съем ки, а нам дало возможность снимать фильм в цвете. В то время на «Баррандове» снимались в основном черно-белые картины. Только старейшим и наиболее заслуженным ре жиссерам, которые обычно оказывались и партийными ак тивистами, разрешалось снимать на восточногерманской цветной пленке. Она называлась «Орво», и краски на ней получались неясными, мягкими и размытыми, что не осо бенно подходило для комедии. Благодаря деньгам Понти мы могли закупить хорошую западную цветную пленку.

Я хотел снимать «Бал пожарных» в цвете, потому что это еще больше приближало фильм к реальной жизни. Обычно проблема цвета в моих фильмах меня не слишком занимает, хотя я всегда настаиваю на том, чтобы черный был действи тельно черным и чтобы кожа не выглядела набальзамирован ной.

У нас было достаточно долларов, чтобы купить «Эле мак», операторскую тележку с краном, облегчавшую нам съемки танцевальных сцен. Нашим пожарным не приходи лось спотыкаться о рельсы и кабели стандартного баррандов ского оборудования, так что в общем и целом деньги Понти сослужили нам хорошую службу.

Мы вернулись во Врхлабы и приступили к съемкам. Сре ди актеров не было ни одного профессионала, и все наши пожарные-добровольцы работали полные смены на заводе.

Они вставали в пять утра, отмечались на проходной в шесть, потом отмечались в два часа дня, приходили домой, ели, переодевались и шли на съемочную площадку. Мы на чинали съемки в четыре часа дня и работали до десяти одиннадцати ночи, каждый божий день, в течение семи не мыслимых недель.

Пожарные были полны энтузиазма и самоотверженности, и все шло просто отлично. Я использовал в работе тот же самый метод, что и в «Черном Петре». Никто из моих акте ров не видел сценария. Я играл для пожарных каждую сце ну, а потом, уже при работающей камере, предоставлял им полную свободу в выборе собственных слов и действий. Это не вносило особых изменений в структуру сценария, но все диалоги, ритмы, действия становились более естественными.

Когда я просматривал отснятый материал в монтажной, я убеждался, что окончательный монтаж фильма не займет много времени. «Бал пожарных» был фильмом об одном со бытии, так что все «аристотелевские единства» были на мес те, но это снижало эмоциональное воздействие фильма.

В нем не было главных героев, с которыми зритель мог бы идентифицироваться, не было героя, на котором держался бы сюжет.

Когда я закончил монтаж, оказалось, что фильм идет 73 минуты, но это меня совершенно устраивало. Един ственное, что меня волновало, — это предстоящий про смотр аппаратчиками от культуры. Большинство из них до билось своего высокого положения благодаря полному отсут ствию чувства юмора, и я понимал, что им не понравится моя реалистическая комедия. Но я надеялся, что она по нравится Понти и он сумеет добиться ее проката на Западе.

В то время в Чехословакии голос твердой валюты уже заглу шал голос Партии.

На протяжении всего производственного периода мы поддерживали контакты с Понти. Эргас даже пару раз при езжал на съемки. Мне нравился Эргас, потому что у него не было претензий. Он начинал с того, что экспортировал макароны, а в последнее время занимался гостиничным де лом, так что для него на первом месте всегда был бизнес.

Он был женат на кинозвезде Сандре Мило, но при этом ос тавался простым, стоящим обеими ногами на земле челове ком, который испытывал настоящую нежность к чешскому кинематографу.

Какой бы эпизод мы ни показывали Эргасу, он говорил одно и то же: «Нужно больше любви!» Под этим он подразу мевал голых девиц. Я не имел ничего против любовных сцен или голых девушек, но совершенно не представлял себе, как воткнуть их в нашу историю. Несколько раз мы с Эргасом обсуждали эту проблему, и в конце концов он со гласился со мной.

Как только был закончен предварительный черновой монтаж фильма, мы пригласили Понти приехать в Прагу и посмотреть материал. Понти появился в сопровождении ко ролевской свиты, и это мне понравилось, потому что я не хотел показывать ему «Бал пожарных» в пустом зале. Я был уверен, что чем больше будет аудитория, тем больше смеха вызовет фильм.

Во время этого первого просмотра в зале кто-то несколь ко раз хихикнул, когда заработал проектор, но потом все смолкло. Тишина снизошла на зал, окутала его, она все уг лублялась и наконец стала абсолютной. Фильм закончился, свет зажегся, Понти встал. Он кивнул мне, посмотрел по сторонам и пошел к выходу. Он ничего не сказал. Его при ближенные со смущенными улыбками потянулись следом.

Потом я услышал, что Понти требует обратно свои 80 000 долларов. В качестве официальной причины этого он указывал нарушение условий контракта. Я даже не чи тал контракт, который дали мне на подпись люди из «Чех экспортфильма», потому что моего английского на это не хватало. Мне велели поставить подпись на соответствующей пунктирной линии, и я это сделал. Теперь я узнал, что, согласно одной из статей контракта, Понти покупал у нас 75-минутный фильм. Мы же представили только 73 минуты;

мы обокрали его на 2 минуты готовой продукции, так что контракт был недействителен и подлежал аннулированию.

Позже мне рассказали, что на самом деле не понравилось Понти. Он почувствовал в нашем фильме насмешку над «средним человеком», а это могло повредить его бизнесу.

Не прошло и месяца, как коммунистические бюрократы выдвинули почти такое же обвинение против «Бала пожар ных». Они утверждали, что я насмехался над рабочим клас сом, а это, разумеется, могло повредить их бизнесу. Италь янский миллионер и партийные аппаратчики относились с одинаковой фальшивой сентиментальностью к «среднему че ловеку», этой мифической ипостаси, придуманной плохими философами и статистиками, потому что никто из них не имел представления о жизни и мыслях простого народа.

Запрещен на все времена Пока еще теплились надежды, что мой фильм способен принести национальной казне немного твердой валюты, никто не осмеливался нападать на «Бал пожарных», но как только я потерял моего итальянского покровителя, у меня начались неприятности. Партийное ведомство, занимавше еся культурой, открыло сезон охоты на мой фильм, и мне не помогло даже то, что президент Антонин Новотный за требовал его на частный просмотр. Мне сказали, что пре зидент, увидев картину, «полез на стену».

В одном из эпизодов фильма мы показывали пожилого заместителя начальника пожарной команды, которого по ставили присматривать за столом с лотерейными выигрыша ми. Он известен как человек порядочный и совестливый, но он немного выпил, и выигрыши у него растаскивают.

Его жена приходит в ярость из-за такого разгильдяйства, но когда воровство принимает масштабы эпидемии, она обви няет мужа в глупости: какого же дьявола он не подсуетился и сам не стащил чего-нибудь, пока все не сперли?

Наконец, когда на столе уже почти ничего не остается, об этом сообщают начальнику пожарной команды. Началь ник, которого с блеском сыграл старый музыкант Вос тржил, обращается с пламенной речью к собравшимся на танцы. Слишком много вещей похищено, слишком много людей замешано в этом безобразии, и это бросает тень на честь всех присутствующих. Хотя сперва начальник готов вызвать полицию, в конце концов он великодушно объявля ет амнистию: если воры вернут украденное, все будут про щены.

Никто не выходит из толпы, и тогда начальник приказы вает погасить свет в танцевальном зале, чтобы воры могли вернуть похищенное, не обнаруживая себя. Свет гаснет.

Когда он зажигается снова, то освещенным оказывается только старый заместитель начальника. Бедняга выходит вперед — он хочет вернуть головку сыра, которую стащила его жена после скандала. Потрясенный начальник созывает совет пожарных в задней комнате. Начинается горячий спор. Некоторые из пожарных считают, что старик посту пил правильно, вернув сыр, потому что тем самым он дока зал: единственный честный человек в зале — это член по жарной команды. Другие утверждают, что если уж он ста щил сыр, то нечего было возвращать его. Он опозорил ко манду не только фактом своего воровства, но и тем, что вернул сыр и выставил всех пожарных дураками.

В этой истории о расхищении лотерейных призов свето чи чешской компартии усмотрели сатиру на себя. В прош лом они просто запретили бы показ фильма, но в ту стран ную эпоху, которая предшествовала «пражской весне», силы у коммунистических лидеров были уже не те, и им приходилось быть более тонкими при принятии непопуляр ных решений. Теперь они назначали просмотр фильма, ко торый собирались запретить, для приглашенной публики.

Среди зрителей специально рассаживали провокаторов, ко торые должны были выкрикивать, что картина — это ос корбление всего рабочего класса, и потом прокат фильма запрещали на том основании, что этого требовал «народ».

Первый публичный просмотр «Бала пожарных» должен был состояться во Врхлабах. Аппаратчики от культуры вы брали это место, рассчитывая, что население города сочтет себя осмеянным, когда увидит, в каком свете я представил их всех на экране. Они думали, что мои пожарные взбесят ся, поэтому мне велели держаться подальше от Врхлаб в ин тересах моей личной безопасности.

На самом же деле врхлабские зрители от души хохотали во время просмотра. Когда началось обсуждение фильма, встал первый партийный секретарь и произнес свой заучен ный спич о том, как фильм оскорбляет рабочий класс. Он закончил, и руку поднял пан Новотный, один из пожар ных, занятых в фильме, не имевший ничего общего с пре зидентом страны.

— Пожалуйста! — сказал товарищ, руководивший об суждением, явно предвкушая поддержку. — Что вы думаете по этому поводу, товарищ?

Пожарный встал со своего места.

— Ну, не знаю, товарищи, я правда не знаю. Я чело век необразованный и речи произносить не умею, но я не знаю. Вы говорите, что это нас оскорбляет, может быть, это и так, но ведь все здесь помнят, как загорелся сарай, где Иржи держал коз? А мы все были в баре, пьяные?

И как мы туда потом приехали, а брандспойты-то забыли?

Помните? А потом еще пожарная машина на этом льду за буксовала? Помните, как у Иржи козы сгорели? Черт побе ри, в этом самом фильме все не так плохо выглядит!

Зрители, а это были наши актеры, члены их семей и их соседи, стали аплодировать. Товарищ быстро поблагодарил аудиторию и закрыл обсуждение.

Аппаратчики опозорились потому, что забыли принять в расчет волшебную силу кино. Когда простые жители Врхлаб увидели самих себя на серебристом экране, они внезапно почувствовали себя не пожарными, а актерами. Кино на всегда взяло их в плен, они вырвались за пределы своей жизни, и они не могли допустить, чтобы кто-нибудь попы тался вернуть их обратно.

Предварительный просмотр во Врхлабах закончился пол ным провалом для партии, но аппаратчики без проблем настроили против фильма других пожарных. В то время большинство пожарных команд в Чехословакии были добро вольными, и «Объединение борцов с огнем» быстро провоз гласило, что не станет привлекать добровольцев к своему благородному делу, если это порочное издевательство не бу дет снято с экранов. «Бал пожарных» был запрещен парти ей «на все времена». Это было в 1967 году.

«Все времена» никогда не длятся вечно. Это понятие обозначает более или менее продолжительный период, в за висимости от судеб тех, кто налагает запрет.

В январе 1968 года к власти в Праге пришел Александр Дубчек, и летом того же года «Бал пожарных» был выпущен на экраны по всей стране, так что я наконец смог увидеть свой фильм вместе с самой обычной аудиторией в пражском кинотеатре. Зрителям очень понравился фильм, и я был счастлив и горд этим.

В августе в Прагу вошли советские танки, фильм снова изъяли из проката и не показывали еще двадцать лет.

Деньги Карло Понти Летом 1967 года у меня были проблемы почище, чем за прещение «на все времена» моего фильма. Карло Понти требовал свои 80 0 0 0 долларов от «Чехэкспортфильма», и «Баррандов» быстренько обвинил меня в нарушении кон тракта. Не имело никакого значения, что придирка относи тельно 75-минутного фильма была чистой бессмыслицей, что я не читал контракта, потому что он был написан толь ко по-английски, или что чиновники «Экспортфильма» ве лели мне подписать его. На пунктирной строчке значилось мое имя, и я нес ответственность за эти деньги.

В Чехословакии 60-х годов сумма в 80 000 долларов была совершенно астрономической. В Госбанке было так мало твердой валюты, что чешским туристам, отправлявшимся на Запад, разрешалось покупать не более 20 долларов. Если бы «Баррандов» вернул Понти его деньги, это значило бы полное разорение. Меня обвинили бы в нанесении «эконо мического ущерба государству», а это обвинение могло по влечь за собой приговор до 10 лет тюремного заключения.

Я испугался;

я много думал о девушке из Зруча, истекав шей кровью над смердящей парашей. Я полетел в Лондон и попросил о встрече с Понти, человеком, который держал в своих руках мою судьбу. Иван был в то время в Англии, и он пошел со мной для поддержки. На сей раз мы готови лись к встрече без всякого гашиша, но мой ломаный анг лийский поднялся до таких высот красноречия, которые с тех пор я так и не превзошел. Я рассказал Понти о том, что такое чешские тюрьмы, во что они превращают человека за несколько лет, что я никогда не выдержу этого испытания.

Понти поднялся с места еще до того, как я закончил.

— Мой Бог, Милош! Я ничего об этом не знал! Мне и в голову не могло прийти! Конечно! Я обо всем позабочусь!

Я испытал такую благодарность, что был готов целовать ему руки. Я бросился к себе в отель и позвонил в Прагу:

— Все в порядке. Я только что виделся с Понти, и он больше не требует своих денег.

На следующее утро мне перезвонили из Праги:

— В чем дело? Что вы нам голову морочите? Мы только что говорили с господином Понти, он настаивает на соблю дении условий контракта.

Мне было приказано вернуться в течение пяти дней для «срочных консультаций». Нож гильотины мог упасть в лю бой момент. В отчаянии я отправился в Анси, французский городок, где проходил кинофестиваль, посвященный ис ключительно «новой волне» чешского кино. Я надеялся продаться кому-нибудь за 80 0 0 0 долларов. Раньше я уже встречался с Клодом Лелушем и думал, что, может быть, он сведет меня с каким-нибудь прокатчиком, но оказалось, что его нет во Франции. Я хватался за все соломинки, я рассказывал всем и каждому о своей беде, и вдруг я на ткнулся на Клода Берри.

Наверное, это была судьба, потому что Берри сразу же решил, что он займется моей проблемой. Он схватил бли жайший телефонный аппарат и начал набирать номера. Он сам пообещал выдать все деньги, которые мог наскрести, что-то около 11 000 долларов, и быстро договорился о про смотре «Бала пожарных» для Франсуа Трюффо и других ре жиссеров, продюсеров и любителей кино, имевших воз можность собрать недостающую сумму.

У меня не было с собой фильма, но в трудные минуты поневоле становишься находчивым: Иван вернулся в Прагу и уговорил Яна Немеца каким-то образом стащить фильмо копию «Бала» из сейфа на «Баррандове». Затем Павел Юра шек, который ехал в Париж по своим делам, привез туда фильм.

Это, конечно, была копия без субтитров, и во время просмотра мне, с моим весьма примитивным французским, пришлось переводить Берри и Трюффо. Я не знаю, как это случилось, но они поняли все. Спустя два дня Берри поле тел в Прагу с 80 0 0 0 долларов и купил право показа моего запрещенного фильма за границей.

В конце концов «Бал пожарных» выбрали для закрытия Нью-Йоркского кинофестиваля в 1967 году, и он удостоил ся номинации на «Оскара». Клод Берри показывал его по всему миру. Этот фильм стал моей каравеллой в Америку.

ЧАСТЬ Нью-Йорк Телефонные звонки Теперь я понимаю, что, приехав в 1967 году в Нью Йорк с намерением снимать фильм в Америке, я недооце нивал всей сложности работы на другом языке, в других творческих традициях, в мире, суматошную жизнь которого я не представлял себе даже поверхностно, не говоря уже о деталях.

Я сделал в Чехословакии все, что мог, так что по логи ке вещей следующей ступенькой для меня был Голливуд.

Я все время спешил, но потом понял, что здесь ничего не делают впопыхах. Все мои киноинстинкты оставались чеш скими, и я так и не сумел полностью вжиться в американ скую киноиндустрию. Теперь я думаю об «Отрыве» как о моем последнем чешском фильме. Только снят он был в Нью-Йорке — и на английском.

Снимая этот фильм, я сделал попытку перескочить сту пень в своем развитии, как если бы я учился писать прежде чем говорить. Когда работа была закончена, я понял, что, если я действительно хочу снимать фильмы в Голливуде, мне необходимо изменить весь стиль работы. Нужно было забыть о своем нетерпении и понять, что мне потребуются годы, чтобы впитать в себя американскую культуру.

В какой-то степени я был жертвой моего предыдущего успеха. Находились люди, которые видели мои чешские фильмы и, рассчитывая на мои потенциальные возможнос ти, помогали мне прыгнуть выше головы. Но и эти люди не понимали, что режиссеру необходимо детальное знание того мира, который отражается в его картинах, — и особен но это необходимо режиссеру, стиль работы которого зави сит от непрофессиональных актеров. Впрочем, я не могу сердиться на них за это;

они не были актерами или создате лями фильмов, они были бизнесменами, которые не зна ли, что в искусстве в каждой мелочи должен присутствовать Бог. Итак, эти люди собрали немного денег и вложили их в рискованное предприятие.

Я получил билет в Америку из рук настоящего, старо модного магната, президента компании «Галф и вестерн», которой принадлежала студия «Парамаунт». Чарли Блюдорн приехал в Америку подростком и сколотил там состояние, и у него сохранились теплые чувства к иммигрантам. Он позвонил мне, когда я был на Нью-Йоркском фестивале в 1967 году, и пригласил на ленч в модный французский рес торан. Там он быстро оказался в центре внимания всех по сетителей. Когда Чарли хотел сказать мне что-то важное, он вкладывал в слова столько театрального пафоса, что от него нельзя было оторвать глаз. При этом его замечание могло носить совершенно прозаический характер.

Блюдорн сказал мне, что иммигранты были той свежей кровью, в которой Америка нуждалась для омоложения, и когда я сказал, что многие годы втайне мечтал снять фильм в Голливуде, он ответил, что может предоставить мне та кую возможность.

Все рассуждения Блюдорна были изначально ошибочны ми, но я не обратил на это его внимания. Я не был им мигрантом и в то время не собирался становиться амери канцем. На самом деле мой контракт о постановке фильма на студии «Парамаунт» впоследствии обсуждался в чешском «Экспортфильме», которому, в соответствии с коммунис тическими правилами, должна была отойти большая часть прибыли.

Вначале я хотел снимать в Америке фильм по незакон ченному роману Франца Кафки «Америка», но я быстро от казался от этой затеи, когда летом мне посчастливилось по бывать на первом публичном просмотре потрясающего но вого мюзикла. Он совершенно покорил меня. Я как раз получил поддержку от студии «Парамаунт» и решил снимать фильм по этому мюзиклу. Я привлек себе в помощь друга, французского писателя Жан-Клода Каррьера. Мы обосно вались в отеле «Челси» на Двадцать третьей улице и стали готовить план экранизации «Волос».

Я познакомился с Жан-Клодом на кинофестивале в Сор ренто в 1966 году. После просмотра великолепного фильма Пьера Этекса я подошел поздравить его создателя. Рядом с ним вертелся улыбающийся молодой парень с бородой, ко торый оказался сценаристом. Мы разговорились, и Каррь ер просил меня звонить ему, если я окажусь в Париже.

Вскоре после этого я там действительно оказался, и мы подружились.

Каррьер написал сценарии большинства последних фильмов Бунюэля, причем он работал со старым мастером и на французском, и на испанском языках, так что перс пектива работать со мной на английском языке его не испу гала. Я должен признать, что он помог мне ясно понять, как именно нужно снимать «Волосы», но потом, когда вес ной 1968 года мы уже вплотную подошли к созданию карти ны, дурацкая колода карт для игры в таро сделала этот мю зикл недосягаемым для меня — эту странную историю я расскажу позже.

Я был полон решимости не упустить возможности снять фильм в Голливуде, так что, когда проект с «Волосами» провалился, мы с Каррьером стали искать новый материал.

Я вспомнил о печальной статье в газете, которую когда-то прочел. Это было интервью с отцом отбившейся от рук до чери. Девушка из благопристойной, зажиточной семьи в Коннектикуте каждый понедельник убегала от своей заго родной жизни в мир нью-йоркских улиц. Родителям она го ворила, что учится в колледже, а на самом деле в течение всех рабочих дней жила среди хиппи.

По пятницам она возвращалась в лоно семьи и весь уик энд вела себя как студентка. Родители и дочь вместе сидели за обеденным столом, но при этом жили в совершенно раз ных мирах. Отец и мать узнали правду о дочери лишь тогда, когда какой-то бродяга убил ее в Ист-Виллидже — она ста ла случайной жертвой городского насилия.

Эта история так взволновала меня, что мы с Каррьером решили узнать как можно больше о молодых американцах, убегающих из дома. Мы поехали в Нью-Йорк и стали встречаться с ребятами из Ист-Виллиджа и их родителями.

Чем больше я изучал это явление, тем больше меня при влекали не дети, а родители: в этом уравнении человечес ких судеб по-настоящему за бортом жизни оказывались именно они. Постепенно мы с Жан-Клодом стали пред ставлять себе сюжет нашей истории.

Я уже раньше решил, что в первый американский фильм я обязательно включу документальные кадры конкурса пев цов, потому что эта насыщенная драматизмом ситуация все еще волновала меня. Когда я снимал «Прослушивание» в 1961 году, меня слишком ограничивала невозможность син хронизировать звук и изображение, а теперь я считал, что смогу лучше доказать мое тонкое понимание американского образа жизни, если вставлю чисто документальные кадры в мой художественный фильм.

Весной 1968 года нью-йоркская жизнь была богата собы тиями. В этом году убили Мартина Лютера Кинга и Робер та Кеннеди, происходили расовые волнения, антивоенные демонстрации, а культурные ценности подвергались серьез ной переоценке. Нам хотелось или смотреть телевизор, или бродить по улицам, поэтому, как только у нас с Жан-Кло дом появилась общая идея сценария, мы уехали обратно во Францию, чтобы изложить ее на бумаге.

Мы думали, что нам будет легче сидеть и работать в Па риже, но вскоре после нашего приезда студенты с левого берега Сены затеяли свою революцию. Они поджигали ав томобили, разрисовывали стены карикатурами на полити ков и дрались с полицейскими. Когда мне удавалось увести Жан-Клода с баррикад он оказывался слишком возбужден ным, чтобы думать о кино, поэтому я повез его в Прагу.

Я думал, что там мы сможем наконец мирно работать, но Чехословакия бурлила еще больше, чем Париж или Нью-Йорк. «Пражская весна» была в самом расцвете, ком мунистическая партия утратила контроль за происходящими событиями. Создавались новые партии, раскрывались сек ретные досье, переписывалась история. Советский Союз подвергался насмешкам, хотя в стране проводились злове щие маневры частей Советской Армии. Наша машинка простаивала, мы не написали ни одной страницы.

В августе мы с Каррьером вернулись в Париж. Начался традиционный сезон отпусков, столица успокоилась, мы смогли наконец взяться за наш сценарий.

Как-то летним днем Жан-Клод и я решили передохнуть и отправились в район Пляс-Пигаль, чтобы поискать нашего приятеля-киношника Жан-Пьера Рассама на его привычном месте, в паршивеньком баре на углу. Мы нашли его и про вели вместе приятный вечер, мы пили и болтали с краси вой еврейкой сомнительной нравственности по имени Ева.

Мы были молоды и ни в чем не знали удержу. Жан-Пьер решил гульнуть и посулил Еве тысячу франков за ночь, после чего они уехали на такси к ней домой. Мы с Жан Клодом допили вино и вернулись к нему в квартиру, кото рая в то время больше напоминала приют. У Жан-Клода были друзья на всех континентах, поэтому у него всегда ос танавливались экзотические гости. Кроме того, у него была жена, крошка дочь и теща. Когда мы вернулись, вся ко манда спала глубоким сном.

Мы прошли на цыпочках по скрипучему полу коридора в кухню, перекусили, еще немного выпили на сон гряду щий, еще немного поговорили о сценарии. Я не скоро добрался до постели. У меня была отдельная комната;

я лег и сразу уснул.

Потом над моим ухом зазвонил телефон. Трезвонили все аппараты в доме. Наконец кто-то снял трубку. Я уже на чал засыпать снова, как вдруг дверь моей комнаты тихо от крылась. На пороге стоял Жан-Клод в трусах, с сонными глазами.

— Это тебя, Милош.

Я взял трубку и услышал неразборчивый голос Жан Пьера, известного своими шуточками.

— Милош, русские оккупировали вашу страну!

Все газеты только и писали что о Дубчеке, Брежневе и «пражской весне».

— Слушай, — сказал я. — Ты пьян, и это не смешно.

— Я не пьян! Русские танки вошли в вашу страну!

— Жан-Пьер, мне надоело.

Я положил трубку и решил подождать, чтобы выяснить, достаточно ли холоден я был с ним, чтобы отбить у него охоту звонить мне. Он был здорово пьян, но и я был не трезвее, так что с трудом держал глаза открытыми. Однако в тот момент, когда я проваливался в сладкий сон, снова зазвонили все телефоны в доме. Снова в дверях комнаты появился Жан-Клод.

— Это тебя.

Я потянулся к телефону.

— Да, Жан-Пьер.

— Слушай меня, Милош! Я не шучу! Бога ради, вклю чи радио! Подожди минутку! Подожди! Не клади трубку!

Я передаю Еве. Она тебе скажет.

Жан-Пьер услышал новости, когда Ева сунула его под холодный душ. Она пыталась привести его в чувство в ван ной комнате и включила радио, надеясь, что какой-нибудь рок-н-ролл поможет ей справиться с этой монументальной задачей. Так я узнал, что Советский Союз вторгся в Чехо словакию и все уже будет не таким, как прежде.

Выбранная дорога Двадцать первого августа 1968 года Чехословакия оказа лась отрезанной от остального мира, а мои Вера, Петр и Матей были в Праге. Я подумал о моих родителях и о том шансе, который они упустили перед войной, когда Куколы предложили им уехать из страны накануне немецкой окку пации. Я решил, что не повторю их ошибки.

Оказалось, что моему брату Павлу, известному домосе ду, пришли в голову те же мрачные мысли. В тот же са мый день он собрал свою семью и уехал с родины в един ственное место, где он бывал за пределами Чехословакии.

За несколько месяцев до этого он побывал в Брисбене, в Австралии, и именно там он сумел почувствовать себя сча стливым. Он до сих пор живет там, пишет абстрактные картины с видами морского дна и возглавляет все увеличи вающееся семейство.

В первые дни после вторжения в Чехословакии царил хаос. Дубчек и другие лидеры были вывезены в Советский Союз. Ходили слухи, что их расстреляли и что Советы со бираются посадить у нас новое правительство, но в то же самое время усиливалось сопротивление народа оккупан там. Толпы людей, рыдая, окружали советские танки и кричали на солдат. Некоторые умоляли их уйти домой, не которые кидали в них камни. Было убито много людей.

Подожгли несколько танков. Радио Праги продолжало вы ходить в эфир и руководить пассивным сопротивлением, призывая людей убирать с улиц дорожные знаки, чтобы еще больше запутать и без того дезориентированную Совет скую Армию. Между тем тысячи чехов и словаков начали переходить западную границу страны, которая впервые за двадцать лет оказалась открытой.

Я быстро протрезвел, бросился к приемнику и сидел возле него как приклеенный, пока мог это выдерживать.

Я чувствовал себя таким же беспомощным, как в тот день, когда я пытался сдвинуть с места буфет на изогнутых нож ках во время гестаповского обыска. Русские играли навер няка, и они, разумеется, собирались набросить на наби равшееся новых сил общество густую сеть махрового стали низма. Сменится несколько поколений, прежде чем мы сможем излечиться от этой травмы.

Мне нужно было вытащить семью из страны. Клод Бер ри и Жан-Пьер Рассам немедленно вызвались поехать в Прагу и вывезти Веру и моих мальчиков из Чехословакии.

Я не решался вернуться туда сам, поэтому я уцепился за их предложение. Проблема была лишь в одном — у них не было машины, чтобы поехать туда. В 1968 году Клод Берри еще не был всемирно признанным режиссером и продюсе ром. Он был всего лишь актером, который только что по ставил свой первый фильм и чья старая машина проводила больше времени в ремонте, чем в пути.

Я боялся, что в любой момент могут закрыть границу.

Рассам разрешил проблему, взяв «ситроен» у Франсуа Трюффо, и тогда я написал несколько истерических фраз для Веры, заклиная ее хватать детей и ехать в Париж.

Берри и Рассам пустились в дорогу, ехали они без остано вок. На чешской границе они увидели толпы встревожен ных людей, выезжающих из страны, но в страну не пы тался попасть никто. Они въехали беспрепятственно, а потом, отъехав от границы, оказались в полном замеша тельстве. На шоссе и улицах не было дорожных знаков, на домах не было ни номеров, ни табличек с названиями улиц. У них не было карты, а вокруг никто не говорил ни по-английски, ни по-французски, ни по-испански.

Они долго ездили по плохим дорогам. Они видели рус ских солдат и танки. На каждом перекрестке у них возни кало ощущение, что здесь они уже были. Наконец на ма ленькой заправочной станции в каком-то городишке на шелся паренек, заговоривший с ними на ломаном фран цузском. Месье хочет добраться до Праги? Pas problem.

Без проблема, он сам как раз собирается туда, чтобы по нять, что происходит.

— Suivez-vous! — приказал он. — Следуйте за вами!

Времени на выяснения не было. Парень вскочил в ма шину, промчался по городишку, чтобы подобрать пару приятелей, потом выехал на шоссе. Они ехали за ним, на пуганные, раздраженные, перекидываясь нервными шуточ ками насчет Франца Кафки. Вдруг Жан-Пьер почувство вал, что его мочевой пузырь вот-вот лопнет. До сих пор он слишком мало думал о своем теле и не ощутил этого. Клод не хотел останавливаться, чтобы не потерять из виду про водника, который мчался по извилистым, покрытым рыт винами дорогам с головокружительной скоростью. Мои друзья начали спорить. Клод был непреклонен, и в конце концов Жан-Пьер перебрался на заднее сиденье и начал об легчаться через окно. Именно в этот момент они увидели, что к ним приближается колонна русских грузовиков, их капоты походили на морды мастифов. Жан-Пьер поспешил отодвинуться от окна еще до того, как сумел прекратить уже начатое дело. Он боялся, что русские могли усмотреть в отправлении его естественных потребностей акт полити ческого протеста и убить его. В результате он обмочился сам и обмочил всю машину, что несколько разрядило ситу ацию.

Проводник помог моим милым французам найти нашу квартиру. Вера была дома, но она не говорила ни по-фран цузски, ни по-английски, ни по-испански. Жан-Пьер предстал перед ней с огромным мокрым пятном на брюках.

Клод протянул ей клочок бумаги с моими каракулями.

Вера перечитала их несколько раз, потом схватила наших четырехлетних близнецов, впихнула все что могла в два че модана, со слезами простилась с родителями и уселась в «ситроен». Она взяла с собой все, кроме паспорта, но, к счастью, чешские пограничники все еще выпускали из страны любого гражданина с удостоверением личности.

И так Вера и мальчики смогли пересечь границу безо вся ких бумаг.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.