WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«аст зебра е москва УДК 821.161.1-2 ББК 84 (2Рос=Рус)6-6 Ф51 Художественное оформление Андрея Рыбакова Фотография на обложке Валерия Плотникова Редактор-составитель Марина Невзорова Подписано в ...»

-- [ Страница 2 ] --

на голосование «против», на откровенное пре­ дательство... Не будем сейчас никого судить. Мы уже выведены такими, как порода людей. А ведь за отказ подыгрывать властям в наши времена не убивали, не сажали. Но ты мог чего-то лишиться:

квартиры, путевки, мог стать невыездным. Каза­ лось бы —пустяк. Ж иви себе и живи, но...

Слава Богу, были люди, которые шли против любой ценой, в лагеря шли, это уже героическая позиция. По ним нельзя равнять всех людей. Но 1 5 Ле о нид Фила т о в равнять хотя бы на уровне умения сказать: нет, извините, не могу, —надо. Даже это требовало невероятного благородства. Один человек, не желавший присутствовать на собрании, когда Солженицына исключали из Союза писателей, взял и заболел. По нашим понятиям: он честный человек, чуть ли не Данко. Вот ведь, какое помель- чание личности...

1991 г.

* * * Я думаю, что по существу, ничего не изменилось.

Просто происходит массовая истерия. Какой-то то­ тальный страх и паника охватили людей. Сейчас на Тверской в девять вечера никого не встретишь. Да что такое происходит в самом деле? Ограбят тебя, убьют? А если дома отсидишься, живой останешься?

Кирпич, как известно, никому на голову ни с того ни с сего не сваливается. Все в руках Божьих.

А страх —от потери собственного достоинства.

Но утративший его человек боится всего на све­ те. Правда, тут есть и частичная «заслуга» наших средств массовой информации. Я никого не осуж­ даю и в злых намерениях не подозреваю, но нельзя же так сосредоточиваться лишь на дурном, как будто в стране ничего хорошего не осталось. Не­ правда все это! Солнце было и осталось! Женщина 1 5 О с в о б о д е была и осталась! Если уж на то пошло, давайте перейдем на категории вечные.

Я не поверю, что мы уж такие государствен­ ники, что от беды О течества у всех исчезли нормальные человеческие желания. Чушь! Еще кое-где есть и трава, и люди улыбаются. Нельзя же в самом деле собственную жизнь ставить в прямую зависимость от режима или перемены власти. Был Горбачев —шесть лет попеременной радости и уныния. Теперь Ельцин, то ли радость, то ли уныние. Верой, надеждой, любовью всегда жил человек. Это только в нашей извращенной стране можно заразиться общим недомоганием и умереть. Это только ненормальный мыслит глобализмами.

Я вовсе не за то, чтобы быть равнодушным к судьбе страны. Сопереживать надо. Страшные вещи происходят на всей земле. Но все равно ос­ тается надежда. Есть какие-то вечные приоритеты.

И они за жизнью, а не за политикой.

* * * Нормальной жизни никогда не было. Раньше люди ходили в кино, писали письма артистам, занимались чем угодно, восполняя недостающее.

Создавали собственную фабрику грез. Теперь же 1 5 Ле о нид Фила т о в все кинулись в политику. Но нельзя же впадать в глупость —она без берегов, она смертельна.

Когда Пушкин умирал, ему говорили: «Ты кри­ чи, кричи, легче будет». Он отвечал: «Не буду. Там Наташа, ей и так плохо». Ему: «Ты с ума сошел?

О чем ты сейчас думаешь?» И Пушкин ответил:

«Что за глупости? Что, я не сумею победить этого вздора?» Вот позиция! Конечно, есть много поводов для печалей, но нельзя забывать, что «уныние есть смертный грех». Слишком дорогой пода­ рок —жизнь, чтобы тратить ее на вздор.

Не было такого, чтобы небеса дарили нашей грешной земле безоблачную жизнь. В этом ключ к пониманию бытия. Абсурд —втащить ушедшее в сегодняшний день. Учиться у прошлого надо, а реанимировать его нельзя.

1992 г.

* * * Нам все время что-то мешает жить. Мы все ищем виноватых, но...

Не переменится мир к тебе, если ты сам качест­ венно не поменяешься. Скажи себе, что ты плохой.

Нет, это святой может сказать, а средний никогда не признается, что он свинья. Как он завистлив, как пуглив, как требователен к другим и невзыска­ 1 5 О с в о б о д е телен к себе. А ведь это единственно возможный путь —к себе и миру через себя. Да, он трудный, мучительный, порой, ох какой горький и непри­ ятный. Но единственно возможный. Уж если мы все такие эгоисты, то обожай себя и в этом, в муках душевных. Пойми, что и в этом ты корыстен.

В конечном счете обеспечить бессмертие души —это тоже корысть. Но лучше будь корыстен так, это все-таки поступательное движение, если не к полному совершенству, то хотя бы к очищению.

И у меня, как у всякого человека, есть грехи. Я пы­ таюсь быть лучше, но не всегда это выходит. Даже чаще не выходит. Но только это может помочь облегчить душу.

1992 г.

* * * Дух разрушительства имеет свое объяснение. Разо­ брал же народ по кирпичику Бастилию. В символах тоталитаризма заключена большая отрицательная энергия. Хочется ее сбросить. Только как сбросить то, что является твоей историей? Наивна вера, что, разрушая идола, мы освобождаемся от самого яв­ ления. Оно было. Оно есть. Оно впиталось в наши поры. И вот орава взрослых людей наваливается на памятник. Сбрасывает с души тяжкий камень.

Понимаю. Но хочу спросить: «Полегчало?» 1 5 Ле о нид Фила т о в И еще. Ломать мы умеем, делаем это быстро.

А построить? Причем за столь же короткий срок и что-нибудь стоящее? Свобода рушить... Как все просто и доступно!

* * * Мы живем сегодня в безвекторном пространстве.

То, что вчера выглядело ром антично, сегод­ ня —смешно. То, что вчера было хорошо, сегод­ ня —отвратительно. Нельзя долго играть в игры неплодоносные, не дающие результата. Так можно выйти в круг и зайти к себе в тыл. Для меня стано­ вится все очевиднее, что страна расслаивается на два края: на людей, у которых существует чувство Родины, я не имею в виду кликуш из числа нацио- нал-патриотов, и временщиков, тех, кто живет по принципу «гуляй, рванина», хватай, беги и пропади все пропадом.

В чем ужас сегодняшнего дня? Да в том, что народ склоняют или склонили к мысли, что де­ мократия в России невозможна. И виноваты мы.

Так ликовали, так радовались, что вора-то и не заметили.

Наверное, единственный выход —тихо делать свое дело. Видоизмениться, сменить шкуру, делать что-то сверх, хотя душу, конечно, не поменяешь.

И от сознания, что ты сегодня неинтересен, что 1 5 О с в о б о д е пришли другие, избавиться трудно. С таким ощу­ щением сегодня живут многие. Да, было плохо.

Но ведь люди жили, и им не вычеркнуть свое прошлое. И Булгаков жил, и Домбровский, и Ша- ламов. Вот, вычеркни. Не получится.

1993 г.

* * * Климат бездарных людей сегодня. Все поменя­ лось, причем по строго оборотному принци­ п у —чем бездарнее, тем закономернее, что он окажется поющим или пишущим, или начальни­ ком большим. Чем глупее, невежественнее, тем будет выше.

Люди свободы —шиши в кармане держали.

Говорили: если бы дали развернуться. Ну, дали вам свободу, вытаскивайте, что у кого есть. Все ящики пустые. Ни у кого ничего нет. Булгаков.

Платонов... Им-то режим не помешал состоять­ ся. Ж ить мешал, а писать — нет. Поэтому все эти всхлипы: «В то время...» Оставьте, вы этим покрываете, что вы все пожиже, поглупее, поне­ образованнее. «А сейчас нам вот эти мешают».

Всю жизнь вам будет кто-то мешать. Таланта нет, ума и таланта.

2002 г.

1 5 Ле о нид Фила т о в * * * Грубо говоря, сегодняшний период —проверка на вшивость. Когда разговоры о том, что не пускают, не дают —кончились. И возникает вопрос: а что ты можешь? И выясняется, что не больно густо.

И начинаются, как говорит Никита Михалков, интеллектуальные мастурбации. Но когда за этим нет живой жизни никакой... Преломлять можно, что угодно. Надо понять, что есть основа. От чего танцуешь.

2002 г.

* * * Нельзя вставать в потребительскую позу. Люди неленивые, знающие грамоту, не разучившиеся читать, найдут путь борьбы с телевизором, с шоу-бизнесом, с огромным количеством дура- ков-пророков, которые каждый день выступают по «ящику» и по радио. А кто их спасет? У стада есть пастухи. Пастухи ведут к пропасти. Только если у кого-то проклюнется сомнение: «А может туда не надо?» —и он не пойдет, то сможет спасти самого себя.

2001 г.

1 6 6- На похоронах Владимира Высоцкого В спектакле «Владимир Высоцкий» В спектакле «Мастер и Маргарита» На репетиции С Юрием Любимовым С Владимиром Цветовым, Комаки Курихара и Ниной Шацкой С Александром Стерниным и Юнной Мориц С Александром Розенбаумом С Павлом Лебешевым и Владимиром Ильиным на съемках фильма «Сукины дети» С Вениамином Смеховым С Владимиром Качаном и Михаилом Задорновым С Георгием Жженовым О с в о б о д е * * * Это не сегодня началось. Давно известно, что деньги —зло. Объективное зло. Они растлевают душу, развращ аю т человека, делают его дура­ ком, негодяем. Но деньги были всегда, и при этом рождались гении и жили хорошие люди в большом количестве. Нельзя применить такую простую формулу: отключим телевизор, радио, уничтожим газеты и сразу станем чище. Ничего подобного. Это всегда индивидуальный труд. Не массовый. Массы можно только научить читать, буквы выучить. А заставить массово думать не­ льзя.

Другой вопрос —направление. Но везде есть ЛЮДИ, везде. Еще живы советские ортодоксаль­ ные учителя, которые с некоторой примесью ханжества все-таки сообщают детям нечто важное.

Хотя бы про того же Пушкина...

2001 г.

* * * Телевизор у нас унижающий. Не потому что он такой-сякой, аморальный. А потому что пошлый безумно. Пошлый не на уровне голых задниц, а на уровне всех этих улыбающихся пошляков. Меня оскорбляет, что я его наблюдаю. Один сам себе так 7- Ле о нид Фила т о в нравится, особенно когда нападает на знаменитых соотечественников. Но надо же, чтобы кто-то ска­ зал: «Так нельзя, понимаешь? Нельзя!» Ему, поди, и в голову не приходит, что он пошляк. Ведь ежу понятно, зачем нападает. Хочет быть значитель­ ным, замеченным...

2002 г.

* * * Печально, умные люди, а занимаются ерундой собачьей. Тревожатся, как бы их не забыли. За­ чем? Это все советская демагогия: надо прино­ сить пользу. Не делай вреда, народ тебе скажет спасибо.

* * * Разве это лозунг умного человека: «Хотите жить, как в Париже?» А как в Париже? Как живут в Париже? Кто как. Полно клошаров. В связи с аф­ риканизацией Европы там на улицах черт-те что творится. Не пройти из-за говна, прошу прощения.

На полном серьезе такие лозунги не вывешивают.

Это говорит об истинном отношении демократов к народу.

1 6 О с во б о д е * * * Я не принимал новую постгорбачевскую власть.

А люди не понимали, как это можно не любить демократов? Можно. И это совсем не означает, что я разделяю большевистские взгляды. Прос­ то демократы —это не те люди, которых я могу уважать, оценивая их поступки на уровне «хоро­ шо —плохо».

Плохо, что страна обнищала? Плохо. И ни­ какие обоснования тут неуместны. Цель не мо­ жет оправдывать средства, все это демагогия.

Беспризорники —это плохо? Плохо. П рости­ тутки —тринадцатилетние девочки —хорошо или плохо? Плохо. А раз плохо, то, значит, все, что связано с этими людьми, именующими себя демократами — плохо. Значит, они не просто где-то ошиблись, а запальчиво кинули народ, огромную нацию в бездну, пропасть. Не надо было бежать впереди прогресса и кричать: «Мы знаем, куда идем!» Не знаете! Весь мир живет так, а в России надо было по-другому. Как по-дру- гому, не знаю. Я не звал никого в новую жизнь, хотя понимал, что старая остро нуждается в корректировке.

7* 1 6 Ле о нид Фила т о в * * * Конечно, как сказал недавно Вадим Непомнящий про все эти знаменитые гайдаровские «будем, как они, научимся...» Не научимся никогда! Вот в чем дело: другая, как это не пошло звучит, мен­ тальность, другое геополитическое нахождение.

Миссия и задача России были в том, что она слу­ жила буфером между развивающимся Западом и крайне агрессивным Востоком. И на такой ог­ ромной территории Восток просто «заблудился».

Это, конечно, было неосознанной миссией, но так получилось. И так будет всегда. Потому что, если эта территория станет такой же, как Запад, или такой, как Восток, образуется некая «черная дыра», которая вообще взорвет мир.

* * * Хочешь, не хочешь, но я никогда не ощущал себя «гражданином Советского Союза». Как-то прожил себе и жил. Не было у меня такого ощущения, что я в какой-то семье. А с годами оно появилось. Можно объяснять это постарением, осентименталивани- ем, но я думаю, что в свое время это происходит у многих. Виной этому, в первую очередь, конечно, разобщенность. Это и на культуре сказывается, и 1 6 О с во б о д е на качестве языка —на всем. И самое главное —это, конечно, наши бедные русские люди, которые остались там, за пределами нынешней России.

Там другое, неблагодарное отношение к своим согражданам.

Как ни печально, но все объяснимо. Диалек­ тика, сколь ни банально это звучит. И хаять при этом кого-то —довольно глупое занятие. Узбеки, к примеру, вдруг очнулись: самосознание у них национальное проснулось и все такое, этот мо­ мент неизбежен. Или киргизы —так много у них в республике было сделано, так хорошо они гово­ рили по-русски —и вдруг такое отторжение. Пусть не враждебное, но национальное, оно все равно сидит в человеке. И хотя желание как-то воспрять самому за счет других —это, конечно, недально­ видно и глупо, но это происходит естественно, как бы само собой. Поэтому не укоришь, такого следовало ожидать.

* * * Не хочется говорить о вещах, которые без конца можно обсуждать —об ущемлении людей не только в национальном плане, но и вообще о бедности, о нищете. Все это общие места. Но в первую оче­ редь это сказалось на состоянии культуры. Мне 1 6 Ле о нид Фила т о в кажется, что сегодня культурный уровень падает, и не только в бывших республиках, но и в Рос­ сии тоже. Говорят: вот будет экономика, будет и культура... Чушь! С чего это она вдруг возьмется?

От нищеты? Бедность, бывает, рождает гениев, нищета —никогда.

* * * У меня в спектакле «Еще раз о голом короле», кото­ рый идет в «Современнике», есть такой диалог:

—Не учинили мы переворота.

—К победе нас не вывела стезя.

—Мы не учли специфику народа.

—Такой народ планировать нельзя.

Так что в своих прогнозах обломились все глы­ бы павловские и иже с ними —политтехнологи всех мастей. Русский народ нельзя прогнозиро­ вать. Так же, впрочем, как и осколки советского народа, то же самое можно сказать и о киргизах, и о белорусах —обо всех.

В Белоруссии, конечно, будет по-другому, там другой народ. Или возьмем Украину. Ее геополити­ ческое положение рождает такие амбиции! И вро­ де бы возможности большие, а умения ими распо­ рядиться нет. Кто виноват? У нас всегда —евреи, а там, конечно, москали. Кто же еще? И на этой 1 6 О с во б о д е почве возникает национализм. И в национальные герои выходят Бандера, Мазепа... А Богдан Хмель­ ницкий, конечно, предатель. Вот оно, это самое великодержавие при отсутствии реальной осно­ вы. Ну, хорошо, раньше вам москали мешали, но сейчас-то уж никто не мешает, даже русский язык упразднили, а умения как не было, так и нет.

* * * Новое поколение уже не назовешь «другой Росси­ ей». Скорее, они будут тем, чем мы хотим называть себя сейчас: граждане мира. Они не будут бояться ассимиляции. Правда, обидно, если забудется рус­ ский язык. В нем слишком много русской культуры.

Слишком много.

ТАГАНКА Еще студентом вместе с одним из педагогов при­ шел к Любимову. Этот театр уже был успешным, уже были там свои имена, в общем, считался очень интересным. Я показался, понравился.

Хотя некоторые мои педагоги говорили: «Ну, зачем ты туда идешь? П ойми, Таганка — это индустриальный театр, там органично разгова­ ривающему артисту делать нечего. Там все орут, перекрикивая вращ аю щ иеся балки, скрипы, шумы, падения». Но я остался на Таганке и рабо­ тал до тех пор, пока не произошло это несчастье с Любимовым, когда мы, несколько человек, покинули в знак протеста Таганку и ушли в «Сов­ ременник». Вместо того чтобы сделать это тихо, 1 7 Ле о нид Фила т о в мы еще устроили в «Современнике» довольно громкое выступление. Тогда это было нашим театральным стилем. Но мы не учли контекста времени. Любимов остался за рубежом, и все это превратилось в политику.

* * * Поступление в Театр на Таганке сильно повлияло на меня, заставило думать определенным образом, что-то любить, что-то ненавидеть, дало основу всему дальнейшему мировоззрению. Я не говорю о профессиональных навыках, их можно было получить и в других театрах. Но самое главное, что Таганка свела меня с большим количеством замечательных людей, не говоря уж о товарищах по сцене.

Ю рий Любимов собрал в театре цвет твор­ ческой интеллигенции —писателей, композито­ ров, ученых, которые, собственно, и занимались воспитанием нас, молодых актеров. Это был так называемый расширенный художественный со­ вет, задача которого была служить советниками и защитниками от внешних врагов, то бишь, чи­ новников от культуры. Там были такие мощные личности, как Евтушенко, Вознесенский, Ахма­ дуллина, Окуджава, Самойлов, Абрамов, Можаев, 1 7 Та г а нка Трифонов, Шнитке и Денисов. Общение с такими людьми не может пройти бесследно.

1992 г.

* * * Я очень любил шефа. Я ни с кем, кроме него, не мог репетировать. Может быть, и от Эфроса, ко­ торый взял Таганку после отъезда Любимова, ушел отчасти поэтому, а не только из-за принципов...

Своей вины перед Эфросом я, кстати, не отри­ цаю, да и как я могу ее отрицать? Смерть —катего­ рия абсолютная. Но и после его смерти, сознавая свою вину, я говорю: он мог по-другому прийти в театр. Мог. Нужно было начать с переговоров с труппой, заручиться ее согласием, проявить уважение к людям. В своем первом обращении к актерам он мог бы сказать: «У меня в театре нела­ ды, у вас драма, давайте попытаемся вместе что-то сделать. Юрий Петрович вернется и нас поймет».

Он не сказал этого. Он пришел, как поставленный свыше начальник к холуям, которые будут делать то, что он скажет. Я защищал мир, который не был таким, этот мир был моим. Приходить в него нужно было по-людски. И поэтому первая речь Эфроса в труппе была встречена такой гробовой, такой могильной тишиной.

1 7 Ле о нид Фила т о в * * * Эфроса уже нет, я очень надеюсь, что это про­ изошло не из-за тех наших боев. Он не ожидал, что Таганка примет его приход как оскорбление, и я до сих пор считаю, что он был обязан подумать, прежде чем соглашаться. Эфрос, человек редкого душевного чутья, не сообразил, что это социально, да и морально, некрасиво.

* * * Отношения с Юрием Петровичем Любимовым всегда были с моей стороны пиететные —отноше­ ния ученика к Учителю. Я совершенно бессилен перед талантливыми людьми и не желаю вступать с ними в оппозицию, но из-за моего характера у меня были с Юрием Петровичем и конфликты.

Он считал, что я безумно экстремален, а я считал и считаю, что он безумно экстремален.

Одна из наших первых размолвок произош­ ла, когда он назначил меня на роль М астера.

Я доказывал, что Мастера сыграть нельзя —это облако духовности. У него, как у персонажа, нет пространства драмы. В инсценировке Мастер появляется лишь в двух сценах. Мне казалось, что если кто и сможет сыграть Мастера, то человек с 1 7 Та г а нка биографией, например, сам Юрий Петрович, се­ дой, измученный человек, смертельно уставший, со своей судьбой. Или —Смоктуновский.

А если появлюсь я, молодой человек, без авто­ ритета, с быстрыми руками и ногами, то кто же поверит, что это Мастер? Кто его измучил? Где, почему? Все это будет неправдой. Любимова я так и не убедил тогда, и он на меня очень обиделся.

Несколько сезонов я все-таки играл Мастера, а потом отказался.

* * * Сказать, что я был любимым актером, не могу.

Хотя в течение многих лет Юрий Петрович на­ значал меня на главные роли. В «Преступлении и наказании» я должен был играть Раскольникова, в «Борисе Годунове»—Самозванца. Но всякий раз это совпадало с моими делами в кино, и я, по молодости лет, очень спокойно променивал театральные репе­ тиции на съемки и считал, что это правильно.

* * * Надо отдать должное благородству Любимов;

а.

Степень моей дерзости могла, наверное, произ 1 7 Ле о нид Фила т о в вести удручающее впечатление. Он мало, что мне прощал, но и я давал ему много поводов к неудо­ вольствию. Однако творчески я никогда не был обижен. Выходит, что это я его обижал, я вел себя неправильно.

* * * Но вообще работать с Любимовым всегда было счастьем. Иногда он, конечно, немного подрезал актеру крылья... Но уж если не подрезал, если поз­ волял все —это был праздник несравненный.

1996 г.

* * * Истоки разрушения в общем-то ясны. Театр су­ ществовал на сопротивлении, контекст времени изменился, нужна новая идея. На судьбе театра не могло не сказаться долгое отсутствие Любимова.

Его нынешние приезды, отъезды. Но как бы ни был наш театр политизирован, он был замешан, создан и всегда существовал на любви. А сейчас любовь внутри кончилась —в этом все дело. И зри­ тель это почувствовал и оттолкнулся от нашего театра. На Таганку уже можно купить билет, а в «Современник», например, нет. Потому что там 1 7 Та г а нка не только замечательные артисты и своя школа, но потому что там любовь! Никакие финансовые вливания никакой театр не спасут —только любовь и идея. А тут еще это ускорение смерти и желание доказать (я имею в виду историю с приватизацией этого дома), что сие есть, наоборот, его реанима­ ция. И слова звучат высокие: в защиту учителя, в защиту искусства.

Что изменится от того, что будет введена контрактная система и часть людей выкинут на улицу? Появятся шедевры? Лучше будут играть артисты? Чаще в театре станет бывать Любимов?

Или с притоком долларов театр обретет нечто...

Неправда, не сработает. Сработает, где угодно:

на биржах, предприятиях, но не в искусстве и тем более в театре. Это же русский театр. Только любовь и идея.

* * * Мы все говорим: «Таганка», «Таганка»... Но мы же не стали артистами на Таганке от этого коллекти­ визма. Командой высыпали на сцену. Командой проорали. Командой взяли друг друга на плечи и унесли. Но тогда мы это любили. Это был как бы наш дом, нас здесь собрали. Но мы там были не сами собой —всеми. Не по отдельности. И даже 1 7 Ле о нид Фила т о в Вова покойный... Высоцкий. Он был большой индивидуалист, но даже он в рамках театра дер­ жался очень умеренно. Как все. Таков был закон кадетского корпуса. Он как бы не афишировался, не декларировался, но это было всем понятно:

здесь все ведут себя так.

* * * На Таганке было много индивидуальностей, ко­ торые приняли правила такой игры. На какой-то срок. Это не могло длиться всю жизнь. Люди ста­ реют. Люди устают, и у каждого просится наружу нечто. И тот, кто в состоянии исторгнуть это нечто из себя, тот, конечно, уходит.

И распад театра—дело не случайное. Есть там и некие этические причины, но, мне кажется, в этом есть и более глубокий, мистический смысл.

Стало уходить поколение, а театр делает одно поколение. Второе уже не продолжит никогда, это уже что-то другое. Может делать вид, что он продолжатель —ерунда собачья! Другое поколе­ ние, другие люди, все другое. Поэтому попытка задержаться на этом свете —она нормальна и у тех, и у других. У обеих половинок театра.

Я не могу говорить, что они уж совсем ничего не видят, это было бы неправильно, потому что 1 7 Та г а нка жизнь преподносит какие-то сюрпризы. Иногда даже против очевидного закона. П орой дело решает один успешный спектакль. Он, конечно, не порождает перспективу, но дает время еще немного пожить. Говорить: все равно все будет плохо —нельзя. Никто ничего не знает.

2000 г.

* * * Происходящее —это расплата за то, что мы дольше времени поддерживали несколько полинявшую ле­ генду и ощеривались на любого, кто пытался что- то сказать о Таганке. Надо было вовремя понять, что мы уже не такие, что полиняли шерстки, что трачены молью, а мы все выгибали грудки и кри­ чали: «Нет, мы такие, мы такие!!!» и продолжали обманывать друг друга.

* * * Я не сторонник всяких разделов. Опыт других театров убедил, что это совсем не плодоносный путь. Но я отчетливо понимаю, что раздел —един­ ственная возможность сохранить этот дом. Я бы никак не высказывал свою точку зрения, если бы знал, что Ю рий Петрович гарантирует людям 1 7 Ле о нид Фила т о в работу по профессии в собственном доме и соб­ ственной стране, а не начнет их гнать на улицу. Но гнать людей на улицу, лишать их работы сегодня во время этой чумы...

Пять лет и еще полтора года Любимова не было в стране, а люди продолжали держать этот дом и сохранили его. В своем интервью Любимов сказал, что страна должна пройти безработицу. Должна и все. Она, может, и пройдет. Но почему именно Любимов, живущий сейчас за рубежом, должен стимулировать этот процесс?

Юрий Петрович вернулся, побыл немного и уехал: у него контракты. Но здесь он подписал контракт, обещая, что его контракты за рубежом окончатся, и он начнет работать в стране. Никто не собирается его силком затаскивать на эту террито­ рию. Человек вправе решать, где ему жить. В конце концов, можно приезжать ставить спектакли и от­ бывать за рубеж. Но должна быть определенность.

Люди хотят работать, а не бесконечно играть став­ шие уже допотопными спектакли. Вместо этого, за спиной всех, втайне рождается проект приватиза­ ции театра. Вот это и стало основой конфликта, который продолжается при попустительстве влас­ тей, более того, подогревается ими. А всего-то и надо —исполнить закон, тем более есть резолюция президента. Исполнить, а не рассуждать о «недели­ мости театра», это в адрес чиновников.

1 8 Та г а нка * * * Когда стараниями Губенко, который был во власти, в страну вернулся Барин (так называли Любимова) все были счастливы и не понимали, что долгое пребывание вне Отечества накладывает на чело­ века определенный отпечаток. До его отъезда все эмоции были замешаны на любви и преданности.

Но после возвращения Любимова, люди отверну­ лись, заметив в нем сильные перемены.

* * * История его выдворения, на самом деле, непроста.

И его пребывание за рубежом, и его возвращение имеет демократически бойкое объяснение. Но есть и другая. Не такая красивая версия, о которой мне бы не хотелось говорить.

* * * Впрочем, дело было не только в Любимове. Мы все старели, а театр —дело одного поколения, и продлить его жизнь нельзя, сколько новых сил не вливай. Внутренний кризис Таганки начался, ко­ гда наше поколение устало. Сил на общественные Ле о нид Фила т о в эскапады уже не хватало, да и на спектаклях было тяжело. Одно дело, когда «Пугачева» играют моло­ дые мальчишки, другое—те, кому под сорок —пять­ десят. И сердце не то, и дыхалка сдает, все в поту, и большинство уже не держит дистанцию.

Кроме того, актерская профессия предпола­ гает честолюбие, а одни из нас снимались очень часто. Другие же вовсе не появлялись на экранах.

Но артиста для кино подает театр. На сцене я должен стоять там, где меня видно. Раздражение вырывалось на поверхность: кто-то обижался, кто- то отказывался играть...

* * * Таганка сыграла свою роль и реанимации не подлежит. И сам Ю рий Петрович не подлежит реставрации. Любимов —гений. Не особо образо­ ван, но зато он как зверь чувствовал, что носится в воздухе. Но с годами это чутье исчезает. Тем более что сейчас в стране происходит такое, что не могут сформулировать и молодые люди.

Среза сегодняшней жизни нет в прозе, никто не может понять, в каком, собственно, мире мы живем. Такое у нас сейчас время-безвременье.

Чтобы его увидеть, надо от него отойти.

2001 г.

1 Та г а нка * * * Никаких личных обид на Любимова у меня нет.

Он достаточно долго и убедительно удерживал меня от ухода в «Содружество». Он не обделял меня ролями. Я сам отказался от Раскольникова из-за больного горла, часто уезжал на съемки. Сра­ зу по возвращении он занял меня в «Маленьких трагедиях».

* * * Конф ликт Губенко и Лю бимова был не соци­ альный, а личный. Любимов не пустил его на спектакль, вызвал ОМОН. Это серьезное оскор­ бление. И одновременно за спиной актеров на­ чал решать —с кем он заключает контракты, а с кем —нет. Тогда люди стали примыкать к Губенко:

«Коля спасай!» Он чувствовал свою ответствен­ ность и пошел до конца. Мне показалось, что в этой ситуации надо быть с ним. Невзирая на то что мы в глазах большинства оказались врагами мэтра и чуть ли не предателями. История рассу­ дила так, что победа осталась за Любимовым. Но и сегодня я поступил бы так же. Даже несмотря на мой уход от Эфроса и возвращение «под Лю­ бимова».

1 8 Ле о нид Фила т о в * * * Заслуги и славу, сделанное и возведенное никто у Любимова не отнимает. Но нельзя же считать лю­ дей за плесень на стенах: они служили ему и театру без славы, без званий, безденежно, как гребцы на галере. Ни квартир, ни зарплаты —ничего... Из всей старой Таганки в лицо можно узнать лишь несколько человек.

* * * Таганка мне репутации не делает. Она меня не возвышает, не опускает, и существование театра я никогда не определял. Безусловно, у меня есть какая-то репутация, но в этом заслуга кино.

* * * Совершенно ясно, что история склонит голову на плечо Любимову, но ведь это же не упраздняет морали.

* * * В первый приезд Любимова мы устроили ему грандиозный прием. Достали все, чего в Москве 1 8 Та г а нка тогда было не достать, из кожи вон лезли. Входит Любимов, крайне скептически осматривает все это натужное великолепие. Мы просим что-нибудь написать по случаю возвращения. Он пишет на карточке: «Хорошо живете». Такой был подход.

* * * Когда люди приняли условия игры и вспомнили о законе, в ход тут же пошли все те же совковые понятия — «долг», «учитель», «честь», и Юрий Петрович встал в позу короля Лира. Хотя все на­ оборот: ты замахнулся, а не на тебя замахнулись.

Ты хочешь убивать, а не тебя хотят убивать.

* * * Я не состоял в оппозиции к Любимову и не состою.

Речь идет о том, что Юрий Петрович собирается реорганизовать труппу, а значит, сократить ее со­ став. Иными словами, увеличить количество без­ работных в этой стране. Я не считаю правильным, с его стороны, на закате нашей общей биографии, ему сейчас 75 лет, а также учитывая, что театр переживает не лучшее время, проводить реорга­ низацию. Как будто она чем-то поможет. Нет, она 1 8 Ле о нид Фила т о в призвана помочь только личному благосостоянию семьи Любимова, не более.

Некоторые, как, например, Ростропович, ста­ раются помочь стране, а другие, наоборот—что-то оторвать от нищей страны. При этом им плевать на собственную репутацию, на репутацию других людей. Разумеется, театр не богадельня. Всех не согреешь, безработица неминуема. Но почему ее должен инспирировать человек, живущий за рубежом, понять не могу.

* * * Театра нет. Есть номинация. Иллюзия существования.

В зале пустые места. Билеты на Таганку давно уже можно купить. Юрий Петрович это понял, может быть, раньше других. И сегодня идет спор за здание.

Он хочет распоряжаться и торговать только короб­ кой, а другие пытаются сохранить этот дом. Если не театром, то хотя бы домом для искусства, чтобы в нем не открылся стриптиз-бар или бордель.

* * * Театр погиб. Сегодня Любимов заставляет при­ нимать крещение через выгребную яму. Недавно 1 8 Та г а нка был жуткий случай. Любимов решил заменить исполнителя роли Коровьева в «Мастере и Мар­ гарите» и ввести на эту роль своего актера. Назна­ ченный на ввод артист прямо на спектакле ходил за человеком, играющим Коровьева, повторяя мизансцены, заглядывая, высматривая и все это на глазах Любимова и ничего не понимающей публики. После спектакля у исполнителя роли Коровьева прямо в гримуборной случился сер­ дечный приступ...

А ситуация изгнания Губенко! Стоит белый Н иколай, он пришел играть спектакль «Вла­ димир Высоцкий», а его не пускают в театр.

И безусый омоновец поучает Губенко: «А не надо было плевать в лицо учителю». Щенок! Что ты понимаешь про учителя? И что понимаешь под «плевать в лицо»? И все это снимается, а потом показывается по телевизору строго наоборот.

Я-то понимаю, что это была заказная пресса, заказное обслуживание, как и интервью, в кото­ ром Ю рий Петрович называет меня «Соловьем- разбойником», а Губенко —«верным Русланом».

В нем все шито белыми нитками. Каждый вопрос составлен так, что услужливо содержит вариант ответа.

1 8 Ле о нид Фила т о в * * * Фактически театр разделился на два, один из ко­ торых возглавляет Любимов, другой —Губенко.

Вообще я против всякого раздела, но ситуация стала невыносимой. Я на стороне людей, которых возглавляет Губенко. Я бы просто ушел, но это было бы не совсем хорошо по отношению к части труппы, которую я взял на себя труд опекать. Этих людей просто вышвырнут из театра.

* * * Я поддерживал Губенко, мне было очевидно, что правда, пусть временная, здесь.

* * * И нтеллигентская болтовня, слюнявая модель:

Губенко-сын, отсуживающий полхаты у отца. Гу­ бенко не нужно было вообще ничего. Он просто ушел из театра, когда вернулся Любимов, и все.

Артисты просили Колю вернуться и защитить их. Так что творимая некоторыми благородная модель: сын супротив отца —ерунда собачья. Во всем виноват, я так уже считаю много лет, Ю рий 1 8 Та г а нка П етрович Любимов. Хотя он — гений чистой воды, и мы все ему обязаны. Но истина —такова.

Сейчас ни к чему это ворошить, камни в кого-то бросать.

2001 г.

* * * Я уходил из Таганки уже взрослым человеком.

И решение принималось мною на уровне осознан­ ного понимания, что хорошо, что плохо. Но по­ нимания эгоистического. Я знал, что если сейчас не уйду, то потом мне будет плохо, я себя просто сожру. На этом пути были, конечно, и ошибки.

Такое мощное противостояние Эфросу, и вдруг смерть. Стопроцентное банкротство идеи, кото­ рая казалась такой правильной. Человек умер, и ты теряешься, уже не знаешь, кто прав, кто виноват.

Права жизнь, а жизнь ушла. Значит, эта борьба ничего не стоила.

* * * Я остался не по причине личных симпатий к Гу­ бенко или антипатии к Любимову. Просто мне казалось, что правда на стороне Губенко. Я и до сих пор так считаю, поэтому и не ностальгирую: «Ах, 1 8 Ле о нид Фила т о в какой был театр! Какой театр разрушили!» Ничего подобного —он умер от естественной старости.

Наше поколение износилось, а новое не пришло.

Диффузии не произошло.

* * * Для меня счастливое время затерялось где-то между 75-80-ми годами. Это была золотая пора Таганки. Мне нравился Любимов, мои товари­ щи, мне нравилось все: способ ж изни, образ жизни, наши споры, ночные бдения. Я уезжал на съемку и возвращался домой. И дом этот я обожал. Так продолжалось до смерти Володи В ы соцкого, к отор ая каким-то м истическим образом изм енила все. Не стало Лю бимова.

Мы ушли в эмиграцию, потом вернулись, и вот сегодняш ний разлад, когда на многих своих товарищ ей я не могу смотреть, как на людей, которым доверяю.

* * * На всякую правду есть контрправда. П равда Л ю бимова — заслуги и годы. Как правильно сказал Леня Ярмольник в одном из интервью:

1 9 Та г а нка «Дай Бог нам прожить столько лет и не путать унитаз с рукомойником». А Ю рий Петрович при этом еще и спектакли делает. Хорошие они или плохие — это уже другой разговор. Сам факт, что человек в восемьдесят пять лет продолжает заниматься искусством, читает, ищет, вслушива­ ется —уже благородно, уже заслуживает уваже­ ния. Поэтому довольно жестоко говорить: «Не та Таганка». Как она может быть «той?» Вы с ума сошли? Ж изнь прошла, поколение артистов уже совсем другое. Они не привыкли ждать чего-то, проявлять терпение, совесть, им «дамки» сразу подавай.

Им не объяснишь: вы попали на территорию, где стареющий человек пытается бороться за жизнь, а тут вы со своими проблемами. Молодой эгоизм сейчас активнее пробивается, чем рань­ ше. Хотя, конечно, не бывает плохих поколений.

Просто команды новой не получилось, а горы сворачиваю тся только командой. Командой, которая умеет подчиняться дисциплине, умеет жертвовать.

* * * Обижаться, что Любимов не сидел рядом с моей койкой в больнице, было бы глупо. Я знаю, что он 1 9 Ле о нид Фила т о в с сочувствием отнесся к ситуации, мне передавали.

И это был чисто человеческий жест. А требовать глубокого огорчения и сопереживаний от чело­ века очень пожилого нельзя. Это неправильный подход.

О ВРЕМЕНИ 8- У всех проблемы! Всем сегодня плохо!

Такое государство и эпоха!

Но что же будет, если от тоски Мы все начнем отбрасывать коньки?

1 9 Ле о н н д Фила т о в * * * Эпоха самозванцев по всем параметрам. Так мно­ го амбиций! Этому способствует то, что человека загнали в состояние, когда он ежечасно вынужден думать, чем набить свой желудок. Это ненормаль­ ное состояние, тем более для творческой лично­ сти. Когда большинство живет по принципу —где бы чего достать, чтобы в себя впихнуть. Поэтому будет плодиться количество чертей, экстрасен­ сов, колдунов... Как уже народилось огромное количество экономистов и политиков, которые все знают и знают, как надо. Замечательно напи­ сал об этом Галич: «Не бойтесь чумы, не бойтесь сумы, не бойтесь рая и ада, а бойтесь единственно того, кто скажет: «Я знаю, как надо». Меня эти мессии, их обилие пугают.

1993 г.

* * * Страна очень неоднородна. Но если, даст Бог, ни­ чего не случится впереди совсем уж неприятного, ужасного, разрушительного, то это правильно, что многие сравнивают происходящее сейчас с историей Моисея. Пророка, который мотал свой народ по пескам, чтобы поумирали, наконец, те, 1 9 О вре ме ни кто жил в рабстве. Ах, как жестоко? Надо, дорогие, надо. И я тоже, и я...

Хочешь не хочешь, мы плоть от плоти, кровь от крови... Нам вроде кажется, что это не так, но все равно мы —«хомо советикус». Нужно, так сказать, освобождать от себя планету, нескромно ее собой обременять. Я говорю не в буквальном смысле: не надо плодить себе подобных, но дай следующим поколениям прожить полный срок, как они хотят.

1991 г.

* * * Мне кажется, что бешеные ритмы и усиливающий­ ся поток информации вынуждают современного человека все чаще проскакивать мимо важных вещей, не замечать рядом стоящих, отмахиваться от чужого горя. Любопытство, к сожалению, порой берет в нем верх над милосердием. Современный человек постоянно стремится к самоутверждению.

Но при этом в нем еще сильна потребность в идеа­ ле. Среди моих современников меня восхищают люди, не стремящиеся, во что бы то ни стало ис­ пользовать выгодную ситуацию, неспособные на компромисс с самим собой.

1985 г.

1 9 Ле о нид Фила т о в * * * Есть аксиома, справедливая, как ни относись к фа­ милии ее автора: «Бытие определяет сознание».

Если обременить население огромной страны проблемой, чем питаться (причем озабочен он этим поиском с утра до вечера), и лишь малая часть населения, живущая более пристойно, позволяет себе роскошь духовных потребностей, можно очень быстро добиться полускотского состояния.

Конечно, в стране сохраняется и человече­ ский, и интеллектуальный резерв. Некая элита, существующая не при помощи, а вопреки власти.

К сожалению. Не говорю уже о вновь возрожден­ ной идеологии: кто не с нами, тот против нас.

1986 г.

* * * Мы превратились сегодня в страну рестораций и рвачей. И чем гуще темень, тем громче веселье.

Долгое время нас развращали, отучая работать, а теперь развращают, приучая хапать.

1990 г.

1 9 О вре ме ни * * * Все землетрясения и все катаклизмы, которые про­ исходят —это всегда драма. Но это драма, которую мы не можем квалифицировать. Ну, почему армя­ нам выпало такое наказание, как землетрясение?

За что?! Прекрасный трудолюбивый народ. Другое дело, когда подобные события происходят при помощи людей конкретных —в Тбилиси, в Баку, в Литве, в Риге... Ну, что перечислять все горячие точки, они известны. Мы живем в такое время, когда выделить одно событие невозможно —за всем кровь!.. Мы привыкли, что у нас кровь вроде никогда и не льется, нас так приучили. А она ли­ лась, и в таких количествах! Мы просто не знали.

И вдруг кровь обнаружилась, и вдруг мы как бы все это видим. Берет жуть и оторопь. Думаешь, неужели это возможно?! Да как же так?!

1991 г.

* * * Боже мой, сколько сейчас разговоров о демократии и демократах. А у меня порой такое ощущение, что они ряженые. Не верю их тону, поведению, языку.

Не верю из-за оголтелости трескучих фраз, из-за того, что любой голос, призывающий к осторож­ ности, тут же заглушается. Опять разрастается 1 9 Ле о нид Ф и ла т о в бюрократическая машина, и появляются новые прохвосты, привыкающие к власти. Не обязательно знать их лично, достаточно слышать их выступле­ ния, видеть на экране. Я актер, и мне это заметно.

* * * Россия всегда была беспамятная страна. Но сегод­ ня беспамятство беспрецедентное. Такого извра­ щения, такой полярной перестановки черного и белого за свою, может быть, не очень большую жизнь, я, честно говоря, не помню. И такой поте­ ри памяти. Спроси сегодняшних гимназистов: кто такой Шукшин? Не каждый из знающих всех ны­ нешних поп-звезд до самых крохотных звездочек ответит. Да что Шукшин! Гагарина не знают!

Из всего этого и возникла идея передачи «Чтобы помнили». Возникла она на полемической ноте:

говорить не о гениях, а о людях «второго эшелона» (впоследствии, правда, появились главы и о великих актерах), которых забывают в первую очередь.

Что, может быть, даже справедливо с точки зрения сурового естественного отбора истории.

Но все-таки все во мне восставало против такой «справедливости». История-то совсем недавняя.

У них еще живы родные, друзья. И забвение тут приобретает этический характер. Мне вот пишут 2 0 О вре ме ни письма: спасибо, наконец-то родина вспомнила!

«Родина слышит, Родина знает»... Не будешь же объяснять, да и благородно ли объяснять, что ни­ какая не родина, всего лишь семь сумасшедших, для которых это личная боль. А родине, как было наплевать, так и осталось. И если где-то в актер­ ской семье всплакнут: «Ну, наконец-то вспомни­ ли», —это и есть для нас высшая награда. И наша сверхзадача, если хотите.

2001 г.

* * * Откуда у нас такое беспамятство —этот вопрос задавал России еще Чаадаев. И как на него за это набрасывались! Безумец! Но говорил-то он вещи аб­ солютно внятные, точные. Так безумец или мудрец?

А может, потому и безумец, что мудрец? Я вообще не могу понять, почему человеку неинтересно, откуда он родом? Вот руки, ноги, морда именно такая, а не другая. От кого? Почему? Характер даже твой, он чей—деда, прадеда или генерала какого-нибудь, сражавшегося под Бородино? Если ты человек, не знающий, не помнящий родства своего, какое буду­ щее ты можешь построить? Пес ты беспородный и все. И дело вовсе не в том, из дворян ты или из крес­ тьян. Ты даже этого не знаешь. Ты —ниоткуда.

2 0 Ле о нид Ф и ла т о в * * * Самое ценное для мира на сегодняшнем этапе развития человечества вытекает из националь­ ного. Гении наши потому и знамениты, что они глубоко национальны. Но я ненавижу шовинисти­ ческий, безумный, тупой национализм. Сейчас к таким вещам нельзя относиться легкомысленно, они чреваты фашизмом. Борьба с инородцами, попытки объяснить неудачи большого народа происками малого —блеф. Что же это в таком случае за народ, который так легко дал себя рас­ тлить? А ведь эта песня поется тысячу лет. Она всегда возникала на почве смут. Пушкин сказал:

«Нет ничего страшнее бессмысленного русского бунта». Он сметает всех —умных, глупых, началь­ ников, подчиненных, а в итоге —самих себя. По­ иск врага омерзителен тем, что он всегда являет собой утешительство, способ объединить народ для большой бойни.

1990 г.

* * * В свое время наш мучительный национальный сам оанализ снискал нам славу вы соконравс­ твенной нации. Теперь же наше самоистязание приобрело эстрадную форму. Мы с таким лико­ 2 0 О вре ме ни ванием и упоением демонстрируем миру нищету, одичание, несостоятельность, мы так глумливо задираем рубаху, предъявляя Западу наши язвы, опухоли и чирьи, мы так кичимся своей объек­ тивностью в анализе наших мерзостей, что рано или поздно сострадание, которое мы еще пока вызываем у наблюдателей, сменится отвращени­ ем. Закордонные зрители и без наших стараний понимают всю степень нашего несчастья. Лучше повернуться лицом к своей горемычной стране и попытаться сказать слова утешения собствен­ ному народу.

1990 г.

* * * Мемуары стали писать не как осмысление своей и общей жизни, а подгоняя их под те или иные заготовленные шаблоны. Это, как сидит на спек­ такле критикесса, на сцену не смотрит, что-то пишет. Подруга спрашивает: «Ты что пишешь- то?» —«А к концу спектакля должна быть готова рецензия». И непременно отрицательная, хотя спектакль прекрасный (или наоборот, это зави­ сит от того, по какому шаблону эта критикесса работает). Ей ни глядеть, ни думать, ни мучаться не надо. У нее уже дома все было готово. А от следования шаблонам —множество лукавства 2 0 Ле о нид Фила т о в да откровенного вранья. Есть, например, один такой воспоминатель, который без конца пишет о своей пламенной дружбе с Высоцким. В конце концов это его личные расчеты с Богом, хотя думаю, что Володя раза три дал бы ему по морде за бессовестное вранье. Мы же в театре хорошо знали, что если и была тут дружба, только собу- тыльническая, да и то очень недолгая, на самых первых порах.

* * * Наше время требует аккуратности. Я прошел школу Театра на Таганке —школу разных сканда­ лов. Знаю, что такое газеты справа и слева. Ж ивя в мире, спокойном, уравновеш енном, можно четко разграничить черное и белое. Но, когда мир раскололся, вылезают оголтелые левые, ко­ торые рвут и подтасовывают, и омерзительные правые.

1990 г, * * * Думаю, такие приметы, как существование в стае, и попытка возвеличиться за счет унижения дру­ гого —это только наши качества, приобретенные 2 0 О в р е м е н и за последние семьдесят лет. Ну, а сегодня просто кликушеское время, когда мы постоянно кого-то возносим или кого-то ниспровергаем. Подобная истерия стала просто смертельно опасной.

1990 г.

* * * Сегодняшняя жизнь меня не столько раздражает, сколько печалит. Во всем, что у нас произошло, есть свои плюсы: страш но расш ирился мир, появились новые возможности, вообще стало интереснее, стало видно, кто чего стоит... Но это не значит, что меня устраивает власть, что я приветствую ситуацию, при которой боль­ шинство просто не помнит, кто такие Шукшин и Трифонов...

Моя пьеса «Еще раз о голом короле» заканчи­ вается словами: «Скажи, любезный Генрих, что стряслось-то: переворот, поминки, юбилей?» —«Да ничего особенного, просто настало время голых королей». Вот сейчас такое время —время само­ званцев, пустых людей. Особенно это заметно по телевизору. Грех говорить так обо всех: есть, конечно, талантливые и разумные люди, но они не могут победить. Талантливые люди не могут победить бездарных. Последние более активны, более живучи и бессовестны.

2 0 Ле о нид Фила т о в * * * Мы были другими. Мы уроки обольщений прошли.

Это первое. И потом, мы воспитаны людьми вой­ ны, какую-то долю святости, истины, стойкости у них почерпнуть успели или, по крайней мере, успели к этому прикоснуться. Война в жизни на­ ших родителей была тем, что вызывало уважение, почитание. Мы были как-то внутренне ориентиро­ ваны на военные годы, тут была глубинная связь.

А наши дети? Эти не обольщаются. В первую очередь, разумеется, на наш счет. Странное поко­ ление, поколение, которое мало чего боится, без позитивной программы. (По крайней мере, сре­ ди тех, с кем мне довелось столкнуться.) Очень во многом это следствие нашей собственной лжи.

Скоро нам с ними стоять лицом к лицу и смот­ реться, как в зеркало, в наш поздний цинизм на их молодых лицах. Да, собственно, уже стоим.

1986 г.

* * * То, что проповедовали наши родители, в свой час подверглось страшной проверке и испытание вы­ держало. То, что пытаемся проповедовать вслед за ними мы, терпит фиаско ежедневно и ежечасно.

В наших собственных поступках —не поступках, в 2 0 О вре ме ни нашем собственном «поеду за границу, не поеду за границу, получу премию, не получу премию». У то­ го поколения был счет другой: убьют —не убьют.

Вот вам и девальвация ценностей. Честь, Совесть, Порядочность, Верность —сегодня смысловое наполнение этих категорий иное.

* * * Не надо включать такое понятие «народ», когда речь идет о частностях. Чуть что, сразу —народ, как Бог новый. Народ есть народ, со своим само­ сознанием.

* * * В наше время быть полностью чуждым политики нельзя. Есть у меня свои симпатии, пристрастия — значит, я уже политичен. Но активной политикой я заниматься не умею. Я пробовал работать секре­ тарем Союза кинематографистов, не получилось.

Счастлив, что после недавно прошедшего съезда освободился от этого бремени. Подобными ве­ щами должны заниматься люди с определенным общественно-политическим честолюбием. У меня его нет.

1990 г.

2 0 Ле о нид Фила т о в * * * Сегодня время, чреватое взрывом. И боеголовкой может стать неточно услышанное или неряшливо брошенное слово. Хотя и с осторожностью у нас бывает перебор. И, как уродливое производное от этого, наши трусливые комментарии по, скажем, вполне безобидному вопросу: «Мой любимый поэт? —И осиф Бродский...» И тут же стесни­ тельный постскриптум: «Хотя, конечно, есть и другие талантливые русские поэты...» Как будто ты имеешь внутреннее право стесняться судьбы и национальности поэта Бродского. Или наоборот:

«Мой любимый прозаик? —Валентин Распутин».

И тут же поспешное разъяснение: «Хотя, конечно, я далеко не во всем с ним согласен...» Это униженная, лакейская, трусливая поправка на время: а вдруг правые обидятся, а левые обо­ злятся? А вдруг патриоты решат, что ты сионист?

А вдруг демократы подумают, что ты антисемит?

Уродливое время, уродливые нравы. Оголтелость правого или левого толка —это все равно оголте­ лость. Интеллигент не должен примыкать к стае.

Его удел —индивидуальный анализ любого собы­ тия, любого факта, любой идеи. И за поступок надо отвечать самому. Мы же все норовим сбиться в кучку.

1990 г.

2 О вре ме ни * * * Чернобыль —вот символ. Когда весь мир содрог­ нулся. Кроме нас. Мы единственная страна, до сих пор не похоронившая своих мертвых, с войны лежат непогребенными останки. Мы, может быть, потому и прокляты, что эти души носятся среди нас, досаждают нам —без погребения тела душа не успокаивается.

1990 г.

* * * Когда человек озабочен только тем, чтобы что-ни- будь в себя кинуть, то невозможно насильственное окультуривание, тщетна попытка каких-то духов­ ных инъекций. Народ, лишенный в свое время Бога, не может враз «одуховиться», нет у него для этого данности сейчас. Хотя не стоит употреб­ лять такие мощные категории как «народ», будем говорить —население. Это правильное слово, применительно к нам сегодня.

1991г.

* * * Природа нашего общественного гнева остается прежней. И совсем неважно, что в иные времена 2 0 Ле о нид Фила т о в праведный гнев трудящихся тщательно организо­ вывался в многотысячный глас народа, а теперь исходит из каждого сердца, как бы индивидуально.

Он и сегодня организованный. Организованный нашим стадным генотипом, нашей невоспитан­ ностью, нашим невежеством, нашим хамством, нашей нетерпимостью, нашей жесткостью. Люди, одержимые манией приговаривать к смертной казни, невменяемы, они слишком любят себя в состоянии гражданственного экстаза, слишком привыкли гневаться по разным поводам. Как тут отказать себе в удовольствии казнить своего вче­ рашнего кумира?

1990 г.

* * * Ловлю себя на том, что я не имею права высказы­ вать все, что бы мне ни пришло в голову. Ведь я сейчас здесь, в Москве, —в раю по сравнению со многими другими. Им бы я пожелал, наверное, терпения и покоя. И понимания, что у русских все всегда не как у всех, и ничего нового с русским народом не происходит. И еще надо помнить, что бывали времена и похуже. И даже когда тяжело, не бороться, но сопротивляться. Не давая себя сломить.

2 1 О О вре ме ни * * * В русском народе вообще очень сильно женское начало. Мы так доверчивы, так легко очаровыва­ емся, бездумно готовы поверить, что все может чудесным образом перемениться в один день.

В восемьдесят пятом так поверили. Я, правда, особых надежд с перестройкой не связывал, по­ этому особенных разочарований не испытал. Но попервости и у меня была эйфория. К счастью, быстро понял, что это несерьезно.

Огромная страна, которая сваривалась так грязно, так неряшливо во всех узлах, просто обре­ чена так же уродливо раздираться. Распадаться со стоном и скрипом.

А рожденные нами и отшлифованные за долгие годы монстры: партаппарат, военно-промышлен­ ный комплекс? Неужели они с легкостью отдадут все, за что боролись всю жизнь? Нет, их сопро­ тивление будет долгим и упорным. Но по-другому быть не могло.

1991 г.

* * * У Кушнера есть замечательные строки: «Времена не выбирают. В них живут и умирают». И еще:

2 1 Ле о нид Фила т о в «Большей пошлости на свете нет, чем плакать и пенять. Будто можно те на эти, как на рынке поменять». А дальше идет перечисление многих- многих страшных бед, которые обрушивались на человечество во все времена. Не было такого, чтобы небеса дарили нашей грешной земле безоб­ лачную жизнь. В этом ключ к пониманию бытия.

Абсурд —втащить ушедшее в сегодняшний день.

Учиться у прошлого надо, а реанимировать его нельзя.

* * * Однажды мы проснемся в опустевшей стране, и одна одинокая душа, будет сутками бродить по нашим просторам в надежде найти другую душу. Любую, пусть даже далеко не родственную.

И, наконец, встретив ее, поймет, что есть гораздо более яркие разновидности счастья, нежели три­ умфальный разгром политического противника или добытый в очереди кусок колбасы...

1990 г.

О КУЛЬТУРЕ * * * Очень многое в нас замешано на сопротивлении.

Россия без этого никогда не жила: без подвига, без нравственного примера. Это наша боль и наше проклятие. Помните, у Брехта ученики обвиняют Галилея в том, что он сдался: «Несчастна та стра­ на, в которой нет героев». На что умный Галилей отвечает:«Несчастна та страна, которая нуждается в героях». Нигде в мире нет этого бесконечного, нравственного подвига, этого увлечения своей жертвенностью. И это даже не советское, а рос­ сийское. Хоть это-то было, но и оно уходит.

И интеллигенция чувствует себя не у дел. За­ молкли писатели, художники, а взамен явились графоманы, посредственности, деньгоделатели.

2 1 Ле о нид Фила т о в Они тогда просыпаются, когда замолкают авто­ ритеты. Помните, у Давида Самойлова: «Вот и все, сомкнули очи гении» и дальше: «Нету их, и все разрешено». Несуетные Белла Ахмадуллина, Булат Окуджава не звучат. Но я верю, что когда- нибудь ту кладовку, в которой сейчас пылится наш кинематограф, наша литература, наше искусство, разроют. И окажется, что здесь, в стране, о кото­ рой сказано «так жить нельзя», на сопротивлении создавались прекрасные, обжигающие, удивитель­ ные вещи. И это будет замечательная кладовка для Европы.

1992 г.

* * * Во всем, что происходит сегодня с культурой, меня более всего удивляет позиция российского правительства. Опять звучит знакомый больше­ вистский тезис: сначала надо накормить народ, нужно действовать поэтапно, а потом...

Не будет потом, потому что ментальность сопротивляется, другая земля, другая природа, которая тоже, как известно, формирует нацию.

Никогда мы не будем похожи на Голландию, как справедливо заметил Никита Михалков. Получа­ ется нечто третье, и в это нечто надо закладывать отечественную культуру, вместе с колбасой сбере­ 2 1 О ку льт у ре гать духовные ценности. А к культуре относятся по-хабальски, она растоптана, унижена, не имеет ни копейки.

В России собираются сократить треть театров.

Что уж, они все такие плохие? Но других там нет, и, стало быть, не появятся. И кто сказал, что театры могут существовать без поддержки государства?

А кино? Если и снимаются какие-то фильмы, то делаются они дилетантами, а если и возникают прекрасные картины, то они заматываются про­ катом и кто их видит?

1992 г.

* * * В нашей стремительно дичающей стране, где всем на всех наплевать, где культурой уже называ­ ется нечто ей противоположное, где спонсоры, лоснясь от гордости, возвещают: «Мы решили вложить деньги в культуру!» В какую культуру? Некий Тютькин или Пупкин поет невесть что и как, это и есть культура? Спя­ тили, что ли? Не разбираетесь, так не говорите на эту тему. Нравится вам Тютькин —вкладывайте в него на здоровье, только не величайте свои «опы­ ты» поддержкой культуры. Тоже мне Третьяковы!

Постеснялись бы. Милые ножки у певицы НН.

Это немало —ножки. Я не брюзга. Наверное, эти 2 1 Ле о нид Фила т о в ножки заслуживают чьего-то денежного вклада.

Но нельзя же менять калибры!

1985 г.

* * * В разные моменты истории бывало по-разному.

Иногда искусство умиротворяло, предлагая свои способы примирения. Боюсь, удачного примера не приведу. Порой оно становилось детонатором общества, как до недавнего времени Театр на Таганке. Однако, если искусство используется в качестве взрывного устройства, легко доказать, что оно выполняет идеологический заказ, рабо­ тает в пользу той или иной власти...

М иссия искусства — м иротворческая. Со временем все больше понимаешь, что искусство умиротворения души, чему, собственно, и слу­ жили его исключительные образцы, полезно, необходимо, желанно. Поэтому вовсе неудиви­ тельно, что искусством у нас уже называют игру Вероники Кастромилой дамы, никакого отноше­ ния к искусству не имеющей. Хотя сама Вероника Кастро, будучи в России, и утверждала: то, что она играет, и есть жизнь. Отнюдь нет! Игра ее и прочих викторий руффо —парфюмерное пред­ ставление о жизни. Попытка посочувствовать человеку, при этом потворствуя безвкусице.

2 1 О к у л ь т у р е Насмотришься всего этого мусора, и уже Досто­ евский не проникает. Сколько бы не уверяли в обратном: «Зато потом...» Ничего подобного!

Такого рода «искусство» не разрыхляет почву для будущего восприятия истинных ценностей, а формирует духовную целину.

1986 г.

* * * Мы идем к прямому оскотиниванию нации. Это не секрет. Об этом говорят сплошь и рядом люди, неравнодушные к судьбе Отечества. Оскотини­ ванию немало способствует еще и телевидение, когда оно без руля, без ветрил выдает эрзацы культуры. «Гении», покупающие ныне экран, бездари и пошляки. Любой человек с мешком денег вправе привезти свою девицу: «Сделайте ее ведущей!» —«Ведущей чего?» —«Какой-нибудь передачи». И вот она уже ведущая «какой-нибудь» передачи.

А на эстраде сколько топчется «восходящих звездочек»! Какие они звезды? Чуть-чуть голо­ сочек, немножечко слуха, ноль вкуса, беспре­ дельная наглость —«звездочка» готова. Наивно полагать, что мы все дураки, способные пот­ реблять подобную глупость круглосуточно! Так называемые нынешние поэты-песенники —это 2 1 Ле о нид Фила т о в графоманы, растлевающие вкус. Уже можно не ругать композитора Мокроусова за псевдорус­ скость, псевдофольклорность, он был достойным мелодистом, понимал свое дело в отличие от сегодняшних халтурщиков, бренчащих на всем, на чем угодно, с претензией на особый стиль. Но ведь были же у нас песенники-профессионалы!

Матусовский, Ошанин, Дербенев... Их стихи, хорошо зарифмованны е, внятные, понятные, все-таки поэзия.

1985 г.

* * * Если говорить глобально, культура, действи­ тельно, гибнет. Только, что считать культурой?

Когда собирается всякая шелупонь от искусства и кричит: «Культура гибнет!», я думаю: «Кто ты такой? Чем занимался все это время? Поче­ му кричишь громче всех «за культуру»?» Надо очень четко различать истинные голоса в этом стонущем хоре.

Ну, что сейчас Союзу кинем атограф истов заходиться: кино гибнет? Ребята, не вы ли про­ сились на свободу из лап государства, не думая, что, может, вас уже поджидают с молотком за углом? Вы так хотели этой свободой получить по лбу, ну получили. Нужно быть ко всему гото­ 2 2 О ку ль т у ре выми, быть взрослыми людьми, держать удар, в конце концов. Другой вопрос, что никто не ожидал такой дикости, такого падения нравов в широком смысле, а не в смысле оголения раз­ ных частей тела на экране. Н икто не ожидал такого тотального обнищания, буйного разгула и бесстыдства в человеческих отношениях. Что вероломство станет обычной вещью. Что стук на страницах газет —как бы узаконенным, что хорошим тоном станет погулять по репутациям, по любым...

* * * Все политизированы донельзя. Тяжесть висит в воздухе, тяжесть, а чем разразится —не знаю, но, во всяком случае, ничем хорошим. Появление чумаков, кашперовских, тарелок —целыми серви­ зами —все это знаки, которые раскиданы щедро.

Стремительное одичание народа. А еще плюс ры­ нок. Вы можете представить разгул безработицы в стране, где никто не работает? Преступность будет —Запад обзавидуется. У нас и так-то страна Лимония, и среди этого чумного пира гуляют иностранцы! А мы эту жизнь эстетизируем, ста­ вим чернуху...

2 2 Ле о нид Фила т о в * * * Вообще ретроградом становишься на глазах: все кричали, чтобы отменили цензуру. Ну и отмени­ ли. А сейчас по ней ностальгия, ибо ни вкуса, ни сдерживающих центров у людей нет. Что пишут, что поют! Безоглядность, отвага какая-то, будто мы не страна Тютчева. Такого количества идиотов в единицу времени, которое я вижу на советском ТВ, вообще не бывает. Пошлости —море. В кино какие-то потаскушки, опять же эстетизирован­ ные, хотя на самом деле умных и обаятельных путаночек на всю Москву пара-тройка, а осталь­ ные лахудры, которым помыться некогда, потому что за ночь надо обслужить 20 человек, а клиент в ванную не пускает —боится, что мыльце украдут.

Вот это бы снять, вот человеческая комедия! Куда нам, на самом деле, эстетизироваться, когда, бы­ вает, труп по три года в квартире лежит, а сосед случайно его обнаруживает.

1990 г.

* * * У нас долгое время, еще с дореволюционной поры был в ходу ложный тезис: бедность —это хорошо.

Церковь проповедовала: подавляя плоть, умень­ шая запросы, взращивайте духовное начало. Пусть 2 2 О ку ль т у ре плохо живем, зато мы духовны. Нет в нищете никакой духовности быть не может.

* * * Много разговоров о м еценатстве. М еценаты есть, но их, к несчастью, очень мало. Особенно тех, кто готов вкладывать деньги в, казалось бы, убыточные проекты. Большинство вкладывается в искусство на уровне своего понимания. Один захочет вложить деньги в Кончаловского, дру­ гой —в Тютькина или Пупкина.

* * * Одичание идет стремительно, чему очень спо­ собствует телевидение. И отсутствие вкуса, и огромное количество глупости. Мало нам своей, мы еще чужую тянем на экран. Нет, может, кто- то искренне верит, что конкурс красоты —это публично обнажающаяся барышня, которая при этом с томно философствующим видом заявляет:

красота спасет мир. Миленькая, Достоевский все-таки подразумевал иную красоту, а не твои сомнительные прелести.

2 2 Ле о нид Фила т о в * * * Весь мир уже давно напуган американизацией, так как нет ничего страшнее духовной оккупации.

Другое дело, что в Европе было что задавливать, а у нас уже нечего. Разве что литература, но это несколько иная статья, ибо она единственная не связана с большими затратами.

* * * Участие западного капитала может быть в чем угодно, но только не в культуре. Мы все равно ни­ когда не породнимся, мы другие. Возьмите то же американское кино: язык птичий, слов минимум.

Смотришь и думаешь: на каком языке говорит Америка? Ведь есть же у них Марк Твен, Скотт Фицджеральд. И понимаешь, что нам показывают кино, рассчитанное на обывателя. А Россия так не может. Россия —страна болтающая, задыхаю­ щаяся от слов, распаляющая их. Возьмите любую русскую каноническую пьесу—действия минимум и бесконечный поток слов. Везде все поменялось, в России —нет. Россия такая и не надо приспосаб­ ливать ее к Западу.

1992 г.

2 2 9- В телеспектакле «Капитанская дочка» В телеспектакле «Воспитание чувств» В спектакле «Товарищ, верь!» В спектакле «Гамлет» В спектакле «Что делать?» В моноспектакле «В поисках жанра» В спектакле «Пугачев» Театральные будни С Всеволодом Абдуловым С Андреем Вознесенским и Беллой Ахмадулиной С Ниной Шацкой и Борисом Хмельницким С Валерием Золотухиным и Ниной Шацкой О ку льт у ре * * * Нет ничего дурного в том, чтобы учиться у Запада.

Но мы уж очень напрягаемся, чтобы ни в чем им не уступить. Хотя уступили уже почти во всем. Вот конкурсы красоты... Они раздевают, и мы своих разденем. Естественно, сложнее сделать хороший трактор или автомобиль и показать. А мы начина­ ем с каких-то глупостей, желая доказать, что мы такие же, как они. Не надо. Давно уже все поняли, что мы, не как они. Мы совершенно другие. У нас другие пути, другой уклад и способ жизни. Нельзя же во всем подражать Западу. Давайте сделаем что-нибудь красивое, значительное на фоне раз­ рухи и покажем, что умеем не только учиться, но и учить.

1990 г.

* * * У нас, сколько не прыгай по телевизионны м каналам —гульба, икра и лососина, сплошные презентации. Или возьмем передачу «Любовь с первого взгляда». Такое впечатление, что это из жизни земноводных. Я видел бы в ней смысл, если бы знакомили пожилых людей. Свели двух стари­ ков и отправили на Гавайи. Прекрасно! А зачем молодых знакомить? Зачем сводничать?

10- 2 2 Ле о нид Фила т о в Словом, создается ощущение, что в промежут­ ках между новостями нас стараются отвлекать и веселить. Но веселить тоже надо средствами ис­ кусства. Вахтангов в свое время в голодной Москве поставил «Принцессу Турандот». Сидела в зале в общем-то нищая, голодная толпа, а на сцену вы­ ходили красивые мужчины и женщины и играли прекрасную сказку.

1992 г.

* * * Искусство —не сфера обслуживания. Художник может отказаться служить вообще, кому бы то ни было. Что это за вымогательство такое: вы нам радость должны доставлять? С какой стати? А ты, автор письма, какую радость приносишь? Лифты ломаются, дороги в ужасном состоянии... Где ботинки? Где пироги? Но кто-то пустил перл, что искусство для народа. Хотя еще Пушкин сказал:

«Зависеть от людей, зависеть от народа —не все ль равно? Бог с ними. Никому отчета не давать, себе лишь одному служить и угождать —вот счастие, вот право».

Искусство должно быть независимо. И, если оно пригодится еще кому-нибудь кроме тебя, это большая радость.

1991 г.

2 2 О ку ль т у ре * * * Непонятно, что смотреть в московских театрах.

Всего один спектакль из тех, что я видел, убедил меня по всем правилам. Это «Трехгрошовая опе­ ра», которую сделал Володя Машков у Кости Рай- кина. Это потрясение! Ленком не делает ничего такого, о чем можно поговорить. Таганка померла.

Ну, приезжает Любимов, за две недели выпускает спектакль и что?

* * * Такой концентрации пустых пошляков, как се­ годня, я не помню в нашем искусстве. Особенно в этом смысле отличаются эстрада и телевидение.

И это страна Тютчева, Блока?.. Я не против рока, скажем, Гребенщикова, но таких людей очень мало. А остальные? Вчера родились, сегодня уже обличают. А хоть какое-то представление об изна­ чальной природе вещей ты имеешь? Уж переживи хоть что-нибудь, перестрадай, а уж потом обличай.

Или, по крайней мере, не возносись так высоко в своем обличительстве. Нет, все напрокат, без болевого опыта.

Ну, нельзя же пройти мимо Чехова к Хармсу.

Параллелыцики и постмодернисты сразу играют в ю * 2 2 Ле о нид Фила т о в модерн, абсурд. Но ведь к этому надо прийти, а то получается так задорно, так боевито, так жалконь- ко и все, как бы с конца. Время вроде бы не насту­ пило, а просто возникло ни с того ни с сего.

1989 г.

* * * Все мы люди своего времени. Те, кто кричат: «Все пропало!» —разумеют в первую очередь себя.

А ты, ты и ты —еще не все. Что пропало? Книжки стояли и стоят на полках. Их пока не жжет никто.

А то, что дети не будут знать Пушкина, ужасно, конечно, но это наша точка зрения. Ж изнь не прекращается. Бабы есть, мужики —тоже. Чах­ лые, правда, но ничего, худо-бедно что-то получа­ ется, но пока выживаем. Не все еще отравлено.

Пока еще живем. А говорить: все погибло, все погибло...

Почему бы ни предположить, что технократи­ ческая генерация как Атлантида, уйдет и появится новая культура, новые лица, новые имена.

Да и сейчас есть ребята толковые и жадные до знаний. В какие это времена все поколение целиком шло в образованщину, в интеллигенцию?

Никогда. Всегда в любом поколении водились ду­ раки и было НЕСКОЛЬКО. Это общий закон. Его пока никто не отменял. Просто все происходит 2 2 О ку ль т у ре на нашем веку, на наших глазах и потому кажется, что такого еще никогда не было. Было. И валили отсюда хором и бунины, и георгии Ивановы, и Волошины... Ничего, выжили.

* * * Я боюсь одичания своей страны. Вокруг огромное количество неграмотных или полуграмотных лю­ дей, везде, в том числе и на эстрадных площадках.

Слабо зарифмованные слова, бессмысленные сов­ сем, но, как кажется этим ребятам, социальные.

Откуда такая отвага —рифмовать, не умея этого делать?

1990 г.

* * * Страна талантливая вне всяких сомнений. Другое дело, что гении никогда не определяли ее судьбу.

Мы кричим: «Толстой, Пушкин!» А уровень духов­ ности ниже, чем на Западе. Почему? Потому что там его поддерживает уровень жизни —покой.

Уверенность в будущем, то, что создается средним классом, обыкновенными людьми, не гениями, а теми, кого у нас назвали бы обывателями.

1990 г.

2 2 Ле о нид Фила т о в * * * «Пушкин —это наше все» —затертые слова. Они требуют протирки. Когда мы говорим о Пуш­ кине, предполагается, что дети должны знать Пушкина. Нет. Поэзия, она как бы сама по себе.

А Пушкин сам по себе. Есть у меня такая, может быть, глупая уверенность, что если дети узнают о Пушкине все —о его лицейских товарищах, обо всех его метаниях, даже узнают всех его лю­ бовниц, то, мне кажется, это даст иное, несегод­ няшнее понимание жизни и как лучами высветит вход в русскую литературу.

Прикасаясь к жизни Пушкина, человек впи­ тывает иную природу человеческих взаимоотно­ шений. И эпоху. Какие люди создавали эту эпоху, такие соответственно и категории они вводили в обиход. Честь, достоинство, благородство —это же были абсолютно естественные вещи. Ни на каком другом примере не объяснишь, что врать нехорошо. Что ложь может быть смертельна.

Что обманывать женщин стыдно, хотя это было принято всегда и казалось нормально: побало­ вался и убежал. Нехорош о. П ричем даже без учета христианских принципов, хотя все тог­ дашние люди были христиане. Никуда от этого не денешься.

2 3 О ку ль т у ре * * * Склонность русского человека к книге —это один из мифов русской интеллигенции. Если бы русский человек действительно был склонен к книге, он не натворил бы столько глупостей в собственной жизни. Как-то Маяковскому сказали: «Пушкина читали массы, а вас не читает никто». На что он ответил: «Пушкинская масса не умела читать».

И он, к сожалению, прав: Пушкина читала, да и сейчас читает ничтожно малая часть.

ОБ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ Ах, сколько на земле людишек подлых!..

Такие уж настали времена!..

Вы подлость преподносите, как подвиг, И просите за это ордена!..

2 Ле о нид Фила т о в * * * То, что сейчас происходит с нашей интеллиген­ цией, всегда с ней происходило, во все времена.

Это совершенно не ново. Только она помельчала и стала совсем уже плохонькая. Отважных людей мало, людей с достоинством тоже почти нет.

Светлые головы есть, конечно, грех говорить.

Но в массе своей тот слой, который мы упрямо называем интеллигенцией, в массе своей... Все эти буревестники похлопали крыльями, не очень, очевидно, понимая, что они защищают, что такое демократия, и совпадает ли это понятие с тем, что происходит вокруг. Ибо от такой «демократии» так близко до гражданской войны...

И она, эта гордая интеллигенция, которая больше всех трещала, теперь частично на Запа­ де, частично затаилась, частично не стесняется выходить на паперть к разному начальству и гово­ рить: «Дай, дай, дай, культура погибает». —«А нам плевать, у нас завтра будет своя, новая. А вы, тра­ ченные молью, даже не приставайте!» Дело даже не в том, что начальство так рассуждает. Ему так положено в России рассуждать. А в отношении интеллигенции к начальству. Она всегда должна быть в оппозиции. Не должна она никакую власть приветствовать никакими аплодисментами. Тем более власть, которая четко себя не обозначает.

2 3 Об инт е ллиг е нции Правда, намерения сообщают: светлое будущее в очередной раз, но каким образом —неизвестно, по дороге выясним. Вот сейчас они выясняют.

Я сказал недавно одному высокому начальнику:

«Ладно, что вы все временщики. Они были во все времена, такой беззастенчивости у них, правда, не наблюдалось. Вам чем хуже, тем вы отважнее.

Такое ощущение, что у каждого из вас даже не в Шереметьево, а прямо здесь, через сквер, стоит самолет, и в случае чего вы в него прыгаете и уле­ таете кто куда. А что будет с этой страной, которую вы так долго раскачивали?» А интеллигенция наша в очередной раз в на­ ивном удивлении: «Как это без нас? И нам дайте местечко у руля. Мы вроде за вас всю черную работу сделали». — «Ну, сделали и до свидания.

Вам же никто ничего не запрещает. Вот Шереме­ тьево. Вот свобода. Дорого? Ну что ж, работайте больше».

* * * У меня нет ощущения, что это полный конец. Все идет своим чередом. Необходимость реформ не вызывает сомнений. Другое дело —их качество.

И одной из главных причин нынешнего кризиса, мне представляется, предательство интелли 23 Ле о нид Фила т о в генции, которая в очередной раз показала, что печется о своих интересах, отнюдь не об общем благе.

Нынешняя власть, чем она лучше вчерашней, большевистской? Тот же большевизм, та же пена у рта, так же истребляют людей. Необязательно расстреливать, можно и потихоньку уморить, как сегодня морят. Это не большевики придумали.

А сегодняшние демократы. Более талантливого истребления людей никем не придумано. Это и есть предательство.

* * * Что касается оппозиции к власти, так ведь и интел­ лигенция тоже должна быть в оппозиции или хотя бы сохранять достоинство и дистанцию. Посмот­ рите на все эти «благотворительные супы», кото­ рые так услужливо показывает телевидение. Тра­ ченные молью люди, среди них много известных, поглощают эти супы, рассыпаются в любезностях спонсорам, меценатам. Конечно, есть богатые люди, заслуживающие благодарности, но не надо обобщать. Балы прессы, на которых журналисты обнимаются с мэром... А конгрессы интеллиген­ ции? Где это возможно? В какой стране?

1993 г.

2 Об инт е ллиг е нции * * * Не следует насиловать свое естество, нужно жить так, как живется. Для меня показателен пример Булата Шалвовича Окуджавы. Нет в этом чело­ веке надсады, суетливой потребности прыгнуть выше головы. Он не напрягает себя, не старается превысить собственных возможностей: мышеч­ ных, голосовых, мыслительных. Ж ивет ровно в ту силу, какая в организме есть. Не тянет из себя жилы, чтобы непременно в срок сдать роман, не участвует в кликушеских сборищах, не рассчиты­ вает свои жесты на гостиный полусвет. Однако и не противопоставляет себя вызывающе, наблю­ дает. Существует в ладу с самим собой. Поэтому и жизнь получается стройной, достойной и оп­ рятной. Есть за всем этим хорошая человеческая гармония.

* * * Интеллигенция в России во все времена приноси­ ла на своем горбу власть, которая ее же потом и уничтожала, в лучшем случае, не замечала. Но это личное дело интеллигенции. Только тогда не надо ей быть посредником между властью и народом.

Вот это страшный грех. Думай, куда ты зовешь 2 3 Ле о нид Фила т о в людей. Потому что они живут не твоей жизнью, к сожалению. И тем более не жизнью власти, ни по обеспеченности, ни по защищенности. Вот почему я говорю, что интеллигенция должна быть в оппозиции. Умеренная оппозиция всегда улучшает действующую власть. Не враждебная, а критически настроенная.

1991 г.

* * * Повторяю без конца ответ Марины Цветаевой, когда ее назвали интеллигенткой: «Я не интелли­ гентка, я —аристократка». Она открестилась от этой стаи. Не всегда в России называться интелли­ гентом было красиво. Даже чаще —некрасиво. Ин­ теллигенты —это разночинный народ. Класса нет, прослойкой называли. Аучитывая, что прослойка во все времена —и тогда и сейчас —обслуживала режимы, а потом от них бежала...

Много лет назад я написал статейку «Скромное обаяние интеллигенции». Когда представители интеллигенции приходят к вождям, которых они же сами и выбрали, и говорят: «Помните, кто-то подсаживал вас на грузовичок у Белого дома? Это был я. А теперь вы помогите, культура погибает».

2 4 Об инт е ллиг е нции А начальник ему: «Господи, ну какая культура у вас погибает? Чехов у вас погибает? Гоголь? Вон они стоят на полочке. А ваша культура погибает, вот —вы, черт с вами. У нас другая нарождается».

Это расплата. Не должен художник ни около какой власти хлопотать.

* * * Какая митинговая была интеллигенция на первых порах перестройки: постоянно в экстазе. А ничего не получилось, раз —и махнули за океан. Меня так учили, если ты бежишь впереди толпы с хоругвью, то уж разделяй судьбу толпы. Ты же звал, ты кри­ чал, ты больше всех убеждал, что будет хорошо.

Остальные, допустим, были недоумки, но ты же их вел.

Ну, так огульно нельзя, конечно, всех поносить, есть лица более или менее приемлемые, есть неглу­ пые люди, но я не верю им. И они легли под время, под власть, легли, потому что поняли: эту ораву им не победить. Остальные пасторские голоса принадлежат тем, кто не боится быть смешным.

Солженицын не боится.

1993 г.

2 4 Ле о нид Фи ла т о в * * * Не лги. Не участвуй в общем хоре, если знаешь, что хор фальшивит. А если взялся подтягивать, хоть лица благородного не делай. Не ищи рико­ шетных решений в искусстве. Соответствуй себе самому, тому, что исповедуешь, прежде всего, в человеческой, а не только в творческой своей биографии.

1986 г.

* * * П равильно сказал Стас Говорухин: «Сигнал «Пли!» по Белому дому был отдан в Доме кино».

Вот каково гнездо. Эдакая серая передовая часть, на самом деле очень трусливая, но думающая, что она очень интеллектуальна. Очень поверхнос­ тная, очень неглубокая, мало умеющая чувство­ вать. Обобщать, конечно, нельзя, там есть разные люди. Но в основном —мишура, пена, как Толик Парамонов.

1993 г.

* * * Ну, какие мы все интеллигенты? Мы просто счи­ таем себя таковыми. Посмотрите на газетные 2 4 Об инт е ллиг е нции драки. Зачастую очень талантливые люди допус­ кают нехорошие выпады в адрес друг друга. А ведь они —эталон нашей духовности, каста, которая автоматически причисляет себя к интеллиген­ ции. Что же от других требовать? У нас давно нет дворян, аристократов духа, не говоря уже о сословной принадлежности. Зато появились дети совслужащих, которые в силу определенной начитанности, нахватанности и т. д. могут доволь­ но много знать, но это вовсе не значит, что они интеллигенты.

1990 г.

* * * На «Нике» Володя И ваш ов, вручая премию Григорию Чухраю, сказал: «Премия, которую получил сегодня Чухрай, называется «За честь и достоинство». Подумайте, каждый ли из вас имеет право сказать: «Честь имею»? Не надо совершать в жизни подвигов. Надо не совершать в жизни подлостей».

Сам Володя до конца имел право на эти слова.

Мои мысли всегда занимало, как такой красивый, сильный, такой яркий человек смог так чисто прожить жизнь, которая завершалась в ужасных условиях, в нищете. Не падая в грязь, не теряя до­ стоинства, сохранив себя в опрятности до самой 2 4 Ле о нид Фила т о в могилы. Этот мальчик был мудрецом с юности.

У него имелись богатейшие возможности для блистательного самоутверждения и самовыраже­ ния. Но он прошел жизнь, никого не расталкивая локтями. И самоутвердился в главном —в звании порядочного человека.

О ВЛАСТИ Все заметнее и выше В мире уровень дерьма, В том дерьме уже по крыши Все окрестные дома.

А парламент все горланит:

Убирать —не убирать!

А парламент выбирает:

Умирать —не умирать!

Дай приказ —спаслись бы сразу:

Наш народ не без ума, — Но покамест нет приказу Выбираться из дерьма...

2 4 Ле о нид Фила т о в * * * Кто-то замечательно сказал: в того, кто стреляет в свое прошлое, выстрелит будущее. И заблуж­ даются сегодня те, кто надеется, что сегодняш­ ний аморализм им не отзовется. Запищат, будет поздно. И те, кто сегодня у власти, и те, кто при этом присутствует. Сколько таких умников уже было: ну, уж меня-то пронесет. Нет, дорогие, не пронесет. Каждому, я уж не говорю про Высший суд, но здесь еще, на Земле, будет отмерено пол­ ной мерой.

* * * Наш чудесный Сергей Аверинцев сказал: «Нам свойственна какая-то кружковость сознания». Я бы уточнил: мафийность. У нас все объединяются в кружки, партии... Испокон веку. В цивилизован­ ных странах человек один. А у нас... Партия меж тем слушает да ест. Все эти организации, конечно, еще не таковы, чтобы с ними считаться. Но их ведь и на будущее не берут в расчет. Вон министр обороны поздравляет нас: желаю Вам, стало быть, дорогие друзья, счастья, здоровья и выполнять решения партии. Ребята, какой партии?

1990 г.

2 4 О вла с т и * * * Сейчас партаппартчики живут словно в другом из­ мерении. Они никак не могут понять, как же много людей их ненавидят. Партии с такой репутацией нельзя доверять. Коммунистам не отмыться за дедов и отцов. А большевики опять выходят...

«С человеческим» лицом ли, еще с каким...

Поменяйте идею, тогда и приходите к народу с разумным, добрым, вечным. Нельзя же, в самом деле, пролив море крови, тупо настаивать: мы по-прежнему верны своему выбору. Сколько вас?

Ну, оставайтесь со своим выбором, мы сделаем вам резервацию внутри страны, стройте там ком­ мунизм. А остальным дайте жить, как им хочется.

Дайте им воспитывать детей, не напяливайте на них красные галстуки, не заставляйте клясться именем Ильича, может, у них другие кумиры...

1991 г.

* * * Что касается убеждений, я просто нормальный человек. Как и большинство людей в стране, ни в какие движения не вливаюсь. Всю ущербность большевизма понимал с юных лет. Я не бунтовал, но и не был поклонником той власти. И когда я ру­ гаю нынешнюю власть, то основываюсь на своих, 2 4 Ле о нид Фила т о в сегодняшних, скверных ощущениях, а не тоскую по прежним временам.

1990 г.

* * * Сегодняшняя власть обязана, как декларировал президент, еще не будучи президентом, отказать­ ся от всех привилегий, за исключением, может быть, служебных машин. А что она творит? Де­ монстрирует, как она дистанциирована от народа, позволила своему аппарату воровать, как ни в какие времени. Ни Карамзину, ни Гоголю такое и не снилось!

* * * Я не верю, что такой переходный период может принести в нашу жизнь нравственность. Потому что четко знаю: из бесстыдства нравственность не вырастает, а из воровства —сострадание. Разве можно, погрузив страну в такое болото, получить чистых людей? Экономические трудности пере­ нести можно. Но когда чиновники уговаривают народ потерпеть, а сами, ни на секунду не останав­ ливаясь, воруют, вот это уже, извините...

1991 г.

2 5 О вла с т и * * * До чего же заразная штука, эта наша советская действительность, если даже новые вроде бы порядочные люди, получив власть, тут же начи­ нают обрастать бюрократическими привычками.

И вспоминается мне одна притча, в которую так не хочется верить. Умирает старый шейх, и народ ликует: вот придет новый, молодой, честный.

А старый прохвост им и говорит: «Ребята, по­ смотрите-ка на мою кубышку, она совсем полная, а новый шейх придет с пустой».

* * * Каждый из нас имел ожог от соприкосновения с этой властью. За короткое время чиновникам удалось так основательно дискредитировать идею демократической России, что теперь очень многие, может, даже несколько поколений будут считать, что наша страна в принципе не прием­ лет демократии. Когда есть общественный идеал, когда мы все хотим вытащить страну из пропа­ сти, это понятно. Но когда чиновники со скукой смотрят в окно, в то время, как ты излагаешь им нужды и беды, да не собственные, а той же куль­ туры, а в решающий для них момент, сбившись в 25 Ле о нид Фила т о в стайку, вновь братаются с интеллигенцией, это выглядит пошло.

1990 г.

* * * По моему глубочайшему убеждению, пока эта бывшая партийная номенклатура у власти, добра в России не будет. Вчера он работал, скажем, у Гришина, сегодня также доблестно трудится на демократической ниве. Не верю я в это! У него навыки другие —на собственный карман. А его цинизм позволяет работать на любую идею.

* * * Опасения «вдруг коммунисты придут?» напомина­ ет мне большевистское «только бы не было вой­ ны!» Что значит придут коммунисты? Во-первых, ежу понятно, что в прежнем своем виде они уже никогда не придут. Во-вторых, они уже вкусили деньги, многие из них в коммерческих структу­ рах, зачем же им возвращаться в ортодоксальную казарму?

2 5 О вла с т и * * * Народа нет. Это такое понятие... Вот бабка и пар­ тиец в лимузине —оба народ, и оба, увы, типичны.

А мы: народ!!! И все упали на колени. Я не такой.

Я считаю, что подлаживаться не следует. Пушкин, правда, сказал: искренним быть физически невоз­ можно, можно не врать. А люди благодарны, когда им не врут, и они чувствуют это. Мы все хужеем на глазах, но надо хоть не фальшивить.

1990 г.

О СЕБЕ Давай поглядим друг на друга в упор, Довольно вранья.

Я —твой соглядатай, Я —твой прокурор, Я —память твоя.

11- 2 5 Ле о нид Фила т о в * * * У каждого есть свой выбор. Был он, наверное, и у меня. Была и у меня возможность по-другому выстраивать жизнь, в том числе и личную, в ка- ких-то ситуациях вести себя иначе, чем вел. Од­ нако сложилось так, как сложилось. Надо этого и держаться: установленного и естественного тебе образа жизни и мысли.

* * * В прошлом вижу самое разное. Чаще всего всякие пакости. В молодости мало думаешь, больше дела­ ешь. Детство свое я не люблю. Не могу сказать, что оно было уж совсем безрадостное, но вспоминать не хочется.

* * * Вообще-то я провинциал. Мои детство и юность прошли в чудном южном городке Ашхабаде. Люди там тоже южные, горячие. Поэтому драться прихо­ дилось много. Небесполезное для жизни занятие.

У меня тогда странноватое амплуа было. С одной стороны, я дружил с местными газетчиками, 2 5 О с е б е считал себя гуманитарием, даже стихи писал, а с другой —наступал вечер и с ним его законы...

* * * Нос мне действительно переломали. А то, что в тюрьму мог сесть —неправда. Был один инцидент, когда меня взяли в Ашхабаде. Подошел наряд пря­ мо в кафе, и, ничего не объясняя, повязали. Потом оказалось, что меня подозревали в убийстве: кого- то шлепнули в округе, и кто-то сказал, что убийца похож на меня. Когда меня выпускали, какой-то товарищ в отделении сказал: «Успокойся, это не ты». Ну, спасибо тебе, отец родной! А то я уж засомневался. Вот и весь мой «тюремный» опыт, остальное —легенды.

* * * В школе учился плохо. По точным предметам учи­ теля только из жалости натягивали мне трояки.

Правда, по гуманитарным, особенно по литера­ туре, были четверки. Во всяком случае, история, литература —это такие смутные сферы, где можно было, до поры до времени, производить впечатле­ ние человека знающего.

11* 2 5 Ле о нид Фила т о в * * * Одна из центральных улиц Ашхабада была прямой дорогой в Иран. Конечно, была застава, но люди, минуя ее, передвигались по, одним им, известным тропам. На рынке торговали персы, и совершенно спокойно можно было купить легкую наркоту —ана­ шу, гашиш. Особой борьбы с этим не было, курили и мальчишки и взрослые. Я попробовал пару раз, не понравилось. Мама об этом даже не знала.

* * * Мне известно о своих предках немного. Знаю, что все они были крестьяне. Деда и бабушку со стороны отца совсем не помню. Их арестовали в тридцать девятом, и они сгинули. Вот только дед, Николай Лаврентьевич Филатов, отец матери, был, пожалуй, немного продвинутый в сословном отношении. Он был моряк.

* * * Мама и папа были однофамильцами. А познако­ мились они так. Мама во время войны работала в Пензе на заводе. К ней и ее подругам обрати 2 6 О с е б е лись из парткома с поручением: написать письма бойцам на фронт для поддержания боевого духа.

Дали списки фамилий и номера воинских частей и сказали: «Выбирайте».

Мама увидела среди других фамилию Филатов и говорит: «Ой, Филатов, какя. Вот ему и буду писать».

Так завязалась переписка. Потом выяснилось, что мой папа был порядочный ловелас. Он переписы­ вался еще с десятью девушками из Пензы. И, когда вернулся с фронта, то со всеми и познакомился.

* * * Отец был маленького роста с большой головой и огромной шевелюрой. Рано поседел и красился басмой, но так как никогда не мог соблюсти пропор­ ции, цвет получался волнами —от огненно-рыжего до иссиня-черного. Он был радистом, кстати, клас­ сным, мастером спорта по охоте на лис. В ту пору радисты были нужны в труднодоступных местах, поэтому мы кочевали то в казахстанских степях, то в горах Киргизии, Когда мне исполнилось семь лет, родители раз­ велись. Мама взяла меня в охапку и удрала от папы в Ашхабад к дальней родне, которой, правда, на месте не оказалось. Отец как-то нас вычислил и приехал, весь благоухающий одеколоном, мириться.

26 Ле о нид Фила т о в * * * Мама была красавицей. Много работала, по­ стоянно подрабатывала, заочно закончила Мо­ сковский энергетический институт, и, конечно же, такая нагрузка сказалась на здоровье. Врачи посоветовали изменить климат, и она собралась на родину в Пензу. Но тут заартачился я. Мне в Ашхабаде нравилось. У меня было много друзей, мне не хотелось их бросать.

* * * В детстве не пропускал ни одного фильма, даже документального. Мне больше нравились ино­ странные фильмы, особенно французские. Они были такими изящными. Честно говоря, когда после школы я поехал из Ашхабада в Москву, то весьма смутно представлял себя в кино, хотя тогда уже знал, что мое место в искусстве. Одним словом, я нацелился на режиссерский факуль­ тет ВГИКа. Но Москва меня подавила в первые же дни. Я был наивным провинциалом. Думал, поступлю с ходу. Однако после Ашхабада Москва мне быстро указала свое место. Во ВГИК я не поступил. Возвращаться назад было позорно, деньги кончились, и мне ничего не оставалось, 2 6 О с е б е как определяться в актеры. Вот так я и попал в «Щуку».

* * * Первые годы было мало работы. Так уж сложи­ лось: приходить в молодой театр чуть позже остальных очень невыгодно. Ну, конечно, что-то делал, в чем-то участвовал... В то время меня уси­ ленно звал к себе Аркадий Исаакович Райкин. Но, хорошенько поразмыслив, я понял: двух солнц не бывает. Райкин был чистопородным гением. Он на сцене, и все —рядом никого нет, все остальные на подхвате. У него работали прелестные артисты, но... гений есть гений. Соблазнов же перебраться в Ленинград было много —квартира, зарубежные гастроли. Но я не колебался. И неожиданно по­ шли роли. Квартиры, правда, не было, мотался по общежитиям, но на эти мелочи никто из нас тогда внимания не обращал.

1989 г.

* * * Я своей жене говорил вначале: «Увидишь, я буду знаменит». Я в это верил. Не от наглости. Хотя и провинциальная наглость была, я тогда не пони­ 2 6 Ле о нид Фила т о в мал размеров Москвы. Но у меня тогда уже было ощущение, что я здесь неслучайный человек.

* * * В молодости совершаешь поступки, которые не со­ вершить не в силах, просто потому что не можешь иначе. С годами что-то начинаешь формулировать для себя, что-то единожды найденное культивиро­ вать сознательно, и постепенно это становится такой замечательной и странной конъюнктурой.

Не насиловать свое естество. Жить так, как живет­ ся и не спешить обижаться на жизнь: в конечном итоге мир устроен разумно.

* * * Заповеди и есть тот указатель, который опреде­ ляет направление. Их всего-то десять, не велик труд —выучить. Велик труд —выполнить. К тому же сегодняшний мозг требует некой картинки зримой. «Не убий» —это понятно, а «не укра­ ди» —сегодня уже требует расшифровки. Потому что был Робин Гуд. Был Деточкин. Тут уже как бы есть некий зазор. Намерения благие, а, по сути, грабеж, самосуд. «Не возжелай жену ближнего 2 6 О с е б е своего»... Ну, это уж совсем для нашего народа туманно. Как это? А если она не прочь? Но, конеч­ но, без Бога жизнь невозможна, если уж говорить банальности.

* * * Я везде понемножечку скандалю. Пытаюсь, ко­ нечно, этого не делать, не люблю себя за это. Но у меня такой характер —я быстро хожу, быстро говорю, быстро срываюсь, ошибаюсь, каюсь...

Все делаю быстро. Могу надерзить и обидеть.

А дома...

Мы, как известно, люди слабые, распускаемся на близких людях.

1990 г.

* * * Популярность —просто данность, мне нужно как-то с этим жить. Ну и живу. К слову сказать, достаточно последовательно: и привязанности, и круг друзей —прежний. И что думал, то и думаю.

Со времен «Экипажа» борюсь с жуирством своего героя, с устоявшимся в массовом сознании клише, которое, в сущности, имеет ко мне весьма отда­ ленное отношение. Казалось бы: я пишу стихи, 2 6 Ле о нид Ф и ла т о в я взрослый и достаточно умственный человек, не бог весть какой удачливый и благополучный.

После «Экипажа», как будто бы стремился иначе себя обнаружить —играл другое, мучительное, что ли. Но, видимо, какая-то социальная потребность в таком энергичном, в меру легковесном, «своем в доску» была. Вот я и стал грезой пятнадцати­ летних девиц от Магадана до Бреста. На стенки вешают...

* * * Я не верю, что актерская профессия особенная.

Есть структура характера, и это главное. Чело­ век вне зависимости от профессии существует в данности своего душевного склада и воспитания, в данности тех встреч, которые оказали воздей­ ствие когда-то. Профессия вторична. Ее навыки прививаются позднее, и принципиально человека не меняют.

* * * Я не фиксирую по каким-то там синусоидам, но тяга к письму появляется обычно после неудачных ро­ лей. В такие моменты я чувствую, что необходимо 2 6 О с е б е компенсировать чем-то достойным то самооскор- бление, какое ты себе нанес, снявшись в дурацком фильме. Чтобы люди не думали, что ты уж совсем плох. Так что за письменный стол я сажусь от внут­ ренней паники, а не от душевного равновесия.

1989 г.

* * * Я не принадлежу к людям, способным отбрить.

Мне кажется, как ты отнесся к человеку, тем же судьба заплатит и тебе. Несуетным быть трудно, это правда. Время сейчас такое, растворяющее в себе. Мы так зависим от кучи всякой ерунды...

1987 г.

* * * Когда у меня нет репетиций, я просыпаюсь доволь­ но поздно, часов в одиннадцать. Включаю теле­ фон, отвечаю на звонки. Обычно у меня расписана вторая часть дня. Первую стараюсь не занимать, мне надо как следует отдохнуть. Вторая полови­ на дня —время дел. Встречи, поездки, хлопоты, выступления. Ко всему прочему, я еще исполняю обязанности секретаря правления Союза кинема­ тографистов, а это занимает уйму времени.

1989 г.

26 Ле о нид Фила т о в * * * Больше всего ценю в людях, наверное, надежность.

В наше такое ветхое время, можно окружить себя комфортом, благополучием, и рядом с тобой будут умные и одаренные люди, но —лукавцы. И только в благополучной ситуации можно ценить такого рода комфорт. А в смутные времена я все-таки ценю надежность. Ну, а надежность включает в себя все параметры —и понятие о чести, и неко­ торую долю отваги, и умение жертвовать собой при необходимости.

1991 г.

* * * За последние 10-15 лет... такая динамика в сторону могилы. Я все менее привлекателен для женщин.

Долго жил безвекторно, и вообще... если бы мо­ лодость знала, если бы старость могла. Хотя тогда старики на меня разозлятся: вон, сорок три года ему, а как разглагольствует! Что ж, мы вообще тогда не живем? Так что, живем!

1989 г.

2 6 О с е б е * * * Раньше у меня были замыслы, которые сейчас, думаю, можно было бы легко осуществить. Есть хорошие сценарии, есть выбор, но нет сил. А ино­ гда даже нет желания. То, что было хорошо в свое время, теперь меня уже не устраивает. Ну, пред­ положим, хотелось мне сыграть Гамлета. Если на роль Гамлета меня пригласил бы Феллини —это да.

А если на ту же роль позовет режиссер Карасик, я ни в жизнь не пойду. В моем возрасте хочется оптимально тратить жизнь.

1989 г.

* * * Еще два года назад как-то, пусть вскользь, по диа­ гонали, но успевал читать все интересное. Сейчас, к сожалению, читаю только то, без чего обойтись нельзя. Нельзя, скажем, обойтись без Гроссмана, без Набокова, хотя я его читал и раньше. Появ­ ляется Приставкин, ну, как не прочитать? Но, в основном, конечно, публицистика. Когда в руки попадает толстый журнал, сразу открываю вторую половину.

1989 г.

2 6 Ле о нид Ф и ла т о в * * * Для нормального человека ученичество —поня­ тие вечное. Видимо, вершина ученичества —это, когда преодолев честолюбие, хочешь сказать что- то абсолютное. И еще, я думаю, как важно быть «живым», не остановиться, не закоснеть.

1985 г.

* * * Мое любимое занятие —сидеть дома. Я все время чего-то делаю: то, другое, третье. А потом у меня возникает пауза, и я совершенно спокойно сижу дома. Смотрю в окно или выйду на балкончик покурю, как мне кажется, поразмышляю. Хотя, видимо, процесс этот не происходит, потому что ничего особенного не рождается... Ну, это в редкие дни.

* * * Хобби у меня никакого нет. Я просто делю свою жизнь между основной работой —работой ар­ тиста, и между тем, что что-то пишу. Отдыхать я не умею и не люблю. У меня никогда это не получалось. Благодаря настояниям жены, ино 2 7 О с е б е гда меня куда-то увозили, но я никогда при этом себя комфортно не чувствовал, если сказать от­ кровенно. Что такое отдых, я не понимаю. Мне нужно обязательно что-то писать, сочинять, придумывать. К тому же я должен все время как- то ощущать мир —через телевизор, телефон, что где-то что-то происходит, что есть во мне какая- то необходимость, чтобы какие-то новости все время поступали... Д в изоляции, в деревне —я не умею. Мне кажется, что без меня что-то важное происходит, что где-то кто-то требует: дайте ему Филатова, а меня вдруг нет.

1991 г.

* * * «Сукины дети» —это как бы мое, «семейное», собственное кино. Это как бы артист, снима­ ющий кино. Точно так же, как стихи мои —это стихи, которы е пишет артист. Так же и моя режиссура. Так, что тут все, видимо, в некоем сплаве. Чему я отдаю предпочтение? Не знаю.

Но когда получается что-то удачное, и я пони­ маю, что это имеет спрос, организм мой сразу отказывается от этого... Нельзя дважды ходить одной и той же дорогой. Нечего уже там делать.

Оставь за собой эту память, оставь за собой эту новизну и все.

27 Ле о нид Фила т о в * * * Зачислить меня никуда нельзя, потому что я при­ знаю только дружеские, а никак не политические связи. Мы с Ниной пошли в Дом кино на годовщи­ ну августовского путча. Честно говоря, я не очень понимал, чего уж так ликовать, ну поймали вы их, ну и ладно. Там стоял крошечный прокоммунис­ тический пикет, довольно жалкого вида, и кто-то мне крикнул: «Филатов, и ты с ними?» Я несколько вздрогнул: я ни с кем.

1996 г.

* * * Комплексами я перенабит, как всякий, к слову сказать, нормальный человек. В России человек- интеллигент всегда должен был сомневаться.

А если он без сомнений, то есть без комплексов, значит, можно нахамить кому-нибудь или воровать на глазах у нищей страны и не совеститься. Это все называется «без комплексов». Но что за этим сто­ ит? Новый викинг? А по существу —грядущий хам и больше ничего. Тупой, грубый, накачанный, но будто бы он человек будущего. Если у нас впереди это, жить не стоит.

Есть дурные комплексы, с которыми надо бороться, я о них сейчас не говорю. Но если 2 7 О с е б е человек избыточно застенчив, я предпочитаю такого человека, чем человека без комплексов.

Застенчивость хорошее качество, даже если оно чуть-чуть аномально, это все-таки застенчивость, а не человек с топором.

* * * Больше всего на свете не люблю трусов, дураков и хамов, а такие вещи связаны, как соединяю­ щиеся сосуды. Ведь патологически трусливый человек способен на всевозмож ные пакости.

Почему, как правило, трус — еще и хам? По­ тому что это способ прикры ть собственную ущербность. А почему хам, как правило, дурак?

Потому что не понимает невыгодности такого поведения. И все это цветет у нас сейчас мах­ ровым цветом.

1991г.

* * * У меня самого такая тьма недостатков, что я не могу позволить себе роскоши осуждать людей.

К чему наиболее нетерпим? Но что значит —не­ терпим? Живу же... Терплю же...

2 7 Ле о нид Фила т о в * * * Главная черта моего характера, может быть, не­ умение жить последовательно. Неумение долго чему-то противоборствовать, неумение долго на чем-то настаивать. Я думаю, что это своего рода малодушие. Во всяком случае, так я думаю.

У меня могла быть складнее и целенаправлен­ нее жизнь, если бы я умел прочерчивать долгие линии. И хотя в каких-то магистральных вещах, по существу, я не иду против совести, но и в об­ щественной жизни, и в творческой линия могла бы быть более ладная, более складная. Если бы я умел сопротивляться, если бы... Я мог бы больше сэкономить сил, сохранить их для поступатель­ ного движения.

* * * Н е случайно кто-то сказал, что артист — это человек, который высказывает не свои мысли чужим голосом. Настолько он зависим. В пьесе, тем более стихотворной, импровизация вообще исключена. Хорошо еще, если автор гениален, тогда пытаеш ься подтянуться до его уровня, это интересно. А если ты задействован у какого- нибудь графомана, тогда уж совсем невмоготу.

2 7 О с е б е У меня стремление писать пошло от профессии, поскольку актерство не всегда приносит полное удовлетворение. Хочется, помимо чьих-то пьес и сценариев, договорить про жизнь что-то свое.

1989 г.

* * * Я всю жизнь получал гроши, и только в последнее время прилично зарабатываю. Но не могу сказать, что ради денег я выдавал совсем уж кровавую хал­ туру. Мне очень важен контакт со зрителем. Если я, предположим, выступаю с эстрады и говорю вещи, для себя проверено, верные, а публика меня не воспринимает, для меня это катастрофа.

* * * Для меня самое главное несчастье, когда я не в ладу с самим собой. А это бывает так часто... Я девяно­ сто процентов жизни не в ладу с собой, не в гар­ монии с окружающим миром. Поэтому те редкие минуты, когда я ощущаю себя адекватным своим представлениям о себе, в лучшем варианте, как бы я хотел поступать и как бы я хотел жить —и есть редкие моменты гармонии и счастья.

1991г.

2 7 Ле о нид Фила т о в * * * Я боюсь смерти. Я, к сожалению, не могу похвас­ таться, что я вот так легко и лихо... Хотя во мне нет истерического страха, что, например, со мной что-то могут сделать, если вдруг будет какой-то очередной поворот в сторону диктатуры, но я по­ нимаю, что теоретизировать на эту тему легко.

Дело еще в том, что я в своем постижении Бога нахожусь пока на уровне философского допуска, а не той веры, которая держит тебя на плаву и окончательно убивает в тебе страх перед смертью.

Той веры, когда ты уже начинаешь совершенно четко ощущать, что это не конец, что это может быть даже выход, и к смерти нужно относиться совершенно нормально. Мое же отношение к это­ му весьма литературное, я как бы еще не дозрел, поэтому страх во мне присутствует, присутствует в очень сильной степени.

* * * Я бы хотел жить, может быть, во времена Мике­ ланджело, в Италии Возрождения. Посмотреть, как это делается... Все, конечно, предуготовано в истории, но этот мощный рост духа, когда столько гениев на одном пятачке, —для меня непостижи 2 7 О с е б е мо! Когда говорят —«наш золотой век», первая четверть, первая половина девятнадцатого века — все равно это небольшой Петербург, небольшая Москва. Это люди, исключая Пушкина, все-таки не сделали сообщения на весь мир. В отличие от Микеланджело, например. Что за божественное было место, что за божественное время, какие лучи там пересеклись, почему так случилось?

* * * Я никому не завидую. Абсолютно никому. И не потому, что я лишен белой, черной зависти. А по­ тому, что меня это бы унижало. Завидую, значит, я какой-то странный, ущербный тип. Ну, чего мне, собственно говоря, не хватает в этой жизни? Ну, не могу я зарабатывать доллары, да еще в таком количестве, как, скажем, Сильвестр Сталлоне или Джек Николсон... Я и воспитан совершенно ина­ че, в других потребностях. Другой вопрос: может быть, это мое несчастие, что мои потребности невелики? Но что делать, если я по своим хромо­ сомам такой? Я не завидую дико богатым людям в этой стране, совершенно, абсолютно. Потому что не вижу смысла при таком перепаде заоконного пейзажа иметь какую-то особую жизнь.

1991 г.

2 7 Ле о нид Фила т о в * * * Я был бы дурак полный, если бы считал, что я что-то вообще сделал такое... Даже если просто говорить о даровитых людях, которых Бог снабдил какими-то умениями, и если бы я относил себя к числу таких людей, то как можно всерьез считать, что я сыграл в кино нечто или написал? Реализо­ вался ли к 45 годам? Конечно, нет. Потому что в юности, я, как все честолюбивые люди, мечтал: и это, и это, и это, и это... но даже и десятой доли того, о чем мечтал, практически не сделал. Опять же из-за того, что было очень много ошибок, осту- паний, наступаний мимо, каких-то хождений мимо двери через окно.

Наверное, я мог бы успеть больше. Когда кива­ ешь на то, что жизнь такая спонтанная, непредска­ зуемая —это болтовня, потому что есть огромное количество людей, которые точно выстраивают жизнь и больше успевают.

* * * Я хотел бы умереть легко и внезапно. С другой сто­ роны, я думал, хорошо бы знать час, чтобы успеть что-то доделать, потому что я живу достаточно беспечно. Иногда работаю, работаю, работаю, 2 7 О с е б е а иногда долго-долго бездельничаю, так сказать, разлагаюсь на части, провожу время в каких-то полугрезах. А если бы я знал...

Хотя, конечно, это бывает у тех редких лю­ дей, которые умеют собраться на какой-то труд, у которых это понимание как данность: я должен успеть. А я из тех, которые начали бы размышлять о прожитой жизни, то есть опять-таки потратил бы время не по существу. А, может быть, это и есть то самое существо? Может быть, необходимо прожить такие исповедальные дни, когда человек должен подвести итоги? Во всяком случае, чисто биологически, как человеку, много думающему о смерти, мне хотелось бы, чтобы она была внезап­ ной и легкой. Ну, и, по возможности, изящной со стороны, как говорил Чехов. Так, чтобы никому не было противно, и ни у кого не было бы со мной лишних хлопот.

1991 г.

* * * В мужиках ценю, наверное, некую щепетильность, представление о чести. Мужчина рефлекторно должен понимать, что можно, а что нельзя. Мы живем в таком перепутавшемся, в половом смысле, мире, что забываем: многие вещи все-таки осно­ ваны на вечном понимании разности гениталий.

2 7 Ле о нид Фила т о в Мужской человек, человек мужского пола, дол­ жен какие-то вещи впитывать с молоком матери.

Культивировать в себе с момента осознания пола.

А поскольку все так перепуталось, наши мужики немножко истерические полудамочки. Я не имею в виду сексуальные меньшинства.

Мужчины, которы е позволяю т женщинам себя любить... То, что всегда было правильно:

чем-то жертвовать, смотреть на женщину снизу вверх, все это сейчас перепуталось. Понятно, что причина этому всеми нами любимая партия, она всех совершенно сбила с толку. Ж енщина с кайлом на дорогах, а мужики заседают на каких-то парткомах, склочничают, сплетничают, голосуют, исключают. Ни мужского, собственно, начала, ни, собственно, женского.

* * * Сейчас не читаю почти ничего. Даже не почти, а вообще ничего. Только-только проглядываю газеты. И не скажешь, что у меня нет времени.

Ловлю себя на мысли, что ведь я не один такой.

Удивительная вещь, то, что раньше открывалось, проглатывалось из художественной литературы, из вернувшейся литературы и из новейшей, то, что раньше никогда бы не пропустил, сейчас по 2 8 О с е б е читаю, отложу, забуду, через месяц опять возьму...

Не потому что плохие писатели, не потому что стало неинтересно, потому что —такое время.

Как многие говорят: «Время не для искусства».

Мне сейчас достаточно для всех фантазий, для всего —информации телевизионного российского канала и газет.

1991г.

* * * Конечно, институт церкви —это великая вещь.

Только, мне кажется, что увлечение церковью пока что носит несколько декоративно-прикладной характер. Поэтому хотелось бы, чтобы это стало необходимостью. Может быть, патриарх прав, что когда вводится Закон Божий в школах, то люди становятся другими.

* * * Прошедший год для всех нас был очень непрос­ тым. Столько бед, столько несчастий в стране. Дай Бог, чтобы в наступившем этого не было. Чтобы мы не гневили ни природу, ни друг друга, жили бы в ладу с самими собой и рядом стоящими. Уж не будем ортодоксальными — «счастья, долгой 2 8 Ле о нид Фила т о в жизни»... Выдержки и покоя —вот что я хочу по­ желать всем в 1989 году.

* * * Стало легче работать и стало труднее. Все наши навыки приспособлены на преодоление барьеров.

Сейчас барьеров стало поменьше. Казалось бы, тво­ ри! А что-то не очень получается, судя по количеству действительно удачных спектаклей и фильмов.

* * * Была у меня привычка после всех гастролей и по­ ездок прямо с вокзала или аэропорта сделать круг по Москве, и таксист понимал меня с полуслова:

на Полянку, Солянку, Разгуляй —«сделаем, знаем».

А теперь и кружить не тянет, и таксист пошел не местный, не знающий, к станциям метро привязы­ вающий маршрут, чаще к универмагам. Это отче­ го? От отсутствия патриотического московского контекста жизни. Только такой контекст и может порождать события и факты культуры. Действи­ тельность же душит нас настенной руганью, вонью подъездов, разбитыми телефонами-автоматами, короче, пропажей московского духа.

1991 г.

* * * 2 8 О с е б е Я человек экстремальный и, наверное, иногда за­ деваю чьи-то интересы, но все ж стараюсь никого не оскорблять. Хотя не всегда получается. Язык мой —враг мой.

* * * Число тринадцать и черная кошка — это мои фирменные знаки. Я всегда пересекаю дорогу, по которой перешла черная кошка, и стараюсь занимать тринадцатые места. Пока на удачу не жалуюсь.

* * * Сравнивая свою судьбу с судьбой некоторых моих коллег, сознаю, что мне грех жаловаться. Но ду­ маю, что у каждого человека на определенном витке жизни свои сложности. И своя расплата.

Не знаю, прав ли, но кажется мне, что судьба где- то обязательно подкараулит и предъявит счет за все хорошее, что было. Как только замечаю, что начинает слишком уж везти, сразу занимаю выжи­ дательную позицию: пусть само догонит. Вот и с книгой —не позвонили бы мне из издательства, сам никогда бы не обратился.

1989 г.

2 8 Ле о нид Фила т о в * * * Отдыхаю, когда пишу, снимаю, снимаюсь, играю в театре. Устаю в очередях и транспорте. Я человек общественный. Слушать вечность где-нибудь за го­ родом я могу не дольше трех минут. И перспективу тоже вижу небольшую, я быстро живу.

1990 г.

* * * Устал я бояться. Не могу все время трястись, главным образом, за близких, только потому, что живу здесь. Уже вместо страха другое чув­ ство —брезгливость, что ли. Гигантская страна в тотальной распущенности, расслаблении. Что все плохо —это не повод бездельничать. Всегда было плохо. Как-то так перестали требовать с себя даже тот минимум, который спрашивали раньше. И на этом ф оне —фашизм. П ричем среди правых есть небездарные люди, что всего печальнее.

1990 г.

* * * Я никого не осуждаю из уехавших, но собственный отъезд... Другое дело, что я человек недовольный, 2 8 О с е б е и это мое право, если не обязанность. Не терплю, когда какой-нибудь сытенький на меня смотрит и говорит: «Что, недоволен? Туда тебе и дорога, мотай отсюдова!» Типа: ты, мол, вредный элемент, на тебя есть документ... Я бы всех этих довольных поместил в резервацию. У нас земли немерено, вы­ делил им где-нибудь в Сибири плодородный кусок, огородил, как следует, расселил потеснее, и давай­ те, ребята, стройте свое общество и радуйтесь.

А мы, недовольные, останемся тут и попробуем по- своему. Без вас. Уезжает кто-то, какие могут быть претензии? А у нас: «Предают родину. Предают родину!» Один умный человек сказал, что такой родины как наша, быть не может. Родина —ло­ кальное понятие. Во всяком случае, она должна помещаться в голове. Меня, допустим, родили в Казани, на Волге, транзитом. Но рос я в Ашхаба­ де, там —родина, комплекс родных, детских или каких угодно привычек и воспоминаний. Теперь в Москве. Но эта неоглядная, из разных земель составленная махина?..

* * * Я сейчас все меньше ругаюсь, и все больше жалею...

Вообще, раздражение —неплодотворное чувство, и меня время наше сейчас уже не раздражает: что 2 8 Ле о нид Фила т о в проку брюзжать? Лучше грустить, это возвышает.

Когда умер Роберт Иванович Рождественский, я прочел его предсмертные стихи, такие простые, и пожалел его, как никогда прежде: «Что-то я делал не так, извините, жил я впервые на этой земле»...

Вообще, из этого поколения самой небесной мне казалась Белла. Красивейшая женщина рус­ ской поэзии и превосходный поэт. Ее «Качели» про обратное движение я часто повторяю про себя. Вознесенский, как поэт, сильнее Евтушенко, по-моему, но Евтушенко живее, он больше спосо­ бен на непосредственный отклик и очень добр.

Впрочем, все они неплохие люди...

1996 г.

* * * Реализовался ли я? Нет, конечно, а кто это мо­ жет о себе сказать? Я ведь жив еще. Да и в чем реализовался? В театре? В литературе? А насчет кино кто-нибудь спросит лет через дцать: «Ты кто такой?» —«А я реализовался! Видишь, вон, бегу, стреляю, девки кругом голые...» Кто нас вспом­ нит! Это все амортизируется, прокручивается очень быстро.

1990 г.

2 8 О с е б е * * * У меня есть духовник, вот перед ним я и пока­ ялся всем, перед кем виноват. У кого-то просил прощения лично, а некоторых уже и на свете нет.

А публичное биение себя в грудь занятие малопоч­ тенное. Это дело моей совести.

* * * Рекомендации в любви глупы, рецептов нет. Доб­ родетель? Действительно странно звучит сегодня это слово, даже режет слух. Возникают какие-то архаично-келейные ассоциации. Но если вдумать­ ся, ничего сусального в этом нет. Добродетельный человек? Я понимаю это так: нужна же гарантия этому миру, жить без поруки страшно. Есть такие «поручители», люди с обостренным ощущением жизни, те, кто понимают: от любого их нелов­ кого движения что-то зависит, что-то ломается.

Присутствие таких людей —гарантия, что все идет в мире относительно нормально. Когда они уходят, образуется мучительный вакуум, а когда рядом —дают тебе ощущения покоя и уверен­ ности. Благодаря им, и ты, быть может, лучше и отважнее, чем есть на самом деле.

2 8 Ле о нид Фила т о в * * * Всегда обходил кладбища стороной, но с неко­ торых пор, когда стал делать «Чтобы помнили», вдруг стал находить какой-то странный кайф, чтобы туда приходить. Особенно в дождь. Я брожу там и прежнего ужаса не чувствую. Меня самого это удивило. Раньше я никогда не ходил на похо­ роны, как Бунин, который похороны ненавидел, страшно боялся смерти и никогда не бывал на кладбищах. И я старался от этого уходить как мог, и Бог меня берег от этого: всякий раз можно было как-то избежать, не пойти...

Первые похороны, на которых я был, Высоц­ кого. Тогда я сидел и ревел все время и сам же себя уговаривал: сколько можно, ведь он даже не друг мне. Мы были на «ты», но всегда чувствовалась разница в возрасте, в статусе, в таланте, в чем угодно... И унять эти слезы я не мог. Ко мне подо­ шел Олег Даль, который пережил Высоцкого на год. Он выглядел ужасно: трудно быть худее меня, нынешнего, но он был. Джинсы всегда в обтяжку, в дудочку, а тут внутри джинсины будто не нога, а кость, все на нем висит, лицо желто-зеленого от­ тенка... Даль пытался меня утешить: да, страшно, но Бог нас оставил жить и надо жить. А мне было еще страшнее, когда я глядел на него...

1996 г.

2 8 О с е б е * * * Марина Влади —женщина, которую Высоцкий любил. Она имеет право на свой взгляд и может выносить на публику даже интимные вещи, пос­ кольку Марина —человек западный, у нее такое мышление. Как бы Володя отнесся к этой книге, мы тоже не знаем. «Прерванный полет» имеет право быть: кто хочет, пусть читает, кто не хо­ чет, —нет.

1990 г.

* * * Больше всего боюсь за своих близких. За себя нет.

Чего мне бояться? Я уже знаю, как все происходит.

Для людей верующих смерть —немного другое, чем для людей светских. Есть великие слова: «У Бо­ га свой счет. Совершенно свой».

2001 г.

* * * Неужели все это говно и есть жизнь? Неужели все это не стажировка? Нет! Это все подготовка, а жизнь будет там, где не надо будет постоянно забо­ титься о жилье, еде, питье... Там отпадет половина проблем, и можно будет заниматься нормальной 12- 2 8 Ле о нид Фила т о в жизнью. Например, плотской любви там не будет.

Там будет высшая форма любви. Конечно, и здесь не надо быть свиньей. Здесь тоже надо довольно серьезно ко всему относиться. И, главное, мне ка­ жется, четко решить —что делать хочешь, а чего не хочешь, что поперек тебя. Так что, я полагаю, и тут еще помучаемся. Не так это плохо в конце концов.

1996 г.

* * * Говорят, что я накликал болезнь своими стихами:

«Пусть будет все —болезнь, тюрьма, несчастный случай, я все перенесу, но не лети так, жизнь!» У меня есть и другие строчки, мистикой отдаю­ щие —стихотворение про анонимщиков. Оно целиком сбылось. Я раньше не придавал значения подобным приметам, но когда сбывается... Я уже не могу решить —правда это или нет. Считает­ ся, что актер, сыгравший смерть, сам рискует умереть. Но есть и другая примета: снимешься в гробу, долго будешь жить. Так что разговоров и примет много. Это профессия такая —мистиче­ ская, греховная.

2 9 О с е б е * * * Что я не гений, понял лет в восемнадцать и без трагедий. Но вообще нам не дано знать степень своего избранничества.

1990 г.

* * * Боюсь всего на свете. Я боюсь, что у меня остано­ вится сердце, что я не сниму картину из-за инф­ ляции или из-за смены правительства, или из-за того, что меня убьет какой-нибудь сумасшедший у подъезда. Чего угодно!

* * * Как любой человек, наверное, много я чего в жиз­ ни напроказил: и поступал не так, и думал не так.

Довольно у меня грехов, довольно по отношению к людям, которые меня окружали на разных этапах.

Я атаковал людей за любые провинности, с себя спрашивал как бы немного, а с людей —много. Не­ льзя сказать, что я изменился, нет, просто теперь состояние моего здоровья не располагает к такому атакующему поведению, хотя соблазны время от времени возникают. Соблазн сказать кому-то что 29 Ле о нид Фила т о в то начистоту меня посещает, другой вопрос, что нет иногда обстоятельств и объекта под рукой.

2002 г.

* * * Какие у меня могут быть мечты? Мечта снять картину. Мечта еще что-нибудь успеть сыграть.

Мечта не тратить остаток жизни на бесконеч­ ные заработки, когда то, что ты заработал, ты и съел. Мечта, чтобы все близкие мне люди были здоровы.

Года три-четыре назад мы все еще были друг другу нужны. А теперь мы, когда мы разобщены, такие гигантские ножницы между реальнос­ тью и тем, что мы называем «мечты», что мы должны хоть чуть-чуть ускромнить себя, чтобы оставаться нормальными. В зависимости от мра­ ка и безысходности жизни мечтать тоже надо скромнее.

* * * Я всегда боялся, что люди, которые со мной об­ щаются, увидят, какой я самонадеянный дурак.

Поэтому был застенчив, не будучи таким.

2 9 О с е б е * * * После «Экипажа» окрестили секс-символом... Луч­ ше всего про это сказал Жванецкий: «Худой, боль­ ной, злой, но какова страна, таков и секс-символ».

* * * Я в детстве писал стихи, стал уже достаточно из­ вестен в Ашхабаде, у меня была вполне реализуе­ мая претензия на собственный сборник. Короче говоря, я был обласкан. И живя в провинции, я продолжал бы, возможно, обольщаться на свой счет, но очень рано попал в Москву и понял, как велик мир и как смешны мои амбиции. Со време­ нем я стал ясней понимать, что мы в стране такой живем —пишущей. Все пишут, другой вопрос —кто стихи, а кто —доносы, кому что нравится. Говорить в России: я пишу, все равно, что говорить: я дышу.

* * * Что значит скепсис? Я не считаю себя последним гражданином мира, значит, уже не очень скепти­ чен. А то, что я понимаю, что я не Пушкин, ника­ кой не скепсис. Просто я знаю, что это так и ни­ когда по-другому не будет. Таким уж я родился.

2 9 Ле о нид Фила т о в Недавно я услышал, как молодого режиссера, сделавшего шумную картину, спросили: «Как вам кажется, картина-то хорошая?» —«По-моему, заме­ чательная». —«Ну, вы скромняга!» Он говорит: «Да ладно, время скромников сейчас уже кончилось.

Это уже надоело. Сам себя не похвалишь, и другие ничего хорошего не скажут». Он думает, что Судь­ бу и Вечность можно обмануть: мол, сам про себя скажу, а все подумают, что это общее мнение.

1988 г.

* * * Главное —для чего все это делать? Что я хочу?

Исправить мир? Вряд ли.

* * * Раскрутить можно кого угодно. И сорвать куш. Но «раскрутка» —это оболочка. Если нет ничего за душой, все старания бесполезны.

* * * Если я делаю вещь, которая мне нравится, я должен быть уверен, что делаю правильно. Если я скажу, 2 9 О с е б е что я куда-то не туда иду, что все, что я делаю —гали­ матья, это будет неискренне. Я говорю о надувании.

Это вредно для здоровья самого надувающего. А то, что человек уверен на каком-то отрезке, что он делает правильно и он не должен упасть —это не­ обходимость его бытия. Какие- то вещи опорные в человеке должны быть. Такая, как бы самотерапия.

Другой вопрос, что не надо сообщать об этом миру.

В личной беседе можно сказать: «Все- таки я в себя верю». Вообще завоевывать пространство —вещь непростая. Уж, каких людей забывали в стране. Как сказал Кушнер: «Жизнь дана человеку не для того, чтобы жить вечно». Не для того дается тебе жизнь, чтобы обеспечить бессмертие. Это безумная идея, да и не нужно это...

* * * Каждый человек должен проявлять свое активное жизненное состояние, каким-то образом внедряться в жизнь. Но если он этого не делает, это не есть грех.

1ораздо худший грех, когда человек завышает свои возможности. Когда человек себя недооценивает, вещь более щадящая. Когда переоценивает, это мо­ жет стать смертельным. Человек рискует получить в лоб. От судьбы, от обстоятельств, от людей.

1988 г.

29 Ле о нид Фила т о в * * * Я никогда не боялся печататься там, где в данный момент печататься не принято. Я в нескольких неопубликованных интервью сказал, что наша интеллигенция дерьмо, что она кинулась подлизы­ вать власть, а «Правда» напечатала. Что выстрелы по Белому дому прозвучали на самом деле из Дома кино (а эти выстрелы меня потрясли —я не пред­ ставлял, что такое может быть).

Я был в Останкино третьего числа, програм­ му монтировал. Выхожу —безоружная толпа.

Бе-зо-оруж-на-я! И огромное количество зевак.

И провокатор, настоящ ий Гапон — Макашов, который бегает и кричит: «Сейчас мы раздадим оружие!» * * * Не хватает знаний. Долгое время считал, что я человек вроде бы знающий. Потом, как выясни­ лось, не знающий, а нахватанный. В сравнении же с людьми энциклопедически образованными, просто невежественный. Я уж не говорю о том, что Библию взял в руки совсем недавно, хотя на ней построена вся мировая культура. А без знания Библии много ли я понимаю в западной 2 9 О с е б е живописи, где действительно многое навеяно библейскими мифами? И, конечно, приходишь в ужас, когда осознаешь, как множится количест­ во непрочтенных книг. А у тебя уже и времени, и жизни не хватает. И мало утешает, что ты не один такой.

1990 г.

* * * Сколько мне за сорок с лишним лет удалось сказать и сделать полезного, столько и удалось. Судить не мне. Я пытался, но попытка еще не есть результат.

А ведь человек нравственный, это не только пыта­ ющийся, но и имеющий на этом поприще успехи.

Трудно дотянуться до них, а может, даже будет невозможно за жизнь.

1990 г.

* * * Стремление жить лучше не осудишь. Только...

Разве дача, машина, оклад то, ради чего стоит жить? Ну, хочется, чтобы поднялась страна, чтобы не тратить время на стояние в очереди за куском колбасы. Не может человек постоянно просыпаться с одной мыслью: «Где взять еду?» Это ненормально. Вместе с тем, допустим, что у каж­ 2 9 Ле о нид Фила т о в дого дача, машина, оклад, компьютер. И ты что, счастлив? Ну а сам-то ты кто? Что ты? А где же то, что мы называем дух? А как же быть с «не хлебом единым»? И хлеб должен быть, и мясо, и колбаса, и рыба, и сыр. Но уже такое перечисление как бы унижает перечисляющего. Неужто ни о чем тебе больше не мечтается? Ведь есть еще жизнь духа, такая субстанция, которая не поддается никакому определению, но только благодаря ей человек творит, отдает и делает добро.

1990 г.

* * * Меня упрекают во многих письмах: зачем вы спе­ циально выискиваете и вытаскиваете на экран такие трагические актерские судьбы? Так ведь не специально! Специально хочется, наоборот, вспомнить хорошего, светлого человека, а начина­ ешь поглубже погружаться в его жизнь, а там, как магма под застывшей коркой —трагедия. Ну что поделаешь, что у нас, куда ни ткни пальцем —такая судьба! От некоторых, как от Стаса Хитрова, даже могилы не осталось. Срыли. И не в годы репрес­ сий. В наши годы.

2001г.

2 9 О с е б е * * * Приходит ко мне девочка из газеты. Милая, вро­ де бы воспитанная. Но очень ей хочется быть «в ногу». Спрашивает: «Кого вы уважаете из сегод­ няшних творцов?» Называю несколько имен, в их числе Никиту Михалкова. Она презрительно губки скривила: «О! Даже?» Я сорвался: «Ну-ка, встала и пошла вон!» —«Почему?» —«Потому!» — «Куда?» —«К маме. И передай ей, что тебя плохо воспитали». Конечно, невежливо получилось, но я уже был очень болен, нервы на пределе, да и осточертело мне нынешнее априорное деление на «наших» и «не наших».

* * * Свобода? Да ничего она мне не принесла. Я всегда был свободен. Разве что —разруху и хаос. Нет ра­ боты. Нет денег. В клоуны никогда не ходил и не пойду. И фильм свой никак не могу доснять, нет денег. Спонсоры исчезли. Я не за коммунистов, не за старое. Просто тогда, как казалось, все было прочно. Плохо, но сцепки, спайки были...

1991 г.

2 9 Ле о нид Фила т о в * * * Сначала я жил черт-те где, за пустыней Каракумы, в Ашхабаде. Печатал стишки, а поскольку мои дру- зья-газетчики были старше меня, они все проблемы брали на себя. Диссидентского уклона, по крайней мере, такого ярко выраженного, как в Москве, в Ашхабаде не было. Так что сложности начались уже потом, в другой, столичной жизни. Но понять, что Москва опасна, я поначалу не мог. Была молодость, любовь, романы... В остальное я не углублялся.

Хотя потихоньку на моем письменном столе нача­ ли появляться журнал «Новый мир», перепечатки «Доктора Живаго», Бродский. Какое-то движение, безусловно, происходило, но я не отдавал себе от­ чета, насколько это серьезно. Все на уровне игры.

Но не надо забывать, что на дворе уже была «отте­ пель», люди переставали бояться. Уже появились Евтушенко, Вознесенский, памятник Маяковскому, Политехнический. Чуть позже возник Театр на Таганке, который давал нам колоссальную защиту.

Я об этом долгое время не задумывался, а потом понял, что некая наглость общественного поведе­ ния проистекала из-за того, что у тебя был мощный тыл, позволявший говорить такое, что при других условиях ты бы никогда не сказал. В этом даже и пижонства никакого не было. Так что внутренне я не ощущал никакого противостояния.

3 0 О с е б е * * * Золотухин откровенно сказал Губенко: «Я как говно, я по течению плыву». Я достаточно долго молчал о Золотухине, и, думаю, имею право кое- что ему сказать. Это постоянное «Я и Володя» в его дневниках с ударением, конечно, на «Я». Ока­ зывается, Высоцкий прочел прозу Золотухина и сказал: «Знаешь, я так никогда не смогу». И запил.

Это, по-моему, уже дневники Смердякова. Я Золо­ тухину так и сказал, но, кажется, он не понял. Он ведь очень простодушный человек, очень... До безобразия.

* * * Д енис м еня у го варивал, он ведь батю ш ка:

«Столько лет прошло, вы уже жизнь прожили, ну чего вам теперь делить? По-христиански прости Золотухина и все». Я ответил: «Деня, мне не за что его прощать. Тут не какая-то обида старая или еще что-то... Это отвращение». Причем с годами это чувство стало довольно спокойного свойства. Чего он там пишет, чего играет —не­ интересно.

2002 г.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.