WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
-- [ Страница 1 ] --

Милош Форман (родился в 1932 году) режиссер со всемирной славой, автор таких шедевров мирового кино, как «Пролетая над гнездом кукушки», «Рэгтайм», «Амадей».

В 1967 году за свое творчество «был запрещен на все времена» партийными боссами Чехословакии и впоследствии эмигрировал в США.

«Я не могу наслаждаться жизнью в полной мере, зная, что все дороги в страну моего детства перекрыты, что у меня нет возможности прикоснуться к моим истокам, к тому, что сделало меня таким», пишет Форман.

Но испытание, выпавшее на его долю, испытание разлукой - не убило в нем Творца: режиссера и писателя.

Имя Милоша Формана занимает почетное место в истории кинематографа.

Его фильмы завоевывали самые престижные международные премии.

Звезды европейского и американского кино почитали за честь сниматься у него.

Баловень судьбы?

И книга его - история успеха?

Но почему такое странное название «Круговорот»?

Искусство и идеология, политика и творчество в этот круговорот была втянута судьба молодого чешского кинематографиста.

Оказывается, в жизни блестящего мастера было немало страшных, горестных страниц...

милош ФОРМАН и ЯН НОВАК КРУГОВОРОТ МОСКВА•ВАГРИУС• милош ФОРМАН Круговорот ВАГРИУС УДК 820- ББК 85.374(3) Ф Milo Forman and Jan Novak Turnaround A Memoir Дизайн серии E. Вельчинского Художник H. Вельчинская Охраняется законом РФ об авторском праве.

Воспроизведение всей книги или любой ее части запрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

ISBN 5-7027-0809-1 Copyright © 1993 by Milo Forman О Издательство «ВАГРИУС», издание на русском языке, © Е.Богатыренко, перевод с английского, Всем моим родителям ПРОЛОГ Испытание не убившее тебя Двадцать пятого марта 1985 года я сидел в первых рядах Павильона Дороти Чэндлер в Лос-Анджелесе. На мне был смокинг, один из тысячи смокингов, надетых в этот вечер, мои туфли были безупречно начищены. Вокруг меня свер кали драгоценности на платьях, стоивших дороже автомоби лей, а воздух был напоен ароматами тончайших духов.

Я был выдвинут на «Оскара» за режиссуру «Амадея», фильма по пьесе Питера Шеффера о благоговейной ненави сти, которую испытывал придворный композитор Габсбур гов, по фамилии Сальери, к Вольфгангу Амадею Моцарту.

До этого я поставил четыре фильма в моей родной Чехосло вакии и четыре фильма в Америке, но «Амадей», как и я сам, был гибридом, американским фильмом, снятым в Че хословакии. По сути дела, этот фильм стал моим обратным билетом в Прагу после десяти лет изгнания.

Чехословакия была еще абсолютно тоталитарным госу дарством, когда мы снимали «Амадея». Коммунистическое правление длилось более сорока лет, и в значительной мере именно оно определило ход моей жизни. Без него я никогда не очутился бы в Америке. Я думал, что никогда не увижу конца этого режима, хотя и понимал, что он не будет суще ствовать вечно.

Мои родители были убежденными чешскими национали стами, и можно сказать, что за эту убежденность они отда ли жизнь. Чувство племени проникло и в мою кровь;

даже после того как меня отлучили от моей страны и ее культуры (что произошло заочно) и оторвали от моей семьи в Праге, меня влекло обратно. Я сентиментален, и я не могу на слаждаться жизнью в полной мере, зная, что все дороги в страну моего детства перекрыты, что у меня нет возможнос ти прикоснуться к моим истокам, к тому, что сделало меня именно таким. Я чувствовал себя неполноценным, будучи отрезанным от тех мест, где я забил свой первый гол, со рвал свой первый поцелуй, учился готовить гуляш, впервые ощутил, как земля поехала под ногами после выпивки, и впервые скомандовал: «Стоп!» Я пытался приехать в Прагу хотя бы на несколько дней, в гости, чтобы наскоро обнять друзей, чтобы увидеть, что там происходит, но прошло долгих десять лет, прежде чем я проложил себе дорогу домой с помощью «Амадея». Я прие хал американским гражданином, с американским филь мом, на котором коммунистическое правительство смогло заработать американские деньги, — эти доллары за съемки стали основной причиной, по которой мне выдали разреше ние на въезд в страну. Хотя на протяжении всего периода съемок я был под наблюдением, мне, по крайней мере, удалось снова побывать дома, так что «Амадей» принес мне удачу еще до номинации.

Этот фильм также сделал меня богатым. Он снимался независимой группой, на условиях совершенно необычного соглашения, заключенного между Питером Шеффером, продюсером Солом Зэнцем и мной. Вкладом Шеффера в это партнерство стали пьеса и сценарий по ней, я отдал два года жизни, Зэнц собрал нужные деньги, и только мы трое владели правом на негативы «Амадея». Вся деловая часть была продумана моим агентом Робби Ланцем, он изложил ее в простой записке на двух страницах, которая была скреплена простым рукопожатием.

Присуждение «Оскара» означает миллионные прибыли, а у «Амадея» была сильная конкуренция. Против меня были три режиссера — Роберт Бентон, Ролан Жоффе и Вуди Ал лен, а кроме них — еще и живая легенда кинематографа.

В 1984 году Дэвид Лин поставил великолепный фильм по классическому английскому роману «Поездка в Индию» Э. М. Форстера, и теперь 76-летний мастер по праву считал ся фаворитом Академии киноискусства.

Я все же надеялся на победу, но спрятал эту надежду так глубоко в душе, что не решался признаться в ней даже са мому себе. Я уже получил премию гильдии режиссеров, а за всю историю вручения премий было лишь два случая, когда она не предшествовала получению «Оскара», однако, анализируя эти статистические данные, я приходил к выво ду, что именно в этом году могло произойти все что угодно.

Я вытирал вспотевшие ладони о мягкую обивку сиденья и прокручивал в голове подготовленную речь каждый раз, когда в церемонии наступала пауза.

У меня уже был некоторый опыт ерзанья на сиденьях Па вильона Дороти Чэндлер. В 60-х годах я дважды проиграл соревнование, когда мои чешские фильмы, «Любовные по хождения блондинки» и «Бал пожарных», выдвигались на «Оскара» в категории лучших зарубежных фильмов. Однако в 1976 году я получил приз за лучшую режиссуру и лучшую операторскую работу в фильме «Пролетая над гнездом ку кушки».

Тот вечер остался в моей памяти невероятной смесью впечатлений и чувств. Мои сыновья-близнецы Петр и Ма тей прилетели из Праги накануне вечером и проспали боль шую часть церемонии. Им было по двенадцать лет, и они были для меня совершенно чужими. Я не видел их шесть лет и только начинал заново знакомиться с ними, так что мой первый «Оскар» потонул в буре более глубоких чувств.

Когда я удостоился номинации в 1984 году, я решил насла диться полноценным участием в этой грандиозной игре.

Всю свою жизнь я стремился побеждать. Желание быть первым всегда было одной из основных движущих сил моей жизни, и мне всегда было интересно наблюдать, как прояв ляется это желание у других людей. Когда Майкл Джордан, вероятно величайший спортсмен всех времен и народов, благодаря своим выдающимся способностям и силе духа привел команду к высшим спортивным почестям, он пла кал от счастья. Но его поведение, как мне показалось, не было проявлением чувства чистой радости, той радости, которая возносит тебя над миром;

это было счастье челове ка, который наконец добился того, что должно было про изойти уже давно, счастье выполненного долга, счастье, основанное на сознании, что эта победа сделает следующие победы еще более трудными. Это было горькое счастье сверхпобедителя, счастье человека, который был слишком жесток к себе на протяжении слишком долгого времени и который наконец избавился от своей ноши. Впрочем, мо жет быть, я проецирую собственные амбиции и чувства на другого человека;

за свою жизнь я понял, что побеждать так же трудно, как и прекрасно, но альтернативы этому нет.

Я никогда не мог примириться с поражением. Под пора жением я не подразумеваю затруднения, те моменты, когда ты стоишь и надеешься, что земля разверзнется и поглотит тебя. Такие моменты в моей жизни были, и они проходят.

Про тебя забывают, жизнь идет своим чередом. Но потер петь полное поражение, если ты работал над чем-то долгое время, всецело отдаваясь этой работе, стремился, чтобы она проникла в каждую клеточку твоего существа, привле кал к ней других людей, очаровывал их своими проектами и заставлял их поверить тебе и так же отдавать все свои силы — а потом видеть, как все рушится и рассыпается в прах на чьем-то письменном столе, слышать виноватый го лос по телефону, знать, что самозваный цензор лжет тебе улыбкой или через переводчика, — вот что повергает меня в столбняк. Внезапно у меня не остается сил, чтобы поднять ся с постели. Дневной свет щиплет глаза, как мыло, и я не могу держать их открытыми. Если я пытаюсь встать, колени становятся резиновыми, но когда я ложусь обратно в по стель, неописуемое блаженство переполняет меня. Есть что-то извращенное в том, что это чувство мне приятнее, чем любые овации, лавры и премии.

В этот вечер вручения «Оскаров» «Амадею» везло. Питер Шеффер был награжден за лучший сценарий, Ф. Мюррей Абрахам удостоился звания лучшего актера, и еще мы полу чили премии за работу художника, за костюмы, звук и грим. Наконец человек, появления которого я ждал, Сти вен Спилберг, вышел на сцену с конвертом в руке.

У меня подскочило давление, и мне ужасно захотелось, чтобы в конверте был листок с моей фамилией, хотя я уже выпятил подбородок в гримасе разочарования. Я почув ствовал жар направленных на меня софитов и приготовил свою самую лучшую улыбку проигравшего, не спуская глаз с листка бумаги, который Спилберг разворачивал на сцене.

«Итак, имя победителя...» Он сделал драматическую пау зу, и я решил, что, в конце концов, не хочу получать этого «Оскара», потому что внезапно почувствовал на себе взгляд сотен миллионов глаз;

вся эта чертова планета уставилась на меня. Вдруг я испугался газетчиков, охотников за автогра фами, академиков: это был момент паники, и меня охватил озноб. Наконец Спилберг поднял голову и произнес мое имя, и все чувства снова хлынули потоком. Теперь я ощу тил тепло, прекрасный электрический разряд выбросил меня из кресла, и я побежал на сцену, и мир превратился в вихрь впечатлений, зал стал нереальным, Спилберг был всего лишь тенью, пожимавшей мне руку, а тяжесть «Оска ра» в моей руке означала независимость, новые, интерес ные для меня фильмы, новый расцвет жизни.

Я произнес речь, более или менее соответствовавшую тому, что я заготовил, но пока я говорил, я опять поду мал — почему я? Черт возьми, почему именно я? За что на меня свалилось столько удачи? Это чувство не покидало меня много лет, оно то уходило, то приходило вновь, чув ство, что я недостоин всей этой невероятной судьбы, всех этих поражений и побед, которые были в моей жизни, что в конечном счете я украл у кого-то причитающуюся ему долю счастья.

Единственным ответом, который пришел мне на ум, было услышанное когда-то замечание о том, что испыта ния, не убивающие тебя, делают тебя сильнее. Может быть, это замечание в моем случае справедливо, может быть, именно потому это был я.

А поскольку я всегда так старался победить, мне в голову пришла еще одна мысль: итак, я победил, это потрясающе, но неужели это конец?

И в тот момент, когда стрелка на часах моей депрессии почти дошла до двенадцати, в последнее мгновение я вспомнил старый чешский анекдот: муж неожиданно прихо дит домой. Жена быстренько прячет любовника в шкаф в спальне. В течение двух часов он сидит там, среди флако нов дорогих духов, в самых изысканных ароматах розового масла, орхидей и мускуса, среди жасминового мыла, дет ских присыпок, душистых тальков и кремов. Наконец жене удается снова выпроводить мужа из дома, и любовник выва ливается из шкафа с воплем: «Скорее! Дай мне кусок дерь ма!» ЧАСТЬ Часлав Немая опера Всю жизнь мне казалось: можно больно пораниться, ог лядываясь назад, поэтому я редко вспоминал свое детство.

Было слишком грустно прокручивать назад собственную жизнь, и в результате получилось, что я едва не растерял замечательные воспоминания об этом далеком времени.

Я родился в городке Часлав в Центральной Чехии, точ нее — на крепкой дубовой кровати моих родителей. На дворе был 1932 год, кровать стояла в двухэтажном доме, а дом стоял на углу двух грязных улиц, недалеко от вокзала.

Его окна выходили на маленький парк, в котором росли се ребристые ели и дубы, и на бежевые оштукатуренные кир пичные домики. По соседству было много садов с цветоч ными клумбами и фруктовыми деревьями за узорными ре шетками.

В Чаславе было примерно десять тысяч жителей, а исто рия его восходит к XIII столетию. Помимо большой готи ческой церкви, принадлежавшей католикам, и маленькой протестантской, куда моя семья ходила на службу в воскре сенье, самым примечательным местом города считалась площадь размером с маленький аэродром. Средневековые армии могли строиться на ней перед походом.

И именно в этом маленьком городке с большой площа дью однажды субботним вечером меня, четырех- или пяти летнего мальчугана, родители привели в большой зал, пол ный народу. Все были нарядно одеты, курили, разговари вали и смеялись. Пока мы пробирались через длинные ряды деревянных скамеек, я лучше видел ботинки, чем лица.

Мы сели, лампы погасли, и пучок яркого света прорезал темноту. Этот свет выходил из дырки в задней стене, кото рая легко прикрывалась монеткой, а потом быстро расши рялся, превращаясь в толстый конус лучей, высвечиваю щих удивительные картинки на белой простыне перед нами.

На серых лицах размером с дом беззвучно раскрывались и закрывались рты размером с дверь. Можно было слышать только жужжание машины где-то позади. Внезапно мерца ющая картинка исчезла, и перед нами появилась толпа кре стьян. Они тоже открывали рты беззвучно, как рыбы, а потом исчезли и они, уступив место странице, на которой были написаны какие-то слова и которая плыла по морю из нот. Спустя мгновение пропала и она, и вновь появились гигантские лица, но на этот раз люди вокруг меня стали подпевать губам, двигавшимся на белой простыне: «Как же нам не веселиться, коль здоровье нам дано».

Вначале они пели тихо, но потом разошлись, и вскоре хор пел уже во всю мощь легких.

Оказалось, что я смотрел документальный фильм по опере Бедржиха Сметаны «Проданная невеста», но фильм был немой. Эта опера долгое время считалась воплощением национального чешского характера, предполагалось, что зрители должны знать музыку. В то время я еще даже не знал, что такое опера. Я видел, как люди поют в церкви, но здесь все было по-другому, это было так странно, пото му что вокруг меня то там, то здесь начинали всхлипывать дамы и люди пели все громче, а вскоре все они заплакали, и дом качался в такт мелодии.

В демократической Чехословакии конца 30-х годов люди все больше нервничали. По ту сторону границы, в Герма нии, Адольф Гитлер требовал, чтобы наша страна отдала ему территории, населенные немцами. Он угрожал силой захватить Судетскую область, если чешское правительство не согласится на его требования. В тот субботний вечер 1937 или 1938 года мне и в голову не могло прийти, что по ведение кинозрителей Часлава было каким-то особенным.

Я считал, что такие сборища с плачем происходили в кино «Прогресс» каждый вечер, и я просто не знал, что думать по этому поводу.

Вскоре после этого родители опять повели меня в кино «Прогресс», и на сей раз я увидел «Белоснежку и семь гно мов» Уолта Диснея. Фильм привел меня в состояние транса. Краски были такими яркими, музыка — просто не земной, а хорошо известная история оказалась такой захва тывающей, что я не знал, как мне вести себя. Я хохотал до слез, визжал от восторга, кусал губы, подбадривал гно мов, обожал Белоснежку, и мне хотелось, чтобы фильм никогда не кончался.

В то время первым человеком в Чаславе считался пан Пик. Он был владельцем мыловаренной фабрики, на кото рой выпускались разноцветные мыльца в форме диснеевских гномов, так что я мыл руки Доком, Счастливчиком, Чиху ном, Соней, Ворчуном, Тихоней или Простаком каждый день. Теперь этому настал конец. Придя домой, я запре тил кому-либо в доме трогать мыло Пика. Я вынул гномов из мыльниц и положил их в красивую коробочку, которую повсюду носил с собой. Я открывал коробочку, смотрел на моих гномов и готов был без конца вдыхать их запах.

Семейная Библия Многие из тех, с кем я провел свои детство и юность, умерли или живут за границей, но дом в Чаславе по-пре жнему принадлежит нашей семье. Хранителями потрепан ного чемодана с семейными реликвиями, неотъемлемой ча сти дома, стали моя невестка Боженка и ее дети. Среди прочего в чемодане хранится Библия в кожаном переплете.

Читать ее готический шрифт невозможно, но это не имеет значения, потому что читатель сразу же открывает разлино ванные страницы в конце книги, где изображено древо на шей семьи. Корни его уходят в начало 1800-х годов.

Бумага пожелтела, а чернила ранних записей преврати лись в серые тени. Мои предки писали о себе в третьем лице старинным почерком с завитушками. Они заносили в книгу только основные факты своих биографий. Они запи сывали свои имена, даты рождения, профессии, адреса и имена детей. Кто-то другой завершал описание их жизни, указывая, где, когда и как они умирали. Их почерки по зволяют судить о характерах, и как же трогательна их уве ренность в завтрашнем дне, уверенность, с которой они старались уместить как можно больше слов на строчках, чтобы оставить место для будущих поколений!

Кем были эти люди?

Мой прадед был тюремным охранником. Мой дед, ко торого я никогда не видел, служил на железной дороге.

У него было восемь детей, старшим из которых был мой отец, Рудольф Форман. Моя бабушка умерла вскоре после рождения младшего сына, так что отцу пришлось заботить ся о подраставших братьях и сестрах. Он на всю жизнь со хранил любовь к детям, стал вожатым бойскаутов, а по том — учителем. Когда он получил степень, то стал рабо тать в педагогическом институте в Чаславе, где учил буду щих школьных учителей.

Он встретил мою мать, Анну, когда ему было под трид цать. Мой старший брат Благослав родился в 1917 году че рез шесть месяцев после их свадьбы, хотя вроде бы никто не говорил, что это был вынужденный брак. Спустя два года родился второй мальчик, Павел. Я появился на свет через 12 лет после Павла и долгие годы ломал себе голову над тем, считать ли себя плодом еще одного «несчастного случая», запоздалого решения или же неким залогом при мирения, возвращения молодости. Разница в возрасте меж ду мной и моими братьями всегда казалась мне подозри тельно большой, и в конце концов я узнал, что эти подо зрения были небезосновательны.

Моя мать была смуглой, красивой и энергичной женщи ной, полной жизненных сил, с деловым складом ума. Она была на девять лет моложе отца и большую часть своей энергии вкладывала в летнюю гостиницу, которую родите ли построили на берегу большого озера в Северной Чехии.

Отец выбрал красивое место в сосновом лесу, примерно в 50 ярдах от берега, в том месте, куда он часто ходил в по ходы и которое знал с юности.

Сама водная гладь на протяжении многих лет называлась просто Большим озером, но моему отцу это название каза лось слишком прозаичным. Он написал статью в местную газету, предложив, чтобы озеро было названо в честь Каре ла Гинека Махи, поэта-романтика, чьи лучшие произведе ния навеяны красотой этих мест. Там было действительно очень живописно, это было отличное место для отдыха.

Предложение отца приняли, и с тех пор озеро стало назы ваться озером Махи.

Мои родители начали постройку гостиницы в 1927 году, это был, бесспорно, самый большой проект в их жизни.

Они назвали гостиницу «Рут», она стала первым заведением подобного рода в этой местности, где теперь полно дач и пансионатов. В ней было четырнадцать комнат, которые сдавались понедельно или помесячно. Еще там были конто ра, столовая и кондитерская. Дом не годился для зимнего проживания, так что сезон длился с июня по сентябрь.

Каждый год в мае мама оставляла мужчин самостоятель но выкручиваться в Чаславе и отправлялась в шестичасовое путешествие тремя поездами на озеро Махи. Она отпирала дом, выгоняла мышей, расплодившихся там за зиму, сма хивала дохлых мух с подоконников, распаковывала сложен ные на зиму простыни и посуду, нанимала маляров для ок раски стен и повара в кондитерскую. Когда заканчивался учебный год, в начале июня, отец с мальчиками присоеди нялся к ней. Они готовили для постояльцев, продавали сладости в кондитерской, следили за порядком в доме, гу ляли в лесу, плавали и ловили рыбу в озере.

Они прекрасно проводили лето и при этом зарабатывали деньги.

Путь, по которому не пошел отец Первый большой перелом в моей жизни наступил, когда пришли немцы, вскоре после того, как мой отец принял решение не уезжать.

Когда осенью 1938 года Гитлеру отдали по мюнхенскому соглашению Судетскую область, все понимали, что захват остальной части Чехословакии — всего лишь вопрос време ни. Старые друзья нашей семьи, некие Куколы, уехали в Швецию и в Англию, где у них была собственность. Вско ре они прислали письмо, в котором сообщали, что помогут нам выехать из страны и начать новую жизнь за границей.

Они были готовы поддержать нас материально. Мама не возражала, но отец отказался даже думать об этом. Он не собирался предавать свою Родину в самый страшный час.

Он жил в Чаславе, здесь было его место на земле, и в Час лаве он хотел умереть.

Я только что пошел в школу, так что моего мнения ник то не спрашивал, и об этом предложении друзей я узнал только после войны. Мои родители записали меня в школу при педагогическом институте, где мой отец учил учите лей, которые учили меня, так что он мог наблюдать за моим образованием.

Когда я пытаюсь представить себе папу, он кажется мне гигантом, возвышающимся надо мной как башня. Мне ни разу не удалось увидеть его с наблюдательного пункта, ко торый был бы выше кухонного стола. В свои пятьдесят лет он годился по возрасту мне в дедушки, а поскольку он был главным над моими учителями, его авторитет становился вдвое больше, чем у других родителей. Его участие в моей жизни было добрым, хотя и достаточно отдаленным, но он всегда интересовался моей учебой. Он хотел знать обо всем, что я делал в классе. Я все рассказывал ему, и он внимательно Выслушивал мои суждения. Мои учителя были его студентами, так что, может быть, папа использовал меня в качестве своего личного инспектора.

Я не помню, как немцы пришли в Часлав, но знаю, что это случилось вскоре после моего седьмого дня рождения.

Они внезапно оказались в городе, а весенним днем 1940 го да в наш класс вошел директор школы. Раньше он к нам никогда не заходил, поэтому воцарилась гробовая тишина.

Директор что-то сказал на ухо учителю, а потом подошел к моей парте.

— Милош, пойдем со мной, — тихо сказал он.

Я вышел из класса вслед за ним, спустился вниз к раз девалке, а потом поднялся по ступенькам и увидел отца.

Он стоял на площадке с двумя мужчинами в кожаных паль то. Я часто встречал отца в школе, в этом не было ничего необычного. Я стал подниматься к нему, папа подошел и погладил меня по голове. Теперь я почувствовал — с ним происходит что-то неладное, но я не понимал, что имен но. Папа заговорил со мной как обычно, но все его пове дение было каким-то странным.

— Ну как дела, Милош?

— Хорошо...

— Скажи маме, что все в порядке, ладно?

— Да, папа, я скажу.

— Тебе сегодня задали уроки?

— Да, папа.

— Обязательно все сделай.

— Ладно, папа.

— Ты прочел все, что задал учитель Жирасек?

— Да...

— Хорошо. Ты славный мальчик...

Мы постояли так еще минуту. Я не понимал, почему папа велел увести меня из класса, чтобы задать мне вопро сы, которые мог бы задать дома, за обедом. Пауза затяги валась. Вдруг один человек в кожаном пальто что-то сказал по-немецки. Я не понял его, но голос звучал вежливо.

Папа снова погладил меня по голове и протянул мне кон верт.

— Отдай это маме и скажи ей, что все в порядке и что я вернусь, хорошо?

— Да, папа.

Папа и люди в кожаных пальто спустились по ступень кам. Мы с директором смотрели, как они прошли по ве стибюлю, открыли тяжелую дверь и вышли на улицу.

Дверь медленно закрылась, и я ждал, что директор что нибудь скажет, но он просто стоял и смотрел на закры тую дверь.

— Иди собери свои вещи, Милош, — сказал он нако нец. — Ты должен отнести письмо маме.

У меня забилось сердце: меня отпускали домой! Папа сказал, что все в порядке, так что тревожиться не о чем, а теперь еще оказалось, что мне не нужно досиживать до кон ца уроков! Я был счастлив. Я быстро сбежал по лестнице.

Я смешил одноклассников, складывая книги. Я пошел до мой самой длинной дорогой, волоча ноги, наслаждаясь свободой. Я никогда не видел, что происходит в городе в это время дня, поэтому все было мне интересно, и я растя нул прогулку насколько мог.

Я помню, как внезапно изменилось лицо матери, когда она вскрыла письмо, которое я принес. Она замерла, и кровь отлила от ее лица. Потом она расплакалась. Я был потрясен. Я не понимал ее реакцию. Папа сказал, что ни о чем не надо беспокоиться. Почему же она расстроилась?

Что он написал в этом письме?

Мама не сказала мне, что папу арестовало гестапо. Она сказала, что он уехал на несколько дней и скоро вернется.

Похоже, она и сама верила в это. Кто-то сказал ей, что такие вещи случались, что большинство из задержанных в гестапо просто допрашивали, а потом отпускали и что на днях папа обязательно вернется из гестаповской тюрьмы в Колине. Говоривший просто хотел успокоить маму, но она была перепугана до смерти и всем сердцем уцепилась за эту призрачную надежду. А что еще оставалось делать бедной женщине?

На следующее утро мама не пустила меня в школу. Вме сто этого мы с ней пошли на вокзал. Она объяснила, что папа может приехать из Колина.

— Мы пойдем туда его встречать, — сказала она.

Чаславский вокзал не был шумным местом. Всего две платформы, соединенные пешеходным мостом. Каждый день из Колина, ближайшего железнодорожного узла, при ходили три поезда. При немцах поезда ходили регулярно, блестящий черный паровоз с пятью вагонами защитного цвета прибыл точно по расписанию. Мама крепко сжала мою руку, и мы смотрели, как затормозил паровоз, как начальник поезда выкинул сумку с почтой, как открылись почти все двери;

мы впивались глазами в лица пассажиров.

Последний человек вышел из поезда. Мы стояли на том же месте, пока не закрылись двери, пока состав не отошел от перрона, выпуская свирепые клубы пара, пока он не отъе хал от вокзала и не устремился на восток. И потом мы смотрели вслед этому поезду, как будто бы папа мог еще быть в нем, как будто он просто уснул и проспал свою ос тановку, как будто он мог дернуть стоп-кран и выскочить из вагона.

— Ну что же, Милош, через два часа будет следующий поезд, — сказала мама, и мы пошли домой.

Папа не приехал следующим поездом и вечерним поез дом тоже. Впереди у нас была длинная ночь, но завтра должны были прийти еще три поезда.

Мы встречали их, один за другим, но ни один из них не привез домой папу.

Я не помню, ходил ли я в школу в те дни. Мне кажет ся, что я так и ходил с мамой на станцию каждый день, много недель подряд, но вполне вероятно, что все было по-другому. Может быть, я ходил туда только после уро ков, может быть, уже начались летние каникулы, но как бы то ни было, папа так больше и не приехал, и мне начи нали надоедать эти бесполезные походы.

Я уже не стоял возле мамы, глядя на останавливающий ся поезд и выходящих пассажиров. Как только мы приходи ли на станцию, я залезал на мост и стоял как раз над глав ным путем. Теперь я даже не рассматривал пассажиров.

Я ждал, чтобы поезд проехал подо мной, сотрясая ржавые перекладины моста, и казалось, что весь этот напряжен ный, грохочущий, скрежещущий металл проходит через мое тело. Клубящийся дым, выходивший из пыхтящего па ровика, пахнувший серой и углем, был влажным, он оку тывал меня, оставляя на лице пленку липкой копоти. Об лако пара окружало меня, и, если я смотрел на вагоны, проезжавшие в нескольких футах внизу, казалось, что мост движется навстречу им;

как будто поезд стоял на месте, а я летел над ним на железном мосту. Тяжелый дым рассеивал ся не сразу. Обычно пассажиры исчезали раньше, чем этот пахнувший серой туман. И всякий раз, когда он рассеи вался, я видел только мою мать, одиноко стоявшую на пу стой платформе.

Так мы ходили на станцию каждый день примерно три месяца. Эти походы стали для мамы ритуалом. Они пре кратились внезапно, когда пришло известие о том, что папу перевели из Колина в тюрьму в Ческа-Липе. Жизнь должна была продолжаться, я снова пошел в школу, а мама начала ждать почтальона. Он приходил только один раз в день, но иногда он приносил письмо от папы.

В то Рождество я написал страстное письмо Ежишеку, чешскому Санта-Клаусу, умоляя его вернуть папу домой.

Мама много молилась о его возвращении. Впрочем, ее мо литвы помогли не больше, чем мое послание, и тогда мы с ней стали тратить все силы на новое занятие — хотя мы сами голодали, мы собирали еду для посылок, которые разрешалось отправлять папе несколько раз в год.

Во время войны моя жизнь совсем не походила на то, что изображают в книжках или в фильмах. Были у меня и моменты мучительного страха, но это были лишь отдельные аккорды в интенсивной мелодии повседневной жизни. На пример, в том, что осталось от Чехословакии и что немцы называли Протекторатом Богемии и Моравии, проводились традиционные чемпионаты по легкой атлетике, давшие Чаславу собственную знаменитость. Этого спортсмена звали Ярослав Олива, и он пробежал стометровку за 11,1 секун ды. В финале он был последним, но это означало, что он вошел в шестерку самых быстрых людей страны, и, когда я видел его в городе, я переходил улицу, чтобы поздоровать ся с ним.

Я помню еще, в то время я ужасно хотел жить в городе, где ходят трамваи. Наверное, мысль о них пришла мне в голову под впечатлением открытки с видом Праги, и я меч тал о том, как буду запрыгивать на открытую площадку ва гона и спрыгивать с нее. Я постоянно спрашивал взрос лых, насколько большим должен быть город, чтобы в нем могли ходить трамваи. Они или не знали этого, или гово рили загадками. Наконец мне попался один дяденька, ко торый прямо ответил на мучивший меня вопрос. Он ска зал, что рельсы для трамваев можно проложить только в го роде, который в длину будет больше пяти километров.

При первой же возможности я измерил шагами длину главной улицы города, пересекавшей его из конца в конец и имевшей вид сгорбленного позвоночника. Она начина лась на возвышении в западной части Часлава, спускалась вниз, пересекала железнодорожные пути, шла вверх к пло щади и уходила на восток. Я прошел по ней несколько раз, но, как бы я ни старался уменьшить свои шаги, мне ни разу не удалось натянуть больше четырех с половиной километров. Тогда я понял, что живу в маленьком горо дишке и что в один прекрасный день нужно будет из него уехать.

Яйца и камни Во время войны немцы забирали на оккупированных тер риториях все яйца для военных нужд. У них были книги, куда они переписали всю крестьянскую живность, и прихо дилось сдавать полностью яйца, снесенные вашими кура ми, сверх определенной квоты. Это означало бесконечные проблемы, потому что недокормленные куры часто не мог ли снести даже столько яиц, сколько полагалось по квоте, и тогда нужно было идти в какое-то учреждение, объяс няться, ставить печати и подписывать бумаги, потому что этот продовольственный налог был делом серьезным. Утаив свинью от переписи, вы рисковали жизнью. Из всех до машних животных не подлежали учету только карликовые куры. Они несли такие крошечные яйца, что даже поме шанные на отчетности немцы позволяли нам оставлять их себе.

После ареста папы нам стало не хватать денег, и мама исхитрилась купить шесть карликовых курочек;

мы ели их малюсенькие яички на завтрак. Еще мама шила и сдавала комнаты жильцам, поэтому мы могли посылать папе по сылки, чтобы он не умер от голода.

Прорабатывая все детали нашего финансового положе ния со свойственными ей энергией и воображением, мама однажды решила поехать и спасти то, что еще можно было спасти в нашей летней гостинице. «Рут» уже не приносила нам дохода, но там по-прежнему оставались какие-то цен ные вещи.

В конце осени 1941 года мы поехали из Часлава на озеро Махи. Мама отдала меня в тамошнюю школу и разрешила взять с собой собаку. Это была рыжевато-коричневая так са, и принес мне ее Ежишек в последнее Рождество, кото рое мы отмечали всей семьей. Я помню, как папа сел пос ле обеда за рояль, чтобы петь вместе с нами рождествен ские гимны. Я всей душой ненавидел эту традицию, ведь из-за нее откладывалось разглядывание подарков. Я пом ню, как папа поднял крышку рояля и взял первый аккорд, и рояль издал длинный высокий звук. Из коробки, стояв шей возле папиных ног, доносилось громкое ворчание, от которого у меня кровь приливала к щекам. Рыжий щенок был лучшим подарком, который я когда-либо получал на Рождество. Я назвал его Рек, и мы стали большими друзь ями. К тому времени, как мама повезла меня в «Рут», он следовал за мной повсюду.

Во время войны озеро Махи было странным местом.

В Судетской области больше не было чешских школ, так что мне пришлось пойти в немецкий класс, где учитель по казал мне на последнюю парту в углу комнаты. Я совсем не говорил по-немецки и не знал никого из ребят, я просто сидел там и пытался понять что-нибудь из услышанного.

Весь класс начинал смеяться, а я не знал над чем. Я был счастлив, что никто не обращал на меня внимания. Я ску чал по Чаславу. Я думал о том, что делает Рек. Наконец прозвенел последний звонок.

Я пошел домой по дорожке, извивавшейся между высо ких сосен. Я тащился по ней, хлопая руками по стволам и глядя под ноги, когда вдруг что-то ударило меня, и мое плечо пронзила острая боль. Обернувшись назад, я увидел, как от ствола дерева рядом со мной отскочил камень.

Шесть или семь немецких мальчишек из моего класса сто яли ярдах в пятнадцати, молча глядя на меня и сжимая в кулаках камни. Самый низенький размахнулся и швырнул в меня булыжник. Он промазал, но другой мальчишка кинул камень побольше, от которого я еле сумел увернуться.

За всем этим наблюдала группка девочек. Ни одна из них не дразнила меня и не кричала ничего обидного. Вооб ще все происходило в молчании. Лица нападавших сохра няли деловое выражение. Они с силой швыряли камни, но не проявляли при этом никаких эмоций, как будто бы кто то другой приказал им побить меня камнями, как будто они ставили опыт.

Я был ошеломлен и подавлен;

я не знал, что делать.

Я просто стоял и уворачивался от камней. Никто не делал попытки наброситься на меня или ударить, но и швырять камни никто не прекращал. В конце концов мне в живот угодил большой булыжник, и я побрел домой и показал след от удара маме.

Моя мать не принадлежала к числу тех, кто легко успо каивается. На следующее утро она не пустила меня в шко лу, а сама пошла побеседовать с моим немецким учителем.

Вернувшись, она сказала, что бояться нечего. Больше со мной никогда не случится ничего подобного. Учитель по обещал ей это, она ему доверяла, и на следующий день она отправила меня в школу.

Я не знал, чего ждать. В классе никто не смотрел в мою сторону. Ничего не произошло. Я чувствовал, что на хожусь под защитой учителя и что все боятся его. Я спо койно сидел на математике, единственном уроке, когда я мог что-то делать. Потом я пошел домой по той же дороге между сосен. Я шел быстро и часто оглядывался, но никто меня не побеспокоил.

Прошло несколько дней. В школе проблем не было, если не считать того, что мне было тоскливо и одиноко.

Другие дети смотрели сквозь меня. Мама попыталась поду чить меня немецкому, но я хотел лишь одного — уйти из школы домой и играть с Реком. Теперь в целом мире он был моим единственным другом, и я еще более страстно привязался к нему.

Однажды учитель повел нас на прогулку. Мы шли по скользкому бревенчатому мостику, и вдруг кто-то толкнул меня сзади, и я полетел в ледяную воду. Учитель был взбе шен. Он надавал пощечин тем ребятам, которые шли сзади меня, а мне велел бежать домой переодеваться. Я помчался в гостиницу, одежда примерзала к телу, а холодная как лед вода хлюпала в ботинках. После этого я уже не ходил в не мецкую школу.

Вернувшись в «Рут», я увидел, что мама страшно ругает Река. Судетская область нравилась ему не больше, чем мне, и он ополчился на немецкого почтальона и порвал ему брюки. Мы окончательно перестали вписываться в эту действительность, мама получше спрятала столовое серебро и простыни, мы сели в поезд и вернулись в Часлав.

Я был счастлив снова встретиться со старыми друзьями, но по-прежнему проводил большую часть свободного време ни с Реком. Он наносил заметный урон нашему семейному бюджету, но я готов был голодать, лишь бы накормить его, хотя маме это вовсе не нравилось. Я был счастлив, что Рек — такса, а не сенбернар. Однако в один злосчастный день аппетит Река сыграл с ним злую шутку. Его оставили дома одного, и он прорыл дыру под изгородью в саду и за лез в курятник. Он не пощадил ни одной из наших карли ковых кур. По мнению моей матери, убийца не мог рас считывать на снисхождение. На следующее утро крестьянин с кривыми зубами, знакомый моих родителей, живший в соседней деревне, пришел к нам, и мама вырвала Река из моих рук и отдала этому человеку. Я отбивался, кричал, плакал, я ненавидел их всех, но они были сильнее меня, и таким образом мама продала мою собаку за новый выводок кур-лилипуток.

Я должен признаться, что утрата Река была самым болез ненным событием моего детства. Когда из моей жизни исчез отец, он все-таки оставался в ней неким образом, пусть и далеким, за горизонтом. Я не понимал, что с ним про изошло: просто он был где-то вдали от меня. Мы говорили о нем, мы вместе собирали ему посылки с едой, мы отмечали его дни рождения, он беседовал со мной в письмах, так что эмоциональный удар от его исчезновения был несколько сглажен.

Жестоким фактом моей жизни остается то, что все боль шие потери моего детства были для меня обыденными, ни одна из них не потрясла меня, но разлука с таксой причи нила мне жгучую боль. Я дрался за Река физически, я дрался за него против собственной матери, которую так любил, и все-таки мрачный чужак оторвал его от меня, су нул, скулящего, под мышку и унес навсегда. Что же за мир окружал меня?

Это был мир, где спустя несколько дней я взял кусок хлеба, вытер им остатки желтка с тарелки, на которой я ел яичницу из яиц карликовых кур, и от души пожелал, чтобы мне дали еще три порции на добавку.

Вниз, вниз, вниз Когда я был маленьким, мне часто снился один и тот же сон. Он снился мне много лет, в чужих домах, на диванах и кушетках, в чужих кроватях, и я всегда просыпался от этого сна, как от удара, весь в поту и с колотящимся серд цем.

Сон был такой: я стою у открытой задней двери нашего дома в Чаславе и смотрю на ведьму. У старой карги когти на руках и бородавки на лице, похожие на раковые нарос ты, она одета в лохмотья, воняющие мочой. Она очень страшная, но она ковыляет вдоль дальней стены сада, ша гов за тридцать от меня, и я не боюсь. Она смотрит прямо мне в глаза, но я держусь одной рукой за ручку двери и, если придется, смогу захлопнуть ее перед ведьмой. Я слы шу голоса отца, матери и старших братьев, они спокойно разговаривают и смеются в кухне, позади меня, и я чув ствую себя в безопасности, в такой безопасности, что по казываю старухе язык и начинаю корчить ей рожи. При этом я все время крепко держусь за ручку двери, чтобы она не смогла добраться до меня.

Вдруг ведьма бросается ко мне, она летит к двери, как будто движимая какой-то космической силой, она хватает меня, и пол уходит у меня из-под ног, и я не могу найти опору. Ведьма крепко обхватила меня, и я не могу закри чать, потому что сердце мое перестает биться, и я не могу дышать, и мои мышцы скованы ужасом, и мы летим — вниз, вниз, вниз.

Ступеньки Мне было десять лет, я болел и лежал с высокой темпе ратурой в спальне на втором этаже нашего дома. За окном был яркий летний день, но, когда мама принесла мне ле карство, она закрыла ставни, отчего в комнате царил при ятный полумрак. У меня была какая-то книга, но я просто отдыхал с полузакрытыми глазами, прислушиваясь к чири канью птиц в парке и к шагам матери, ходившей на первом этаже.

Я услышал, как у нашей калитки остановилась машина, а в 1942 году это был необычный звук для нашей улицы.

Кто-то решительно постучал. Дверь распахнулась.

Сверху я слышал приглушенные голоса нескольких людей, вошедших в прихожую. Через какое-то время послышались шаги — люди ходили по комнатам первого этажа, хлопали дверями, выдвигали ящики, двигали мебель. Я был напу ган. Я не знал, кто пришел к нам, и не хотел этого знать, потому что уже начинал догадываться.

Я старался не смотреть на массивный деревянный буфет, возвышавшийся в нескольких футах от меня, у задней двери комнаты. Он не полностью скрывал дверь в маленький аль ков, который мы использовали как потайную кладовку, где хранили мешок картошки и, может быть, немного сала, продукты с черного рынка, которые маме удалось привезти из соседних деревень и которые нам не положено было иметь, хотя подобные запасы были в то время у всех. Мы держали дверь открытой, чтобы проветривать кладовку, и, если нам казалось, что кто-нибудь может сунуть туда нос, мама просто придвигала буфет к стене.

Наконец я услышал шаги на лестнице. Этих шагов было слишком много, но среди них я различил более легкие и стал молиться, чтобы это была мама. Это действительно была она, но когда она распахнула дверь и вошла, то выг лядела очень странно.

— Вот твое лекарство, Мило.

Я уже принимал лекарство, но ничего не сказал. Я по тянулся к двери, и мама дала мне таблетку и стакан с во дой. Ее лицо было вытянутым и совсем белым, она при стально смотрела на меня, и в ее взгляде я прочел предо стережение. Я старался не смотреть, но видел высокого мужчину, стоявшего рядом с ней и не спускавшего с нее глаз, чужого и сурового, уже распоряжавшегося ею. Я про глотил таблетку, как хороший мальчик, запил ее водой, а мама посмотрела на меня долгим-долгим взглядом, потом повернулась и закрыла дверь. Я слушал, как она спускалась по лестнице.

Значит, это была правда. Гестапо обыскивало дом, и уже не было надежды на то, что все происходящее на са мом деле не происходит, и теперь мне нужно было закрыть дверь в альков. Я на цыпочках, чтобы не скрипнули поло вицы, прошел к буфету. У него были маленькие изогнутые ножки, я нагнулся, взялся за одну из них и попытался при поднять буфет. Он не шевельнулся. Я тянул изо всех сил.

Ни с места. Я старался вовсю, но не мог оторвать ножку от пола даже на такое расстояние, чтобы под нее можно было просунуть листок бумаги. Тогда я решил придвинуть буфет к стене, упираясь в него спиной. Я навалился на него всем своим весом, я вложил в это усилие все, но до бился только того, что мои ноги заскользили по натертому полу.

Я снова забрался в постель, промокшая от пота пижама прилипла к телу;

я чувствовал себя совсем крошечным, меньше, чем коротенькие ножки буфета. Я подводил се мью как раз тогда, когда она нуждалась во мне, и было ясно, что обнаружение наших запасов для гестапо лишь вопрос времени. Я натянул одеяло до подбородка и стал ждать.

Через какое-то время, после полудня, послышались шаги, которых я так боялся. Тяжелые, грохочущие по сту пенькам, заглушающие друг друга. Два человека с засучен ными рукавами вошли в комнату не постучав. Они улыбну лись мне. Они бросили взгляд на буфет, отодвинутый от стены, обошли его и исчезли в алькове. Я слышал, как они копошились там. Теперь они знали все, но, когда вышли, они еще шире улыбались мне;

может быть, они не увидели нашу картошку — но это было невозможно;

может быть, они были добрые, может быть, они пожалели нас, может быть, у них тоже были дети, может быть, все будет хорошо...

Потом были еще приглушенные разговоры, и звуки ша гов, и стук дверей внизу. Потом я услышал, как люди вышли в прихожую, а потом захлопнулась входная дверь.

Заскрипела калитка, машина зашумела и отъехала.

В доме стало совсем тихо.

Я лежал под одеялом, скованный страхом и ожиданием, весь в поту, в лихорадке, стараясь не знать того, что я слишком хорошо знал, надеясь, что, если я не буду хотеть узнать, что происходит, этого на самом деле и не произой дет, молясь о том, чтобы снова послышались самые легкие в мире шаги, молясь, чтобы открылась дверь и мама вошла и обняла меня.

Ничего. Долгое время — ничего. Тишина.

Наконец зазвонил дверной звонок. Я лежал неподвиж но, затаив дыхание. Я прислушивался к звонку и всем сердцем желал, чтобы пришла мама и открыла дверь. Зво нок все звонил, потом затихал и звонил опять, как будто он разговаривал со мной, как будто он знал, что я дома.

Ладно, ладно, иду.

Я откинул одеяло и скатился по ступенькам. Никого.

Мама ушла. Дом был пуст. По всей прихожей разбросаны вещи. Звонок все звонил, и я открыл дверь, а за ней стоял человек, который выглядел по меньшей мере на сто лет.

Я попал в сказку братьев Гримм.

Наши соседи видели через задернутые занавески, как ге стаповцы увели мою маму. Они знали, что я, скорее все го, остался дома один, но они боялись подойти к нашей двери и послали на разведку старого дедушку. Они думали, что он слишком стар даже для гестапо. Они боялись, но они придумали, как позаботиться обо мне в этот день. Они послали телеграмму маминому брату в Наход, а дедушка ночевал со мной в доме, чтобы я не оставался один. Он лег в другой спальне на втором этаже.

Мне кажется, я не сомкнул глаз в ту ночь, бесконечную ночь, ночь, достойную кисти Гойи. Мне было плохо, я весь вспотел, я тосковал по маме и не знал, наступит ли когда-нибудь утро. Вдруг я услышал шаги в коридоре возле моей комнаты. Что-то большое двигалось там, натыкаясь на вещи. Я скорчился под простынями и перестал дышать.

Я надеялся только на то, что этот новый пришелец не най дет меня, но я уже не осмеливался даже надеяться;

я знал, что самое худшее из того, что может случиться, случается и что шансов у меня нет. Я оказался прав. Кто-то открыл дверь, и мне захотелось умереть, а потом я услышал стран ный журчащий звук. Было так, как будто на пол лилась вода, и в комнате запахло мочой.

У соседского дедушки были слабые почки, а в незнако мом доме он заблудился. Он не смог найти выключатель, не смог найти туалет, но и терпеть больше он тоже не мог, поэтому он открыл первую попавшуюся дверь и облегчил ся, а потом ушел обратно спать. Когда я наконец понял, что это был старик, я не мог уразуметь, зачем он пришел писать в мою комнату. Я не знал, что он еще выкинет.

Я лежал в ужасе до самого утра, а в комнате воняло мо чой. В первых розовых лучах рассвета, который все-таки настал, большая лужа, поблескивая, растеклась от двери до шкафа.

Утром приехал дядя Болеслав и помог мне сложить чемо дан, с которым мне предстояло прожить следующие 35 лет.

Мы заперли дом, сели в поезд и поехали в Наход, малень кий городок на севере Чехии.

Мама Моя мать стала одной из двенадцати женщин, аресто ванных гестапо 7 августа 1942 года в Чаславе. Все эти жен щины были покупательницами в бакалейной лавке пана Хавранека. Ранее на той же неделе кто-то наклеил за став нями лавки несколько антифашистских листовок. Хавранек не побежал с этими листовками в полицию, как предписы валось немцами. Он был одним из самых болтливых людей в городке, поэтому о листовках узнавал каждый, кто захо дил за покупками.

Вскоре появились гестаповцы, которым тоже захотелось послушать эту историю. Не знаю, что сделали с Хавране ком в гестапо, чтобы заставить его назвать имена двенадца ти женщин — постоянных покупательниц лавки. Он так и не вернулся с допроса. Наверное, его пытали. Он пове сился в своей камере. Самоубийство Хавранека разрушило все дело. Гестаповцам так и не удалось узнать, кто же печа тал листовки. После поверхностного допроса они отпусти ли одиннадцать женщин.

Единственной, кому не суждено было вернуться из ко линской тюрьмы, была моя мама, хотя ее имя Хавранек мог назвать по ошибке. Наша семья сознательно избегала пользоваться услугами его лавки, потому что в стране, где любой обрывок сплетни можно использовать для сведения счетов с тем или с той, кого ты не любишь, длинные язы ки были особенно опасны.

После войны оказалось, что гестаповец, который ре шил задержать мою мать, знал нашу семью еще до войны.

Он был родом из Судетской области, и мои родители на нимали его во время строительства нашей летней гостини цы. Он служил у них ночным сторожем. Ничего примеча тельного в этом человеке не было. Он возник в жизни моих родителей, выполнил свою работу и снова исчез, но он был стойким приверженцем теории превосходства арийской расы, а мои родители были убежденными чешс кими патриотами в Судетах, и, наверное, он затаил про тив них злобу. Потом он поступил в гестапо, где не сде лал особой карьеры. Во время войны он служил в окруж ной штаб-квартире гестапо в Колине, и Часлав входил в его юрисдикцию.

Однажды он вновь наткнулся на имя Анны Формановой.

Женщина, которая когда-то нанимала его, представителя высшей расы, на непрестижную работу, была в его руках.

Он взял штемпель «Возвращение нежелательно» и перечерк нул им ее жизнь.

С тех пор я лишь однажды увиделся с мамой.

Ранним утром осенью 1942 года дядя Болеслав и я сели в поезд в Находе. Мы решили попытаться увидеть маму в тюрьме, но не было никакой уверенности в том, что это нам удастся. У нас были в порядке все бумаги и печати, но мы ничего не могли знать наверняка.

Это была моя первая поездка в Прагу, но я совсем не помню город. Меня захлестывали другие чувства. Мой брат Павел ждал нас в огромном зале главного вокзала. В то время Павел был многообещающим художником, и в Час лаве уже состоялась первая выставка юного дарования. Она дорого обошлась ему, потому что местные информаторы ге стапо углядели изображения свастики на заднем плане его гротескных картин, и теперь немцы искали Павла. Что ка сается свастики, это была чистая правда, но брату удалось вовремя уехать и исчезнуть из виду. Немцы начали было расследование, но потом оставили это дело. Им хватало других забот. Тем не менее Павлу пришлось скрываться до конца войны. В том году его бумаги были в относительном порядке, так что он решился на рискованный шаг и отпра вился с нами на свидание с мамой.

Мы втроем пришли в самое страшное место, где я ког да-либо бывал. Этот дом назывался «Печкарна», и в Праге его знают по сей день. До войны в нем размещался банк, поэтому в подвалах были оборудованы хранилища для де нег, и гестапо использовало их в качестве звуконепроницае мых пыточных камер. Позже, после войны и после револю ции, там же разместилась фабрика дознаний коммунисти ческой госбезопасности.

Я помню, как гестаповец вел нас вниз по лестнице. Там были тяжелые двери и толстые решетки, и все в этом месте источало страдание. Немец отвел нас в душный подвал.

Он не сказал ни слова. Он закрыл дверь и запер нас снару жи.

В углу пустой комнаты стояла одинокая деревянная ска мья. Мы сели. Комната слабо освещалась голой лампоч кой, висевшей на электрическом шнуре, но я разглядел капли засохшей крови на стене. Их нельзя было не уви деть, но никто из нас не произнес ни слова. Подвал был не так уж мал, но мне казалось, что я заперт в железной клетке и падаю в ствол шахты. На земле могло произойти все что угодно — буря, пожар, бомбардировка, а мы ни когда- бы не узнали об этом.

Мы сидели там два часа и все это время молчали, во всяком случае, мне кажется, что это было именно так. На конец дверь снова открылась, и другой человек, в штат ском, ввел маму. На ней было знакомое платье. Она вы глядела смертельно усталой. Ей явно не сказали, куда ее ведут, потому что на мгновение она остолбенела, а потом бросилась ко мне, схватила меня на руки и на протяжении всего свидания прижимала к себе изо всех сил. Это длилось минут десять, может быть — пятнадцать. Гестаповец стоял у двери, мы сидели на деревянной скамье и разговаривали, и никто не знал, о чем говорить.

— Ну, Милош, как ты учишься? А что там в Чаславе?

Павел, а абрикосов много в этом году? Нужно законсерви ровать, если есть сахар... А что пани Прохазкова?

Разговор состоял из таких вот банальностей, но это были последние пятнадцать минут в моей жизни, когда я сидел у мамы на коленях.

— Достаточно, — вдруг сказал гестаповец. Он открыл дверь и повернулся к маме: — Битте.

Мама расцеловала нас всех, сжала наши руки. Она вышла из комнаты. Она оглядывалась на нас, когда немец закрывал за нею дверь.

Мы молча просидели еще минут десять, нас била дрожь. Дверь открылась, другой полицейский провел нас вверх по лестнице к выходу из здания. Мир еще существо вал. Те же фонари, которые не горели уже много лет, те же трамваи, те же грузовики на булыжной мостовой, те же спешащие толпы на тротуарах.

Весной почтальон принес небольшой пакет в коричневой оберточной бумаге. В нем был берет цвета спелой малины и тряпичная кукла, которую мама сделала в тюрьме. Позже пришло извещение с напечатанными именем и датой.

Мама умерла в Освенциме 1 марта 1943 года.

Папа В это время мой отец был еще жив. Мы все еще полу чали от него письма и посылали ему посылки. И я все еще не знал, почему эти два вежливых человека в кожаных пальто увели его из моей жизни. Чего они хотели от него?

Никто не мог мне ответить.

Я был слишком мал, чтобы мне могли доверить правду, а она заключалась в том, что мой отец был связан с под польной группой Сопротивления. Она называлась «Пшиби на», и ее организовали резервисты чешской армии еще до прихода немцев. Отец занимался в группе вопросами обес печения связи, и я думаю, что он был своего рода «скры тым» агентом. Гестаповцам потребовалось немного време ни, чтобы напасть на след организации. Вскоре после на чала войны два руководящих члена «Пшибины» в Праге вы дали все, что им было известно. Может быть, их пытали, и они надеялись таким образом спасти свою жизнь, но их осведомленность в результате только сыграла против них.

Оба были повешены. Они выдали гестапо 34 человека, по одному или по двое из всех маленьких городков между Пра гой и Чаславом. Ясно, что последним именем, которое они вспомнили, было имя моего отца, потому что на Час лаве аресты прекратились.

Мой отец знал членов группы, составлявших цепочку на востоке страны, что не свидетельствует в пользу методов конспирации, принятых в группе, однако он все отрицал, и после войны к нам приходили благодарные люди, кото рым он спас жизнь. Отец прошел через тюрьмы Колина, Ческа-Липы, Будиштина, Жорелеца, Ульма и Праги, но гестапо не смогло сломить его, и он был передан в руки гражданского суда, то есть ему почти удалось спастись.

К этому времени вся семья уже рассеялась. Только брат Павел, хотя и инкогнито, побывал на заседании по делу отца в пражском суде. Папа выглядел изможденным и нездоровым, но явно сохранял присутствие духа. Он улыб нулся Павлу, и Павел улыбнулся ему с галереи для публи ки. Он не мог отвести глаз от старика, и ему хотелось только одного — быть к нему поближе. Вердикт обрадовал брата. Суд приговорил отца к сроку, который был по про должительности равен сроку уже отбытого предварительного заключения, а в те дни это было равносильно оправдатель ному приговору. Павел ушел из здания суда, ожидая, что отца вот-вот освободят, что всего через несколько дней он вернется домой. Но нам так и не довелось увидеть папу.

Его не освободили, решение суда так и не было выполнено.

После войны никто не мог понять, почему отца не вы пустили сразу после судебного заседания в Праге, и мои братья решили докопаться до истины;

им пришлось провес ти настоящее расследование. Из пражского суда отца вер нули обратно в Колин, где тот же самый тип, который рас порядился арестовать маму, тот же самый ночной сторож из гостиницы «Рут», поставил на его досье тот же самый штамп «Возвращение нежелательно», и папу отправили в ад концентрационных лагерей... Он прошел через Терезин, Освенцим и Бухенвальд. Люди, вернувшиеся оттуда, гово рили о нем с любовью. Они говорили, что он глубоко ве рил в Бога и никогда не опускался до животного состоя ния, как многие вокруг него. Он помогал людям, пытался утешить их, и до самого конца он вел себя с достоинством.

Вскоре после этих событий война приняла другой оборот для ночного сторожа-нациста, и его отправили на Восточ ный фронт. Там его и убили. Если ему повезло, его тело было сброшено бульдозером в месиво общей могилы, но, может быть, ему не повезло, может быть, он был еще жив, а украинские вороны уже выклевывали ему глаза.

Мой отец умер от скарлатины, когда до конца войны ос тавалось на один день меньше года. Ему не удалось выпол нить свою клятву — он не умер в Чаславе.

ЧАСТЬ Чехия Дядя Болеслав и тетя Анна Летом 1942 года немцы по-прежнему продвигались в глубь России и Северной Африки, японцы высадились на Гвадалканале, а я был «ребенком врагов третьего рейха», так что дядя Болеслав серьезно рисковал, взяв меня в свою семью. Мое появление означало лишний рот, который нуждался в пище, лишнее тело, которое нуждалось в одеж де и тепле, но дядя Болеслав и его домашние всегда отно сились ко мне как к сыну. Семья жила на втором этаже над своей бакалейной лавкой, и в этой маленькой квартирке я почувствовал себя дома.

Я спал на диванчике в кухне, а когда у меня было сво бодное время, слонялся по лавке на первом этаже. Я лю бил помогать Болеславу, а он разрешал мне мыть сдавае мые бутылки, выставлять товар на полки или взвешивать разные продукты на больших весах с гирями.

Когда мне нечего было делать, я усаживался на полу круглую крышку бочонка с кислой капустой. Оттуда я на блюдал за покупателями, слушал их разговоры, а время от времени запускал руку в бочонок, выуживал оттуда пригор шню капусты, обмакивал ее в мешок с сахарной пудрой, лежавший рядом, и с наслаждением чавкал. Это было моим любимым блюдом.

Моим любимым временем было время, когда жарили кофейные зерна. Этот редкий и дорогой в военные годы товар поступал в лавку сырым, и дядя никому не доверял важную работу. Он ставил на плиту металлический ци линдр с рукояткой и нагревал его до определенной, ему одному известной температуры. Потом внутрь цилиндра за сыпались зерна кофе, и дядя начинал медленно, без пере рыва вращать его за рукоятку, чтобы зерна равномерно про жаривались до одинакового глубокого коричневого цвета.

Густеющий аромат наполнял магазин, полностью меняя весь ритм жизни. Суета внезапно стихала, и посетители медлили у прилавка, разглядывая полки, как будто бы они не могли вспомнить, что собирались купить, и втягивая ноздрями воздух, напоенный кофейным запахом.

Моим самым любимым зрелищем в лавке был бюст слу жанки — назовем ее Евой. Я не помню, когда именно ее груди заинтересовали меня. Это произошло так же есте ственно и незаметно, как становится мала старая одежда.

Вы просто замечаете в один прекрасный день, что рукава рубашки стали вам коротки или что старые башмаки жмут, и вот так же в одно прекрасное утро я вдруг понял, что роскошные груди служанки оказывают на меня мощное воз действие. Они были полные и твердые, и я тщательно вы бирал маршруты движения по лавке, чтобы суметь при жаться к ним.

Ева была простой девушкой с холмов, и это дало мне возможность запустить руки туда, куда я уже давно запустил глаза. Как-то раз вечером я увидел, как она провела своего парня в кладовку за лавкой. Дядя строго-настрого запрещал посторонним входить туда, и я сказал Еве, что у нее только одна возможность сделать так, чтобы я не наябедничал.

Она позволила мне просунуть руку под блузку и ощупать ее упругие прелести. Мои чувства были сравнимы с чувствами Родена, лепящего самую прекрасную скульптуру из самой податливой глины в мире. Несмотря на все мои старания, глаза Евы оставались пустыми, а на лице появилось недо вольное выражение. Я не понимал, почему мои прикосно вения не производят на нее никакого впечатления, но ре шил, что лучше не спрашивать.

— Хватит, — сказала она спустя какое-то время.

— Нет, я сказал, обе сиськи!

— Ну, тогда быстрее!

Я переключился на другую сторону, но, что бы я ни проделывал руками, мои усилия не произвели никакого впечатления на Еву, тогда как ее теплые, молочно-белые, гладкие груди сильно повлияли на мои взбесившиеся от пе реходного возраста гормоны. Впрочем, Ева была девушкой с принципами, и она не разрешила мне сунуть руку ей под юбку, какими бы страшными разоблачениями я ни угрожал ей.

Я не упустил шанса. Я был весьма возбужден и счаст лив.

Под гостеприимным кровом моего дяди я обучился не только шантажу. Я впитывал атмосферу магазинчика как губка и позже, в моем первом полнометражном фильме «Черный Петр», воспользовался многими из полученных там впечатлений.

До приезда в Наход я жил только с моей семьей, мне приходилось догадываться о том, как вести себя с другими людьми, и дядя Болеслав преподал мне один из самых главных уроков в жизни. Это произошло за шахматной дос кой. Дядя Болеслав был хорошим шахматистом и часто играл со мной, но мне ни разу не удалось победить его.

Я злился на самого себя. Я чувствовал, что предаю семей ные традиции, потому что мой брат Павел однажды играл с самим Хосе Раулем Капабланкой, величайшим шахматис том всех времен. В начале тридцатых годов, после того как кубинский гений уступил титул чемпиона мира пьянице Александру Алехину, он ездил по разным странам, зараба тывая на жизнь своим искусством, и сделал остановку в Чаславе, чтобы собрать немного денег на карманные расхо ды. Мой родной город выставил тридцать лучших шахмати стов на сеанс одновременной игры, и Капабланка без осо бого труда обыграл двадцать девять из них. Только один чаславец заставил его потрудиться, причем мальчишка.

В конце концов чемпион был вынужден ему уступить.

Этим мальчишкой был Павел, моя кровная родня, и долгие годы я жил этим событием, потому что оно позво лило мне прикоснуться к истинному величию. Наверное, я был уверен, что раз мой брат, будучи подростком, смог выстоять против лучшего шахматиста в мире, то в один прекрасный день и я смогу сделать это. Я не проявлял ка ких-то особенных талантов, и мне было все равно, в какой области становиться чемпионом, мне просто хотелось дойти до вершины чего-нибудь, где-нибудь, когда-нибудь.

Однако мне никак не удавалось обыграть дядю Болеслава в шахматы. Постоянные проигрыши настолько измучили меня, что однажды, когда он отошел от стола, я подвинул пешку на одну клетку вперед. Дядя Болеслав вернулся и сел за стол. Он посмотрел на доску. Он на мгновение взглянул на меня. Потом наморщил лоб и снова взглянул на доску. Потом внезапно смахнул все фигуры с доски од ним резким движением руки. Больше я ни разу не играл в шахматы с дядей Болеславом. Он ни разу не предложил мне партию, а я боялся попросить его, но с тех пор я ни когда не пытался так нагло жульничать.

Я прожил в семье дяди Болеслава примерно год, когда люди, которые много лет снимали у него маленькую квар тирку напротив нашей, переехали в другое место. Не успел он вывесить в окне объявление «СДАЕТСЯ ВНАЕМ», как оказался в деликатной ситуации. Двое молодых немцев за интересовались квартирой и предложили за нее гораздо больше, чем предыдущие жильцы. Дядя не осмелился отка зать им, и немцы поселились на нашей лестничной площад ке.

Немцы не привезли в квартиру почти никакой мебели и очень часто даже не приходили ночевать. Может быть, они были любовниками-гомосексуалистами, может быть, их по селило туда гестапо. Все могло быть, так что дядя Болеслав стал нервничать, и мои родственники решили, что мне лучше пожить какое-то время у тети Анны. Я собрал вещи и переехал в другой конец Находа.

В том году ход войны переменился. К лету 1943 года Шестая немецкая армия была разбита под Сталинградом, а союзники вторглись в Италию. Центральная Европа по прежнему находилась в руках немцев, но в Протекторате Богемии и Моравии становилось все меньше еды, и подрас тающий мальчик превращался в тяжкое бремя для семейно го бюджета, хотя никто никогда ни слова не сказал мне об этом.

Я не испытываю ничего, кроме любви и благодарности, к дяде Болеславу, тете Анне и их семьям.

Анна была сестрой моего отца. Она была замужем за ап текарем по фамилии Сладек, и у них было пятеро детей, трое из них уже взрослые, и в доме оставались только два младших мальчика, Иржи и Ярослав, поэтому я снова спал в собственной кровати.

Семья владела аптекой, которая стала для меня не мень шей усладой, чем лавка дяди Болеслава. В аптеке не пахло дезинфекцией, как теперь, там продавали больше трав, чаев и специй, чем лекарств, и мне ужасно нравилось бро дить вдоль полок и вдыхать разные вкусные запахи. Мне ка залось, что я плыву в бокале с экзотическим тропическим коктейлем. Мне хотелось проводить как можно больше вре мени в аптеке, но там у меня не было такой свободы, как в лавке дяди Болеслава. Пан Сладек сам делал все в аптеке, но каждый день он выкраивал время, чтобы соснуть часок, и это были для меня лучшие часы. Когда пан Сладек спал, все в доме должны были заниматься чем-нибудь тихим.

Я растягивался на диване и читал. Я прочел все книги Жюля Верна, которые были в Находе, и много других при ключенческих историй. Я помню книгу «Матросы капитана Бонтеко», которая по-настоящему захватила меня. Там рас сказывалось про мальчиков, которые тайком уплыли на ко рабле в Африку. Еще я читал Марка Твена и Виктора Гюго. Я научился ценить книги и полюбил занимательные истории.

Война все больше и больше ощущалась в Европе, и од нажды тетя Анна тоже попросила меня собрать вещи. Со слезами на глазах она сказала мне, что я должен уехать об ратно в Часлав, где какие-то люди позаботятся обо мне.

У них было больше денег, и они могли лучше кормить меня.

Я вернулся в Часлав осенью 1944 года, но не поселился в нашем старом доме. Я больше никогда не жил в нем. Те перь я был сиротой, и меня взяли к себе старые друзья се мьи, Глухи.

Пан Глухи работал управляющим газовым хозяйством на полную ставку, а также на полставки — хоккейным арбит ром. Его квартира находилась прямо на заводе, и я подолгу бродил по заводской территории и видел там удивительные вещи. Там были огромные печи, в которых мерцало и скрежетало что-то алое, кучи угля высотой с дом, запутан ные переплетения труб, вившихся вокруг корпусов, гигант ские резервуары с водой.

На этой территории совершалась огромная работа, тра тилась масса энергии, но по ночам там должно было быть совершенно темно. Нужно было затемнять все печи и окна, чтобы ни один лучик света не пробился наружу, потому что американская авиация начала бомбить заводы и промыш ленные центры Чехии, и стало ясно, что немцы проиграют войну. Я не мог дождаться этого часа.

Переезжая со своим чемоданом из одной семьи в дру гую, чувствуя, что все члены этих семей жалеют меня, зна комясь со все новыми добрыми родственниками, я быстро понял, что жизнь становится легче, если тебя любят, а тебе самому становится легче, если ты не причиняешь лю дям ненужных хлопот. Я прилагал все усилия, чтобы хоро шо учиться, и старался время от времени смотреть на жизнь глазами моих благодетелей. Я помогал им по дому, в мага зине, я старался не создавать им проблем.

Я понял, что быть строптивым и бунтовать — это непоз волительная роскошь, и, по-моему, я вырос настоящим дипломатом. Я научился угадывать настроение людей и по нимать, что они чувствуют, даже если они сами не вполне понимали это. Я заметил, что люди не всегда верят в то, что делают, что очень часто существует пропасть между тем, кем они себе кажутся, и тем, что они из себя пред ставляют на самом деле.

В то время я еще не понимал всего этого, но теперь мне ясно, что эта жизнь «на чемодане» хорошо подготовила меня к моему будущему ремеслу режиссера.

Образец для подражания За моим братом Павлом следило гестапо, и он не мог подолгу оставаться в одном и том же месте. Его имя не зна чилось в списках особо важных для немцев преступников, но ему нужно было избегать ситуаций, при которых его до кументы могли бы стать предметом внимательного изучения и сравнения с полицейскими архивами. Брат решил эту проблему, поступив на работу в Театр оперетты Восточной Чехии. Он рисовал и делал декорации для этого бродячего театра, а потом помогал расставлять их в нетопленых ауди ториях или пыльных спортивных залах маленьких городов, где труппа показывала старые музыкальные спектакли, та кие, как «Летучая мышь», «Польская кровь» или «Жемчуга мадам Серафин».

Однажды труппа, где работал Павел, приехала в Наход, и брат взял меня на первый вечерний спектакль. Я не по мню ничего из увиденного в тот вечер, но помню, что дей ствие полностью овладело моим воображением. Я не хо тел, чтобы спектакль кончался, и был готов смотреть его снова и снова, но на следующий вечер брат повел меня за кулисы, и это оказалось еще более великолепным. Я был маленьким мальчиком, и никто не обращал на меня внима ния, так что я нашел в уголке стул, сел и стал спокойно наблюдать за происходящим. То, что окружало меня, было невероятно интересным.

Пышнотелые молодые женщины в лифчиках, поясах для чулок и трусиках суетились вокруг меня. Их совершенно не волновало, что я мог видеть их белые груди и попки, когда они поспешно меняли свои легкомысленные костюмы.

Вокруг было много дружеских шуток и беспорядочной энер гии, приятная музыка доносилась со сцены, и я не знал, за чем следить. Для того чтобы шоу-бизнес засосал меня в свою трясину на всю жизнь, достаточно было уже и этой эротической нагрузки и всей царившей вокруг атмосферы, но тут было нечто большее. Это был запах театрального грима. Раньше я думал, что самым желанным для меня ароматом был аромат жарящихся кофейных зерен, но те перь я познал истину!

За кулисами оперетты витали такие великолепные аро маты женщин, фруктов, цветов и любви, так головокру жительно пахло дешевыми духами, фиалками, немытыми девичьими телами, губной помадой, потрепанными круже вами, румянами, крахмалом, горячими утюгами, нафтали ном, ликером, хересом и пирожными, балетными туфель ками, и пропотевшими трико, и коротенькими юбочками, что я тут же решил провести здесь всю жизнь.

Единственное, чего я не мог решить, так это чем я буду заниматься в театре. Я знал, что не хочу быть актером, видя, что за кулисами, в отличие от зала, с ведущими ак терами оперетты обращаются как с маленькими мальчика ми. Я подумывал о том, чтобы стать драматургом или ком позитором, когда в костюмерную ворвался пожилой мужчи на. С виду он был сердитый, с реденькими волосами, на нем был мятый костюм, но все эти красивые молодые жен щины внезапно оживились. Они стали толкаться и всяче ски старались обратить на себя его внимание. Мужчина был не совсем трезв, но они улыбались, как будто ничего не за мечали. Они заигрывали с ним. Они смотрели ему в глаза.

Они были готовы сделать все что угодно, чтобы понравить ся ему, а это было именно то, чего я хотел добиться в один прекрасный день.

— Кто это? — спросил я у Павла при первой же возмож ности, показывая на пожилого мужчину.

— А, это мужик, который поставил всю эту штуку, — ответил Павел.

— Он хороший?

— Он очень хорош с бутылкой, старый алкаш.

Мой брат не был в восторге от режиссера своей труппы, но я нашел в нем образец для подражания. Театр оперетты восточной Чехии провел в Находе неделю, а когда они уехали, я уже твердо знал, чем буду заниматься.

В 1944 году мне удалось еще раз увидеть труппу Павла в Чаславе, где я жил на газовом заводе. Павел все еще рабо тал в театре, так что я получил билетик на представление классической оперетты «Польская кровь». Я никогда не за буду этот вечер в театре «Душик». Зал был набит битком.

Я никогда не думал, что в него может вместиться столько народу, но в этом не было ничего удивительного, потому что музыка была очень красивая. Я быстро увлекся крепко сделанным сюжетом, мне нравился юмор, я смеялся всем шуткам, но внезапно, в третьем акте, в середине веселень кого квартета, все четверо певцов начали всхлипывать.

Они пытались продолжать неверными голосами, но это им не удалось. Наконец они замолчали. Они стояли на сцене и плакали.

Оркестр прекратил играть, и во всем театре воцарилась тишина, тяжелая и давящая. Казалось, это дурной сон, но, посмотрев вокруг, я увидел только напряженные лица.

Никто не волновался, никто не казался испуганным, как будто бы все понимали что-то, недоступное мне.

Четверо певцов на сцене вытерли глаза и собрались с ду хом. Судя по всему, им не было стыдно. Дирижер подал им знак, оркестр заиграл квартет с середины, певцы запе ли и заплясали, но это продолжалось недолго: вскоре их го лоса как-то странно задрожали, они опять заплакали, а ди рижер опять остановил оркестр. Теперь все зрители встали со своих мест и молча смотрели на сцену. Я тоже встал.

Я не понимал, что происходит, но я чувствовал мощные токи сдерживаемых эмоций, которые пронизывали весь те атр.

Мрачный человек вышел на сцену и объявил, что артис ты не могут продолжать спектакль и что вечернее представ ление окончено.

— Я прошу прощения у всех присутствующих, — сказал он, — но, учитывая сегодняшнюю ситуацию, я надеюсь на понимание с вашей стороны.

Я еще не знал, что присутствую при кончине культуры в Чехии.

Я не читал газет и не интересовался политикой, и по этому я не знал, что в этот день немцы одним постановле нием закрыли все театры, балетные труппы, оркестры и кинотеатры в стране. Они приказали всем актерам, работ никам сцены, музыкантам, танцорам и дирижерам Протек тората Богемии и Моравии отправиться на заводы и подста вить свои плечи под буксующие колеса Германии, но это уже не могло спасти третий рейх.

Мой двугорбый верблюд Через несколько дней после того, как Гитлер покончил с собой в берлинском бункере, и вскоре после того, как Красная Армия прошла через Часлав, я выглянул из окна моего жилища на газовом заводе и увидел чудо не менее не вероятное, чем факт окончания войны. Завод находился на окраине города, и из моего окна было видно ярко-зеленое поле, тянувшееся до самого горизонта.

На этом поле, спокойно пощипывая всходы пшеницы, стоял двугорбый верблюд.

За годы войны животное население области понесло зна чительный урон. Уже несколько месяцев я не видел сви ней, собаки были роскошью, а тут под моим окном на зе леной пшенице паслось экзотическое животное из азиатских пустынь. Я поспешно натянул одежду и помчался на ули цу, опасаясь, что это лишь мираж, но двугорбый верблюд оказался реальностью. Я осторожно подошел к нему. Ка залось, присутствие людей совсем не волновало его, он по прежнему щипал сладкую пшеницу, и я помчался за моим приятелем Карелом Бохницеком и парочкой других ребят.

Мое открытие привело их в восторг. Откуда появилось эк зотическое животное? Это было совершенно непостижимо.

Однако позже мы выяснили, что причина была совсем про стой.

— Отведем его в зоосад! — предложил кто-то из нас.

Это была отличная идея, и у нее был лишь один недо статок. Ближайший зоосад находился в Праге, примерно в 80 километрах от Часлава, а вокруг царил полный хаос.

Поезда не ходили. Патрули Красной Армии прочесывали страну, конфисковывая часы. Последние солдаты вермахта все еще пытались пробраться в Германию. Дороги были за биты людьми, сорванными с места войной, военнопленны ми, выжившими узниками концлагерей, насильно угнан ными рабочими, которые пешком, на тележках, на авто мобилях, работавших на угле, на армейских грузовиках воз вращались домой.

Единственный способ доставить верблюда в Прагу — идти туда пешком, так что все мероприятие было организо вано по телефону. Мы, чаславские мальчишки, должны были довести верблюда в Кутна-Гору и передать его местной организации бойскаутов;

они должны были отвести его в Колин, и так далее, вплоть до загона в зоосаде.

Карел, еще два мальчика и я завязали веревку на шее верблюда и вытянули его с пшеничного поля. Это было непросто. Мы выбились из сил, выводя животное на глав ную дорогу, но, если ему на глаза попадался покрытый листьями куст, удержать его не было никакой возможнос ти. Приходилось ждать, пока он не объест листву с не скольких веток, и только после этого был шанс сдвинуть его с места. Верблюд оказался не только сильным, но и упрямым.

Мы протащили его до половины пути в Кутна-Гору, ког да на горизонте показалась колонна русских грузовиков и танков. Мы хотели сойти с дороги, но эта тварь отказалась сдвинуться с места, хотя мы вчетвером навалились на нее всем весом.

Первым из русских, поравнявшихся с нами, был офи цер на газике, русском «джипе». Он затормозил и несколь ко минут глазел на нас, так что мы здорово испугались, но верблюд не трогался с места, и постепенно за газиком ста ли скапливаться военные грузовики. Клаксоны ревели.

Офицер вышел из машины. Я думал, что он поможет нам убрать животное с дороги, но ему пришла в голову идея по лучше. Он вытащил револьвер и прицелился в голову верб люда.

Я не представлял себе, что мы сможем напрячься боль ше, чем уже напрягались, но оружие обладает удивитель ным свойством — оно способствует настоящему взрыву сил. Почти в истерике мы снова стали толкать верблюда, крутить ему хвост, бить его кулаками, дико кричать, но это не помогало. Верблюд просто отклонился назад и продол жал жевать что-то посередине дороги, и тогда Карел бро сился на колени перед русским офицером, умоляя его не стрелять. Долгое время наши усилия не производили впе чатления ни на верблюда, ни на русского, но потом не ожиданно верблюд издал какой-то странный звук, и из него вылетел комок зеленой жвачки. Струя густой и воню чей жидкости полилась мне прямо на голову.

Целую неделю я не мог прийти в себя после верблюжьей рвоты, но это не имело никакого значения. Главным было то, что русский офицер ухмыльнулся и спрятал револьвер, а бесстрастное животное тоже внезапно ожило и позволило нам увести себя с дороги.

Офицер запрыгнул обратно в «джип», колонна Красной Армии вновь пришла в движение и проехала мимо нас. По зади техники шел батальон усталых пехотинцев, а за ними две лошади тащили полевую кухню. Я никогда не думал, что между верблюдами и лошадьми могут возникать какие то проблемы, но когда лошади увидели нашего красавца, они так напугались, что перепрыгнули через кювет и пом чались в поля прочь от дороги. Я до сих пор вижу, как по левая кухня подпрыгивает на ухабах, а вся утварь разлетает ся в разные стороны. Первым делом отлетела короткая тру ба, потом последовали крышки от кастрюль, а потом — все остальное, и котелки, черпаки, чайники и кастрюли густо усеяли заросшее сорняками поле.

Мы передали верблюда бойскаутам в Кутна-Горе, но мне неизвестно, оказался ли он в Пражском зоопарке.

В мае 1945 года образ этого чуда, этого экзотического животного, появившегося под моими окнами, неизвестно откуда взявшегося, этого вестника окончания войны, мое го двугорбого голубя мира, полностью затмил для меня на стоящие исторические события. Однако скоро я выяснил, что мой символ мира не возник из ничего.

К концу войны маленький немецкий цирк отправился в Россию, чтобы поддерживать боевой дух в деморализован ных войсках. Когда же Восточный фронт стал превращаться в бойню, циркачи устремились обратно в рейх, по дороге зарабатывая себе на пропитание выступлениями в деревнях.

Зрители расплачивались куском хлеба, или яйцами, или охапкой сена, чтобы увидеть нескольких акробатов, дресси рованных костлявых лошадей, беззубого медведя, обезья нок и двугорбый корабль пустыни Гоби.

Конец войны застал цирк на окраине маленького чеш ского городка недалеко от Часлава. Чехи ждали шесть лет, чтобы отомстить немцам, каким-нибудь немцам, все равно каким немцам, но они не осмеливались связываться с тан ками вермахта и армейскими грузовиками, тянувшимися бесконечными вереницами на запад. Они оказались доста точно смелыми, чтобы напасть на измученную цирковую труппу.

Они убили всех циркачей и их медведя. Мужчина, жен щина, ребенок, животное — все они были для них немца ми. Они убили лошадей и съели их, но в суматохе этого избиения верблюд сумел убежать и бежал до тех пор, пока сладкая весенняя поросль пшеницы не остановила его под моими окнами.

История летней гостиницы Хаос конца войны через несколько недель стал менее ужасающим, и, как только появилось временное расписа ние поездов, мы с братьями поехали в нашу летнюю гости ницу на озере Махи.

«Рут» представляла собой горестную картину: окна были выбиты, двери высажены, мебель разграблена или изломана, стены закопчены, а во всех комнатах навалены кучи дряни. Как могло случиться, что наша собствен ность, которой мы так гордились, дошла до такого со стояния?

«Чтоб тебе жить в интересное время» — гласит старое ки тайское проклятье, так что позвольте мне рассказать вам о судьбе маленькой летней гостиницы в самый интересный период истории Центральной Европы.

Когда «Рут» строилась, Сталин боролся с Троцким за власть в советском политбюро, а Гитлер произносил шутов ские речи в пивных. Чехословакия была демократическим государством, поэтому на протяжении более чем десяти лет мои родители успешно и не без выгоды для себя владели этой летней гостиницей.

К концу 30-х годов власть Гитлера в Германии настолько упрочилась, что местный архитектор, который по заказу моей матери кое-что перестраивал в гостинице, решил уб раться как можно дальше от опасного соседа. Он был евре ем и к тому же мог предвидеть будущее;

он уехал в Южную Америку.

Осенью 1938 года, на Мюнхенской конференции, Гит лер получил ту часть Чехословакии, где располагалась «Рут», и граница Германии перепрыгнула через крышу гос тиницы. Какое-то время она находилась в другой стране.

Спустя полгода Гитлер аннексировал остальную часть территории Чехословакии, так что мы снова не нуждались в заграничном паспорте для поездок в «Рут», но это ничего не значило. Мы уже не вписывались в эту среду, и вскоре немцы реквизировали гостиницу. Вначале они превратили ее в дом отдыха для немецких матерей с детьми. Позже право отдыха распространялось только на солдатских вдов.

В конце войны солдаты Красной Армии превратили «Рут» в свою казарму. Они разводили костры в гостиной и вели себя в доме так, будто находились в лесу.

Как только весной 1945 года мы получили гостиницу об ратно, мои братья сразу же решили приняться за ремонт.

Материалов не было, большинство опытных строителей уже работало в других местах, так что для осуществления этой затеи пришлось потратить много сил и проявить максимум изобретательности. Я жил вместе с братьями все лето и старался помогать им чем только мог. Мне было 13 лет, мне ужасно хотелось, чтобы гостиница снова стала нашей, хотя я и понимал, что она никогда не станет такой, как прежде. Ничто не станет таким, как прежде.

После войны Судетская область стала странным местом.

Все мальчишки, которые хотели закидать меня камнями, все девчонки, наблюдавшие за этим, были депортированы в то, что оставалось от Германии. Учителю, который пы тался защитить меня от них, тоже пришлось уехать. По сути говоря, уехали все немцы.

Они покинули область в одночасье, и предприимчивые чехи устремились на их место, чтобы успеть захватить дома, фермы, мебель, машины — все, что было брошено в спешке. Многие из новых владельцев вели себя как на стоящие мародеры, искавшие, чем бы поживиться, и сра зу же бросавшиеся на поиски новой добычи. Они обшари вали опустевшие деревни, хватая все, что могли унести с собой. У них не было времени ждать, пока что-то образу ется.

Мои братья и я смотрели на будущее по-другому. Мы были готовы ждать сколько потребуется. Мы не собирались действовать противозаконно.

Через пару лет выяснилось, что предприимчивые оппор тунисты лучше сориентировались в политической обстанов ке в стране. В 1948 году «Рут» была «национализирована» новым, коммунистическим правительством, которое назва ло нашу летнюю гостиницу Центром отдыха и посылало туда своих работников и ударников труда. Поскольку я был несовершеннолетним и другого жилья у меня не было, до 1953 года мне разрешали жить в одной из комнат гостини цы. Когда я достиг совершеннолетия, я потерял эту комна ту, а с ней и последние узы, связывавшие нас с семейной гостиницей.

Позже здание приобрела какая-то фабрика, и на протя жении нескольких десятилетий там отдыхали рабочие с этой фабрики, но в 1991 году, после «бархатной революции», старое двухэтажное здание было «приватизировано» и снова стало собственностью семьи.

Однако я слишком забегаю вперед.

Тогда, в 1945 году, когда я вместе с Оратьями трудился в «Рут», кто-то принес мне вырезку из газеты. Там описыва лась школа для сирот, которую организовало правительство в городе Подебрады. Эту школу задумали как учебное заве дение для мальчиков, по английскому образцу. Учащиеся должны были жить в дортуарах, получать хорошее академи ческое образование, приобретать практические навыки в различных областях и развиваться физически на спортивных площадках. Вроде бы школа внесла меня в свои списки, я написал туда письмо и получил приглашение на собеседо вание.

Мне сразу же понравился сонный городок на Эльбе. Во время войны в Чехословакии не было сильных боев, амери канцы бомбили очень мало, так что Подебрады оказались совершенно не тронуты войной. Там находилась большая клиника для сердечников, которые пили местную богатую железом минеральную воду «подебрадку», гуляли в парках и наслаждались концертами под открытым небом. Великий сын города, Иржи, король Богемии в XV веке, сидел на бронзовом коне на главной площади и рассматривал гряз ные автобусы, плевавшиеся маслянистым газом.

Школа размещалась как раз в старом королевском зам ке, который возвышался над рекой и переброшенным через нее мостом. Я очень волновался, удастся ли мне произвес ти хорошее впечатление на гостеприимного основателя заве дения, пана Ягоду, но все прошло удачно, и он пригласил меня вернуться осенью.

Когда я приехал в школу в сентябре 1945 года, я был по трясен, узнав, что у многих моих товарищей по этой школе для сирот живы и отец, и мать. Некоторые дети потеряли в войну обоих родителей, как и я, но у многих папы были министрами, дипломатами, выходцами из старых банкирс ких домов Праги, даже коммунистами, занимавшими высо кие посты.

Позже я узнал, что, когда вскоре после освобождения пан Ягода предложил министерству образования организо вать школу для мальчиков — жертв войны, все политиче ские партии поддержали эту прекрасную идею. В фонд школы стали поступать взносы, субсидии и пожертвования, Ягоде предоставили полную свободу в выборе преподавате лей. Очень быстро все поняли, что создающаяся школа бу дет лучшей в стране, поэтому и новая, коммунистическая элита, и старые финансовые магнаты поспешили пропих нуть туда своих сыновей вместе с сиротами.

Было ясно, что с образованием мне здорово повезло.

Герой Самая идиотская игра, придуманная в Подебрадском замке, называлась «игра в шапку». Суть ее состояла в том, что ты должен прижать шапку к стене и удерживать ее в этом положении как можно дольше. Главное — не исполь зовать при этом руки. Головной убор можно было прижи мать к стене головой, плечами или спиной, поэтому прихо дилось извиваться всем телом, не отлипая от стены, и ждать, пока всем остальным не наскучит вся эта бессмыс лица и они не сдадутся.

Для того чтобы победить в этой игре, нужно было только упорство;

я не мог упустить этот шанс.

Как-то раз я принял участие в «игре в шапку», которая продолжалась в течение всего обеда, чего раньше никогда не случалось. В конце концов я остался один на один с ху деньким глазастым пареньком, потому что все прочие выш ли из игры задолго до нас. Раньше я не обращал особого внимания на этого мальчишку, но теперь, рассмотрев его как следует, я неожиданно уверился в том, что сумею по бедить. Я попытался завязать какой-то разговор, надеясь, что это ослабит его внимание. Он вел себя так, как будто собирался стоять до последнего, и это мне понравилось, потому что у меня были такие же намерения.

Наши товарищи вернулись с обеда. Они облизывали губы, похлопывали себя по животам и описывали неземные деликатесы, которых мы лишились. У меня бурчало в жи воте, но мы оба сказали, что не голодны, и продолжали прижимать шапки к холодным кирпичам.

Остальные мальчики побежали играть в футбол во дворе;

теперь нам приходилось выдерживать звуки ударов по мячу и восторженные вопли под окном;

это могло бы превратиться в настоящую пытку, но нам было все равно. Мы продол жали болтать, и постепенно до меня стало доходить, что мне не важно, проиграю я или нет. Этот парень был луч шим рассказчиком из всех, кого я знал, остроумным, яз вительным и точным.

Его звали Иван Пассер.

Когда подошло время отбоя, а наши плечи уже нестер пимо ныли, мы наконец договорились, что отпустим шап ки на счет «три». «Игра в шапку» сделала нас друзьями.

После этой игры мы с Иваном сумели поселиться в од ной спальне. Вскоре после этого в спальне по ночам я стал участвовать в новой игре — метать немецкий военный кин жал через всю комнату в крышку сундука. Мы нашли кин жал во время одной из прогулок в лесу и придумали замеча тельную игру, цель которой состояла в том, чтобы воткнуть кинжал в деревянную крышку сундука. За каждый удачный бросок ты получал по очку, и игра продолжалась до тех пор, пока кинжал не отклонялся от цели и не падал. Это была прекрасная забава, но играли мы только поздней но чью, когда учитель, остававшийся на ночное дежурство, уходил спать.

Иван обладал даром метания ножей. Он был бесподобен и в эту ночь, и с каждым движением его кисти в сундуке появлялась новая дырка, а у Ивана — новые очки. Маль чишки выстроились в очередь позади него, но совершенное мастерство метателя так захватило нас, что никто не следил за дверью.

Внезапно она открылась, и вошел профессор Криста.

Криста был очень строгим учителем, даже с садистски ми наклонностями, так что все ринулись к кроватям.

Иван, бывший в центре всеобщего внимания, не сумел спрятаться, когда вспыхнул свет. Более того, в этот мо мент он готовился к очередному броску, держа кинжал за острие возле уха и целясь в сундук. Когда вокруг него под нялась паника, он просто опустил руку. Он даже не потру дился спрятать кинжал.

Криста направился к нему.

— Покажи-ка мне это, — сказал он.

Иван протянул кинжал, и Криста взвесил его на руке.

— А, сделано в Германии, не так ли? Прекрасно!

Он повернулся к сундуку и изучил все дырки и царапи ны на его крышке.

— О, и это тоже прекрасно! Это произведение искусства!

Он снова повернулся к Ивану, который стоял перед ним в пижаме, едва доставая головой до профессорского плеча.

— Так кто еще кидал нож вместе с тобой, Пассер?

Вопрос звучал чисто риторически. Криста увидел доста точно, чтобы понять, что замешаны были все. Иван мол чал.

— Я задал тебе вопрос, Пассер!

— Никто, — ответил Иван.

Правая рука Кристы поднялась и хлестнула Ивана по лицу. Удар оказался настолько силен, что сбил мальчика с ног. Я сжался от одного этого зрелища. Я знал, что Крис та не выносил, если кто-то противостоял ему, и Иван тоже это знал, а если не знал раньше, то должен был узнать сейчас, но он повел себя не так, как ожидалось. Безумец встал на ноги и посмотрел Кристе прямо в глаза.

— Я дам тебе еще один шанс, Пассер. Кто еще кидал нож?

— Никто, — ответил Иван, не отводя взгляда, и я по нял, что среди нас был настоящий герой, и тут рука Крис ты снова возникла из ниоткуда и снова сбила Ивана с ног.

Иван опять встал и так же прямо посмотрел на Кристу, и теперь учитель тоже понял, что он не выколотит из него ни слова, поэтому он повернулся к нам.

— Ладно, поступим по-другому. Кто те вандалы, кото рые помогали пану Пассеру портить школьное имущество?

Мертвая тишина.

— Ну что же, вы тут, я вижу, геройствуете. Встаньте у двери, герои.

Мы поспешно встали, и Криста вывел нас во двор и ве лел стоять там до тех пор, пока не признаются остальные «вандалы».

Мы стояли, дрожа от холода.

Я не думаю, что это происходило в холодное время года, но я по сей день помню, как промерз до костей, как шевелил большими пальцами ног, и чихал, и смотрел, как небо на востоке побледнело, потом порозовело и наконец поголубело, и я мерз, мерз в одной пижаме, и в эту ночь до меня дошли некоторые важные вещи. Во-первых, я по нял, что я не герой;

во-вторых, я понял, что мне все рав но, герой я или нет;

в-третьих, я понял, что настоящие герои — это люди, которые просто не могут быть иными, и это — прекрасные люди, хотя они и создают много ненуж ных трудностей вокруг себя.

Иван был выходцем из такой богатой семьи, что на не которых банкнотах, бывших в то время в обращении, сто яла подпись его деда. Подобное происхождение являлось самым нежелательным, с точки зрения коммунистов, при шедших к власти спустя пару лет. К тому же он был напо ловину евреем, и во время войны его семья прошла через настоящий ад. Это был блестящий ум, но в школе он вел себя только как непреклонный мятежник. Он не снисходил до того, чтобы готовить уроки, и для него было делом принципа нарушать все известные ему правила, поэтому он проводил все время в бесконечных школьных коридорах.

Мы с Иваном подружились на всю жизнь. Позже он по ступил в ту же Киношколу, что и я, мы тесно сотруднича ли с ним в Чехословакии, а потом объединились в Амери ке, где вместе поставили такие фильмы, как «Путь забой щика», «Закон и беспорядок» и «Сталин». Но еще задолго до этого, в середине 60-х годов, он поставил фильм «Ин тимное освещение», нежный, благородный, прекрасно встреченный публикой и принадлежащий к моему списку десяти лучших фильмов всех времен.

Раб Если героем нашего дортуара был Иван, Ферда, бес спорно, был «рабом». Ферда был таким же мальчиком, как и все, ни лучше, ни хуже, но он не умел постоять за себя и всего боялся.

У нас было несколько сильных и «крутых» одноклассни ков, мальчиков, предоставленных в войну самим себе. Они судили о людях по первому впечатлению и не знали жалос ти, так что Ферде приходилось убирать нашу комнату, мыть коридор, даже чистить чужие ботинки. Он гасил свет, ког да все уже лежали в кроватях. Он бегал по всем поручени ям. И все издевались над ним за его страхи. Он не решался пожаловаться, никогда не давал сдачи, молча сносил пре зрение, насмешки, оскорбления, удары и розыгрыши.

Единственным человеком, которого Ферда побил в По дебрадах, был его лучший друг Зах. Зах был «рабом» в со седней спальне, и иногда, поздним вечером, разыгрыва лись сцены, как будто взятые из книг Джека Лондона: в присутствии взмокшей от напряжения публики, ждавшей крови и злых слез, подбадривавшей противников и заклю чавшей пари, которые никогда не соблюдались, Ферду и Заха заставляли драться друг с другом.

Эти поединки начались однажды зимним вечером, когда кто-то потихоньку унес боксерские перчатки из физкультур ного зала. Ферду и Заха заставили надеть их. Они были то варищами по несчастью и подружились, и поэтому, даже оказавшись в кругу стравливающих их мальчишек, они пы тались не причинять боли друг другу. Они промахивались, били друг друга по перчаткам и по плечам, замахивались медленно, чтобы другой успел увернуться. Но долго при творяться им не удалось. Их раззадорили науськивания и насмешки, другие мальчишки стали толкать их друг на дру га, и вдруг драка стала настоящей, с искаженными от не нависти лицами, нарочно болезненными ударами, разби тыми в кровь носами, предательскими ударами снизу;

все подавляемые чувства этих несчастных вылились в жуткое из биение, а зрители визжали от животного возбуждения.

Я не любил смотреть, как унижают Ферду, но я никогда не заступался за него, хотя и пользовался значительным ав торитетом в комнате. Я не заставлял его чистить мои бо тинки или носить мои книги, но я спокойно смотрел, как это делали другие.

Как-то днем, проходя по игровой комнате, я увидел Ферду, сидящего в углу и царапающего что-то на листочке бумаги. Я не обратил бы на него никакого внимания, но вдруг он посмотрел на меня, и лицо его показалось мне ка ким-то виноватым. Это выражение заставило меня остано виться. Когда я подошел и уставился на него, он поблед нел. Теперь я уверился в том, что он пишет какой-то до нос.

— Что ты пишешь? — спросил я.

— Ничего! — прошептал он, охваченный ужасом.

— Покажи!

— Нет!

— Давай сюда, Ферда, я все равно увижу!

— Пожалуйста, не надо! Не делай этого.

— Дай сюда!

К этому моменту я был настолько уверен, что Ферда пи шет на кого-то донос, что я заставил его показать мне на писанное. Это было письмо, и я прочел что-то вроде:

«Дорогая мамочка, прими мои самые теплые привет ствия. Не беспокойся обо мне и перестань укорять себя за то, что отправила меня сюда. Я люблю школу, и все маль чики здесь очень хорошие. У меня очень много друзей, больше, чем раньше, и все они меня любят...» Ферда стоял передо мной, дрожа от страха перед новым унижением, но на самом деле унижен был я. Я протянул ему письмо и убежал.

— Прости, Ферда, — только и сумел я выдавить.

После этого я старался помочь Ферде, хотя делал это не заметно, чтобы никто не стал смеяться. Я вылезал из кро вати и гасил свет до того, как другие мальчики посылали Ферду сделать это. Я несколько раз вымыл за него пол, но только тогда, когда была моя очередь заниматься этой рабо той. Я никогда не возражал, если его посылали с поруче ниями.

По сей день мне стыдно за это.

«Театр в кузнице» Не успел я обосноваться в Подебрадах, как сразу начал искать путь в театр. Прошло уже несколько лет, но я все еще вспоминал свой закулисный трепет в Театре оперетты, а мое влечение к этому миру уже выходило за рамки эроти ческой щекотки, музыки, запаха грима. Меня привлекал этот придуманный мир, потому что инстинктивно я чув ствовал, что там правда сердца открывалась более искрен не, чем на любой исповеди, в любом мудром разъяснении, в любом научном анализе.

Я быстро узнал, что в замке, в том его крыле, где не когда жили кузнецы королевской кавалерии, размещался так называемый «Театр в кузнице». Его зал вмещал около 300 зрителей, и каждый год ученики нашей школы ставили один спектакль на сцене этого театра.

Во время моей учебы в Подебрадах школьным театром руководил профессор Сахула, преподаватель истории ис кусств. Каждый год я исполнял важнейшие роли в его по становках;

он сделал меня женихом в гоголевской «Женить бе», Гарпагоном в «Скупом» Мольера, Гадрианом в коме дии «Гадриан-Путник».

В этих спектаклях мы не только играли, мы шили к ним костюмы, строили декорации, а во время представлений, занимавших один день ежегодно, мы были и рабочими сце ны. Мы играли дважды — для учеников школы после обеда в субботу, а потом еще раз в тот же вечер — для родите лей. И те и другие великодушно смеялись шуткам, которые нам удавались, и охали при каждой допущенной нами ошибке. Они отпускали остроты, веселились и стоя апло дировали нам.

Мне нравилось играть на сцене, но еще больше мне нра вилось гримироваться. В ролях Гарпагона и Гадриана мне приходилось превращаться в старика, и я не мог дождать ся, когда наконец возьму в руки костюм, коробку с гри мом, смешной парик.

С тех пор я совершенно забыл об этих ощущениях, но в 1983 году я увидел, как Ф. Мюррей Абрахам превращается в старика в «Амадее». Потребовалось три часа, чтобы доба вить еще три года его Сальери, и эта потрясающая мета морфоза воскресила во мне то возбуждение, которое я ис пытал когда-то в гримерной Подебрадского замка.

В Подебрадах было еще два любительских театра, кото рые снимали зал «Театра в кузнице», когда он не был ну жен школе, так что я все время мог крутиться возле сце ны. Одна труппа придерживалась левацких взглядов, в другой звездами были местные аптекарь, мясник и док тор, поэтому политическую ориентацию их спектаклей можно было назвать правоцентристской, но обе труппы сильно зависели от своих суфлеров, и я не видел особых различий в их спектаклях или в выборе репертуара. Я пы тался поступить в обе труппы, но они не проявили заинте ресованности. В конце концов мне удалось получить ма ленькую роль в пьесе из сельской жизни, поставленной левацкой труппой. Я играл ребенка, которого обнимает любвеобильная героиня, и сейчас могу вспомнить только то, что в вечер премьеры от стареющей инженю сильно пахло чесноком.

Самым большим событием в театральной жизни Подеб рад в сороковых годах стал случай, когда буржуазная труппа уговорила знаменитую актрису стать приглашенной звездой в одном из спектаклей. Власта Фабианова была красивой женщиной лет под сорок, известной актрисой Националь ного театра. Ее пригласили на ведущую роль в пьесе, в ко торой она уже играла в Праге, так что для нее это был пу стяк. Она приехала в Подебрады всего на одну репетицию и явно относилась к происходящему просто как к возмож ности подзаработать.

Я был на обоих спектаклях с ее участием в «Кузнице», и увиденное потрясло меня. Присутствие Фабиановой так взволновало актеров, что впервые в истории труппы они знали роли наизусть. На сей раз не только не было стан дартного шипения суфлеров и связанных с ним неизбежных пауз;

смущенные и испуганные любители сыграли лучший спектакль в своей жизни, хотя сами они и не догадывались об этом.

Фабианова подавала все свои реплики, рассчитывая на значительно большую аудиторию, и этим отвлекала на себя все внимание. Она выглядела искусственной и фаль шивой, а подебрадские любители так испугались, что даже не осмеливались играть. Они просто жили в этой пьесе, как бы забыв, что находятся на сцене, как будто на самом деле переживали все происходившее по сюжету.

Раньше я никогда не видел в театре такой естественной и правдивой игры. Рядом с подебрадскими торговцами звез да Национального театра выглядела как спица, выскочив шая из зонтика.

До этого спектакля я ни разу не подвергал сомнению ма стерство прославленной актрисы, но в этот вечер я понял, что мнение критики, общественности, всего театрального истеблишмента может быть совершенно ошибочным и что лучше полагаться на собственные ощущения. Я запомнил этот момент, это внезапное озарение, испугавшее и разве селившее меня.

Думаю, что в это время уже начало складываться мое ху дожественное кредо. Я до сих пор не люблю манерность, оперные страсти, пафос, до сих пор не верю жестам и по зам, которые не похожи на повседневные. Я думаю, что в самом обычном поведении, если внимательно всмотреться, можно увидеть достаточно драматизма.

На плавниках любви Именно в «Театре в кузнице» мне удалось назначить мое первое свидание. Веселая и остроумная Марта Ф. была од ной из подебрадских девочек, учившихся в нашей школе, и она много лет отвлекала меня от занятий. У нее были пу шистые волосы орехового цвета, хорошенькое личико, див ные ноги и вполне взрослая фигура. Проблема состояла в том, что за ней все время ухаживали старшеклассники, а они уже брились.

— Эй, Марта, как насчет того, чтобы прогуляться? — спрашивал я время от времени, натыкаясь на нее в коридо ре.

— С тобой? Пфф! — Она всегда задирала нос.

Но потом она получила роль инженю в одной из поста новок, где я тоже участвовал, и внезапно согласилась встретиться со мной, хотя не удержалась от того, чтобы превратить это свидание в испытание.

— Можем встретиться в половине седьмого, — сказала она, хотя прекрасно знала, что ворота замка закрывались в шесть часов. Она жила в городе, так что строгости нашего режима ее не касались.

— Отлично! — Я поймал ее на слове.

Я знал, что одно из окон на лестничной площадке замка открывалось прямо на окружавшую его стену, и решил, что смогу забраться на высокий вал, а потом спуститься в от крытый двор, использовав для этого фонарь, прикреплен ный к стене. Он был стилизован под старину, так что све тильник нависал над воротами. Хотя дело происходило в разгар зимы, погода была необычно теплая. Когда я спус кался со стены к металлической опоре фонаря, уже смерка лось. Вдруг под моими ногами вспыхнул свет — это зажгли фонарь. И прежде чем я оправился от испуга, ворота подо мной заскрипели и распахнулись. Я похолодел. Из ворот вышли два учителя и остановились на тротуаре, их головы находились в нескольких футах под моими башмаками.

— Так что с этой старой сукой, черт ее дери? — вздох нул один из них.

— Наверное, опять забыла. Ты заметил, она уже в ма разме? — ответил другой.

У меня упало сердце. Рано или поздно они заметят меня, а когда они сообразят, какие слова я слышал из их уст, моя жизнь в школе превратится в ад. Я оказался в ло вушке и даже не решался шевельнуться. Я обдумывал каж дый вздох. Время шло. Грузовик, привозивший продукты в школу, выехал со двора и направился к площади. Води тель смотрел прямо на меня, его лицо было вровень с моим. Судя по всему, он был поражен, увидев в свете сво их фар мальчишку, съежившегося, как зародыш, над голо вами двух мирно беседующих господ.

Он-то проехал мимо, но один из учителей поднял голо ву. Он смотрел прямо на меня, так прямо и так долго, что я уже приготовился спрыгнуть, но вдруг, совершенно не постижимым образом, он отвернулся, и до меня дошло, что свет фонаря мешал ему увидеть меня. Однако он, ви димо, что-то заметил, потому что опять повернулся в мою сторону. На сей раз меня спас скрип открывающейся ка литки.

Из нее вышла учительница истории. Это была пожилая дама, с движениями как у маленькой птички.

— Ах, простите меня! Мне следовало бы поторопить ся! — сказала она.

— О, ничего страшного! Все в порядке!!! — Лицемеры заулыбались, и вся троица наконец ушла с площади.

Часы показывали уже почти половину седьмого, а я дол жен был встретиться с Мартой в старом парке на другом берегу реки;

я бегом промчался через площадь, повернул к мосту и остановился перед ним как вкопанный. На середи не моста, болтая с хорошенькой преподавательницей чешс кого, стоял профессор Сахула!

Я развернулся, выбежал в другую калитку и погнался за своим счастьем.

Марта никогда не дала бы мне нового шанса, если бы я заставил ее ждать, но в Подебрадах не было другого моста, не было брода, не было парома. Я вспомнил, что под мо стом стояли лодки. Я спустился к воде. Тяжелые лодки ле жали на цементной набережной кверху дном, прикованные цепями к тяжелым железным кольцам.

Оставался один способ добраться до Марты. Я разделся до трусов, спрятал одежду под лодку и вошел в быструю реку. Холодная вода резала мое тело как бритва. Меня сносило прямо к профессору, поэтому я старался грести против течения. Все это длилось вечность, но в конце концов на плавниках страха и страсти я добрался до друго го берега. Я выбрался из воды и побежал в заброшенный парк.

За голыми деревьями я увидел Марту раньше, чем она меня. Она стояла возле ворот и нервно поглядывала на до рогу. Она была в узкой юбке и теплой куртке, волосы стя нуты сзади. Она нарядилась для меня и никогда еще не выглядела такой хорошенькой.

Я устремился к ней, одетый всего лишь в промокшие боксерские трусы. У меня стучали зубы, дрожали коленки, все волосы на теле встали дыбом от холода. Наконец она посмотрела в мою сторону. Минуту она глядела на меня, как будто я был привидением, потом повернулась и пошла к выходу из парка.

— Подожди, Марта! Марта, ты не поверишь, что со мной случилось!

Она так и не оглянулась. Начало моей любовной биогра фии было не слишком благоприятным, однако спустя при мерно сорок лет я сумел воспользоваться этим.

Если ты снимаешь в фильме сцену, перекликающуюся с твоей собственной жизнью, у тебя всегда есть шанс сделать ее более правдоподобной, заставить ее зазвучать более глу боко. Я никогда не снимал чисто автобиографических фильмов, но во всех моих картинах полным-полно прямых и косвенных ассоциаций с разными темными событиями моей жизни. В фильме «Вальмон», который я поставил в 1989 году, есть сцена, когда герой пытается произвести впечатление на женщину, за которой ухаживает, бросив шись в озеро. Он делает вид, что тонет, но это не срабаты вает. Женщина уходит, а потом, когда он возвращается в свою комнату, весь вымокший и покрытый ряской, он сталкивается с другой женщиной, может быть, самой глав ной женщиной его жизни, и он стоит перед ней, этот про мокший и смешной человек, этот далекий отголосок моего неудачного ухаживания за Мартой Ф.

Девушка в поезде Единственным, что мне не нравилось в Подебрадах, были скучные воскресенья, и я быстро придумал марш рут, уводивший меня- в конце недели далеко от Замка.

Каждую субботу после утренних занятий я садился в поезд и ехал в маленький домик, который мой брат Благослав и его жена Боженка снимали возле «Рут». Мне приходилось делать три пересадки, и путешествие в лучшем случае за нимало пять часов, но иногда я не успевал на какой-то поезд и тогда приезжал к брату около полуночи. Утром я долго сидел за семейным завтраком, а потом спешил на вокзал, чтобы к отбою, в десять часов, оказаться в По дебрадах.

Я редко пропускал эти воскресные визиты, даже в то время, когда мы со старшим братом не ладили. Благослав был на 14 лет старше меня, да еще и учитель по профес сии. Конечно, после войны он пытался взять на себя часть родительской ответственности за младшего брата. Я отвер гал его попытки контролировать мое взросление. Я совер шенно не хотел потерять брата и получить вместо него заме стителя отца, но Благослав чувствовал себя ответственным и продолжал беспокоиться о том, как я живу, и все время спрашивал меня, решил ли я уже, кем стану. Мне было четырнадцать или пятнадцать лет, и мысли о будущей про фессии волновали меня в последнюю очередь. Я держал в секрете мои фантазии относительно театра и отнюдь не со бирался посвящать в них моего практичного брата. По скольку Благослав никак не отставал от меня, в один пре красный день, просто чтобы он успокоился, я выпалил первое, что пришло мне в голову: «Ну, не знаю, может быть, займусь химией или чем-нибудь таким».

На Рождество я получил десяток книг по химии, огром ную таблицу химических элементов и жизнеописания выда ющихся ученых.

Благослав желал мне добра, и, несмотря на то что иног да я задыхался от его внимания, я продолжал приезжать к нему каждую неделю. Наверное, мне просто хотелось снова иметь семью, ухватить последние искорки семейного тепла, хотя в душе я понимал, что эти поездки были просто, бег ством из Замка.

По правде говоря, я даже любил споры с Благославом.

Но кроме этого я любил путешествия в поезде и не ус тавал наблюдать за пассажирами. Я выискивал каких-ни будь подвыпивших картежников и следил за их игрой. По мню одну острую на язык пожилую даму, которая впадала в старческую забывчивость каждый раз, когда появлялся кон тролер, хотя у нее явно были деньги на билет. Я вслуши вался в разные голоса, застенчивые, настойчивые, пья ные, самолюбивые, раздраженные, пронзительные, мело дичные, и еще я наблюдал за молодыми женщинами.

Я пытался поймать их взгляды. Меня распирали гормоны, так что я предавался мечтам о том, как соблазню их, и на деялся, что по некоему совпадению одни и те же девушки будут встречаться мне в поезде каждую субботу.

Как-то раз я оказался в купе наедине с хорошенькой де вушкой в серо-голубой юбке. У нее были короткие темные волосы, и она была года на два старше меня;

наверное, ей было лет семнадцать.

В старых чешских поездах были купе с двумя скамейка ми друг напротив друга, между которыми, под окном, был откидной столик. Я сидел у столика, а девушка — в даль нем от меня углу купе. Глядя в окно, я мог уловить ее смутное отражение в грязном стекле.

Я напрягал мозги, пытаясь придумать какую-нибудь ост роумную шутку для начала разговора, когда моя попутчица вдруг встала. Она открыла верхнюю часть окна и принялась смотреть на проносящиеся мимо поля. Она стояла как раз передо мной, перегнувшись через столик размером с шах матную доску, и холмик Венеры, ясно различимый под ее узкой юбкой, упирался в край столика. Я поднял правую руку и положил ее на стол. Она не обратила на меня ника кого внимания, тогда я провел рукой по ее юбке, как бы случайно. Она стояла неподвижно, и я стал потихоньку трогать низ ее живота. Девушка по-прежнему наслаждалась свежим воздухом.

Я до сих пор помню, как поддалась тугая ткань, когда я подсунул руку ей под юбку. Телеграфные провода за окном то поднимались над линией горизонта, то снова опуска лись, а я все гладил и гладил волосы на ее лобке. Я был страшно возбужден, а она оставалась спокойной и даже ни разу не посмотрела на меня.

Прошли минуты, а может быть, и часы, пока поезд не затормозил перед какой-то сельской станцией. Девушка внезапно очнулась. Она захлопнула окно, подхватила сумку и направилась к двери. Я попытался поймать ее взгляд, но она не смотрела в мою сторону. Она открыла дверь купе и вышла.

Я опустил окно и высунулся, чтобы увидеть, как она выходит из поезда. Она так и не оглянулась. Она шла вдоль вагонов не глядя на меня. Я уставился на низ ее живота, обтянутый узкой юбкой. Поезд тронулся и провез меня мимо нее. Я был всего в нескольких ярдах от ее лица, я пытался пронзить ее взглядом.

Она шла, покачивая аппетитными бедрами под тугой серо-голубой тканью, глядя прямо перед собой, а я гадал, чувствовала ли она влагу между этими упругими ляжками, и нюхал кончики своих пальцев, от которых исходил восхи тительный аромат девичьего тела, и думал, насколько же странно все в жизни, как же непонятно, что эта девушка, которая только что разделила со мной самое сильное эроти ческое волнение в моей жизни, даже не посмотрела на меня.

Вацлав Гавел Однажды осенью в Подебрадах меня назначили ответ ственным за группу младших мальчиков. Они были на че тыре года моложе меня, и я должен был стать им старшим братом и наставником. Меньше всего на свете я хотел иг рать в папу, но эта работа считалась обязательной.

Мои новые соседи по комнате все еще ненавидели дево чек. Их бездумные разговоры вгоняли меня в сон. Их инте ресы и энтузиазм действовали мне на нервы. Они казались такими наивными, такими несчастными, такими малень кими детишками, что я старался проводить как можно больше времени вне нашей комнаты.

Среди моих подопечных находился пухлый мальчуган с умным личиком, который поразил меня своим послушани ем и вежливостью. Я подумал, что ему не избежать участи «раба» в спальне, но этот мальчик не был Фердой. Со вре менем я увидел, что его товарищи по комнате относятся к нему с дружеским уважением.

Его звали Вацлав Гавел, и в нем уже чувствовалась та внутренняя сила, которая позже помогла ему пережить тя желые годы тюремного заключения, десятилетия надзора и преследований со стороны коммунистического правитель ства, а также и все сложности демократического президент ства.

Как-то раз наша школа получила в подарок велосипед, и после уроков мы учились кататься. Нужно было сесть на тя желую махину во дворе Замка, выехать на площадь, объе хать вокруг памятника королю Иржи и вернуться к группе мальчиков, нетерпеливо ожидавших своей очереди и вы крикивавших всякие глупости. Весь путь составлял не более сотни ярдов.

Раньше я ни разу не садился на велосипед и чуть не упал, когда объезжал белокаменный королевский пьедес тал, но ощущение хрупкого равновесия и скорости было так чудесно, что я сразу же занял новую очередь.

Вскоре после меня на велосипед с помощью нескольких товарищей вскарабкался Вацлав Гавел. Он был моложе нас, и велосипед оказался явно велик для него, но помощ ники подтолкнули его, и ему удалось привести машину в движение. Он кое-как проехал по двору, выехал из ворот и поехал дальше, мимо памятника королю Иржи.

Он не выполнил положенного поворота и продолжал яростно крутить педали, пересекая площадь. Стало совер шенно ясно, что он собирается угнать подаренный велоси пед, и мы потрясенно глядели ему вслед. Последним, что я увидел, был Гавел, ехавший прямо и упорно в направле нии Нимбурка.

Профессор Хофханс, отвечавший за наши занятия, раз говаривал с привратником и не заметил, что случилось, пока кто-то не затянул насмешливую песню, к которой вскоре присоединились все мальчики: «ГА-BEJI СБЕ-ЖАЛ!

ГА-ВЕЛ СБЕ-ЖАЛ! ГА-ВЕЛ СБЕ-ЖАЛ!» У Хофханса был мотоцикл, но он — профессор — не мог просто вскочить на него и броситься в погоню. Про фессор должен делать все как положено, поэтому он резко приказал нам замолчать и пошел в Замок. Через десять ми нут он вышел обратно в кожаных штанах и куртке, в шле ме, очках и перчатках до локтей. Он отпер гараж, вывел мотоцикл, завел его, надвинул очки на глаза и пустился догонять велосипед.

К тому моменту, когда Хофханс догнал Гавела, тот уже проехал половину пути до Нимбурка. Профессор поравнял ся с ним:

— Что ты делаешь, Гавел! Остановись и немедленно сойди с велосипеда!

— Господин учитель, но я не знаю, как повернуть или остановиться! — простонал Гавел. — Я уже несколько раз пробовал, но я не достаю ногами до земли. Что мне де лать?

У Гавела были слишком короткие ноги — он боялся повернуть и еще больше боялся упасть, поэтому он и продолжал ехать по прямой. Пришлось Хофхансу заехать вперед, сойти с мотоцикла и поймать мальчика. Совре менная чешская история остается в неоплатном долгу пе ред ним.

Спустя несколько лет, в Праге, когда наша разница в возрасте уже не имела никакого значения, мы с Вацла вом подружились. Гавел происходил из семьи старых пражских финансистов, и из-за этого после революции ему нельзя было поступать в университет. Он ходил на какие-то вечерние курсы, чтобы получить диплом о выс шем образовании. Кроме того, он, кажется, был знаком со всеми в мире искусства. Мы оба баловались в то вре мя стихами, и Гавел взял меня в гости к двум великим чешским поэтам нашего века — Владимиру Голану и Ярославу Сейферту.

Из этих двух визитов мне лучше запомнился вечер у Го лана.

Владимир Голан жил с женой и дочерью на острове Кампа, под средневековым Карловым мостом, в самом сердце Праги.

— Он много лет не выходит из этой квартиры, — сказал мне Гавел по дороге. — Он просто не желает выходить, пока другие поэты в этой стране сидят по тюрьмам.

Был ясный солнечный день, но поэт с лицом, напо минавшим голову ворона, принял нас в комнате с зак рытыми ставнями. Она освещалась единственной лампой, отбрасывавшей причудливые тени на стены. Голан похо дил на зверька в норе, но он был дружелюбно настроен и интересовался нашими делами. Когда мы собрались с духом и застенчиво спросили его, не мог бы он прочитать нам что-нибудь, он показался польщенным. Он читал свои сложные, глубоко духовные стихи просто, без ка кой-либо театральности или показухи, но очень убеди тельно.

Я помню, какое мощное впечатление произвел на меня этот сильный поэт позже, когда я прочел поэму Сейферта, где тот говорит о смерти всех поэтов его поколения, кото рые были ему дороги. О Голане, скончавшемся незадолго до этого, Сейферт писал:

В эту проклятую птичью клетку Чехии он кидал свои поэмы с презрением, словно куски кровавого мяса.

Но птицы боялись.

Спустя много лет, когда мы вспоминали дни в Подебра дах, я узнал, что у Гавела осталась в памяти занятная исто рия. Она относится к тем временам, когда я был его на ставником.

Однажды утром Гавела вызвали в кабинет директора.

— Пан Гавел, — строго сказал Ягода, — мне сообщи ли, что вы вели себя аморально по отношению к самому себе.

Гавел до сих пор уверен, что я, будучи его наставни ком, донес на него, но это не так. Я не только никогда в жизни ни на кого не доносил, я, как и он, был амораль ным по отношению к самому себе.

Однажды ночью в нашей спальне я подслушал, как Га вел рассказывал кому-то, какое это шикарное место — пражское кафе «Манес». Он сказал об этом вскользь, но я запомнил. Гавел происходил из богатой, утонченной се мьи, так что он разбирался в делах такого рода, а некото рая осведомленность о симпатичных кафе в Праге всегда це нилась провинциальными девушками. И, как это часто бы вает, случайно услышанное замечание, незначительное со впадение, нечаянный жест могут изменить весь ход вашей жизни.

Через какое-то время, может быть, в 1947 году, я опоз дал на мой субботний поезд на озеро Махи и, повинуясь внезапному побуждению, пошел по главной дороге к выез ду из Подебрад. Я думал, что сумею найти попутную ма шину. Все равно докуда.

Мне повезло. Водитель остановившегося грузовика довез меня до самого центра Праги. Прага — большой город, но лишь с двумя вещами в нем меня связывали эмоциональные узы. Это были мой двугорбый верблюд и шикарное кафе «Манес».

В пражском зоопарке содержалось целое стадо верблю дов, и все они были похожи друг на друга, так что я сел в автобус и поехал обратно в центр города, где и пустился на поиски кафе «Манес». Найти его не представляло труда.

Великолепное заведение на берегу Влтавы выглядело совре менным и чистым. Там были хорошенькие официантки, дамы в мехах, маленькие девочки в белых носочках и цветы на мраморных столиках;

действительно, это было шикарное кафе. Мне хватило денег, чтобы заказать небольшую пор цию яиц по-русски. Это было очень вкусно. С яйцами я съел парочку соленых рожков, и ел я как можно медлен нее, наслаждаясь наперченным салатом с салями, подавав шимся с крутыми яйцами. Спустя двадцать минут я вытер губы толстой полотняной салфеткой и отправился обратно в Подебрады, ощущая свою принадлежность к высшему све ту.

После этого дня я неоднократно мерз по субботам на обочинах областных дорог и голосовал проезжавшим води телям. Иногда это длилось часами, иногда занимало целый день, но в конце концов я обязательно добирался до мра мора и дамаста столиков кафе «Манес» и вкушал блажен ство. на протяжении двадцати минут. Я больше ни разу не сходил в зоопарк, ни разу мне не пришло в голову заняться в Праге чем-нибудь еще. Но именно с тех пор яркие огни города стали притягивать меня, словно мотылька, и я по нял, куда я отправлюсь, окончив школу в Подебрадах, я понял, что другого места в мире для меня не будет.

Наконец-то мужчина В феврале 1948 года в Чехословакии пришли к власти коммунисты. Сталин усиливал хватку на всех территориях, освобожденных Красной Армией во время войны, так что у чешских политиков появились советские наставники.

В Италии Витторио Де Сика монтировал «Похитителей велосипедов».

В Праге коммунистический министр культуры Вацлав Копецкий, с которым не раз пересекутся мои дороги в предстоящие годы, громил чешскую буржуазию в речи, пе редававшейся по национальному радио: «Мы заткнем вам глотку нашими пулями!» Он задавал тон политическим дис куссиям на ближайшие сорок лет.

В Подебрадах революцию почти не заметили. На улицах ничего не происходило, а радио у меня не было, и един ственное, что бросилось в глаза, так это то, что старше классники внезапно заболели коммунизмом. Они проводи ли страстные митинги, подписывали воззвания, размахива ли транспарантами, говорили об окончании эксплуатации человека человеком.

Я был всего на пару лет моложе их, но, как ни стран но, в нашей компании никто не задумывался о таких ве щах. Мы хладнокровно наблюдали за театральным энтузи азмом старших мальчиков. Нам казалось маловероятным, что все вдруг начнут работать по способностям, получая по потребностям, что сильные внезапно с радостью бросятся на защиту слабых, что революция может изменить страсть человека к соревнованию.

В ту весну «Рут», подобно всем прочим гостиницам в стране, была национализирована как капиталистическое средство эксплуатации пролетариата. То, что мы не нани мали служащих, а гостиница работала только летом, не имело значения. У меня не было другого жилья, поэтому за мной временно оставили комнату в гостинице.

Когда закончился учебный год, я поехал в «Рут» один.

Оба старших брата поселились в том же районе, я не был отрезан от них. Однако я освободился от их надзора и мог подумать об осуществлении моих планов на лето года — в эти планы входила потеря девственности.

Когда я приехал на озеро Махи, брат сказал мне, что нашу «Рут» арендовали для проведения двухнедельного интенсивного семинара по «социалистическому моделиро ванию одежды». Я не мог поверить в свое счастье.

Я помчался в дом и обнаружил, что в нем полно моло дых женщин. Беда в том, что при социализме манекен щиц отбирали не по внешнему виду, а по политической зрелости.

Тем не менее я часами сидел у окна и наблюдал за заня тиями. Домашнего вида девочки немного занимались гим настикой, а потом садились обсуждать проблемы марксиз ма-ленинизма. Они умирали от тоски, и я быстро присмот рел самую хорошенькую и начал с ней настоящую дуэль взглядов. Это была невысокая девушка с мальчишеской фигуркой, крепкими бедрами, короткими темными волоса ми, нежной кожей и вполне обычным личиком, и она без застенчиво пялилась прямо на меня. Если я строил ей рожи, она улыбалась, так что я мимикой начал приглашать ее к себе в комнату. Она показала жестами, что хотела бы, но не может.

Она не лгала. Коммунисты отличались пуританским взглядом на жизнь, и у девушек был строгий режим. Их пухлые инструкторши с прыщавыми лицами надзирали за ними не хуже бдительных сицилийских дуэний. Я пытал ся бродить по коридорам поздно вечером и рано утром, но мне ни разу не удалось обменяться больше чем парой слов с моей социалистической манекенщицей. Ей было шестнадцать, как и мне, она приехала из маленького городка в Моравии и надеялась через пару лет поступить в школу в Праге. Она сказала, что ей было бы при ятно, если бы я показал ей окрестности, но она просто не представляет, как улизнуть, даже на короткую про гулку.

Улыбок и коротких разговоров оказалось достаточно, чтобы вдохновить меня на создание поэмы, в которой я на зывал ее моими Моравскими Глазками, но не успел я по казать ей свое творение, как двухнедельный курс марксист ско-ленинского моделирования подошел к концу. В пос ледний день семинара я столкнулся с одной инструктор шей. Я решил рассказать ей о моих лирических чувствах к Моравским Глазкам, потому что не знал, что еще я мог сделать. У инструкторши были усики и неправильный при кус, но она была старше и опытнее меня, и я не успел даже рта раскрыть.

— Ты что, надо мной смеешься? — накинулась она на меня. — Ты сидел у окна, как ящерица!

Она высмеяла меня, но пообещала прислать Моравские Глазки на берег озера в восемь часов вечера. Я собирался играть в карты с ребятами постарше, но поспешил принес ти им свои извинения.

— Простите, ребята, но у меня свидание.

— Ни фига себе! А с кем?

— Видели эту манекенщицу из Моравии?

— Может быть, она сделает из тебя мужика, а? — драз нились они. — Случались вещи и более странные!

— Может быть.

Я не мог положиться на волю случая. Я почистил брюки, футболку и теннисные туфли и пришел на берег за полчаса до назначенного времени. Пробило восемь. Время шло. Я лю бовался закатом. Я давил комаров на шее. Я вспоминал, как беззастенчиво Моравские Глазки рассматривала меня, и не мог представить себе, что она обманет.

Наконец в девять часов я увидел тень на дорожке, веду щей от гостиницы к озеру. Тень походила на девушку, и мое сердце забилось. Но это оказалась лишь посредница, инструкторша, которая пришла сказать мне, что Моравс кие Глазки заболела и не придет. Я был так потрясен, что не заметил ни нарядного платья наставницы, ни приятного духа соперничества, исходившего от нее. Ей было далеко за двадцать, и она казалась мне старухой;

мне даже в голову не пришло, что болезнь Моравских Глазок может огорчать ее не так сильно, как меня.

Мы разговорились. Я довольно быстро признался в сво ей невинности и довольно быстро после этого признания лишился ее. Это произошло на песчаном берегу, покрытом сухими сосновыми иголками, комары пищали над моим ухом, а инструкторша по социалистическому моделирова нию со знанием дела занялась деталями. Мне не пришлось возиться с ее лифчиком или шарить между ее ляжками.

Мне не удалось согрешить с моей любовью, моей музой, моими Моравскими Глазками, тем не менее я мог гордить ся собой.

На следующее утро я проснулся поздно и еще лежал в постели, когда манекенщицы собрались и уехали.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |





© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.