WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«Милош Форман (родился в 1932 году) режиссер со всемирной славой, автор таких шедевров мирового кино, как «Пролетая над гнездом кукушки», «Рэгтайм», «Амадей». ...»

-- [ Страница 2 ] --

Я ощущал себя в полной мере мужчиной, но не знал, как встретиться с Моравскими Глазками или с инструкторшей, поэтому я долго лежал и прислушивался к шагам в коридоре и к хлопанью дверей. Я перебирал в уме все детали прошед шей ночи. Наконец я услышал, как к гостинице подъехал автобус. По коридору пронеслась волна возбуждения, потом заревел мотор, потом гостиница снова погрузилась в тиши ну, а я начал свою мужскую жизнь. На этот вечер тоже была намечена игра в карты, и тут уж я пришел заранее.

— Ну как? — приветствовали меня друзья. — Она дала?

— Конечно.

— Шутишь! Так ты уже не девственник?

— Нет, конечно.

— Здорово! С этой цыпочкой из Моравии?

— Конечно, — солгал я, потому что не решался расска зать им о своей измене в решающую минуту.

Я мог бы никогда не узнать, что Моравские Глазки вов се не болела в тот вечер, если бы спустя два года не встре тил ее в Праге. Мы столкнулись в толпе, она бежала по улице, такая же загорелая, стройная и стриженая, как прежде. Теперь она училась в университете и жила в Праге.

Она сказала, что больше не занимается, слава Богу, ника ким моделированием, потому что все это глупости. Мы разговорились, и я напомнил ей о несостоявшемся свида нии на берегу.

Она не поняла, о чем речь.

Посредница ничего не сказала Моравским Глазкам о свидании. Вместо этого она не спускала с нее глаз весь ве чер. Она хотела убедиться, что Моравские Глазки ляжет спать вовремя.

Я не мог поверить, что кто-нибудь способен на такое не прикрытое вероломство, мы пошли в кафе, чтобы как-то загладить предательство инструкторши, а в результате пос ледовала целая цепь событий, приведших к тому, что Мо равские Глазки забеременела, но я бы не хотел забегать гак далеко вперед.

«Исчезни и не оставляй следов» Я вернулся в Подебрады опытным мужчиной и обнару жил, что атмосфера в школе стала напряженной. Появи лось несколько новых преподавателей, все они были комму нистами, которых Партия отправила руководить учебным заведением, построенным по капиталистической англий ской системе образования. Нам выдали новые книги, с но выми историческими датами, новыми литературными име нами. Старые учителя с трудом пытались сориентироваться в своих предметах, хотя все перемены были очень неслож ными: ушли Черчилль и Вудро Вильсон, и пришли Сталин и Ленин. Ушли Ибсен и Уитмен, и пришли Горький и Сталин. Ушли религия и Бог, и пришли марксизм-лени низм и Сталин.

В этом году я сидел за партой со Збынеком Янатой.

Яната был мальчиком из Подебрад, и в Замке с нами он не жил. Я очень любил его. Он был спокойным и скромным и обладал чувством юмора, схожим с моим, так что мы прекрасно подходили друг другу. Позже он каким-то обра зом выпал из моей жизни. Я не знаю, почему это случи лось, может быть, он перешел в другую школу, но, так или иначе, я ничего не слышал о нем до 1953 года, когда он предстал перед сталинистским судом по обвинению в из мене Родине.

Как я узнал позже, за те четыре-пять лет, что мы не ви делись, Яната стал членом антикоммунистической под польной группы, организованной братьями Масин, наши ми однокашниками из Подебрад. Их отец был генералом чешской армии, выдающимся героем Сопротивления, че ловеком, которого не сломили даже пытки немцев.

Братья Масин явно унаследовали гены отца и на протя жении нескольких лет возглавляли сплоченную, эффектив ную группу, боровшуюся против коммунистического режи ма. Они были молоды и бесстрашны, они верили радио «Свободная Европа», и они ждали, что скоро придут аме риканцы и выметут коммунистов из страны. В ожидании этого они устраивали поджоги и нападали на полицейские посты, чтобы завладеть оружием. Они убили нескольких полицейских.

К 1953 году американцы так и не появились, но комму нистическая госбезопасность что-то пронюхала о группе, поэтому Масины решили уйти на Запад. Они собирались присоединиться к американской армии и высадиться с па рашютным десантом в Чехословакии, когда «холодная вой на» станет наконец «горячей» и страна будет бороться за ос вобождение от коммунизма.

К тому времени уже опустился «железный занавес», сде лавший западные границы страны непроницаемыми, поэто му Масины решили направиться в США через Берлин. Они взяли с собой Янату и еще двух молодых людей и перешли границу с Восточной Германией. Вскоре дела их пошли плохо, но юноши были вооружены и настроены не сдавать ся живыми. Им пришлось с боем уходить с провинциаль ной железнодорожной станции в Укро, они убили несколь ких немецких полицейских и многих ранили, так что вскоре за ними началась настоящая охота. Около двадцати четырех тысяч восточногерманских народных полицейских и совет ских солдат прочесывали местность в поисках группы и в конце концов засекли их в маленьком лесочке. Масины убили еще двоих немцев и снова ушли. Они сумели запутать следы и переждать, пока уйдут преследователи, а потом, спустя пять недель, обоим братьям и одному из их соратни ков каким-то чудом удалось добраться до Берлина.

Янате и второму парню не повезло. Мой бывший одно классник ненадолго замешкался, когда в Укро началась пе рестрелка, и его схватили разъяренные восточные немцы.

Его вернули в Чехословакию и приговорили к смерти, и че ловек, с которым я сидел за одной партой, кончил свою жизнь на виселице. Его тело кремировали, а пепел развея ли над мусорной свалкой. Но все это произошло лишь в 1953 году.

Что же касается конца сороковых годов в Подебрадах, то мне предстояло на собственном горьком опыте узнать, ка кой интересной сделалась жизнь после революции. Это оза рение пришло ко мне осенью 1949 года, и помог мне Эда В.

Отец Эды был членом ЦК компартии и редактором са мого крупного литературного журнала страны, «Литерарни новины», но Эда явно не собирался идти по его стопам.

Это был неуклюжий паренек со своеобразным характером и неразвитым интеллектом. Он не мог угнаться за остальны ми ребятами в классе, и все понимали, что ему не стоит учиться с нами. Тем не менее Эда продолжал учебу. Его отец взял за правило приезжать в Подебрады и посещать партийную ячейку в Замке. Товарищам учителям льстило, что он делился с ними сплетнями из высших сфер, и они заботились о его сыне.

Но не всем преподавателям нравилось происходившее с Эдой. Некоторые открыто высмеивали его вопиющее неве жество;

однако никто не осмеливался завалить его. Другие ребята, заслуживавшие исключения из школы, не удостаи вались такого снисхождения, и в результате этот бесстыд ный двойной стандарт вскоре привел к тому, что весь класс просто возненавидел Эду.

Я не уверен, что простодушный Эда замечал это. Он ни когда не понимал, что происходило вокруг него, и мы ре шили найти способ продемонстрировать ему наше отвраще ние. Дважды в неделю мы ходили в душ. В большом зале, выложенном кафелем, группа ребят окружала Эду. Мы жда ли, пока он намылит лицо, а потом мочились на него.

Эда стоял под теплым душем, так что он ничего не чув ствовал. Чтобы еще больше отвлечь его, мы скакали вок руг. Он был польщен, что ему уделяют такое внимание.

Он разражался громким смехом, и мы хохотали тоже, а он не знал над чем. Если в Замке у Эды выпадали счастливые минуты, то это было тогда, когда он стоял описанный под душем.

Как-то раз я справлял нужду на Эдину коленку и вдруг осознал, что оравшие вокруг мальчишки разом замолкли.

Они молча стояли за моей спиной, и я мгновенно отрезвел от шока, знакомого каждому, кто хоть раз почувствовал себя выхваченным из защищающей анонимности толпы.

Я внезапно ощутил холод, потянувший по деревянным половицам. Дверь за моей спиной распахнулась настежь.

Там стоял профессор Масак и смотрел на меня неподвиж ным взглядом рептилии. Это созерцание длилось бесконеч но долго, потом он закрыл дверь и ушел.

Этот человек был одним из представителей новых партийных кадров в Замке. Ночью я почти не спал. Я го товил речь, которую собирался произнести в свою защиту и которая сводилась к тому, что это несправедливо, чтобы Эда, цепляясь за фалды своего партийного папочки, проле зал туда, где ему не было места.

На следующий день я сидел в классе и ждал, что меня вызовут для объяснений, но никто за мной не приходил.

Прошло несколько дней, и я уже расслабился, когда вдруг мне передали, что я должен пойти к директору. Пан Ягода ждал меня за своим большим столом. Он молча посмотрел на меня и показал мне на листок бумаги, лежавший на сто ле. Я взял его и прочел заявление, под которым должен был поставить свою подпись: «Настоящим отказываюсь от получения образования...» Я положил бумагу обратно на стол.

— Я не могу подписать это, пан Ягода. Я не отрицаю, что совершил ужасный, отвратительный поступок, и я со знаю, что меня надо за это наказать, но я полагаю, что это дело следует рассматривать в более широком контексте...

Мне не удалось закончить эту речь. Пан Ягода минутку смотрел на меня, а потом мягко сказал:

— Милош, позволь мне дать тебе один добрый совет.

Исчезни отсюда и не оставляй следов.

Его спокойные слова опять, во второй раз за эту неде лю, вернули меня с неба на землю. Внезапно я понял, что Ягода прав: это уже не было мальчишеской игрой. Профес сор Масак — партийная шишка, красный Эдин папочка — шишка в Праге, а вся страна охвачена паранойей. Всего за несколько месяцев до этого мальчики из другой спальни, играя со спичками, случайно подожгли подушку. Один из них схватил ее и вышвырнул в окно. Он спас Замок от по жара, но тлеющая подушка упала в нескольких шагах от другого нового преподавателя, который незамедлительно усмотрел в этом порочную контрреволюционную выходку.

Вызвали гэбэшников. Началось расследование с допроса ми, показаниями под присягой, обысками помещений.

Через несколько лет будет повешен партийный секре тарь, обвиненный в том, что он был агентом ЦРУ и воз главлял подрывные операции, в ходе которых в стране рас пространялись колорадские жуки, а в народное масло под сыпались гвозди.

Я нагнулся и нацарапал свою фамилию на бумажке с за явлением.

— Спасибо, пан Ягода.

— Можешь не возвращаться в класс, — сказал он.

— Ну, конечно, — выдавил я.

Я вышел из кабинета, голова у меня шла крутом, я по шел в спальню. Там было пусто, я вытащил мой потертый чемодан и стал запихивать туда одежду и книги Позже я узнал, что товарищ Масак обвинил меня в вы смеивании коммунистической партии путем отправления малой нужды на ногу сына одного из ее светочей.

Я собрался за десять минут, но я не знал, куда идти.

Ягода велел мне скрыться и не оставлять следов, так что не могло быть и речи о том, чтобы ехать к одному из братьев.

Но в целом мире у меня больше не было никого, к кому я мог бы пойти. Я вышел в коридор и стал у окна, я смот рел в окно и думал, я ждал какого-то знака. Мне нужно было только понять, в каком направлении идти, мне нуж на была точка на карте, но я не мог найти ее. По коридору шел парень, которого я знал. Ему, как и всем прочим, полагалось быть на уроке, и я не знаю, какая высшая сила послала мне его в этот день. Он взглянул на меня и остано вился.

— Что случилось? — спросил он.

Этот парень был одним из трех или четырех человек в Подебрадах, которым я мог рассказать обо всем, и я выло жил все начистоту. Его звали Ян Клима, сейчас он — ува жаемый хирург в Праге, а в то утро 1949 года он спокойно нашел выход из моего безвыходного положения.

— Вот что, езжай в Прагу и поживи несколько недель у моей мамы. — Он пожал плечами. — Потом что-нибудь придумается.

Он дал мне адрес и написал записку маме.

Вся моя зимняя одежда лежала в коробке где-то наверху, но я даже не подумал найти кладовщика. Я поблагодарил Климу, схватил чемодан и помчался прочь из Замка. Я ни с кем не попрощался. Я пошел на станцию и сел в первый же поезд на Прагу, ведь уже несколько лет я знал, что в один прекрасный день именно так и поступлю.

ЧАСТЬ Прага Лояльный коммунист Для подростка, вышедшего из школы-интерната в двух этажном городке, привыкшего быть дома после шести часов вечера, Прага — всегда освещенная, всегда в движении, деловая, возбуждающая в любое время суток, — явилась чем-то совершенно новым.

У меня совсем не было денег, но я был счастлив уже от того, что мог идти по улицам в центре города и смотреть по сторонам. Тут были трамваи, о которых я мечтал в дет стве, красивые женщины, иностранцы, такси, великие спортсмены, блестящие черные лимузины политиков и сек ретной полиции, музеи, роскошные проститутки, кафе и театры.

Пани Климова, бесспорно, принадлежала к числу анге лов. Она только взглянула на записку Яна и сразу же пока зала мне, как огромное кресло, стоявшее в маленьком ка бинете, превращалось в кровать. В этой кровати я проспал два года.

Второй задачей в Праге было найти гимназию, где я мог бы доучиться последний год и получить возможность посту пить в университет. Мне было необходимо поступить в уни верситет, чтобы не загреметь на два года в армию. Не сколько дверей захлопнулись передо мной, но потом похо жий на ростовщика директор гимназии на улице Била по смотрел на мой последний табель и велел приходить утром.

На следующий день я встретил Томаша Фрейку. Он един ственный из мальчиков сидел за партой один, так что я сел с ним. Позже я понял, что с Фрейкой никто не хотел си деть, потому что его отец был партийный функционер, за нимавший высокое и непонятное место, хотя я думаю, что причина заключалась не только в этом. Я так до конца и не понял, почему ребята не любили Томаша. Может быть, он казался немного странным, слишком замкнутым и слишком скромным, и он редко принимал участие в обычных клас сных делах, но мне было все равно. Я иногда давал ему списывать на контрольных, а остальное меня не касалось.

Однажды, уже в конце учебного года, Фрейка удивил меня.

— Слушай, приходи ко мне завтра вечером, а? — не ожиданно сказал он. — У меня есть новые пластинки и кое-что занятное.

— Конечно, — ответил я;

мне было интересно посмот реть, как живет его семья.

Я думал, что речь идет о каком-то дне рождения. Мне и в голову не пришло, что мы будем отмечать 1 Мая 1950 го да. Я в жизни не слышал, чтобы кто-нибудь отмечал дома государственные праздники.

Семья Фрейки жила в роскошной вилле, и вход охраня ли два бугая в штатском. Они подозрительно посмотрели на меня, когда я звонил у калитки, но Фрейка вышел и кив нул им, и они пропустили меня.

У Фрейки были большая собственная комната, проигры ватель и потрясающая коллекция американских джазовых пластинок, которые он прокручивал трем или четырем со бравшимся у него мальчикам и двум девочкам. Раньше я никого из них не видел. Им всем было по 17—18 лет, как и мне, но вели они себя чопорно и официально. Какая-то женщина внесла поднос с бутербродами. Я подумал, что это мать Фрейки, и представился. Оказалось, что это гор ничная. Я не думал, что после коммунистической револю ции у людей еще бывали горничные, и решил заткнуться.

Мы посмотрели несколько книжек. Кто-то вытащил бутыл ку дешевого вина. Мы пили прямо из горлышка, по два глоточка, этого явно недоставало, чтобы снять напряжение.

В это время в доме зазвучали голоса других людей, при шедших на главный праздник;

наша вечеринка была всего лишь его бледным подобием. Несколько пожилых мужчин в костюмах зашли поздороваться. Приземистые молодые люди с низкими лбами бродили по коридорам.

— Пошли смотреть кино, — сказал Фрейка.

Это было неслыханной роскошью: кинозал прямо в доме!

Киномеханик запустил нам какой-то фильм о природе, од ночастевку, но бесконечную. Уже было за полночь, я страшно хотел домой. Я попрощался и, ожидая пальто у дверей, увидел, как взрослые, уже в расстегнутых пиджа ках, шли в кинозал на свой просмотр. Некоторые мужчи ны были настолько пьяны, что шатались. Я вдруг узнал лицо, которое видел в газетах.

Мясистая лысая голова принадлежала Вацлаву Копецко му, министру культуры. Он тоже был в подпитии, и глаза у него были мутные. Телохранитель протянул ему большой конверт. Копецкий сунул его в задний карман, обхватил посланника за плечи и потащил с собой в кинозал. Когда я уходил, до меня донеслись обрывки музыки и голоса, гово рившие по-английски.

Потом Фрейка рассказал мне, что партийные деятели смотрели фильм «Гильда» с Ритой Хейуорт. Он еще сказал, что в конверте лежала первомайская речь, с которой про спавшийся министр обратился к народу на следующее утро.

Больше меня ни разу не приглашали на роскошную вил лу, но вполне вероятно, что Фрейки больше и не устраива ли таких пышных приемов. Старшего Фрейку вскоре арес товала госбезопасность, и в 1952 году он оказался одним из четырнадцати человек, выставленных на громкие показа тельные процессы пятидесятых годов. В центре дела ока зался председатель партии Рудольф Сланский, который сам привел в движение колеса просталинского правосудия. Все четырнадцать обвиняемых были сломлены бесконечными допросами, неделями лишения сна, жуткими угрозами семьям и психологическими пытками. Они признались, что были агентами ЦРУ и совершали другие мерзкие зло деяния. Все они занимали высокие посты в партии, и все были евреями. Процесс транслировался по радио и широко освещался в газетах.

В газетах публиковали также многочисленные резолюции рабочих собраний, письма читателей и мнения известных людей. Все жаждали крови.

В то время я уже давно не общался с Томашем Фрей кой, но каждый раз, когда мне попадались на глаза ужас ные газеты, я думал о нем. Я жалел его, понимая, что жизнь его стала адом.

Однажды все газеты напечатали открытое письмо предсе дателю государственного суда:

Дорогой товарищ, Я прошу о высшей мере наказания для моего отца — о смертной казни. Только сейчас я понял, что это существо, не заслуживающее звания человека, потому он никогда не знал ни чувств, ни человеческого достоинства, был моим самым страшным и самым закоренелым врагом.

Я заверяю, что, где бы ни пришлось мне работать, я все гда останусь лояльным коммунистом. Я знаю, что моя нена висть ко всем нашим врагам, и особенно к тем врагам, кото рые хотели разрушить нашу все более богатую и все более ра достную жизнь, прежде всего — к моему отцу, всегда будет давать мне силы в борьбе за коммунистическое будущее нашего народа.

Я прошу, чтобы это письмо показали моему отцу или что бы мне самому разрешили сказать ему все это.

Томаш Фрейка.

Трое из четырнадцати обвиняемых были приговорены к пожизненному заключению, остальные — к смертной каз ни. Фрейка-старший был повешен вскоре после опублико вания письма.

«Покажите нам борьбу за мир, товарищ Форман» Осенью 1949 года моя судьба была в моих руках. Я пред полагал, что через несколько месяцев я окончу школу, пойду на четыре года в Академию драматических искусств и стану театральным режиссером. Тот факт, что в городе не шло ни одной пьесы, которую мне хотелось бы посмотреть, не смущал меня.

Чешский театр вступил в мрачный период социалисти ческого реализма. Правительство разрешало выпускать только бесчисленные агитпроповские спектакли. Многие пьесы были советскими, и в них говорилось о радости воз ведения плотин в Сибири, или о перевоспитании люмпен пролетариата, или о перевыполнении производственных планов. Нередко пражские театры играли при почти пустых залах, но это не отражалось на их финансовом положении, потому что теперь они находились на полном содержании у государства.

Я все-таки мечтал о работе в театре, и, объединившись с Яромиром Тотом и несколькими другими подростками из Дейвице, помешанными на сцене, мы быстренько органи зовали любительскую постановку довоенного мюзикла.

Пьеса называлась «Баллада в лохмотьях» и представляла из себя осовремененное жизнеописание великого французского поэта Франсуа Вийона, который в утро своей казни напи сал такое четверостишие:

Я Франсуа — чему не рад! — Увы, ждет смерть злодея, И сколько весит этот зад, Узнает скоро шея*.

Мюзикл был написан Иржи Восковецем и Яном Вери хом, двумя актерами, которые организовали самый попу лярный театр в межвоенной Праге, но теперь их имена были преданы проклятию, потому -что во время войны они жили в капиталистическом Нью-Йорке, поэтому мы при писали авторство Ярославу Ежеку, который на самом деле написал только музыку.

Мы были так молоды и неопытны, что для нас не суще * Перевод И. Эренбурга. (Здесь и далее — примеч. ред.) ствовало проблем. Мы мыслили по-крупному, поэтому на шли оркестр, поставили массовые танцевальные сцены, придумали декорации. Все делали все, и мы энергично шли к премьере. Первый спектакль в школьном зале при нес нам ошеломляющий успех, и мы стали искать место, где играть этот спектакль и дальше.

Достаточно сказать, что я решил договориться с одним из крупнейших театров в Праге, театром Э. Ф. Буриана, чтобы вы поняли, насколько мы были наивны и самоуве ренны. Я пришел в этот театр как-то в субботу вечером и посмотрел спектакль о колхозе. В огромном пещероподоб ном зале виднелись редкие фигуры зрителей, нарушавшие строгость рядов поднятых сидений. Это были пенсионеры, которые пришли сюда не для того, чтобы увидеть спек такль, а для того, чтобы сэкономить на отоплении своих квартир. Я жалел актеров. На сцене было больше людей, чем в зале, и спектакль производил впечатление чего-то бо лезненного и суетливого. Наконец опустился тяжелый зана вес, немногочисленные зрители спокойно поднялись и на правились к выходу. Спустя несколько минут театр опус тел, свет погасили.

Я решил, что этот театр идеально подходит для нашей затеи, и мы каким-то образом сумели обворожить директо ра и убедить его сдать нам помещение на несколько вечеров по понедельникам. Оглядываясь назад, я не могу понять, как мы провернули все это дело, однако нам удалось ста щить несколько бланков для разрешений в районном отделе культуры, поставить на них необходимые печати и подписи и даже подкупить расклейщика афиш, чтобы он наклеил наши объявления поверх афиш Национального театра.

В первый понедельник большой зал был почти запол нен, и публика хохотала от души. Мы буквально чувствова ли, как оживает унылое здание театра. Было ясно, что спектакль будут расхваливать. Вскоре представление, со зданное горсткой студентов, стало одним из самых попу лярных шоу в Праге, из чего можно понять, как город жаждал каких-то развлечений. Мы даже выезжали на гаст роли в маленькие городки, и я впервые в жизни начал за рабатывать деньги.

Спустя пятнадцать лет, когда я снимал мой третий фильм, «Любовные похождения блондинки», я вспомнил о двух ребятах, с которыми мы вместе работали над «Балла дой в лохмотьях». Иван Кхейл стал к тому времени дантис том, а Иржи Грубый продавал меха в крупнейшем праж ском универмаге. За эти годы они ни разу не выходили на сцену, но они великолепно подходили на роли двух пожи лых резервистов, слоняющихся по улице, и я знал, на что они способны. Они взяли отпуск на работе и стали нашими персонажами или, скорее, получили возможность сыграть в «Любовных похождениях блондинки» тех, кем были на са мом деле. Оба были просто изумительны.

Из всех представлений «Баллады в лохмотьях» я лучше все го запомнил то, которое состоялось в маленьком городке Сланы. День не задался с самого начала. Мы были любите лями, поэтому если кто-нибудь почему-то не хотел играть, он просто не приходил на спектакль. В тот вечер за нами приехал заказанный автобус, чтобы везти нас в театр, а чет веро актеров так и не явились. Найти их мы не смогли.

Спектакль должен был состояться, поэтому я решил сыграть еще одну роль, а наш рабочий сцены и какая-то из девушек мужественно пообещали заткнуть остающиеся дырки. Потре бовалось какое-то время, чтобы все это уладить, и мы выеха ли с опозданием. В автобусе мы стали повторять мизансце ны. Успокоения это нам не принесло, и на протяжении все го пути мы вычеркивали строчки и переписывали сценарий.

Приехав в Сланы, мы обнаружили, что в панике остави ли основную часть декораций в Праге. Нам это показалось уже не столь важным, мы нашли что-то подходящее в мест ном театре и расставили на сцене.

Начался спектакль, и все пошло кувырком. Актеры вы ходили на сцену слишком рано и уходили, не договорив до конца свои реплики. Они натыкались друг на друга. Они пытались как-то прикрыть несвоевременные выходы других.

И в конце концов вся импровизация развалилась.

Сланские зрители собрались, чтобы увидеть энергичную и полную энтузиазма молодежь, вкладывающую в игру всю душу. Они быстро поняли, что на сцене творится что-то неладное, и начали выискивать наши промахи. Вскоре они уже веселились вовсю. Они хохотали над нами до удушья, до колик в животе.

Что же касается нас, то мы, в состоянии близком к ис терике, скандалили и ругались друг с другом за шаткими декорациями. Антракт превратился в бесконечный поток взаимных обвинений. Наконец оркестр заиграл вступление ко второму акту. Занавес еще не успел подняться, как сце ну потряс взрыв. За ним последовал второй — взрыв хохо та из зала. Зрители умирали от желания увидеть, что про изошло — рухнули ли декорации или нас постигло еще ка кое-то бедствие. Они стали хлопать, потом топать ногами и скандировать: «ОТ-КРОЙ-ТЕ ЗА-НА-ВЕС! ОТ-КРОЙ-ТЕ ЗА-НА-ВЕС! ОТ-КРОЙ-ТЕ ЗА-НА-ВЕС!» За занавесом в луже крови лежал без сознания наш рабо чий сцены. Он попытался наладить какой-то осветительный прибор, прикоснулся к обнаженному проводу, и удар тока сбросил его с высокой стремянки. Зрительный зал неис товствовал. Спектакль закончился продолжительной сто ячей овацией, а рабочий на несколько недель попал в боль ницу;

это лишний раз подтвердило известное высказывание о том, что жизнь — это смесь трагедии и комедии.

Поздней весной 1950 года, на фоне продолжающегося успеха «Баллады в лохмотьях», я держал экзамен по специ альности в пражскую Академию драматических искусств.

В ходе экзамена нужно было делать этюды на разные темы, например, такие, как «пожар»;

разрешалось использовать других абитуриентов, то есть распределять между ними роли уснувшего курильщика, пожарника, играющего в карты в своей казарме, когда раздается сигнал тревоги, матери, которой нужно бросить ребенка с крыши в растянутую вни зу сеть, бесстрастных зевак, и высокопрофессиональные судьи оценивали ваши способности.

Представ перед авторитетной комиссией, я чувствовал себя спокойно и уверенно. Я знал, что именно во мне они могут найти то редкое дарование, которое им так нужно.

Председатель комиссии посмотрел на меня внимательно, как будто бы ему передавались мои ощущения.

— Ну что же, товарищ Форман, почему бы вам не по казать нам «борьбу за мир во всем мире»? — сказал он са мым обычным тоном.

У меня по спине заструился пот.

— Ну да. Да, конечно, — выдавил я, потом сел на ме сто и задумался.

У меня было полчаса для подготовки этюда. Чувствовал я себя так, как будто только что перенес полную фронталь ную лоботомию. У меня уже не оставалось мозгов в голове.

Я уже не помню, какие глупости я собрал воедино, чтобы изобразить борьбу за мир. Я не уверен, что помнил об этом на следующее утро. В этот день я окончательно усво ил урок забвения.

Экзамен по специальности поколебал меня, но в моих ушах все еще звучали аплодисменты прошлого понедельни ка. Я чувствовал себя ветераном сцены. Я прошел через взятки, постановочную работу и удары током на сцене, и, чем больше я думал об этом, тем больше верил в то, что меня примут в Академию, и я спокойно отправился прият но проводить время на озере Махи.

В конце лета я получил письмо с отказом из Академии драматических искусств. У меня не было никаких планов на случай поражения, а экзамены в большинстве универси тетов уже закончились. Если я не найду себе какого-то за нятия, меня ждут два года армии.

Заявления принимали только три высших учебных заве дения. В одном готовили специалистов по шахтам и инже неров, в другом — юристов, в третьем — в пражской Ки ношколе (ФАМУ) — сценаристов. Я подал заявления во все три места.

Раньше всего я сдавал экзамены в Киношколу. Экзамен длился весь день, и я помню, что нужно было написать что-то вроде сочинения. Я старался изо всех сил, я выло жился до конца, и в тот же вечер мне сказали, что я при нят.

Чувства, испытанные мною при получении «Оскара», не идут ни в какое сравнение с тем, что я пережил в тот день.

Пражская Киношкола руководствовалась в своей работе старомодными принципами. Я учился на сценарном фа культете, и за все четыре года обучения мне не пришлось ни разу взять в руки камеру или поговорить с актером, хотя я и должен был выучить все касающееся искусства экспози ции, диалогов, образов и катарсиса. Мы писали горы сце нариев, разработок и коротких рассказов. Мы просмотрели кучу фильмов и разбирали их по косточкам, часто засижи ваясь далеко за полночь в душных, шумных и прокуренных комнатах.

Благодаря школе развивалась наша восприимчивость, мы становились личностями под руководством лучших чешских деятелей искусства. У многих из них —- сценаристов, ре жиссеров и людей других кинопрофессий — вряд ли на шлось бы время для преподавательской работы, но комму нистические чистки прервали их карьеру, и у них не было другой возможности заработать на жизнь. Оглядываясь на мои студенческие годы, я могу сказать, что самым глав ным, что они дали мне, да и моим учителям, — это воз можность выстоять против страшной бури сталинизма, раз рушавшей и губившей всех и вся в нашей стране.

Самый молодой из моих профессоров, Милан Кундера, всего на несколько лет старше меня, уже был знаменитым поэтом. Это был красивый, остроумный, известный свои ми весьма фривольными взглядами человек, отвлекавший от учебы девушек-студенток. Он преподавал литературу, и его лекции, посвященные любимым французским писате лям, были ясными и полными иронии.

Однажды он велел нам прочитать повесть в письмах, на писанную человеком, который в чине генерала принимал участие в итальянской кампании Наполеона. Она называ лась «Опасные связи», и в то время, когда мои мысли по стоянно были заняты сексом, откровенное обсуждение лю бовных интриг, приключений и забав произвело на меня настолько сильное впечатление, что спустя примерно трид цать лет я поставил фильм по этой книге.

Но из-за французской литературы меня чуть было не ис ключили из Киношколы. Как-то раз мой близкий друг Зде нек Боровец и я самозабвенно обсуждали в классе творче ство запрещенных поэтов. Мы оба обожали Бодлера, Рембо и Верлена и знали массу историй из их жизни.

Спустя несколько дней декан Киношколы вызвал нас в кабинет. Наш профессор Милош Кратохвил привел нас туда и внимательно слушал, как декан объясняет нам, на сколько важной представляется ему идеологическая чистота его заведения.

— Я не потерплю в этой школе никаких «декадентов» франкофилов! — этими словами декан завершил свою об личительную речь.

— Да, вы правы, товарищ декан, — согласился с ним Кратохвил. — Это, конечно, очень серьезная проблема.

— Так что же вы предлагаете делать, товарищ? — декан набросился на Кратохвила. — Речь идет о вашем курсе!

— Я думаю, что в данном случае на карту поставлена политическая честь всего коллектива курса, — сказал Кра тохвил.

— Именно так, — сказал декан. — Нам нужно серьезно подумать об исключении, не так ли?

— Совершенно верно, — сказал Кратохвил.

Каждому было известно, что декан был настоящим партийным ястребом, но Милош Кратохвил был выдаю щимся преподавателем, прекрасным литератором, челове ком невероятной доброты. Раньше он был особенно внима телен ко мне, но теперь, когда декан отпустил нас, Кра тохвил ушел, бросив мне короткое «До свиданья».

Я побрел домой, преследуемый видениями расстрельных команд, людей в форме, пулеметов и танков. Некоторые молодые коммунисты с нашего курса боготворили товарища Сталина, и я серьезно опасался, что даю им возможность проявить себя еще большими сталинистами, чем их кумир.

Спустя несколько дней Кратохвил созвал заседание «суда чести», причем предложил, чтобы коллектив курса собрал ся в «Викарке» — ресторане Пражского замка. Все знали, что в этом заведении любил обедать коммунистический пре зидент Антонин Запотоцкий, так что возражений не после довало, хотя обычно эти заседания с обсуждением и осуж дением провинившихся происходили в классной комнате.

Я не понял смысла странной идеи Кратохвила, но был так испуган, что и не думал об этом.

В тот вечер курс собрался в отдельном кабинете, укра шенном средневековыми гобеленами. Мраморные часы в стиле рококо тикали на редко расставленных столиках с тонкими ножками красного дерева. Над головой сверкала огромная люстра. Там были мягкие стулья, хрустальные графины, дамастовые скатерти, серебряные ложки и вели чественные официанты.

Мои «судьи чести» были по большей части выходцами из рабочих семей. Они никогда не обедали за столом, покры тым скатертью. Что касается столового серебра, то им были привычнее оловянные ложки. Они хлебали суп из глубокой тарелки, потом накладывали туда же клецки и смотрели, как пористое тесто пропитывается остатками супа. Во всяком случае, я ел дома именно так.

В «Викарке» мы робко вошли в кабинет и присели, сму щенные немыслимым великолепием помещения. Никто не осмеливался заговорить. Возле каждой тарелки лежало слишком много вилок.

Единственным человеком, остававшимся самим собой, был профессор Кратохвил, который спокойно предложил коллективу дать нам с Боровецем еще один шанс, шанс ис правиться, шанс повзрослеть, шанс преодолеть наши дека дентские настроения.

Мы провели в «Викарке» не более часа.

Только по дороге домой я понял, что сделал профессор Кратохвил. С помощью блестящей мизансцены этот милей ший человек устранил все борцовские настроения наших «судей». Я не думал, что жизнь можно режиссировать так уверенно, я даже не подозревал о существовании тех рыча гов, на которые он нажал. Но когда я наконец понял все изящество его метода, оно показалось мне поистине дья вольским.

Реакционная свинья в эфире В годы, когда я учился в Киношколе, коммунисты по ставили чешскую экономику с ног на голову: зарабатывать деньги считалось аморальным;

стремление к образованию и новым достижениям считалось пороком. Государство управ ляло всем, водители грузовиков получали больше врачей или ученых. Манекенщиц подбирали по политическим убеждениям, а не по внешности. Артисты могли жить при певаючи, но только при условии, что они не занимались самовыражением.

Однако со временем к этим странностям стали привы кать, а потом они сделались нормой. Все, чем я зани мался в Праге в начале 50-х годов, было достаточно странным. «Баллада в лохмотьях» принесла мне мой пер вый стабильный доход только потому, что чешский театр уничтожила доктрина соцреализма, но если в этом случае я косвенным образом воспользовался плодами револю ции, то в моей следующей работе я расплатился с этим долгом.

К концу первого года учебы в Киношколе на доске объявлений появился список бригад. Считалось, что обяза тельные летние выезды для работы на фермах и фабриках помогут сближению студенчества с героическим пролетари атом. Денег за эту работу почти не платили, но только «ан тисоциальные элементы» могли не хотеть записаться в бри гады;

все стремились попасть на фермы. Там по крайней мере можно было загореть.

Под влиянием минуты я записался для работы на шахте.

Шахтеры считались гордостью режима, газеты были полны хвалебных статей о них, поэтому мне было любопытно уви деть, что на самом деле представляют собой эти люди, их жизнь и их подземный мир.

Меня послали в Раковник, маленький городок, где до бывали лупек (асбест), серый, похожий на сланец минерал, используемый для изготовления огнеупорных материалов.

Я отправился туда на месяц, и казалось, что за каких-то четыре недели мне станет нипочем даже чертова пасть.

Я представлял себе работу в бригаде таким образом: я буду спускаться в шахту на восемь часов каждый день, там благодаря тяжелой работе я достигну великолепной физи ческой формы, а в моей внешности появится нечто инфер нальное;

я узнаю, что составляет смысл жизни этих людей;

а потом я вернусь на поверхность, надену чистую рубашку и отправлюсь в какой-нибудь рабочий бар. Я буду посвя щать вечера холодному пиву, картам, разговорам и провин циалкам.

Я понял, что совершил страшную ошибку, как только приехал на шахту.

Меня отвели в большую комнату, где прямо на грязном полу лежали двадцать пять сырых матрацев. Между ними в беспорядке стояли стулья, сундуки, открытые чемоданы и коробки. Повсюду валялась рабочая одежда вперемешку с грязными ботинками и пустыми бутылками. В спальне для сезонных рабочих не было ни душа, ни ванной;

мылись над металлической раковиной в коридоре, где сквозило и воня ло из единственного на все строение туалета, который по чти всегда был засорен и переполнен.

На следующий день, в шесть утра, группа мутноглазых шахтеров, а с ними и я погрузились в хрупкую клеть и спустились в шахту. Десятник, от которого разило, как от пивоваренного завода, протянул мне пневматический молоток и показал, как втыкать его в каменную стену.

Это был тяжелый и плохой инструмент, и я на протяже нии восьми часов исполнял с ним в руках пляску Святого Вита. К концу смены у меня болели все мышцы, а руки тряслись от усталости. Я отказался от сверхурочных и поднялся наверх. Мне было безразлично, что сияет солн це и что я весь в грязи. Я впихнул в себя клецки, сва лился на матрац и спал мертвым сном вплоть до того мо мента, когда пришлось снова вставать и отправляться на шахту.

Моя «жизнь» в Раковнике так и не началась. Все время что-то болело, и все свободное время я спал. Я отправлял ся в город только вечером в субботу, там я выпивал пару кружек пива в прокуренной таверне, которая казалась мне еще темнее, чем шахта, и засыпал прямо за столом, обхва тив голову руками.

Я попробовал себя на нескольких работах в шахте, но каждый раз, когда я получал новую задачу, я влипал в но вую передрягу. Чтобы избавиться от отбойного молотка, я стал грузчиком на маленьких вагонетках, которые вывозили лупек на поверхность. Эта работа стоила мне половины кожи на ладонях. Я не натер мозолей, вынимая острые куски сланца из ручьев холодной и грязной воды, которые струились по всей шахте, но изрезал и отдавил себе все пальцы, изранил до крови ладони, поэтому решил перейти на жернов.

Эта ревущая машина работала на поверхности, перема лывая сланец, и, по-моему, я стал работать на ней уже в конце моей практики. Мне приходилось стоять целый день в гигантском облаке грубой пыли, и я просто погибал от этого. Видимость возле этой машины, от грохота которой разрывались барабанные перепонки, была не более двадца ти футов, а нам не выдавали ни масок, ни респираторов.

К концу рабочего дня рот пересыхал настолько, что перед едой приходилось полоскать его водой. Прочистив нос, я отметил, что мой посеревший носовой платок стал тяжелее карманных часов.

После смены шахтеры ели что-нибудь, чтобы заморить червячка и просто набить живот, но ближе к вечеру они оживали и начинали пить. В полночь наша комната напол нялась взрывами хохота, звяканьем бутылок, шлепаньем карт. Потом начинались крики и песни. Все это заканчива лось ссорами, дракой и рвотой. Успокаивались шахтеры только на рассвете, когда все уже были порядком пьяны, и засыпали на пару часов до начала новой смены.

Мои сожители были обречены умереть шахтерами. Они приехали из разных концов страны и собирались оставаться в Раковнике только летом, но было ясно, что больше нигде и никому они не нужны. Казалось, что ими двигало отча янное желание побуянить и найти хотя бы немного радости в бесконечных скандалах, но единственным развлечением для них были пьянки и драки.

Я держался в комнате особняком, и никто меня не тро гал. Шахтеры не понимали меня, а я боялся слишком сблизиться с ними. Но в конечном счете работа в Раковни ке произвела на меня именно то впечатление, которого я ожидал. Раньше я не понимал до конца всей тяжести жиз ни пролетариата. Я не мог представить себе всего этого.

Я понял также, что больше никогда не захочу попробо вать этой жизни и что я не смог бы вынести ее.

Вернувшись в Прагу в конце лета, я переехал в общежи тие, где мне пришлось разделить комнату со студентом по имени Шевчик, который преуспевал в дирижерском искус стве и не успевал в искусстве игры на ударных. Он гото вился к выпускным экзаменам и большую часть дня посвя щал дирижированию под пластинку. Он размахивал палоч кой и тыкал ею в стену, а его проигрыватель разрывался.

Когда это занятие изнуряло его, он доставал барабаны и колотил в них до десяти часов — времени отбоя в общежи тии.

Мне повезло, что я получил комнату всего с одним со седом, так что я не мог привередничать. Большинство сту дентов жили в комнатах с тремя или даже с пятью соседя ми. Я по-прежнему пытался что-то писать, но в общежи тии это было невозможно. Я хотел снять себе комнату, но быстро понял, что даже крохотная комнатушка в чужой квартире мне не по карману.

В том году я услышал, что чешское телевидение ищет для новой программы ведущего, любящего кино, и пришел туда на собеседование. Я думал, что сумею использовать эту работу как ступеньку к работе спортивного радиоком ментатора, что казалось мне лучшей карьерой в мире, по тому что спортивным комментаторам много платили за то, что они ходили на футбол и на хоккей, и им даже удавалось ездить за границу.

Чешское телевидение создавалось как раз в начале пяти десятых годов. В стране насчитывалось всего несколько со тен телевизоров, и никто еще не понимал роли ведущего.

К тому времени, как я отправился поступать на эту работу, я только раза два видел огромный ящик с крохотным круг лым черно-белым экраном.

На собеседовании мне сказали, что за ведение програм мы я получу только несколько сот крон и бесконечную го ловную боль. Но в остальном это была отличная работа для начинающего, к тому же занимавшая немного времени.

Спустя неделю я стал ведущим собственной программы, чешского соцреалистического варианта «Кино в четверг ве чером».

Я был обязан представлять определенное количество со ветских фильмов, но я старался включать в программу и хо рошие довоенные чешские фильмы таких режиссеров, как Отакар Вавра или Мартин Фрич, не проклятых после рево люции, а также зарубежные ленты «прогрессивных» авто ров, например итальянских неореалистов. Я рассказывал зрителям о сути картины или брал интервью у занятого в ней актера, а потом пускал сам фильм. В конце програм мы я проводил небольшую викторину для любителей кино.

Я показывал отрывки из классических картин и просил зрителей узнать фильм и актеров. Зрители должны были посылать мне ответы по почте, а в следующей программе я объявлял имена победителей и посылал им в награду аль бом с видами Праги.

Все передачи шли «живыми». Техника была очень при митивной и не позволяла записывать передачи заранее или давать их с пятисекундной задержкой. Слова и картинки шли прямо в эфир, и коммунистическое правительство так боялось их спонтанности, что все тексты должны были за ранее проверяться цензорами. Они называли себя Управле нием по делам прессы и требовали заполнения соответству ющих форм в двух экземплярах и представления подробного сценария программы. Цензоры ставили визу на форму и присылали назад оригинал сценария. Копия оставалась у них, и во время передачи кто-то пристально следил за тем, чтобы вы не отклонялись от одобренного текста.

В то время, конечно, не было телесуфлеров, так что все приходилось читать или запоминать, но, если при этом вы пропускали строчку или просто переставляли слова в предложении, цензура отмечала это, и вам приходилось от вечать перед руководством.

Мой шеф на телевидении посоветовал мне сделать раз влекательную программу, и я решил провести передачу с участием группы жонглеров. Я попросил их написать мне заранее все, что они говорят во время выступления.

— Но мы просто жонглируем, — ответили они. — Мы и слова не произносим.

— Они ничего не говорят, — сообщил я шефу.

— Меня это не касается, — ответил шеф. — Мы долж ны что-то послать наверх.

Я вернулся к жонглерам с формами Управления по де лам прессы и сказал, что они должны что-нибудь написать.

Они вернули мне бумагу, улыбаясь до ушей.

Вот что там было написано: «Эй! Ой! Уй! Ух! Ух! Гоп, гоп, гоп!» — Спасибо, ребята, — сказал я и пошел к моему бес страстному шефу.

Спустя несколько дней оригинал пришел обратно с нуж ным штампом. В другой раз, перед каким-то русским во енным фильмом, мне велели взять интервью у председателя Общества чехословацко-советской дружбы. Его фамилия была Гомола, это был солидный и занятой товарищ, но он согласился втиснуть меня в свое расписание и поделиться со мной своими соображениями. Я послал ему пять или шесть вопросов, которые собирался задать перед камерой, и просил прислать мне ответы. Он не ответил. Я звонил и оставлял записки. Гомола не реагировал. Приближалась передача, а я не знал, что делать, так что я пошел совето ваться с шефом. Втайне я надеялся, что цензура позволит Гомоле, товарищу вне всяких подозрений, выступить без предварительного одобрения. Но у шефа была другая идея:

«Напиши сам все ответы и пошли один экземпляр наверх, а другой — ему».

Я составил ответы на собственные вопросы и написал Гомоле письмо с извинениями. Я объяснял, что отнюдь не желаю вкладывать свои мысли в его уста, что мне просто нужно было подать какой-то сценарий, и поэтому я решил ся сделать несколько предположений. Я дал понять, что, хотя Гомола вправе переписать мое сочинение, было бы не плохо, чтобы он ознакомился с предлагаемыми ответами, потому что интервью пойдет в прямом эфире и должно быть одобрено заранее.

Гомола так и не ответил мне. В день передачи он при ехал поздно, уже перед самым началом.

— Товарищ Гомола, вы, конечно, знаете эти ответы наизусть? — вежливо спросил я.

Он начал мямлить.

— Ну, я... Дело в том... Ну, в общем, у меня с собой эти ответы.

Он вытащил мое письмо из нагрудного кармана.

— Да, но предполагается, что это будет неподготовлен ное интервью.

— Ладно, я именно так и отвечу, — отрезал Гомола.

Я боялся даже подумать о надвигающейся катастрофе.

Впрочем, на это уже не оставалось времени.

В студии, с включенным красным светом, я задал свой первый вопрос товарищу Гомоле. При этом я, как всегда, сделал вид, что только что придумал этот вопрос. Не ус пел я «развить до конца» свою мысль, как Гомола вытащил письмо из кармана, быстро прочел заготовленный ответ, сложил листок и спрятал его обратно.

Я не знал, как быть. Я уставился на него. Наконец я поступил так, как обычно: я сделал вид, что просто обду мываю новый вопрос. Гомола долго рылся в нагрудном кармане и в конце концов прочел другой отлично сформу лированный ответ на мою «затянувшуюся» импровизацию.

Остальное интервью проходило точно так же, это был на стоящий дадаизм.

На следующее утро меня вызвали «наверх», и целая ком ната начальников орала на меня. Они обвиняли меня в том, что я выставил Партию и ее руководство в смешном свете, и назвали меня «реакционной свиньей». Однако меня не уволили, и я по-прежнему рассчитывал сделать ка рьеру спортивного обозревателя. Прошел год, и мне нако нец велели вести репортаж о хоккейном матче со стадиона Стванице. По дороге туда я делал упражнения для голоса.

Меня приветствовал знаменитый комментатор Стано Мах, чьи темпераментные, стремительные описания соревнова ний далеко превосходили все, что творилось на ледяной арене.

Я записал пять минут комментария. Я выложился как мог, но меня так больше и не пригласили в спортивный от дел.

ЧАСТЬ Ученичество Режиссер смеется В начале 50-х годов знатоки партийной эстетики мучи тельно бились над животрепещущей проблемой. Где, спра шивали они, где в нашем процветающем обществе, созида ющем коммунизм, найдут наши писатели драматические конфликты? В условиях капитализма, с его непрекраща ющейся борьбой между хорошим и плохим, таких конфлик тов было в избытке, но теперь искать их становилось все труднее.

Многочисленные литературные симпозиумы, посвящен ные этому сложному вопросу, зашли в тупик. Наконец то варищ Жданов, один из ведущих философов партии, нашел ответ. Социалистические реалисты, заявил он, должны от ныне писать о конфликте между хорошим и лучшим.

Я решил претворить в жизнь идею Жданова, написав ко медию под названием «Предоставьте это мне». Идея сюжета принадлежала не мне, а речь должна была идти о чересчур рьяном товарище, который берет на себя слишком многое в попытке сделать доброе дело для Партии. Он хочет сделать это от чистого сердца, но физически не может справиться со всеми работами и заданиями, за которые добровольно бе рется, и это приводит к различным комическим ситуациям и неприятностям. В конце концов товарищу удается изле читься от своих заблуждений, и он начинает соизмерять свое рвение с уровнем своих сил, увы, всего лишь сил простого человека.

Сейчас мне не хотелось бы перечитывать этот сценарий, но я очень рад, что написал его, потому что он дал мне счастье совместной работы с Мартином Фричем.

Все началось с моей встречи с Я ной Нововой, дочерью одного из самых блестящих актеров в истории чешского кино. Та элегантность, с которой Олдржих Новый отбрасы вал фалды фрака, повергала женщин поколения моих мате ри и бабушки в столбняк, поэтому мне захотелось увидеть, что представляет собой этот человек в жизни, и Яна позна комила меня со своей семьей.

Пан Новый оказался вежливым, сдержанным господи ном, но его добродушная жена решила, что я — кандидат в зятья. Я не стал разочаровывать ее, хотя мы с Яной были просто добрыми друзьями. Подготавливая меня к занятию столь заманчивого положения, пани Новова повела меня к легендарному регжиссеру Мартину Фричу. По дороге она сказала, что у нее есть замысел потрясающего сценария.

Долгая карьера Мартина Фрича началась между двумя войнами. Он снял несколько прекрасных фильмов, которые не принесли ему денег, а потом заработал деньги на каких то коммерческих поделках, и все это время он страшно мно го пил. Во время войны Фрич продолжал пить и снимать кино. Когда война закончилась, режим опять изменился, но Фрич по-прежнему занимал режиссерское кресло. Когда у него начинались съемки, он первым делом отправлял сво его помощника в винный магазин. Как правило, тот дол жен был принести четыре бутылки красного вина, ящик пива и две бутылки водки.

Фрич угощал каждого, кто появлялся на съемочной пло щадке, а все, что оставалось, выпивал сам. Трудно ска зать, пьянел он при этом или нет, но часам к трем дня он обычно делал первую ошибку. Иногда он забывал сказать «Стоп», и актеры начинали сбиваться и путать текст, и им приходилось импровизировать всякую бессмыслицу, пока он не замечал происходящего. Тогда он вставал и хлопал в ла доши.

— Всем спокойной ночи, — говорил он.

Его группы любили его, потому что он всегда знал, чего хотел добиться, так что они рано возвращались домой, а картины сдавались точно по графику.

Потом пришла революция, и все изменилось: выпивка, винные магазины, помощники и даже деньги, но Фрич ка ким-то образом сумел удержаться на плаву, хотя больше и не мог пить. Врачи предупредили его, что каждая выпивка может стать для него последней, а здоровье его ухудшалось так быстро, что он послушался.

К 1954 году, когда я познакомился с ним, Фрич уже снял более шестидесяти фильмов при трех совершенно раз ных режимах и по-прежнему искал новые темы для работы.

В такое время я и пришел к нему. Будучи новоиспеченным сценаристом — выпускником Киношколы, я обладал необ ходимыми навыками, чтобы воплотить на бумаге идею пани Нововой.

Фрич несколько минут поговорил со мной о фильмах, которые мне нравились.

— Хорошо, — вдруг сказал он, — так вы хотели бы на писать этот сценарий?

— О да! Да! — сказал я.

— Отлично, можете прийти в понедельник утром?

— Конечно.

— Если получится, попробуйте написать за это время первую сцену, чтобы у нас было о чем поговорить.

В понедельник утром я ехал в автобусе в пражский при город с первой сценой в блокноте. Фрич жил один в боль шой вилле среди высоких елей.

Наше сотрудничество носило какой-то обрывочный и за гадочный характер. Каждое утро я читал Фричу то, что на писал накануне, обычно одну сцену. Он молча слушал.

Я заканчивал чтение и закрывал блокнот. Фрич не делал ни замечаний, ни предложений. Создавалось впечатление, что он думал о чем-то своем.

— Ну так что будет дальше? — спрашивал он в конце концов.

Я рассказывал ему, о чем я собирался писать на следую щий день. Фрич выслушивал меня так же молча, ничего не предлагая и ничего не критикуя. «Только не затягивайте» — вот и все, что он советовал мне. Я уходил и писал следу ющую сцену, стараясь быть как можно более кратким.

Наши рабочие утра быстро приобрели определенный ха рактер и ритм. Фрич всегда приветствовал меня вопросом:

— Что вы будете пить, Милош?

Если я говорил, что хочу газировки, Фрич приносил мне ее, но если я просил пива, то за ним он всегда посылал меня самого. Большой холодильник в его кухне был почти пуст. Я ни разу не видел там каких-нибудь продуктов, но на самой большой полке стояла роскошная бутылка фран цузского коньяка. Выглядела она так потрясающе, что я мечтал о ней каждый раз, когда заглядывал в холодильник.

Мы никогда не касались в разговорах личных тем, но однаж ды я решился задать ему вопрос:

— Зачем вы держите эту бутылку коньяка, пан Фрич?

Фрич знал, что все знали, что ему нельзя пить, и он по жал плечами.

— В один прекрасный день мне станет на все напле вать, — сказал он спокойно, — и тогда я просто налью себе большой бокал чудесного коньяка.

Я от души надеялся, что мой сценарий не станет тем последним испытанием, которое заставит его открыть бу тылку. Мы закончили работу за три недели, и Фрич казался довольным. Пани Новова получила гонорар как мой соав тор, хотя она, насколько я знаю, даже не удосужилась про честь сценарий. Мне это было безразлично, потому что, когда сценарий приняли, мне заплатили 3000 крон, а это были самые большие деньги, которые когда-либо я держал в руках.

Впрочем, держал я их недолго.

За пару месяцев до этого я навестил Моравские Глазки в маленьком городке возле Бескидских гор, где она жила.

Когда я столкнулся с ней на улице в Праге, она дала мне адрес, но я приехал неожиданно, и ее не оказалось дома.

Ее мама сказала мне, что она может быть на берегу реки.

Дело было жарким летним днем, и я нашел ее лежащей на полотенце и загорающей в полном одиночестве.

Я улегся рядом и провел целый день в попытке очаровать ее.

У нас было немного общих тем для разговора, но мне удалось уговорить ее прогуляться в лесу. Наверное, ее, как и меня, преследовали сожаления об упущенных возможнос тях, мысли о том, что могло бы быть, если вернуться в прошлое и остановить время, поэтому она позволила мне соблазнить ее. Я уже давно не был мальчиком, но все про изошло так, как если бы я был им, быстро, за несколько секунд. Я проводил ее домой, сел в поезд и уехал в Прагу и увиделся с ней вновь только в конце лета.

— Я беременна, — сообщила мне Моравские Глазки, когда мы снова встретились.

— О Господи.

— Это твой ребенок, потому что он больше ничьим быть не может, — сказала она.

Я попытался усадить ее и поговорить, но она уже все придумала сама. Она решила сделать аборт. У ее подруги был знакомый врач, к которому она собиралась обратиться.

Все упиралось только в деньги.

Я был счастлив, что могу отделаться от этих проблем благодаря только что полученному гонорару за «Предоставь те это мне». Я был благодарен ей за то, что она так незави сима и так быстро обо всем позаботилась. В те дни в случае внебрачной беременности для каждого официального аборта требовалось согласие уличного комитета, состоявшего, как правило, из несгибаемых дамочек, нетерпимых к амораль ному поведению. Они страстно хотели, чтобы молодые люди расплачивались за последствия своего легкомыслия.

Позже Моравские Глазки сообщила мне, что беремен ность прервана, все прошло хорошо и что она больше не желает меня видеть.

К этому времени Фрич начал снимать фильм по моему сценарию с Олдржихом Новым в главной роли. Иногда я приходил на площадку, потому что мне было интересно, как снимаются фильмы. Меня всегда удивляло, как просто и гладко все идет. На съемочной площадке устанавливали камеры, включали освещение и звали актеров. Актеры под наблюдением Фрича играли два или три дубля, а потом все переходили к следующему эпизоду. Это происходило почти что без разговоров.

У профессионалов студии «Баррандов» не было никаких иллюзий относительно мира кино, поэтому они и делали все по-простому. Это просто была их работа, но эта работа была посложнее, чем документальные съемки геройского труда наших рабочих где-нибудь на сталелитейном заводе.

Как-то вечером я пришел посмотреть результаты дневных съемок. Я ожидал увидеть тех же молчаливых, вдумчивых профессионалов, но меня ждал самый большой сюрприз за всю мою жизнь в кино. Фрич так хохотал над каждым дуб лем, что скоро начал икать. Я не мог узнать его. Я привык к сдержанному пожилому господину, который зря не произ носил ни слова, а тут он чуть из кресла не вываливался.

Я не верил своим глазам.

Мне хотелось понять, что же происходит со стариком.

Все вокруг просто сидели и смотрели на экран, а Фрич хло пал себя по ляжкам и задыхался от хохота. Он казался со всем одиноким среди своей отрешенной группы, его пове дение граничило с безумием, и я вдруг почувствовал непри язнь к этим дубовым профессионалам вокруг меня. Я влю бился в старика, я был тронут его полным погружением в работу, меня поразило, что он способен так радоваться ей.

Сейчас, когда я сам уже столько раз проходил через эту занудную работу, смех Фрича в просмотровом зале вечером после съемки еще больше восхищает меня. Воспоминание об этом смехе помогает мне понять, благодаря чему он су мел снять за свою жизнь такое невероятное число филь мов — более семидесяти, а может быть, к моменту смерти он вынашивал замыслы еще нескольких картин. Он все еще был силен, все еще искал новый материал, все еще рабо тал, когда 21 августа 1968 года в страну вошли советские войска. На следующее утро,* когда танки Красной Армии грохотали по улицам Праги, Фрича нашли мертвым на его вилле. На столе стояли бокал и полупустая бутылка конья ка.

* Так у Формана, Фрич умер 26 августа 1968 г.

Сумбурная жизнь В 1955 году я работал вторым помощником режиссера в картине «Дедушка-автомобиль», режиссеру-постановщику которого, Альфреду Радоку, было суждено стать моим на ставником на несколько лет. За свою жизнь я встречал не так много гениев. Наш язык создается скорее лавочниками, чем поэтами, и сам этот термин обесценился из-за частого употребления, но я убежден, что Радок был самым настоя щим гением, хотя большинство доказательств этого теряется в недолговечных постановках чешского театра. Ему разре шили снять всего жалкую горсточку фильмов, но первый из них, «Далекое путешествие», остается одним из непонятых шедевров мирового кинематографа.

Радок пережил ад немецких концлагерей, и «Далекое путешествие», снятое в 1949 году, пронизано его военны ми воспоминаниями. В картине речь идет о судьбе евреев во время войны, и документальные кадры нацистских аги тационных фильмов сочетаются в нем с сюжетами, навеян ными реальными событиями, например о проникновении бойцов польского Сопротивления в Майданек или о жен ском оркестре Терезиена. В фильме показано, как конча ли с собой люди, чтобы избежать отправки в лагеря смер ти, на что были похожи опустошенные лагеря в конце вой ны, и прочие ужасы «интересных времен». Обнаженная, лихорадочная образность этой работы и ее блестящая фор мальная концепция настолько встревожили чехословацких партийных критиков, что они запрещали ее показ на про тяжении двадцати лет, хотя Радоку позволяли работать в театре.

Я встретился с ним впервые, еще учась в Киношколе.

Я подошел к нему обсудить задуманный мной сценарий, но из этого ничего не вышло, если не считать того, что Радок меня запомнил и в 1955 году, когда ему понадобилась по мощь со сценарием, пригласил именно меня. Он сказал, что договор на написание сценария уже заключен с круп ным писателем, по чьей книге будет делаться фильм, но, если я помогу ему переписать сценарий, он доверит мне ме сто второго помощника режиссера.

Я ухватился за это предложение, и мы с Радо ком стали работать над «Дедушкой-автомобилем», комедией о первых автомобильных гонках на рубеже столетия. Своей фантазией и игривостью этот фильм напоминает мне появившуюся позже голливудскую картину «Эти великолепные мужчины на своих летательных машинах».

Судя по всему, Радок оценил мой анонимный вклад в окончательный вариант сценария, потому что в одно пре красное утро в пражском парке Стромовка он доверил мне руководство съемкой. Мне нужно было командовать эпи зодом, в котором на основе старой кинохроники воспро изводилась демонстрация фантастического шестиместного трехколесного велосипеда в Праге начала двадцатого века.

Высота этой машины достигала почти десяти футов, и она вызвала в парке настоящий фурор, так что мне предстояло руководить еще и массовкой в костюмах того времени. Раз дуваясь от сознания собственной значимости, я впервые в жизни принял на себя руководство съемочным процессом.

Скептическое внимание ветеранов группы только подогрева ло мое стремление показать им, что я могу справиться с этой работой.

Я проверил, насколько члены группы справлялись с «но воизобретенной» машиной, и обнаружил, что они могли управлять ею даже с некоторой элегантностью. Тогда я при думал, по какому пути следует везти камеру, распределил по местам массовку, изображавшую воскресную толпу в парке, внимательно осмотрел объект через окуляры каме ры, отошел назад и скомандовал: «Мотор!» Шесть велосипе дистов нажали на педали, и господа в цилиндрах, дамы с кружевными зонтиками и зеваки-оборванцы с восторгом ус тремились к ним. Я наблюдал за происходившим, все дела ли то, что я им приказывал, но в то же время что-то мне не нравилось.

Я не очень понимал, в чем была загвоздка, но на всякий случай велел сделать дубль. Потребовалось какое-то время, чтобы расставить всех на прежние места. Потом я долго пы тался представить себе, как будет выглядеть вся эта сцена, если ускорить движение наподобие скачущих кадров старой хроники, но и это не принесло мне облегчения.

Я внимательно наблюдал за вторым дублем, и снова у меня возникло чувство какой-то неудовлетворенности, и я велел снять еще один дубль.

— По-моему, все в порядке, — проворчал старый опера тор.

— Да уж точно, в порядке, — нестройным хором под твердили столпившиеся вокруг него ветераны.

Организация съемки отнимала массу сил, и они боя лись, что режиссер-новичок будет выжимать из них все соки в погоне за недостижимым совершенством. К тому же они чувствовали, что я не очень понимаю, чего хочу добиться.

— Пожалуйста, я прошу повторить еще раз, — настаи вал я.

Они нехотя повиновались, но всласть потянули время, расставляя по местам всю массовку. Наконец все было гото во для съемки нового дубля, я быстро скомандовал начи нать, но когда статисты устремились к чудо-машине, како му-то типу внезапно надоела вся эта бессмысленная съемоч ная канитель. Он повернулся и пошел прочь от велосипеди стов, наверное, в поисках кружки пива, причем шел он прямо на камеру.

— Стоп! — заорал я. Теперь я точно понял, чего мне хо телось. Поставленная мною сцена была слишком совершен ной, слишком придуманной, слишком теоретической;

во всех киножурналах, которые мне приходилось видеть, все гда мелькали люди, которым было наплевать на происходя щие события, какими бы сногсшибательными они ни были.

Я приказал снять еще один дубль, но теперь я расставил в парке нескольких «случайных» прохожих и велел им ухо дить прочь от места всеобщего ажиотажа. Они так и сдела ли, и именно это внесло в мой безукоризненно отточенный эпизод тот сумбур настоящей жизни, которого ему недоста вало.

В этот краткий момент хватило незначительного толчка, чтобы я буквально прозрел. Я понял, что правду жизни на экране придают те, кто отрицает ее логику.

Так ужасно молоды Режиссеру во время съемок приходится держать в голове весь фильм, чтобы в конце концов сотни крохотных эпизо диков соединились в одно целое. Можно сравнить эту рабо ту с попыткой удержать карточный домик на ладони в тече ние трех месяцев, и она требует огромной сосредоточенно сти. Сейчас, когда я снимаю картину, моя жизнь останав ливается. Мне никогда не удавалось одновременно снимать фильмы и крутить романы.

Но «Дедушка-автомобиль» был карточным домиком Ра дока, а я был всего лишь его скромным помощником. Вы падали тяжелые дни, когда приходилось работать по четыр надцать или шестнадцать часов, но мне не нужно было ра ботать дома по вечерам, и я был полным сил здоровым двадцатитрехлетним парнем, так что я позволил самой на стоящей, из плоти и крови, немыслимо чистой францужен ке разбить мне сердце.

В наши дни трудно представить себе, какой была отре занная от мира Чехословакия в пятидесятых годах. Только немногие звезды спорта и политики могли ездить на Запад, и редкие иностранцы заезжали в Прагу. Для участия в на шем фильме были приглашены иностранные актеры, и, когда начались съемки, среди нас внезапно появились французы. Их приезд произвел впечатление, подобное при лету инопланетян.

Я старался не пялиться на них, но сразу же заметил сре ди приехавших хрупкую девушку с большими зелеными гла зами и длинными черными волосами. Она была очень кра сива и явно отвечала на мои улыбки. Звали ее Софи Селль, и я скоро узнал, что она приехала не для работы в фильме.

Она приехала со своими родителями-актерами, Раймоном Бюиссьером и Аннет Пуавр, исполнителями главных ролей;

кроме нее, они привезли в этот рабочий отпуск в Чехосло вакию еще и бабушку.

Мы с Софи стали подолгу гулять вместе. Мы чудесно проводили время, просто пытаясь объяснить друг другу са мые простые вещи. Мы оба знали по нескольку английс ких слов, Софи испытывала на мне свой запас из двадца ти слов по-чешски, а я на ней — плоды когда-то взятых двадцати уроков французского. Ей был двадцать один год, и, когда мы оставались одни, она вела себя соответ ственно, но когда мы познакомились поближе, стала на стаивать, чтобы мы встречались тайно. Я не понимал, почему Софи так боится, что люди увидят нас вместе, а она никак не объясняла мне этого, но я не протестовал.

Я нравился ее бабушке, и она помогала нам почаще ока зываться наедине, и постепенно я понял, что влюбился в Софи.

Как-то вечером я назначил ей свидание в мастерской мо его брата Павла. Софи должна была улизнуть из гостиницы, когда родители лягут спать, но ее все не было. Я ждал больше часа, а потом ко мне прибежала бабушка. Она была страшно расстроена.

Я не сразу понял, что хотела объяснить мне старая дама:

больше мне нельзя было видеться с Софи. Я никак не мог уяснить, в чем причина этого запрета, потому что бабушка сказала только, что отец Софи узнал о наших свиданиях.

— Ну хорошо, он узнал, так что же? — спросил я.

Мой французский был так ужасен, что старушка тоже не поняла меня и не смогла дать мне ответ, который прояснил бы ситуацию.

После этого ночного визита бабушки я редко видел Софи даже на площадке. Когда она приходила, отец не спускал с нее глаз даже во время съемки. Она избегала меня, когда видела, что он следит за ней, но за его спиной посылала мне длинные, полные чувств взгляды.

Наконец однажды вечером мне удалось уединиться с ней на минутку.

— Бога ради, что там такое с твоим отцом? — спро сил я.

Софи посмотрела на меня своими громадными глазами, а потом стала объяснять, очень медленно, чтобы я понял:

— Мой отец любит меня.

— Ну и что, Софи?!

— Он не мой отец. Не родной.

Бюиссьер женился на ее матери, когда Софи была еще ребенком, и впоследствии стал испытывать к падчерице чувства собственника. Узнав, что она влюбилась в меня, он пригрозил уйти из картины. Эта новость меня сразила.

Софи пора было уходить;

глаза ее переполняли слезы.

Больше мы ни разу не встречались наедине. Я испугался и перестал преследовать ее. Я представил себе, что про изойдет, если Бюиссьер действительно уйдет из картины, и по моей вине так и не будет снят «Дедушка-автомобиль».

Это была одна из самых крупных чешских постановок того десятилетия;

я больше никогда не смог бы работать в кино.

А я был слишком большим трусом, чтобы пойти на такой риск.

Когда сняли все эпизоды с участием Бюиссьера и его жены, они стали собираться домой, в Париж. Радок и еще несколько членов группы пришли повидаться с ними в гос тиницу «Амбассадор». Мне не составило труда затесаться в эту делегацию, так что я смог сказать вымученное «до сви данья» Софи. Я понял, что не могу владеть собой. Когда Софи и бабушка стати устраиваться на заднем сиденье ма шины, я повернулся и быстро ушел. Из моих глаз катились слезы величиной с фасолины. Пришлось хорошенько на питься, чтобы восстановить душевное равновесие.

Я написал Софи несколько писем, она пару раз ответи ла. Потом письма прекратились. Я нашел кого-то, кто по мог мне написать вежливое письмо бабушке, чтобы узнать, что случилось с Софи.

Софи вышла замуж. Она познакомилась с марокканским банкиром и жила теперь в Северной Африке. Спустя не сколько лет я узнал, что Софи попала в страшную катастро фу. Она вела на бешеной скорости свой «ягуар» где-то на Ривьере, и машина опрокинулась. Софи чуть не погибла.

Она перенесла несколько операций и долгие месяцы проле жала в клинике.

В 1963 году, когда моего «Черного Петра» стали вклю чать в программы фестивалей, я смог наконец поехать в Па риж. Я разыскал бабушку, и она сказала, что мне повезло.

Софи как раз была в городе.

Мы пообедали вместе. Это была очень трогательная встреча. Софи еще не было и тридцати лет. Она все еще была очень красива, но я замечал в ней последствия страш ной аварии. Иногда ее движения казались странно неуве ренными, она стала серьезнее смотреть на жизнь, ее окру жала некая аура. Из-за всего этого она казалась еще более хрупкой.

Мы выпили много вина. Мы оба думали о том, как по другому могли бы сложиться наши жизни, если бы то или иное событие произошло бы иначе, но не говорили об этом. А потом, совершенно без связи с предыдущим разго вором, Софи рассказала мне об автомобильной катастрофе.

— Мне так все надоело. Ты даже не можешь себе пред ставить, что такое быть женой богатого банкира в Марок ко, — сказала она. Ее большие зеленые глаза блестели от слез. — А я еще так ужасно молода.

Мы оба были ужасно молоды.

«Щенки» Женщине, заменившей в моем сердце Софи, было суж дено стать моей женой, а встретился я с ней в 1956 году бла годаря старому сценарию «Щенки» — это была моя диплом ная работа, когда я заканчивал в 1954 году Киношколу.

Профессору Кратохвилу так понравился сценарий, что он передал его на студию «Баррандов» и там в течение двух лет проталкивал через разные комиссии. Наконец в году, после завершения «Дедушки-автомобиля», одно твор ческое объединение на «Баррандове» попросило меня при ехать и поговорить с ними о «Щенках». Так я познакомился с Иржи Шебором из объединения группы Шебора — Бора.

Он сразу же понравился мне. Шебор был высоким, ат летически сложенным мужчиной лет за сорок, старым ком мунистом, но во всем его облике чувствовалась общая куль тура. Во время войны он жил в Англии, так что у него был редкий по тем временам опыт общения с открытым миром.

— Кто, по-вашему, мог бы стать режиссером вашего фильма? — спросил меня Шебор при первой встрече. В иде але я, конечно же, хотел бы сам снимать фильм, но это было совершенно нереально, и мы оба понимали это.

— Иво Новак, — ответил я;

я рассчитывал, что этот мо лодой режиссер, которому не очень-то везло, позволит мне приложить руку к работе над фильмом.

— Я подумаю об этом, — сказал Шебор.

В конце концов Новак стал режиссером фильма, а я не отходил от него на протяжении всех съемок. Я зарабатывал авторитет как сценарист и помощник режиссера, и «Щен ки» стали первым фильмом, за который я могу нести какую то ответственность.

Сюжет был взят непосредственно из моей повседневной жизни. Молодой герой встречается с девушкой, которую распределили на скучную работу в провинции, и ей нужно выйти замуж, чтобы остаться в Праге. Ее городской ухажер готов помочь в решении этой проблемы, но он живет с ро дителями, а им девушка не нравится. Тем не менее он ре шает жениться на ней. Свадьба происходит тайно, без вся ких церемоний. Молодой чете негде провести брачную ночь, герой решает тайком провести юную жену в свою комнату, но там ее находят родители, и так далее, в духе комедии положений.

«Щенки» вышли на экран в 1957 году, в том самом году, когда русские запустили первый спутник, но моя жизнь изме нилась задолго до этого. Мы с Иво Новаком еще занимались подготовкой к съемкам, когда из уютного артистического кафе «Славиа» на берегу Влтавы вышла молодая пара. Я сто ял у дверей кафе с группой приятелей, и мы все замолчали и уставились на женщину. Она притягивала к себе, как короб ка со сладостями. Она была совсем юная, но очень изыскан ная. С ней был молодой актер, которого я немного знал;

я быстро заговорил с ним. Он не представил меня молодой даме, и она ничего не сказала, так что мне оставалось только затягивать банальнейший разговор и периодически погляды вать на нее. Чем больше я смотрел, тем больше мне нрави лось то, что я видел, но парень вскоре увел ее.

— Черт возьми, кто это? — спросил я моих друзей, как и я наблюдавших за фурором, который она производила на улице.

— Это Яна Брейхова, — ответил кто-то.

Они мало что знали об этой Брейховой. Они думали, что она, может быть, где-то снималась, причем в ролях дево чек-подростков, но на самом деле за плечами Яны уже было два-три серьезных фильма.

Поскольку в то время мы с Иво Новаком все еще были заняты поиском исполнителей, на следующее утро, едва увидев его, я сказал:

— Вчера я видел кое-кого, кто нам нужен.

Мне понравились пробы Яны Брейховой, впрочем, она, наверное, понравилась бы мне даже за жерновами в асбесто вой шахте. Я сидел и улыбался. Когда она закончила, я проводил ее в коридор и спросил, не могли бы мы пообе дать вместе.

— Может быть, когда-нибудь, — ответила она.

Яна была слишком красива, чтобы играть главную роль в нашем приземленном фильме, но мы дали ей роль подруж ки. Она выглядела очень естественно на экране, причем не только для моих глаз, затуманенных любовью, ведь в даль нейшем она стала ведущей актрисой своего поколения.

Мы пообедали, и начался наш роман, и я не знаю, ис кусство ли отражало жизнь или жизнь — искусство, но нам, как и влюбленным из «Щенков», было некуда пойти. Теперь я зарабатывал деньги и снимал комнату в квартире портного на улице Скоржепка, но мой хозяин, как и все остальные домовладельцы в Праге, не разрешал приводить гостей. Ко нечно, я все равно пытался протащить Яну в свою комнату.

Мы решили дождаться, пока портной ляжет спать, а потом подняться в квартиру, но это были лишь мечты. Как только мы стали раздеваться, портной забарабанил в дверь.

— Молодая дама должна уйти! Молодая дама должна уйти! Молодая дама должна уйти! — повторял он, как ис порченная пластинка.

Яна снимала комнату у старой дамы на улице Есениус на тех же условиях — никаких посетителей, никаких исключе ний, — но по крайней мере старушка была туга на ухо, а комната была на первом этаже, что давало нам некоторые шансы. Примерно в час ночи я начинал прохаживаться под Яниными окнами. Через дорогу от дома находился неболь шой парк, и это помогало мне оставаться незамеченным.

Я мог посвистывать в кустах, делая вид, что прогуливаю воображаемую собаку. Как только старая дама засыпала, Яна тихонько открывала окно.

Это окно было расположено очень высоко, и я никогда не мог быть уверен, что влезу в него. Каким-то образом мне это удавалось, но безумная дробь, которую выбивали мои башмаки по стене, разносилась по всей улице. Я царапал серую штукатурку и обдирал носки ботинок. Приходилось действовать быстро, потому что людям может всякое прийти в голову, если они увидят пару ног, торчащих из окна глу бокой ночью.

Нам с Яной удавалось поспать час или два, с будильни ком под подушкой. Мы ставили его на пять часов утра — хозяйка была старой и не нуждалась в более длительном сне.

Я тоже хотел успеть вылезти из окна, пока улица не ожила, ведь я не мог допустить, чтобы меня приняли за грабителя.

После ночи в объятиях Яны у меня не было сил, чтобы убе гать от погони.

Сейчас эти воспоминания кажутся романтичными, но тогда это было тяжелым испытанием;

впрочем, позже, в «Любовных похождениях блондинки», я снял эпизод, осно ванный на нашем опыте.

Прошло несколько месяцев, и на экраны вышли «Щен ки» и другой фильм с участием Яны, «Волчья яма». Яна стала получать кипы писем от восторженных поклонников.

В кафе матери подталкивали к ней изнеженных сынков и за ставляли их представляться. Хорошо одетый господин пред ложил ей кучу денег за ее белье, при условии, что оно не будет выстирано. Однако ей все еще запрещалось пригла шать к себе в комнату знакомого молодого человека, и мы, опять-таки как молодая пара из «Щенков», решили поже ниться. Тогда мы смогли бы снять комнату на двоих.

Нам хотелось провести вместе хотя бы одну роскошную ночь, и мы решили отважиться на сверхкороткий медовый месяц в самом дорогом отеле Праги. Нигде с нас не содра ли бы больше, чем в отеле «Интернациональ», и мы сняли на одну ночь президентские апартаменты за каких-то крон;

эта сумма осталась в моей памяти, потому что в то время средняя зарплата в Чехословакии была около крон в месяц. Здание в форме свадебного торта было выст роено в лучших традициях сталинской высотной архитекту ры, в нем были вышколенные официанты в смокингах, но поутру Яна обнаружила огромного клопа, пробиравшегося через наши простыни.

Я надел его на булавку, после чего мы воздали должное роскошному завтраку. В конце концов, мы заплатили эти деньги, и ничто на свете, клопы в том числе, не могло по мешать нам, но вскоре настало время покинуть отель.

Направляясь к выходу, мы задержались у стойки админи стратора.

— Простите, — спросил я важного клерка, — кто зани мал президентские апартаменты до нас?

Ответ последовал сразу. Отель был открыт совсем недав но, и до нас только два гостя оказались в состоянии отдать по три куска за ночь: какой-то важный тип из Азии и совет ский министр путей сообщения.

— Так вот, один из этих господ забыл кое-что в номе ре, — сказал я и воткнул булавку с клопом в стойку.

Клерк пожал плечами и вернулся к своим бумагам.

Помешавшаяся домовладелица Когда мы с Яной сняли собственную комнату, мы обал дели от счастья. У нас было всего лишь четыре стены в чьей-то чужой квартире, но теперь мы при желании могли целый день лежать вместе в постели. Мы даже могли пове сить на стену несколько картин.

Мы снимали меблированную комнату в семействе Пла цек. Эта комната принадлежала их единственной дочери, но она недавно вышла замуж за преподавателя физкультуры и жила у него.

Плацеки ложились рано, обычно не позже девяти ча сов, что было редкостью для города, где улицы были полны народу до полуночи, а мы с Яной приходили не раньше десяти. Все огни в доме были потушены, все две ри закрыты. Мы прокрадывались к выключателю в кори доре, шли на цыпочках в комнату и не осмеливались включить радио.

В этом доме, если Яна слишком быстро переворачивала страницу книги, я подскакивал от резкого звука.

Как-то раз мы вернулись домой ночью и увидели, что все лампы горят, а двери открыты, но никого в доме не было.

Это было странно, но нам не показалось, что в доме что-то случилось. Комнаты убраны, кровати аккуратно застелены, поэтому мы решили, что в семье просто что-то отмечают, и легли спать. Только я стал засыпать, как во всем доме за хлопали двери. Несколько человек вошли в гостиную, ка кая-то женщина истерически смеялась на кухне.

— Похоже, что ее щекочут, — сказал я Яне.

— Бог с ними, — ответила Яна.

Женщина все смеялась и смеялась, она уже начинала икать.

— Но это вряд ли хозяйка? — спросил я.

— По-моему, нет.

Постепенно мы поняли, что, кроме этой женщины, никто не смеется.

— Господи, с ней все в порядке? — спросила Яна.

— Не знаю. Это очень странно, — сказал я.

Мы прислушивались, завороженные этим непрекращаю щимся смехом, а его звук становился все более и более странным.

— Милош, она не смеется. — Яна вдруг схватила меня за руку. — Она плачет.

Яна была права. Раньше я никогда не замечал, как похо жи эти два сдавленных, всхлипывающих звука. Произошла какая-то страшная трагедия. Мы лежали еще несколько ча сов, мы не могли спать, а горестные звуки то затихали, то усиливались. Потом в коридор вышла пани Плацкова. Кто то успокаивал ее, но она была безутешна. Мы слышали, как она судорожно хватает воздух, разражаясь рыданиями каждый раз, когда пытается заговорить.

— Ох, она сидела там и смотрела на меня... Она казалась такой живой... И это свадебное платье... О моя куколка, о мое дитя... Как будто сейчас она встанет и скажет: «При вет, мама...» Потом мы узнали все. Пани Плацкова говорила о своей дочери, чью комнату мы снимали. Брак молодой женщи ны с физкультурником оказался неудачным. У него была любовница, и он практически уже не жил с женой, но раз в неделю он приходил на традиционный семейный обед и разыгрывал комедию счастливого брака перед тестем и те щей.

Так продолжалось некоторое время, но затем учителю физкультуры надоело притворяться. Дочь наших хозяев по нимала, что не сможет его дольше удерживать, и решила, по-видимому, сделать последнюю ставку на его чувство вины. Она надела свое свадебное платье и уселась напротив двери. Когда она увидела в окно приближавшегося физкуль турника, она открыла газ и приняла изящную позу, решив, что неверный муж войдет через несколько минут, спасет ее, одумается и снова «женится» на ней.

Учитель физкультуры вошел в дом и стал подниматься по лестнице. Скорее всего, он был в ужасе от предстоящего обеда, улыбок, болтовни, лицемерия. Уже много недель эта ситуация угнетала его, и именно в этот день, не дойдя несколько ступенек до двери, он наконец решил, что боль ше не может лгать. Впервые в жизни он нашел в себе силы повернуться, сбежать вниз по лестнице и уйти. Он решил покончить с этим браком, расстаться с женой и со всей се мьей.

Плацеки появились через несколько минут. Они при шли на семейный обед вовремя, но никто не ответил на звонок в дверь. Они стучали, но никто не открывал. По том они почувствовали запах газа. Они позвали домовла дельца, которому пришлось выломать дверь. Там они уви дели свою дочь, сидевшую в свадебном платье, с широко открытыми, устремленными на них глазами. Она была мертва.

Все эти детали выяснились уже после того, как наша жизнь у Плацеков превратилась в кошмар. Как-то утром, вскоре после трагедии, я распахнул дверь нашей комнаты, и она обо что-то с силой ударилась. Прикрыв дверь, я уви дел пани Плацкову, лежащую на полу возле опрокинутого стула.

— О Господи! Прошу прощения, пани Плацкова!

Я бросился поднимать ее, но хозяйка посмотрела на меня с полным непониманием, вывернулась из моих рук и скрылась на кухне. Это была странная реакция, было по хоже, что она немного тронулась. Я поднял стул, обычно стоявший в столовой, поставил его к стене и пошел в ван ную.

Когда я возвращался, стула уже не было.

Яна как раз поднималась, она слышала шум в коридоре.

— Что случилось?

— Не знаю. Я не понял. Похоже, что старуха подслу шивала под дверью или что-то вроде того.

С тех пор, когда бы мы ни посмотрели в замочную сква жину, мы всегда видели пани Плацкову, сидевшую на стуле возле нашей комнаты. Глаза ее были закрыты, голова слег ка склонена набок. Мы никогда не слышали, как она под ходила, но она сидела так часами. Если мы открывали дверь, она смотрела на нас, хватала стул и быстро уходила, Казалось, она не испытывала никакого смущения, чего нельзя сказать о нас.

Я думаю, что пани Плацкову вывело из душевного рав новесия ее горе, и она слушала звуки, доносившиеся из на шей комнаты, чтобы представить себе свою дочь живой.

Она слышала, как мы ходим, слышала приглушенный го лос Яны и думала, что в комнате по-прежнему живет ее дочка.

Наша жизнь в доме, полном скорби, стала невозмож ной. Хозяйка подслушивала под дверью день и ночь. Мы лишились личной жизни. Не могло быть и речи о том, что бы повысить голос в споре. Чтобы выйти из комнаты, при ходилось прибегать к хитрости. Я брал полотенце и громко говорил Яне:

— Где полотенце? Ты не видела полотенце? Я иду мыть ся.

Иногда этого оказывалось недостаточно, чтобы женщина ушла;

тогда я начинал дергать ручку двери. Этот звук выво дил хозяйку из транса, и она убегала, но мы все равно не решались выйти из комнаты, не посмотрев в замочную сква жину.

А через несколько минут после того, как Яна или я воз вращались, пани Плацкова снова появлялась в коридоре, усаживалась на свой стул и слушала со склоненной головой и закрытыми глазами.

Нужно было переезжать.

В это время Яна закончила сниматься в «Волчьей яме», которая имела огромный успех. После того как фильм по лучил премию на Венецианском фестивале, Яна должна была выступить там на пресс-конференции. Западные жур налисты расспрашивали ее о ее жизни. Они хотели знать все об этом прекрасном оксюмороне, об этой социалисти ческой кинозвезде. Есть ли у нее прислуга? Сколько ком нат в ее загородном доме? Какие цветы ставит она на обе денный стол?

— Орхидеи, — ответила им Яна.

Стук в дверь Я воспользовался Яниной пресс-конференцией в Вене ции, чтобы пробить нам собственную квартиру. В те дни в Чехословакии было невозможно просто купить себе кварти ру, даже если у вас были деньги. Квартиры распределялись бюрократами, поэтому необходимо было иметь каких-то влиятельных знакомых, а мне удалось встретить нескольких людей такого сорта на моей новой работе.

Я снова работал с Альфредом Радоком, помогая ему в постановке заказанного Министерством культуры смешан ного шоу. Спектакль назывался «Латерна магика», то есть «Волшебный фонарь», и название и идею его мы позаим ствовали из старинных развлечений. «Волшебные фонари» использовались для того, чтобы показывать первые «туман ные картины», так что их можно считать предшественника ми кино. Наша задача состояла в том, чтобы создать парад ный спектакль о Чехословакии, пропагандистскую штучку, которая достойно представила бы страну на Всемирной выс тавке 1958 года в Брюсселе.

Влиятельной персоной, с которой я познакомился, был Зденек Малер, очень достойный человек, имевший еже дневный доступ к министру культуры — он писал для него речи. Я пригласил Малера выпить и рассказал ему о нашем с Яной затруднительном положении. Малер согласился, что ситуация с нашими квартирными хозяевами сложилась дикая. Ему удалось убедить в этом и министра, но, занима ясь вопросами культуры, товарищ министр Кахуда не имел возможности раздавать квартиры. Единственное, что он мог нам предложить, — это кабинет в министерстве, который его служащие освободили бы для нас.

Мы ухватились за эту возможность и переехали в офис.

Размещался он в большом здании на улице Вшердбва, недалеко от центра Праги;

кроме нашего кабинета, на этаже было еще семь комнат. Пять из них министерство преврати ло из рабочих кабинетов в однокомнатные жилые помеще ния для каких-то экстренных случаев. В одной из комнат жил сам Малер, в другой — служащий отдела паспортов, в третьей — мы с Яной.

Наш новый дом нас очаровал. Комната была большая, светлая, с огромным окном, выходившим на улицу. Квар тирной хозяйки не было, но зато, поскольку раньше комна та служила кабинетом министерства, в ней был телефон.

Мы поставили туда кровать, письменный стол, книжные полки, купили плитку и зеркало и стали принимать там на ших друзей.

Самым большим недостатком новой квартиры было от сутствие ванной комнаты. В коридоре был только общий туалет с двумя раковинами. Тонкая деревянная стенка отде ляла нашу комнату от другой, где работали служащие мини стерства. Мы ясно слышали все, о чем они говорили, и вскоре поняли, что в этом кабинете занимались организаци ей всех выставок в Праге. Они заправляли всем — от верни сажей изящных искусств до торговых ярмарок. Целые дни звонили телефоны и стучала старая пишущая машинка.

После пяти вечера, когда прекращался шум, кабинет становился будуаром. Служащие и их секретарши страдали от того же недостатка личной жизни, что и прочие, поэто му они затевали все романы прямо на рабочем месте. Они знали, что мы живем за тонкой стенкой, но это нимало не смущало их. Мы слышали, чем они занимались на полу, в кресле, стоя у картотечного шкафа, сидя на письменном столе, и скоро научились различать служащих, работавших в этом кабинете, по их вздохам и шепоту, по звукам страст ных телодвижений, подпрыгиваний и приглушенных сто нов, сопровождавших их оргазмы.

Сеанс служебной любви обычно заканчивался полной ти шиной. Потом щелкал дверной замок, по коридору цокали высокие каблучки, а после этого в кабинете начинали наби рать телефонный номер.

— Дорогая, у меня сегодня завал работы, — говорил мужчина, — но теперь я наконец освободился. Мне чего нибудь купить по дороге домой?

На следующий день я встречал в коридоре томящихся от любви клерков и их дам сердца, безуспешно пытался связать их лица с услышанными звуками, раскланивался и терялся в догадках.

Часто по утрам в нашу дверь стучали незнакомые люди, путавшие нашу комнату с рабочими кабинетами. Свет в ко ридоре был обычно потушен, а наша комната была около лестничной площадки, поэтому посетители начинали поис ки нужного им помещения со стука в нашу дверь. Это осо бенно раздражало после ночной работы. Я совал голову под подушку и пытался уснуть, несмотря на стрекотание пишу щей машинки, и тут вдруг раздавался этот стук в дверь.

Если я не обращал на него внимания, робкое постукивание быстро переходило в удары кулаком, так что приходилось вставать и отправлять чужака прочь.

Я стал оставлять дверь комнаты незапертой. В этом слу чае посетители стучали, потом приоткрывали дверь, просо вывали голову, видели кровать со спящими на ней людьми и уходили.

Однако и этот способ не всегда срабатывал.

Как-то утром мы еще спали. Кто-то постучал, приот крыл дверь, а потом быстро закрыл ее. Когда мы пытались вновь уснуть, дверь медленно отворилась. Кто-то вошел и прокашлялся.

— Доброе утро, товарищи, — сказал вежливый голос.

Я выглянул из постели и увидел пожилого господина в длинном черном пальто, с широкополой шляпой в руках.

Когда он понял, что я смотрю на него, он придвинул к кровати стул. Потом стал выкладывать на него какие-то ри сунки.

— Простите меня, товарищ, может быть, вы взглянете на эти чертежи, — сказал он мягко, не осмеливаясь взгля нуть на Яну. — Это займет у вас минуточку, а потом я уйду.

Он надел очки и приготовился объяснять мне свои черте жи, когда до меня дошло: наверное, он уже достаточно по общался с коммунистическими бюрократами и понял, что они способны на все. От них можно было ожидать даже по явления кровати в рабочем кабинете и ведения дел с любов ницей под боком.

У меня не хватило сил объяснить старику, что это не офис, а моя квартира.

— Единственное, чего я хочу, товарищ, это снести вот эту стену между кладовкой и библиотекой, — продолжал он, поднимая чертеж, чтобы я мог лучше рассмотреть его. — Это не несущая стена. У меня есть разрешение архи тектора.

Я с трудом держал глаза открытыми. Я хотел, чтобы он ушел.

— Уйдите, — сказал я.

Он выглядел потрясенным.

— Могу я узнать ваше имя, товарищ? — спросил он че рез мгновение.

— Милош Форман.

— Спасибо! Спасибо, товарищ Форман!

Он был счастлив. Может быть, его дом находился под защитой исторического общества, и ему требовалось специ альное разрешение. Он быстро скатал свои чертежи. Он на дел шляпу. Он на цыпочках вышел из нашей комнаты. На верное, он снес стену своей кладовки, и это было лучшее, что он мог сделать.

Я закрыл глаза и уснул, надеясь, что ничего подобного я уже больше не увижу.

Но на каждый комический эпизод странной жизни при коммунизме приходилось много трагических историй. Одна из самых душераздирающих связана с нашим соседом из третьей «декабинетизированной» комнаты.

Его фамилия была Пепик, и его погубил успех в новой чешской жизни. Он был прекрасным плиточником в ма леньком провинциальном городке, но после революции коммунистическая партия вырвала его из привычной среды и сделала «представителем рабочего класса» в Министерстве культуры. В своем родном городке он мог бы быть счастли вым, уважаемым человеком, отделавшим массу сияющих ванных комнат, но партия поручила ему важную работу в Праге и сломала жизнь.

Как-то вечером я стоял в коридоре, болтая с Малером, когда мимо нас попытался прошмыгнуть маленький, ху денький, болезненного вида человек. Малер окликнул его:

— Пепик! Иди сюда, я тебя познакомлю с нашим новым соседом!

Пепик пожал мне руку, нервно оглядываясь вокруг, а потом скрылся. Он не отважился посмотреть мне в лицо.

Пепик работал в паспортном отделе Министерства куль туры, решая, кто из «деятелей культуры» достоин поездки за границу. Я не мог представить себе, чтобы этот человек был настолько могущественным, и Малер объяснил, что Пепику эта работа была явно не по силам. Он не понимал бюрократию. Он ненавидел говорить «нет» людям, а имен но это было его основной задачей. Ему не доставалось мно гое из того, что получали другие. Его подчиненные насме хались над ним, но так тонко, что он даже не мог на них сердиться. У него сдавали нервы, и он стал много пить, чтобы справиться со всей этой нагрузкой. У него не было жены, не было друзей, не было уважения. В Праге он по терялся.

Спустя несколько дней, глубокой ночью, в нашу дверь постучали, и я услышал приглушенные рыдания. Я по смотрел на часы. Было два часа.

— Кто там? — спросил я.

— Откройте!

— Кто там?

— Откройте!

Я распахнул дверь. Там, содрогаясь от рыданий, стоял наш скромный сосед Пепик. Я пригласил его войти. Он с трудом дошел до стула, чуть не перевернул его, усажива ясь, а потом разразился жалобами.

— Вы все такие замечательные! Вы, артисты и все! Но посмотрите на меня! Кто я такой? Я просто ноль без па лочки. Знаете, моя мать без ума от вашей жены. Она ду мает, что ваша жена — ангел. Она так гордится мной, потому что я знаком с вами! Вы можете себе представить?

Гордится мной?! Черт побери, гордится мной. Нолем гор дится.

— Ладно, ладно, Пепик, идите спать. Утром все ула дится, обещаю вам.

Но он сидел так часов до пяти, и только тогда мне уда лось оттащить Пепика в его холостяцкую комнату. Даже в таком подпитии он не осмелился поднять глаза на Яну.

В семь часов утра, почувствовав, что мой мочевой пу зырь вот-вот лопнет, я помчался в туалет. Я услышал, как за моей спиной открылась дверь Пепика. Я остановился и оглянулся как раз вовремя — он уходил на работу. На меня он не посмотрел, но выглядел он протрезвевшим, от него пахло одеколоном, походка была легкой. Я выпил самую малость по сравнению с ним, и то мне было не по себе, так что в эту минуту Пепик показался мне суперменом.

Спустя три дня, в полночь, нас разбудил новый шквал ударов. Мы испугались, что он высадит дверь, и мне опять пришлось впустить его. Он едва мог говорить.

— Эти проклятые твари! Я им покажу! Мне наплевать!

Я не боюсь этих ублюдков! Я знаю, как с ними обращаться!

Я у них же научился! Я знаю их методы!

Каким бы пьяным Пепик ни был, он никогда не произ носил слова «коммунисты» или «товарищи». Я не знаю, ка ких ужасов он насмотрелся на работе, но он панически бо ялся партии.

Он бушевал целый час, плакал, а потом ушел. Я отвел его в комнату. В семь утра он каким-то образом опять по шел на работу. Так продолжалось многие месяцы, со все учащавшейся периодичностью. Если я видел Пепика в ко ридоре, он шарахался от меня, но через несколько часов, когда алкоголь превращал его в ворчливого, обиженного, ноющего человека, он лупил в нашу дверь, рискуя разнести дом. Я не знал, что с ним делать. Мы пытались притво ряться, что нас нет в комнате, когда он появлялся, но он чуял наше присутствие не хуже собаки-ищейки.

Однажды ночью я терпел час, пока он барабанил в дверь. Он бесился и выкрикивал свои жалобы, пока не ус тал.

— Ты такой же, как и все остальные! Такой же сукин сын! — выкрикнул он на прощание. Воцарившаяся в кори доре тишина вскоре стала так действовать на нервы, что я заставил себя вылезти из кровати и пойти проверить, что с ним.

Выйдя в коридор, я сразу же почувствовал запах газа.

Дверь Пепика была не заперта. Он лежал на кровати с ши роко открытыми глазами, из газовых горелок вырывалось шипение. Я схватил его и отхлестал по щекам. Я был дей ствительно зол, и я сорвал свою злость на нем. Я лупил его, пока он не вырвался и не задрожал от страха.

Несколько недель он не показывался, а потом стук в дверь возобновился. Теперь я всякий раз вставал и впускал его.

Однажды ночью он появился с ружьем.

— Я их всех порешу! Я им кишки выпущу! Они у меня свинец жрать будут! — вопил он, но ружье его было нацеле но не на мучителей-партийцев, он целился прямо в меня и при этом качался, как будто мы стояли на палубе корабля во время шторма. Вдруг до меня дошло, что в любую секун ду он может случайно нажать курок, я бросился на него, выбил из его рук оружие и толкнул его изо всех сил. С меня было довольно. Я отволок его в комнату и швырнул на кро вать. Потом перекрыл главную газовую трубу в коридоре, спрятал его ружье к нам под кровать и лег.

Несколько дней я боялся возвращать ружье Пепику, а он был слишком трезв и тоже боялся спросить о нем. Однако владение огнестрельным оружием считалось в Чехословакии серьезным политическим преступлением, и Пепик имел на него право только потому, что числился на своей работе благонадежным членом милиции, военизированной дружины партийцев. Я не хотел, чтобы ружье вернулось к Пепику, но понимал: если вдруг его найдут у меня в комнате, у меня будут крупные неприятности, поэтому нужно что-то пред принимать.

Я чуть ли не всю ночь караулил Пепика, чтобы поймать его по дороге на работу. Я настиг его в коридоре. Он был трезв и не хотел смотреть мне в глаза.

— Пепик, я не знаю, помните вы или нет, но вы при шли ко мне вот с этим, — сказал я и показал ему ружье.

Он взглянул на меня, взглянул на ружье и снова опустил глаза.

— А, да, да, — пробормотал он. — Спасибо.

Он взял ружье и поспешил прочь, и больше мы никогда не разговаривали на эту тему.

С годами пьянство Пепика стало серьезной помехой для его карьеры. Его понижали в должности, он зарабатывал все меньше и вместо водки стал пить дешевое вино. Впро чем, более крепкие напитки ему теперь не требовались.

К тому времени, когда Пепик встретил свою будущую жену, у него уже с утра тряслись руки. Женщина была не первой молодости, но она была беременна, и ей нужен был отец для будущего ребенка. В один прекрасный день Пепик выехал из комнаты, и министерство опять превратило ее в кабинет.

Брешь в супружестве Со временем мы с Яной перестали чувствовать себя счаст ливыми в нашем кабинете. Мы забыли, что значит, когда тебя караулит свихнувшаяся хозяйка, и стали поговаривать об увеличении семейства, но комната со сквозняками, без элементарной раковины, да еще с пишущей машинкой за стеной мало подходила для ребенка, и мы решили бросить все силы на поиски настоящей квартиры.

Наша кампания показала, что мы не обладали инстинк тами, которые помогли бы выжить в социалистическом об ществе, хотя начало ее было обнадеживающим: Малер су мел убедить министра, что первая леди чешской киноиндус трии и ее перспективный муж-сценарист заслуживают соб ственной ванной комнаты, и Кахуда организовал нам встре чу с Вацлавом Копецким.

Крикливый пьяница, который смотрел «Гильду» с Ритой Хейуорт в главной роли на праздновании Первого мая у Фрейки, был теперь заместителем премьер-министра и мог распоряжаться ключами от квартир. Он оставался самой ко лоритной фигурой среди коммунистических лидеров, осо бенно славились его горячие, страстные речи.

— Народ постоянно спрашивает меня: «Каким будет ком мунизм, когда мы придем к нему?» Прежде всего, товари щи, все будет автоматизировано! Вы подойдете к автомату, нажмете кнопку, и оттуда выскочит кусок жареной свинины с клецками и кислой капустой. Вы нажмете другую кнопку, и польется холодное пиво. Еще одна кнопка — и вы полу чите обувь, одежду, все остальное. И мы поставим такие автоматы на каждой улице в каждом городе! И в каждой де ревне! В каждом забытом уголке страны, товарищи!

Товарищи ошалевали и разражались долгими аплодис ментами.

Копецкий пригласил нас с Яной в гостиницу «Эспла над», где мы могли бы обсудить наши квартирные проблемы во время полуденного перерыва в заседании Национального собрания, располагавшегося неподалеку. Он пришел со своим секретарем, Ладой Штоллом, и двумя телохранителя ми;

выглядел он бледным и взмокшим. Его голова покои лась на нескольких складках плоти, он задыхался при разго воре, то есть все время, потому что из пятнадцати минут, проведенных с нами в отдельном салоне, он не умолк ни на мгновение.

Он даже не взглянул в мою сторону. Ясно, что я был никем, просто случайным придатком, не стоящим внима ния. Время от времени Копецкий поглядывал на Яну, ко торая нарядилась в лучшее платье и выглядела просто потря сающе, но и с ней он тоже не разговаривал. Он обращался только к Штоллу, как делал это в течение многих лет, и эти длинные монологи позволяли ему уберечься от ненужных вопросов.

— Ну вот, Лада, это товарищ Брейхова, видите? — на чал объяснять Копецкий своему верному соратнику. — Именно она снималась в том фильме, который мы продаем во все страны...

— «Волчья яма», — сказал Штолл.

— Да, Лада, да! И к тому же она из рабочей семьи!

Конецкий, конечно, видел Янины фильмы. Он говорил о них пятнадцать минут, а потом внезапно повернулся и ушел. Это было так неожиданно, как если бы ему вдруг за хотелось в туалет. Уже почти за дверью он оглянулся и бро сил Штоллу через плечо:

— Лада, так останься и обсуди все это здесь с товарищем Брейховой.

И все.

— Хорошо, товарищи, — сказал Штолл, которому явно не хотелось прикрывать тылы. — Кто-нибудь из моего аппа рата вам позвонит.

И он тоже ушел. Нам с Яной нечего было ответить на шим высоким собеседникам, и мы не знали, что и думать.

Спустя два месяца, когда мы уже совсем отчаялись до ждаться выполнения обещания Штолла, наш телефон вдруг зазвонил:

— Говорит майор Слунцкий. Давайте обсудим вопрос о вашей квартире, товарищи.

Он сказал, что хотел бы встретиться с нами в баре гости ницы «Амбассадор». Странное место для такой встречи! Оно пользовалось дурной славой притона торговцев оружием из стран «третьего мира», растленных западных туристов, а также подпольного при коммунизме мира сутенеров, про ституток, фарцовщиков, валютчиков и контрабандистов, которым, чтобы заниматься своим делом, необходимо было становиться полицейскими информаторами.

Мы помылись, я побрился, мы опять надели выходные костюмы. Когда я ввел Яну в темный бар, все сутенеры глазели на нее, а все проститутки — на меня.

Майор Слунцкий оказался низеньким широкоплечим мужчиной в военной форме, лучившимся нервной энерги ей. Во время первых ничего не значащих фраз его глаза так и рыскали по комнате. Казалось, что он не может сконцен трировать взгляд ни на Яне, ни на мне. Мы вздохнули с об легчением, когда он наконец вытащил из модной папки большую анкету. Мы с готовностью ответили на самые под робные вопросы. Майор потратил час на эту бумажную ра боту, он записал все, включая девичьи фамилии наших ба бушек по матери, потом сунул бумагу в папку, застегнул «молнию» и встал.

— Как вы расцениваете наши шансы, товарищ май ор? — спросил я.

— Неплохие, — ответил майор. — Я не вижу никаких препятствий. С другой стороны, вы знаете, положение с жильем ужасное... но я посмотрю, что можно будет сде лать, товарищи.

— Спасибо! Куда можно вам позвонить, если...

— Давайте лучше я вам сам позвоню, хорошо?

— Конечно, но если вы вдруг нам понадобитесь?

— Нет. Я позвоню сам. Через две-три недели, — сказал Слунцкий и ушел.

Мы снова ничего не знали. Единственной новой деталью нашего положения стало то, что человек, разговаривавший с нами, был в военной форме.

Спустя пару месяцев Слунцкий позвонил, и мы опять встретились с ним в том же баре «Амбассадора». Снова за столом председательствовал дух Франца Кафки. Майор вы мучивал очередной разговор вокруг да около, как будто го товясь поведать нам что-то важное, но никак не мог со браться с духом. Потом он внезапно вытащил точно такую же анкету, как в первый раз, и мы снова, пункт за пунк том, заполняли ее. Я приписал все это тому, что Слунц кий обалдел от присутствия Яны.

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Я позвоню вам через пару недель, и мы так или иначе решим этот вопрос.

Мне не понравилось это замечание. Я считал, что мы первоочередники, что наша квартира должна прийти прямо от Вацлава Копецкого. Когда Слунцкий позвонил снова, спустя несколько недель, создалось впечатление, что он по чувствовал наши страхи и решил их успокоить.

— Так вот что я думаю по вашему поводу, товарищи.

Давайте встретимся послезавтра в семь утра.

Он назвал остановку трамвая в пригороде Бржевнов, где мы должны были увидеться.

Мы встали рано, нарядились и втиснулись в набитый битком трамвай, который доставлял мрачных тружеников в те места, куда им совсем не хотелось ехать. Мы вышли на намеченной остановке в Бржевнове и стали тревожно ози раться в поисках майора. Он что, здесь живет? Или работа ет? А если нет, на чем он приедет, на трамвае или в лиму зине?

Однако мы так и не увидели, как он приехал. Внезапно он появился на противоположной стороне улицы, глаза его бегали, под мышкой была знакомая папка. Он подошел к нам и повел нас по улице, вдоль трамвайных рельсов. Мы прошли следующую остановку, потом еще и еще одну. Мы с Яной не знали, что и думать. Все это казалось совершен но лишенным логики. Разговор снова был туманным, нео пределенным, отвлеченным. Наконец мы подошли к строи тельной площадке. Там не было рабочих, хотя дом был да леко не готов. Он походил на длинный улей со множеством маленьких ячеек-квартир и бесконечной цепочкой дверей, и все это казалось пустым и пугающим. Там были двери и окна, но стены еще не оштукатурили. Майор подошел к какой-то лестнице и повел нас наверх по ступеням, покры тым толстым слоем цементной пыли. На четвертом этаже он распахнул дверь и показал нам маленькую двухкомнатную квартиру. Там еще не было ни ванной, ни туалета, ни газо вых труб, ни плиты. Провода свисали с неокрашенных стен. Ветер свистел в оконных проемах. Мы с Яной по смотрели друг на друга. Нам хотелось упасть на колени и целовать цемент.

Майор с улыбкой наблюдал за потоком наших эмоций.

— Как вам кажется, вы были бы счастливы здесь, това рищи?

— О да, и еще как!

— Я записал эту квартиру за вами. — Он кивнул. — Но вы, разумеется, понимаете, что дела так быстро не делают ся.

— Да, конечно, но я думал, что раз сам товарищ замес титель премьер-министра...

— Конечно, конечно. Итак. Давайте перезвонимся че рез недельку-другую, ладно?

Мы спустились и посмотрели еще раз на строительную площадку, как будто это был английский парк. Майор ушел, а мы пошли отметить это событие — больше не будет никаких квартирных хозяек, ночных посетителей с ружьем наперевес, будет настоящий дом. Для меня — первый дом после Часлава, где я жил с мамой и папой. Может быть, теперь мы сможем создать настоящую семью.

Майор позвонил через несколько недель, как и обещал, но говорил как-то странно.

— Ну ладно, нельзя же тянуть это до бесконечности, — сказал он твердо. — Встретимся в районном управлении Ви нограды завтра в семь часов.

Опять-таки место встречи было выбрано совершенно без всякого смысла, но мы пришли вовремя. Майор появился сразу после нас и едва посмотрел в нашу сторону. Мы по трусили в здание за ним.

Там был старинный лифт, который в Чехословакии на зывают «отче наш». В двух открытых шахтах в середине зда ния одна за другой непрерывно двигалась дюжина открытых кабинок. Нужно дождаться, пока одна из них подъедет к вам, запрыгнуть внутрь и потом выйти на нужном этаже.

Мы едва успели вскочить вслед за майором на одну из под нимавшихся платформ.

— Я собираюсь поговорить с председателем по жилищ ным проблемам, — сухо объявил майор. — Сегодня вы по лучите ответ.

Он держался очень скованно. Уже на пороге какого-то кабинета он остановился и посмотрел на меня в упор, как будто хотел что-то сказать, но не знал, как подойти к делу.

Так он стоял довольно долго, переступая с ноги на ногу.

— Хорошо, я пойду поговорю с председателем. Мы дол жны пропихнуть это дело, мы с ним. Нужно в конце кон цов так или иначе решить вопрос, нельзя же столько тя нуть. Я сейчас пойду и поговорю с ним.

Мы с Яной в полном недоумении смотрели на него.

— Ну хорошо, я пойду поговорю, — повторил он и ис чез в кабинете. Мы ждали снаружи, пытаясь понять, что происходит. Почему славный скромняга, обожатель Яны вдруг стал таким резким? Что мы сделали? Какой компромат на нас он раздобыл?

Мы прождали за дверью полчаса, сорок пять минут, час.

Коридор заполнялся людьми. Бюрократическая братия, снимавшая и надевавшая пальто, просители, нервно ком кавшие шляпы, растерянные старики, сверявшиеся с запи сями на листочках, которые они держали далеко от глаз.

— Может быть, надо зайти и узнать? — не выдержала Яна. — Уже скоро два часа, как мы здесь.

Я решил подождать еще пятнадцать минут и вдруг увидел в конце коридора майора Слунцкого. Я не ошибся, это был именно он, наш майор, выходивший из кабинета с со вершенно другой стороны вместе с седовласым господином.

Оба были в пальто, хотя еще не застегнутых. Они шли к лифту и спокойно беседовали.

Мы с Яной стояли, в смятении глядя на майора, мы ждали от него какого-то знака. Уже на пороге старомодной открытой кабинки лифта майор оглянулся на нас, потом сделал быстрый знак головой, который я понял как «сле дуйте за мной». Я бросился к лифту со всех ног. Добежав до «отче нашего», я успел увидеть лицо майора, провали вавшееся в шахту. Он смотрел мне прямо в глаза, но лицо его выражало некую научную отрешенность. Я не вошел в лифт, и я больше никогда не видел его. Он так и не позво нил. Мы так и не получили квартиру, так и не завели ре бенка.

Спустя несколько месяцев я описал всю эту мрачную кафкиану Зденеку Малеру. Он с любопытством уставился на меня.

— Ты ему ничего не сунул? — мягко, ненавязчиво спро сил он.

И вдруг все стало на свои места: это странное поведение, непонятные паузы, топтание с ноги на ногу, не покидав шее нас ощущение, что майор все время хотел, но не мог чего-то сказать. Майор ждал, что я суну ему в карман кон верт, но и я, и Яна оказались слишком тупыми, чтобы по нять это. В то время, чтобы получить квартиру, надо было дать на лапу примерно 30 0 0 0 крон, то есть больше средней годовой зарплаты. Позже эта сумма стала быстро увеличи ваться по мере распространения коррупции, но в то время у нас были деньги. И мы с радостью заплатили бы их, если бы только у нас хватило ума разобраться в ситуации, если бы мы только могли приспособиться к социализму, но шанс был упущен. И это разочарование пробило первую брешь в нашем браке.

«Еврейский экспрессионизм» В 1958 году, когда Александр Солженицын писал «Один день Ивана Денисовича», самый большой в мире памятник Сталину, гранитное чудовище размером с многоэтажный дом, все еще возвышался над пражским пригородом Летна.

Прошло два года с тех пор, как Хрущев разоблачил Сталина в секретном докладе на съезде партии большевиков, но ру ководители чешской компартии сделали свою карьеру при Сталине и сталинскими методами, поэтому они не могли позволить, чтобы советская политическая оттепель ослабила их позиции. Они по-прежнему полностью изолировали Че хословакию от остального мира. Может быть, именно для того, чтобы преодолеть это ощущение изоляции, мы с Ива ном Пассером стали выезжать на пикники в окрестности аэропорта «Рузине». Мы растягивались на траве у конца до роги, распивали бутылочку вина, смотрели, как над нами взмывали в небеса многотонные стальные махины, и пыта лись угадать их маршруты. Через час или два самолет дол жен был приземлиться в Париже, Риме, или Лондоне, или в каком-то другом потрясающем месте, которое было так же далеко от нас, как другая планета. Легче было представить себе, что у нас вырастут крылья, чем, что мы окажемся в самолете, летящем в свободный мир, но в 1958 году мне удалось попасть в один из этих самолетов, и оказалось, что это — ад кромешный.

«Латерна магика» наконец-то поехала в Брюссель. Радоку удалось убедить товарищей из госбезопасности, что на Все мирной выставке ему будут необходимы все его сотрудники, и меня сочли достойным получения драгоценного паспорта;

я стал одним из пассажиров старого «ила» чехословацких авиалиний. Раньше я ни разу не летал на самолете, и, воз носясь на небо в этом тяжелом стальном гробу, чувствуя, как его колоссальная масса разрезает воздух, я решил, что живым мне не быть. В корпусе русского самолета что-то трещало, стучало, жужжало, вибрировало и грозило рассы паться на куски каждую минуту. В те дни национальные авиакомпании пользовались услугами военных летчиков, по тому что они считались более благонадежными политичес ки, чем гражданские пилоты, и наш командир управлял «илом» так, как будто это был военный самолет. Меня жут ко укачивало. Эта первая встреча с воздушным транспортом на всю жизнь привила мне страх к полетам, но потом, в Брюсселе, все неприятности забылись.

Приехать в западную столицу из Праги — это было со всем не то же самое, что приехать в Прагу из Подебрад, это был переход от сорокаваттных лампочек к морю яркого нео на. Магазины ломились от вещей, которые невозможно было достать в Праге, там были нейлон, джинсы и легчай шие пластиковые плащи, по которым в Чехословакии схо дили с ума, а улицы были полны привлекательных, безза ботных людей.

«Латерна магика» получила золотую медаль на «Экспо» и стала сенсацией. Радок был таким корифеем театральной изобретательности, что никто и не заметил, что его поста новка, дававшая представление о Чехословакии и ее культу ре, ни о чем конкретном не говорила. Эпизоды кинопоказа внезапно сменялись актерами, выходившими прямо из экра на и говорившими со своими кинотенями, пианист исче зал, не доиграв фразу, вместе со своим инструментом, а на пустой сцене внезапно появлялась женская хоровая группа.

Стиль и юмор шоу привлекали толпы народа в наш павиль он. Сам Уолт Дисней зашел сказать, что он восхищается нашей работой.

В то время я уже многие годы сходил с ума по голливуд ским фильмам, джазу и вообще всему американскому, по этому большую часть свободного времени я проводил в па вильоне США. Я был совершенно покорен Эллой Фицдже ральд, заворожен хореографией Джерома Роббинса, меня очаровали Гарри Белафонте и многие другие империалисты, о встрече с которыми я и мечтать не мог в Праге.

Ничто не могло произвести на чешских коммунистов большего впечатления, чем признание Запада, поэтому по возвращении в Прагу Радок получил за «Латерну магику» Государственную премию. В пятидесятые годы этот человек то попадал в немилость, то оказывался в фаворе, и вот те перь ему незамедлительно поручили создать новую редакцию шоу.

Эта вторая редакция задумывалась прежде всего как раз влечение, а уже во вторую очередь — пропагандистский спектакль, потому что нами заинтересовались в Лондоне и в других странах с твердой валютой. Радок предложил трем сотрудникам из первого коллектива стать его соавторами в создании нового шоу. Я согласился без колебаний. На по становку шоу в Праге были выделены деньги из расчета не скольких месяцев работы, а так как я переходил из разряда помощников в соавторы, я мог прекрасно заработать.

Первая «Латерна магика» произвела фурор, а вторая ока залась еще лучше. Один из эпизодов шоу был построен на народных ритмах, и его можно было условно разделить на три части: рождение, свадьба, похороны. Действие проис ходило на Чешско-Моравской возвышенности, где вырос Радок. В этом самом интересном эпизоде мы использовали кантату «Освящение источников» Богуслава Мартину, вы сланного из страны композитора, который умер в Швейца рии в 1959 году. Сцена представляла собой интерьер кресть янского дома, то есть там было несколько настоящих пред метов мебели, а окна, картинки и полки на стенах проеци ровались. Выходили два танцора и исполняли любовный дуэт вокруг кровати, и во время этого танца проецируемые изображения начинали увеличиваться в размерах. Потом зрители замечали, что через заднее окно в комнату загляды вают три молодых человека. Влюбленные продолжали свой томный танец, но вскоре их спугивали насмешливые лица подсматривающих юношей.

В конце пятидесятых годов в соцреалистической Чехо словакии от этой сцены бросало в дрожь. Талант Радока при тягивал людей, все хотели работать с ним, несмотря на его требовательность. Его нервной энергии хватило бы на мно гих. Мы работали часами, время постоянно поджимало, и я все реже и реже мог быть с Яной. В наше второе шоу нужно было вносить существенные изменения перед предва рительным партийным просмотром, который все время пе реносили. Я не мог дождаться премьеры. Будучи одним из признанных авторов постановки, я полагал, что после этой премьеры передо мной распахнутся все двери.

Наконец на репетиционной сцене Национального театра состоялся просмотр. Когда я пришел туда, сцена кишела пожарниками, хотя признаков огня не было. Все пожарни ки выглядели настолько занятыми, что я не осмелился спросить у них, в чем дело. Я побежал за сцену и там на ткнулся на Радока.

— Что стряслось? Зачем здесь эти пожарники?

— Какие пожарники? — раздраженно спросил Радок. — Иди обратно и разгляди хорошенько.

Все эти «пожарники» оказались агентами госбезопасности при исполнении служебных обязанностей. Охранники партийных боссов частенько носили форму официантов, или швейцаров, или пожарных, но на наш просмотр при шло слишком много борцов с огнем, поэтому все поняли, что дело неладно. Аппаратчики редко ходили по театрам в свободное время. Они предпочитали более кровавые зрели ща.

Черные «татры» привезли много людей, чьи имена были мне знакомы по газетам n радио, но лица их я видел впер вые, например министров обороны и тяжелой промыш ленности. Вошли заместитель премьер-министра Копецкий и его подручный Штолл и уселись в первом ряду. Министр культуры Кахуда сел на несколько рядов сзади, соблюдая некую субординацию, которая мне была неизвестна. Зал быстро наполнился опухшими мордами аппаратчиков, хотя между ними можно было заметить известных певцов, валют чиков, дамочек полусвета, сутенеров, педиков, актеров с яркими подружками и просто каких-то красивых людей.

Нашу премьеру в Праге ждали с нетерпением, поэтому по пасть на просмотр можно было только по знакомству.

Я сел позади Радока, среди маленькой группки бледных авторов и помощников. Не успел я устроиться, как Радок повернулся ко мне:

— Почему бы тебе не открыть это дело, Милош?

Я влез на сцену, проклиная Радока за то, что он меня так подставил, и пролепетал какие-то банальности, встре ченные с полным безразличием. Погас свет, поднялся за навес. В зале воцарилась тишина, которая становилась все более глубокой и тягостной. Никто не смеялся шуткам.

Никто не двигался. Казалось, что никто и не дышал. Все эти люди застыли как каменные, и я почувствовал, что по крываюсь испариной.

Наконец все кончилось. Ни одного хлопка. Зажгли свет.

Копецкий и Штолл встали и вышли на сцену, чтобы видеть реакцию зала. Они долго стояли там, и Копецкий строго покачивал головой, глядя на Радока, как бы говоря: «Да, мне следовало это знать», а потом поманил пальцем авто ров.

Радок вывел группу своих лучших сотрудников на сцену.

Ему приходилось стоять лицом к Копецкому, а мы все ста рались спрятаться сзади, но на пустой сцене это оказалось совершенно невозможно, поэтому мы просто стояли, сбив шись в кучу, и смотрели на свои башмаки. Впрочем, это все не имело никакого значения, потому что Копецкий все равно обращался только к своему доверенному лицу:

— Лада, ты понимаешь, что мы здесь увидели? Я ухва тил смысл этого представления! Да, я понял! Мы имеем дело с еврейским экспрессионизмом, Лада!

Штолл глубокомысленно кивнул. Это был всклокочен ный человек в очках с темной оправой. Я до сих пор помню его длинные брюки, настолько длинные, что он наступал на штанины каблуками. Когда он переминался с ноги на ногу, становились заметны грязные нитки, тянувшиеся из обтрепанных обшлагов.

— Где же мощные электростанции, Ладислав? Где эта грандиозная новая электростанция на Лабе? Та, которую наши рабочие сдали досрочно? Если бы я делал этот спек такль, Лада, я бы поставил во главу угла эту электростан цию. И я бы показал, как там, внутри, крутятся все эти атомы, да, я бы это показал. А что же нам показывают эти товарищи? Они тут изображают каких-то любопытных Вар вар! А знаешь, чья это музыка? Это музыка Мартину, Лада!

Музыка эмигранта, который окопался в капиталистической Швейцарии!

Копецкий громил нас до глубокой ночи. У меня вся ру башка промокла от пота. Когда я наконец добрался до дому, я выпил литр воды, принял две таблетки аспирина, забрался в постель, но так и не смог заснуть.

Иван Пассер, которого я устроил на работу в театр и ко торый с присущей ему виртуозностью руководил сложным техническим хозяйством, придя домой, упал на кровать и хохотал до тех пор, пока у него не заболело все тело. Он сдерживал гомерический хохот весь вечер. Как только Ко пецкий открывал рот, Ивана просто колотило от подавляе мых взрывов смеха, и иногда он весь трясся от усилий. Он считал, что ему удалось сохранить достойное выражение лица, несмотря на эти спазмы, но кто-то что-то все-таки заметил, и на следующее утро Иван был уволен без всяких объяснений.

Первым ушел Иван, вторым — Радок. Когда его уволь няли, он рассчитывал, что трое остальных авторов уйдут в знак солидарности с ним. Он не хотел, чтобы кто-то «спа сал» шоу, он предпочитал, чтобы Копецкий и его подруч ные разодрали его на куски.

Я любил Радока гораздо больше, чем шоу, но я не был способен на тот романтический жест, которого он от меня ждал. Поступи я так, на моем личном деле навсегда появи лось бы клеймо опасного нонконформиста, а у меня, да и у других просто недоставало храбрости пойти на это. Я ду маю, что Радок так до конца и не простил нас.

Достойный супруг К этому времени мы с Яной были женаты уже три года, а этого срока, судя по моему опыту, достаточно, чтобы ис пепелить дотла самую романтическую страсть. Мы все еще жили в нашем министерском кабинете, но уже не пытались пробить собственную квартиру. Я был подавлен и тратил почти все время, когда не спал, на переделку шоу. Нам пришлось отказаться от эпизода на музыку Мартину, но мы пытались спасти остальную работу Радока. Партия отменила премьеру, но иностранных инвесторов заверили, что все контракты будут выполнены и что «Латерна магика» дебюти рует в Лондоне через три месяца.

Атмосфера в театре была напряженной, пронизанной не доверием, интригами, неопределенностью и слухами. Цен зоры рыскали за сценой. Никто из нас не чувствовал себя в безопасности. Мы обеспечили дублерами всех исполнителей главных ролей, потому что было неясно, кому разрешат по ехать в Лондон, а кому — нет.

Я все реже виделся с Яной, и мне становилось все труд нее даже просто посвящать ее во все перипетии моей безум ной жизни. Все выглядело такой бессмыслицей, что, перед тем как просто рассказать о прошедшем дне, нужно было долго готовить почву.

Именно в это время у меня стали появляться тайны.

В одном из эпизодов нашего шоу цепь танцовщиц долж на была спрятаться за шелковым занавесом, а потом внезап но выскочить из-за него в середине следующего эпизода.

Я заметил, что из-под гладкой ткани всегда что-то выпира ло. Когда танцовщицы занимали исходную позицию, две очаровательные округлости проступали на гладком занавесе.

Они принадлежали одной из самых хорошеньких танцов щиц, к тому же у нее была необычно пышная грудь, кото рую мне всегда хотелось пощупать. Как-то на поздней репе тиции я на цыпочках прошел через полутемную сцену и ус тупил искушению. Девушка поняла, что это был я, но протеста не выразила.

Когда мы стали любовниками, я узнал, что она добра, нежна и великодушна. Она никогда ничего у меня не про сила. Она знала, что я женат и не собираюсь бросать Яну.

Она не хотела создавать семью, не требовала от меня квар тиры, никогда не давала мне повода почувствовать себя ви новатым. Конечно, ей тоже не хотелось иметь дело с под выпившими соседями, которые вваливались бы в комнату чуть не каждую ночь. И вообще у нас было много общего, потому что центром жизни для нас обоих стала «Латерна ма гика».

Мне казалось, что я люблю танцовщицу, но в то же вре мя я любил и свою жену, и поэтому я решил поступить са мым, как мне казалось, достойным образом: я рассказал обо всем Яне. Теперь я понимаю, что повел себя невероят но глупо и жестоко и что она была глубоко ранена. Тем не менее она по-прежнему жила в нашем кабинете со мной, с мужем, любившим ее, но любившим одновременно и дру гую женщину. Я не лгал. Ни я сам, ни обе женщины не понимали, что происходит. Так тянулось неделями, все чувствовали себя более или менее несчастными, а потом Яна постепенно начала строить линию эмоциональной обо роны против меня. Она сердилась на меня, она не хотела делить меня с кем-то еще, она вела себя так, как будто не навидела меня, а потом маятник ее чувств вдруг качался в обратную сторону.

Все встало на свои места, когда «Латерна магика» нако нец отправилась в Лондон. Я получил паспорт, получила его и моя танцовщица, остававшаяся такой же милой, весе лой и необременительной, как обычно. В Лондоне у «Ла терны магики» не было шумного успеха, но представление прожило достаточно долго, чтобы стать одним из лучших на Монреальской выставке 1967 года. Однако самый большой успех мы имели на премьере в Англии. В те дни перед каж дым представлением играли «Боже, храни королеву», и наш исполнительный директор потребовал, чтобы вместе с анг лийским гимном исполняли и наш, чехословацкий. Анг лийский продюсер согласился без большой охоты.

Как только наш кадровик — политический руководитель группы — услышал, что исполняют два гимна, он потребо вал, чтобы к ним добавили еще и советский. Советский Союз был в то время нашим братом, и все привыкли слы шать по два гимна сразу. На сей раз английские партнеры поразили наше руководство — они сразу дали согласие. Ви димо, они догадывались, как будут встречены три гимна в вечер премьеры.

В тот вечер театр был полон, и когда погас свет, над залом зазвучала запись «Боже, храни королеву», причем да леко не лучшего качества. Это было привычным делом, публика вытерпела гимн полусидя-полустоя, зевая и пере шептываясь. Задолго до последнего такта все уже уселись по местам. После короткой паузы раздались звуки свежезапи санного гимна Чехии. Лондонцам потребовалось несколько мгновений, чтобы понять смысл незнакомой музыки, а по том они вежливо встали. Как только они поняли, что дело идет к концу, они опять сели. Но в чехословацком гимне было две части, и после небольшой паузы начался гимн Словакии. По залу пробежал заметный шумок, и теперь зрители выпрямились во весь рост и дослушали прочувство ванную мелодию с улыбками до ушей. Когда они рассажи вались по местам, все обменивались замечаниями.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.