WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ФАРИД ЗАКАРИЯ Возникновение 1 нелиберальных демократий Следующая волна Накануне сентябрьских выборов 1996 года в Боснии, которые, казалось, должны были привести к восстановлению мирной жизни в этой

разоренной стране, американский дипломат Ричард Холбрук размышлял над следующим вопросом: «Предположим, что выборы объявлены свободными и честными, а победили на них расисты, фашисты, сепаратисты, открыто выступающие против [мира и реинтеграции]. Такова дилемма». В действительности, с ней сталкиваются не только в бывшей Югославии, но и во все большей степени во всем мире. Демократически избранные режимы, зачастую избранные по вторно или получившие поддержку в ходе референдумов, обычно пренебре гают конституционными ограничениями, налагаемыми на их власть, и лиша ют своих граждан основных прав и свобод. От Перу до Палестинской автоно мии, от Сьерра Леоне до Словакии, от Пакистана до Филиппин наблюдаем мы возникновение тревожного явления в международной жизни — нелибе ральной демократии.

Эту проблему трудно было осознать, потому что на протяжении почти це лого столетия на Западе демократия означала либеральную демократию — по литическую систему, характеризуемую не только свободными и честными выборами, но и правлением закона, разделением властей и защитой основ ных свобод: слова, собраний, религии и собственности. В сущности, эта по следняя совокупность свобод — то, что можно было бы назвать конституци онным либерализмом — теоретически и исторически отличается от демокра тии. Как отметил политолог Филипп Шмиттер, «либерализм, как концепция политической свободы или как доктрина экономической политики, мог сов пасть по времени с возникновением демократии. Но он никогда не был неиз бежным или недвусмысленным образом связан с ее практикой». Сегодня две нити либеральной демократии, переплетенные в политической ткани Запа да, разделяются в остальном мире. Демократия процветает, а конституцион ный либерализм — нет.

Сегодня 118 из 193 стран мира являются демократическими, охватывая большинство населения Земли (54,8%, если быть точным), значительный рост по сравнению даже с прошлым десятилетием. В эту победную пору мож но было ожидать, что западные политики и интеллектуалы пойдут дальше Fareed Zakaria, «The Rise of Illiberal Democracy», Foreign Affairs, November/December 1997, pp. 22—43.

Л ОГОС 2 ( 42) 2004 Э.М. Форстера и прокричат демократии троекратное «ура!».2 Вместо этого растет обеспокоенность в связи со стремительным распространением много партийных выборов по всей Центральной и Юго Восточной Европе, Азии, Африке и Латинской Америке, возможно, из за того, что происходит после этих выборов. Популярные лидеры, вроде российского Бориса Ельцина и ар гентинского Карлоса Менема, не обращают внимания на собственные парла менты и правят при помощи президентских указов, разрушая сложившуюся конституционную практику. Иранский парламент — избираемый более сво бодно, чем в большинстве стран Ближнего Востока — устанавливает жесткие ограничения на свободу слова, собраний и даже одежды, сокращая и без того скромный объем свободы в стране. Избранное правительство Эфиопии на правляет свои службы безопасности на журналистов и политических против ников, постоянно нарушая права человека, в том числе право на жизнь.

Разумеется, существует целый спектр нелиберальных демократий, начи ная со стран с умеренными нарушениями, наподобие Аргентины, до почти что тираний, вроде Казахстана и Белоруссии, с такими странами, как Румы ния и Бангладеш, в промежутке между ними. В большинстве этих стран выбо ры редко бывают столь же свободными и честными, как сегодня на Западе, но они отражают действительное участие народа в политике и поддержку, оказываемую избранным. И такие случаи не единичны и отнюдь не нетипич ны. «Фридом Хаус» в своем отчете 1996—1997 годов — «Свобода в мире» –по литическим и гражданским свободам, которые приблизительно соответству ют демократии и конституционному либерализму, отведены специальные разделы. В половине стран, занимающих промежуточное положение между очевидной диктатурой и консолидированной демократией, положение с по литическими свободами лучше, чем со свободами гражданскими. Иными сло вами, сегодня в мире половина «демократизирующихся» стран — это нелибе ральные демократии. Число нелиберальных демократий растет. Семь лет тому назад лишь 22% демократизированных стран можно было отнести к этой категории;

пять лет тому назад этот показатель вырос до 35%.4 И к настоящему времени немно гие нелиберальные демократии дозрели до состояния либеральных демокра тий;

во всяком случае, они развиваются в направлении еще большего нелибе Форстер Э.М. (1879—1970) — английский писатель, автор опубликованной в 1951 году книги «Двукратное “ура!” демократии» («Да здравствует демократия!»). — Прим. перев.

Roger Kaplan, ed., Freedom around the World, 1997, New York: Freedom House, 1997, pp. 21—22. В отчете страны оценивались по двум шкалам с семью параметрами для политических прав и гражданских свобод (чем показатель ниже, тем лучше). Я считал все страны с общей суммой от 5 до 10 демократизирующимися. Процентные показатели основываются на цифрах, при веденных «Фридом Хаус», но в отдельных случаях я не придерживался оценок отчета. Хотя этот отчет представляет собой выдающееся достижение (он полон и продуман), его мето дология объединяет определенные конституционные права с демократическими процеду рами, чем вносит путаницу в суть дела. Кроме того, в качестве примеров, хотя и не прибе гая к цифровым данным, я использую такие страны, как Иран, Казахстан и Белоруссию, ко торые даже с процедурной точки зрения в лучшем случае являются полудемократиями. Но они заслуживают внимания как интересные проблемные случаи, поскольку их лидеры в большинстве своем избирались, переизбирались и до сих пор остаются популярными.

Freedom in the World: The Annual Survey of Political Rights and Civil Liberties, 1992—1993, pp. 620—26;

Freedom in the World, 1989—1990, pp. 312—19.

56 Фарид Закария рализма. Складывается впечатление, что многие страны, вовсе не пребывая на промежуточном или переходном этапе развития, со временем преврати лись в форму правления, сочетающую значительную степень демократии со значительной же степенью нелиберализма. Точно так же, как различные на роды во всем мире смогли приспособиться к различным формам капитализ ма, они смогли принять и поддерживать различные формы демократии. За падная либеральная демократия может оказаться не последним пунктом на пути демократии, а всего лишь одним из множества возможных выходов.

Демократия и свобода Со времен Геродота демократия означала прежде всего правление народа.

Такое представление о демократии как о процессе отбора правительств, оз вученное учеными от Алексиса де Токвиля до Йозефа Шумпетера и Роберта Даля, теперь широко используется социологами. В «Третьей волне» Сэмю ель П. Хантингтон объясняет почему:

Выборы, открытые, свободные и честные, — суть демократии, ее неизбежное sine qua non. Правительства, создаваемые в результате выборов, могут быть неэффективны ми, коррумпированными, недальновидными, они могут руководствоваться особыми интересами и быть неспособными проводить политику, которой требует обществен ное благо. Подобные качества делают такие правительства нежелательными, но не делают их недемократическими. Демократия — одна из общественных ценностей, но не единственная, и понять отношение демократии к другим общественным цен ностям и наоборот можно лишь в том случае, если демократия будет четко выделена из других характеристик политических систем. Такое определение также согласуется с общепринятым пониманием этого термина. Если в стране проводятся состязательные многопартийные выбо ры, мы называем ее демократической. Когда участие общества в политике возрастает, например, благодаря предоставлению избирательных прав жен щинам, она считается более демократической. Конечно, выборы должны быть открытыми и честными, и для этого требуется обеспечение свободы слова и собраний. Но если выйти за рамки этого минималистского определе ния и называть страну демократической, только тогда, когда она обеспечива ет соблюдение всего перечня социальных, политических, экономических и религиозных прав, то слово «демократия» перестает быть описательной ка тегорией и превращается в знак отличия. В конце концов, экономическая си стема Швеции, как утверждают многие, урезает индивидуальные права соб ственности, Франция до недавнего времени обладала государственной моно полией над телевидением, а в Англии имеется государственная религия. Но все они определенно и вне всяких сомнений являются демократиями. Тезис о том, что иметь демократию значит, субъективно, иметь «хорошее прави тельство», бесполезен в аналитическом отношении.

С другой стороны, конституционный либерализм связан не с процедура ми отбора правительства, а скорее с целями правительства. Он опирается на глубоко укоренившуюся в западной истории традицию, которая направ лена на защиту независимости и достоинства личности от принуждения не Хантингтон С. Третья волна. Демократизация в конце XX века. М., 2003. С. 20.

Л ОГОС 2 ( 42) 2004 зависимо от его источника — государства, церкви или общества. В этом тер мине объединяются две тесно связанные идеи: либеральная, потому что вос ходит по своему философскому происхождению к грекам и придает особое значение свободе личности,6 и конституционная, потому что она опирается на традицию правления закона, берущую начало у римлян.

Конституционный либерализм развивался в Западной Европе и Соединен ных Штатах как защита прав личности на жизнь и собственность, а также сво боды совести и слова. Для обеспечения этих прав он особое значение придавал ограничениям, налагаемым на все ветви власти, равенству перед законом, бес пристрастным судам и трибуналам, а также разделению церкви и государства.

Среди его канонических фигур — поэт Джон Мильтон, юрист Уильям Блэксто ун, политики Томас Джефферсон и Джеймс Мэдисон и философы Томас Гоббс, Джон Локк, Адам Смит, барон де Монтескье, Джон Стюарт Милль и Исайя Бер лин. Почти во всех своих вариантах конституционный либерализм утверждает, что люди обладают определенными естественными (или «неотъемлемыми») правами и что для их обеспечения правительства должны принять основной за кон, ограничивающий их собственные полномочия. Так, в 1215 году в Ранниме де английские бароны вынудили короля подчиниться обычному праву земель.

В американских колониях эти законы были сделаны явными, и в 1638 году го род Хартфорд принял первую писаную конституцию в современной истории.

В 1970 х годах западные нации кодифицировали нормы поведения для всех ре жимов во всем мире. Великая хартия вольностей, Основные законы штата Кон нектикут, американская конституция и Хельсинский заключительный акт — все они являют собой выражение конституционного либерализма.

Путь к либеральной демократии Начиная с 1945 года западные правительства в большинстве своем служили воплощением как демократии, так и конституционного либерализма. По этому трудно представить две эти части обособленными, в форме нелибе ральной демократии или либеральной автократии. В действительности, обе они существовали в прошлом и сохраняются в настоящем.

До двадцатого века страны Западной Европы преимущественно были либе ральными автократиями или, в лучшем случае, полудемократиями.7 Право голо са было жестко ограниченным, а влияние избранных законодательных органов было незначительным. В 1830 году Великобритания, в каком то смысле самая демократическая страна Европы, позволяла участвовать в выборах одной пала ты парламента всего лишь 2% своего населения;

этот показатель вырос до 7% после 1867 года и достиг примерно 40% в 1880 х годах. Только в конце 1940 х го дов большинство стран Запада стали полноценными демократиями с всеобщим избирательным правом для совершеннолетних. Но за сто лет до этого, в конце Термин «либеральный» используется здесь в его старом, европейском смысле, теперь зачас тую называемом классическим либерализмом. В Америке сегодня это слово стало означать нечто совершенно иное, а именно — политику, направленную на поддержку современного государства всеобщего благоденствия.

Индонезия, Сингапур и Малайзия являют собой примеры либерализующихся автократий, тогда как Северная Корея, Тайвань и Таиланд — это либеральные полудемократии. Однако обе указанные группы в большей степени либеральны, чем демократичны, что также отно 58 Фарид Закария 1840 х годов, большинством этих стран были усвоены важные аспекты консти туционного либерализма — правление закона, права частной собственности и — во все большей степени — разделение властей и свобода слова и собраний. На протяжении значительного промежутка времени в новой и новейшей истории отличительным признаком правительств Европы и Северной Америки была не демократия, а конституционный либерализм. Лучшим выражением «западной модели» служит не массовый плебисцит, а беспристрастный суд.

Новейшая история Восточной Азии развивается по западному пути. По сле недолгого заигрывания с демократией по окончании второй мировой войны большинство восточноазиатских режимов стали авторитарными. Че рез какое то время они перешли от автократии к более либеральной авто кратии, а в ряде случаев и к более либеральной полудемократии. Большин ство режимов в Восточной Азии остается полудемократическими, во главе с патриархами или однопартийными системами, что делает их выборы рати фикацией власти, а не подлинным соперничеством. Но эти режимы предо ставили своим гражданам более широкие экономические, гражданские, ре лигиозные права, огранив при этом права политические. Как и на Западе, либерализация Восточной Азии включала в себя и экономическую либера лизацию, которая имеет решающее значение в стимулировании экономиче ского роста и либеральной демократии. С исторической точки зрения, наи более тесно связанными с полноценными либеральными демократиями факторами являются капитализм, буржуазия и высокий душевой ВВП. Сего дняшние восточноазиатские правительства сочетают демократию, либера лизм, капитализм, олигархию и коррупцию, чем во многом напоминают за падные правительства начала двадцатого столетия.

Конституционный либерализм привел к демократии, но демократия, по видимому, не приводит к конституционному либерализму. В отличие от путей, которыми пошли Запад и Восточная Азия, за два последних десятилетия дик татуры с незначительными предпосылками для конституционного либерализ ма в Латинской Америке, Африке и отдельных областях Азии уступили место демократии. Результаты не вдохновляют. Исследование, проведенное Лэрри Даймондом, установило, что в западном полушарии, где выборы проводятся во всех странах, кроме Кубы, в 10 из 22 основных латиноамериканских стран «уровень нарушения прав человека несовместим с укреплением [либераль ной] демократии». В Африке демократизация произошла необычайно быстро. За шесть ме сяцев 1990 года многие страны франкоязычной Африки сняли запрет на мно гопартийную политику. И все же, несмотря на то, что с 1991 года выборы бы ли проведены в большинстве из 45 стран района Сахары (в одном только 1996 году выборы прошли в 18 странах), во многих этих странах свобода сда ла свои позиции. Один из наиболее внимательных экспертов по Африке, Майкл Чидж, описал волну демократизации и пришел к выводу, что на этом сится и к единственной либеральной демократии региона, Японии;

Папуа — Новая Гвинея и, в меньшей степени, Филиппины — единственные примеры нелиберальной демократии в Восточной Азии.

Larry Diamond, «Democracy in Latin America», in Tom Farer, ed., Beyond Sovereignty: Collectively Defending Democracy in a World of Sovereign States, Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1996, p. 73.

Л ОГОС 2 ( 42) 2004 континенте «слишком большое значение придавалось многопартийным вы борам... и соответственно игнорировались основные принципы либерально го правления». В Средней Азии выборы, даже будучи достаточно свободны ми, как в Кыргызстане и Казахстане, завершились усилением правительства и ослаблением законодательных и судебных органов, а также некоторых гражданских и экономических свобод. В исламском мире, от Палестинской автономии до Ирана и Пакистана, демократизация привела к усилению роли теократической политики, разрушив давние традиции секуляризма и терпи мости. Во многих странах этого мира, например, в Тунисе, Марокко, Египте и некоторых странах Персидского залива, если бы выборы были назначены на завтра, они наверняка завершились бы установлением еще более нелибе ральных режимов, чем нынешние.

С другой стороны, многие страны Центральной Европы успешно пере шли от коммунизма к либеральной демократии, пройдя тот же этап либера лизации без демократии, что и остальные европейские страны в девятнадца том веке. В сущности, Австро Венгерская империя, в состав которой входило большинство из них, была классической либеральной автократией. Даже за пределами Европы политологом Майроном Вейнером была обнаружена по разительная связь между конституционным прошлым и либерально демокра тическим настоящим. Он отмечал, что по состоянию на 1983 год «все до еди ной страны “третьего мира”, возникшие в результате завершения колониаль ного правления после второй мировой войны с населением хотя бы в один миллион человек (а также почти все меньшие колонии) с длительным демо кратическим опытом, представляют собой бывшие британские колонии». Британское правление означало не демократию (колониализм по определе нию недемократичен), а конституционный либерализм. Британское насле дие в виде законов и администрации оказалось более благотворным, чем по литика Франции по предоставлению избирательных прав населению отдель ных ее колоний.

Хотя либеральные автократии могли существовать в прошлом, можно ли представить их сегодня? До недавнего времени в Азии имелся скромный, но весьма убедительный пример процветания — Гонконг. В течение 156 лет до июля 1997 года Гонконгом правила британская корона через назначаемого генерал губернатора. До 1991 года в нем ни разу не проводились серьезные выборы, но его правительство было воплощением конституционного либе рализма, защищая основные права своих граждан и управляя справедливой судебной системой и бюрократией. 8 сентября 1997 года передовица The Washington Post, посвященная будущему острова, вышла под зловещим заголов ком: «Гибель гонконгской демократии». В действительности, демократия в Гонконге была не такой уж ценной, чтобы сожалеть о ее гибели, но что было ценным, так это система прав и законов. Небольшие острова не могут иметь большого практического значения в сегодняшнем мире, но они помогают оценить относительный вес демократии и конституционного либерализма.

Myron Weiner, «Empirical Democratic Theory», in Myron Weiner and Ergun Ozbudun, eds., Competitive Elections in Developing Countries, Durham: Duke University Press, 1987, p. 20. Сегодня действующими демократиями в «третьем мире» являются не только бывшие британские ко лонии, но большинство первых составляют последние.

60 Фарид Закария Рассмотрим, например, вопрос о том, где бы вы предпочли жить: на Гаити, при нелиберальной демократии, или на Антигуа, при либеральной полудемокра тии. Ваш выбор, вероятно, имел бы отношение не к погоде, которая приятна на обоих островах, а к политическому климату, с которым дело обстоит иначе.

Абсолютный суверенитет Свой классический трактат «О свободе» Джон Стюарт Милль начал с замеча ния о том, что по мере того, как страны становились демократическими, лю ди были склонны считать, что «ограничение власти вовсе не имеет того зна чения, какое ему приписывают, что оно необходимо только при существова нии таких правительств, интересы которых противоположны интересам уп равляемых».10 Как только у народа появляется ответственность, гарантии становятся излишними. «Народ не нуждается в защите против своей воли».

Словно в подтверждение опасений Милля, рассмотрим слова Александра Лу кашенко, сказанные им в ответ на вопрос об ограничении его полномочий после его избрания президентом Белоруссии подавляющим большинством населения на свободных выборах 1994 года: «Не будет никакой диктатуры.

Я сам из народа и собираюсь стоять за народ».

Противоречие между конституционным либерализмом и демократией связано с объемом власти правительства. Конституционный либерализм вы ступает за ограничение власти, демократия — за ее сосредоточение и ис пользование. Поэтому многие либералы восемнадцатого и девятнадцатого веков видели в демократии силу, которая могла подорвать свободу. Джеймс Мэдисон объяснял в «Федералисте», что «опасность притеснения» при де мократии проистекает из «большинства общества».11 Токвиль предостере гал о «тирании большинства», говоря, что «основой демократических форм правления является абсолютный суверенитет большинства». Склонность демократического правительства считать, что оно обладает абсолютным суверенитетом (то есть властью) может завершиться централи зацией власти, часто внеконституционными средствами и с плачевными ре зультатами. На протяжении последнего десятилетия избранные правитель ства, притязающие на представительство народа, постоянно покушались на права других элементов в обществе — узурпация, которая одновременно происходит по горизонтали (от других ветвей национальной правительст ва) и по вертикали (от региональных и местных властей, а также частного бизнеса и других неправительственных групп). Лукашенко и Альберто Фухи мори в Перу — всего лишь худшие примеры этой практики. (Хотя действия Фухимори — среди прочих, роспуск парламента и приостановка действия конституции — с трудом позволяют называть его режим демократическим, стоит отметить, что он одержал победу в ходе двух выборов и до недавнего времени был чрезвычайно популярен). Даже такой истинный реформатор, Милль Дж. Ст. О свободе. СПб., 1900. С. 8.

В действительности, автор цитирует не вошедшее в состав «Федералиста» письмо Джеймса Мэдисона Томасу Джефферсону от 17 октября 1788 года под названием «К вопросу относи тельно билля о правах». — Прим. перев.

Токвиль А. Демократия в Америке. М., 2000. С. 194. (Перевод исправлен. — Прим. перев.) Л ОГОС 2 ( 42) 2004 как Карлос Менем, за восемь лет своего пребывания у власти утвердил око ло 300 президентских указов, втрое больше, чем все предшествующие арген тинские президенты вместе взятые с 1853 года. Избранный 60 процентами голосов президент Кыргызстана Аскар Акаев предложил расширить свои полномочия на референдуме, что без труда и было сделано в 1996 году. Сре ди его новых полномочий: назначение всех чиновников высшего ранга, кро ме премьер министра, зато он может распустить парламент, если тот отверг нет трех предложенных им на этот пост кандидатов.

Горизонтальная узурпация, обычно президентская, более очевидна, но вертикальная узурпация встречается чаще. За последние три десятилетия индийское правительство, прибегая к неубедительным доводам, регулярно распускало легислатуры штата, вводя в регионах прямое правление Нью Де ли. Совершив менее яркий, но типичный ход, избранное правительство Центральноафриканской Республики недавно положило конец издавна су ществовавшей независимости ее университетской системы, сделав ее со ставляющей центрального государственного аппарата.

Узурпация особенно широко распространена в Латинской Америке и го сударствах бывшего Советского Союза, возможно, потому, что в обоих реги онах преобладает президентская форма правления. Эти системы тяготеют к созданию сильных лидеров, которые полагают, что они говорят за народ — даже тогда, когда они были избраны большинством голосов. (Как отмечает Хуан Линц, Сальвадор Альенде был избран чилийским президентом в году всего лишь 36 процентами голосов. В подобных обстоятельствах пре мьер министр должен был бы разделить власть в коалиционном правитель стве). Президенты назначают правительства из «своих», а не из заслужен ных партийных деятелей, сохраняя некоторые внутренние ограничения своей власти. А когда их точка зрения противоречит точке зрения законода тельного органа или даже суда, президенты склонны «обращаться к народу», избегая скучной задачи торговли и создания коалиций. В то время как уче ные обсуждают достоинства президентских форм правления перед парла ментскими, узурпация может происходить в обоих случаях при отсутствии таких развитых альтернативных центров власти, как сильные законодатель ные органы, суды, политические партии, региональные правительства, не зависимые университеты и средства массовой информации. В Латинской Америке в действительности президентские системы сочетаются с пропор циональным представительством, образуя неустойчивую комбинацию из популистских лидеров и множества партий.

Многие западные правительства и исследователи поддерживали создание сильных и централизованных государств в «третьем мире». Лидеры этих стран утверждали, что власть им необходима для того, чтобы разрушить фе одализм, расколоть прочные коалиции, отвергнуть сложившиеся интересы и привнести в хаотические общества порядок. Но здесь потребность в закон ном правительстве смешивается с потребностью в сильном правительстве.

Правительства, считающиеся законными, обычно способны поддерживать порядок и, хотя и медленно, проводить твердую политику, создавая коали ции. В конце концов, немногие станут утверждать, что правительства разви вающихся стран не должны иметь достаточных полицейских полномочий;

62 Фарид Закария беспокойство вызывает сосредоточение всех остальных — политических, со циальных и экономических — полномочий. Во время кризисов, например гражданских войн, конституционные правительства могут не справиться со своими задачами, но альтернатива — государства с многочисленными служба ми безопасности, которые приостанавливают действие конституционных прав — обычно не создает ни порядка, ни хорошего правительства. Чаще та кие государства, поддерживая определенный порядок, но одновременно аре стовывая оппонентов, затыкая рот инакомыслящим, национализируя про мышленность и конфискуя собственность, становились хищническими. Хо тя анархия таит в себе определенную опасность, наибольшая угроза свободе и счастью людей в этом столетии исходила не от беспорядка, а от очень силь ных, централизованных государств, наподобие нацистской Германии, Совет ской России и маоистского Китая. «Третий мир» не испытывает недостатка в кровавых плодах деятельности сильных государств.

Исторически неумеренная централизация была врагом либеральной де мократии. По мере роста участия народа в политической жизни в девятнад цатом веке, она беспрепятственно установилась в странах, наподобие Анг лии и Швеции, где сильными оставались средневековые ассамблеи, местная власть и региональные советы. С другой стороны, страны, наподобие Фран ции и Пруссии, где монархия действительно обладала централизованной властью (одновременно горизонтальной и вертикальной), зачастую оказыва лись нелиберальными и недемократическими. Неслучайно в Испании в двад цатом веке плацдармом либерализма служила Каталония, веками упрямо оста вавшаяся независимой и автономной областью. В Америке наличие огромно го многообразия институтов — связанных со штатами, местных и частных — значительно облегчило приспособление к масштабному и стремительному распространению избирательного права, которое произошло в начале девят надцатого века. Артур Шлезингер старший описал, как во время первых пя тидесяти лет в Америке практически каждый штат, группа интересов и фрак ция пытались ослабить и даже разрушить федеральное правительство.13 Не давно полулиберальная индийская демократия выжила благодаря, а не во преки своим сильным регионам и различным языкам, культурам и даже кас там. Объяснение логично, даже тавталогично: плюрализм в прошлом способ ствует сохранению политического плюрализма в настоящем.

Пятьдесят лет тому назад политики развивающихся стран хотели полу чить чрезвычайные полномочия для проведения в жизнь модных тогда эко номических доктрин, вроде национализации промышленности. Сегодня их преемники хотят таких же полномочий, чтобы приватизировать те же от расли промышленности. Менем оправдывает свои методы тем, что они от чаянно необходимы для проведения жестких экономических реформ. По добные доводы выдвигались Абдалем Букаремом в Эквадоре и Фухимори.

Кредитные учреждения, наподобие Международного валютного фонда и Всемирного банка, с пониманием относились к этим просьбам, и рынок об лигаций явно расцвел. Но за исключением чрезвычайных событий, вроде войны, нелиберальные средства в конечном счете несовместимы с либе ральными целями. Конституционное правление, по сути, является ключом к Arthur Schlesinger, Sr., New Viewpoints in American History, New York: Macmillan, 1922, pp. 220—40.

Л ОГОС 2 ( 42) 2004 успешной политике экономических реформ. Опыт Восточной Азии и Цент ральной Европы говорит о том, что, когда режимы — будь то авторитарные, как в Восточной Азии, или либерально демократические, как в Польше, Вен грии и Чешской Республике — защищают права личности, включая права соб ственности и договоров, и создают систему законодательства и управления, вслед за ними приходят капитализм и экономический рост. В недавней речи в Международном центре им. Вудро Вильсона в Вашингтоне, объясняя, что именно необходимо для процветания капитализма, глава Федеральной ре зервной системы Алан Гринспен сделал вывод, что «ведущим механизмом рыночной экономики... является билль о правах, проводимый в жизнь бес пристрастной судебной властью».

Наконец, и это, быть может, более важно, власть, сосредоточенная для то го, чтобы делать добро, впоследствии может быть использована во зло. Ког да Фухимори распустил парламент, его рейтинг взлетел до небывалых высот.

Но недавние опросы говорят, что большинство тех, кто некогда одобряли его действия, теперь хотят, чтобы он был более сдержанным. В 1993 году Бо рис Ельцин лихо (и буквально) напал на российский парламент, побуждае мый неконституционными действиями самого парламента. Затем он приос тановил действие конституционного суда, ликвидировал систему местных органов власти и отправил в отставку нескольких руководителей областей.

Начиная с войны в Чечне и кончая его экономическими программами, Ель цин выказывал отсутствие всякой озабоченности соблюдением конституци онных процедур и ограничений. В душе Ельцин может быть либеральным де мократом, но его действиями создано российское суперпрезидентство. Мы можем только надеяться, что его преемник не станет этим злоупотреблять.

Веками западные интеллектуалы склонны были считать конституцион ный либерализм странным упражнением в нормотворчестве, простым фор мализмом, который должен отойти на задний план перед борьбой с боль шим злом в обществе. Наиболее ярким опровержением этой точки зрения остается диалог в пьесе Роберта Болта «Человек на все времена». Горячий юноша Уильям Ропер, стремящийся бороться со злом, возмущен привер женностью сэра Томаса Мора закону. Мор осторожно защищается.

Мор: И что бы сделали вы? Сократили бы долгий путь через закон, что бы настигнуть дьявола?

Ропер: Я бы сократил все законы в Англии, чтобы этого добиться!

Мор: А когда последний закон падет, и дьявол обратится к вам — где вы тогда скроетесь, Ропер, ведь законы растоптаны?

Этнический конфликт и война 8 декабря 1996 года Жак Ланж совершил поразительно быстрый визит в Белград. Знаменитый французский политик, бывший министр культуры, был воодушевлен многотысячными студенческими демонстрациями против Слободана Милошевича, человека, которого Ланж и многие западные ин теллектуалы считали ответственным за войну на Балканах. Ланж хотел ока зать моральную поддержку югославской оппозиции. Лидеры движения при нимали его в своих кабинетах — на философском факультете — только затем, 64 Фарид Закария чтобы выгнать его взашей, объявить «врагом сербов» и указать покинуть страну. Оказалось, что студенты выступали против Милошевича не потому, что он начал войну, а потому, что он не смог ее выиграть.

Замешательство Ланжа позволяет увидеть два распространенных и зача стую ошибочных допущения: что силы демократии — это силы этнической гармонии и мира. Зрелые либеральные демократии обычно способны ре шать этнические противоречия, не прибегая к насилию или террору, и жить в мире с другими либеральными демократиями. Но в отсутствие конститу ционного либерализма введение демократии в расколотых обществах в дей ствительности спровоцировало возникновение национализма, этнического конфликта и даже войны. На многих выборах, прошедших сразу же после краха коммунизма, победу в Советском Союзе и Югославии одержали наци оналистические сепаратисты, что привело к распаду этих стран. Само по се бе это было неплохо, поскольку страны эти скреплялись одной лишь силой.

Но стремительные сецессии в отсутствии гарантий, институтов или полити ческой власти для меньшинств, проживавших в новых странах, вызвали ви ток восстаний, репрессий и — в Боснии, Азербайджане и Грузии — войн.

Выборы требуют, чтобы политики соперничали за голоса избирателей. В обществах, лишенных прочных традиций многоэтнических групп или асси миляции, проще всего обеспечить поддержку по расовому, этническому или религиозному признаку. Как только этническая группа получает власть, она склонна подвергать исключению другие этнические группы. Компромисс кажется невозможным;

можно договариваться по материальным пробле мам, вроде жилья, больниц и благотворительной помощи, но как пойти на компромисс по вопросу о национальной религии? Политическое соперни чество, вызывающее такую рознь, быстро может перерасти в насилие. Оп позиционные движения, вооруженные восстания и перевороты в Африке часто были направлены против режимов, созданных на этнической основе, причем многие из них пришли к власти выборным путем. Рассматривая рас пад африканских и азиатских демократий в 1960 х годов, двое исследовате лей пришли к выводу, что демократия «просто нежизнеспособна в обстанов ке выраженных этнических предпочтений». Этот пессимизм получил под тверждение и в недавних работах, особенно посвященных Африке и Сред ней Азии. Выдающийся специалист по этническим конфликтам Дональд Го ровитц заключает: «Перед лицом этого довольно унылого описания... кон кретных провалов демократии в расколотых обществах... у каждого возника ет соблазн опустить руки. Какой смысл проводить выборы, если все, к чему они в итоге приводят, — это замена режима бемба на режим ньянджа в Зам бии, одинаково ограниченный, или южного режима на северный в Бенине, не включая другую половину страны?» В течение прошлого десятилетия одним из вопросов, наиболее живо об суждавшихся специалистами в области международных отношений, был во прос о «демократическом мире» — утверждении, что ни одна современная де Alvin Rabushka and Kenneth Shepsle, Politics in Plural Societies: A Theory of Democratic Instability, Columbus: Charles E. Merill, pp. 62—92;

Donald Horowitz, «Democracy in Divided Societies», in Larry Diamond and Mark F. Plattner, eds., Nationalism, Ethnic Conflict and Democracy, Baltimore:

The Johns Hopkins University Press, 1994, pp. 35—55.

Л ОГОС 2 ( 42) 2004 мократия не вступала в войну с другой. В ходе обсуждения были подняты от дельные любопытные вопросы (принимается ли в расчет гражданская война в Америке? не служит ли ядерное оружие более подходящим объяснением ми ра?), и даже статистические данные вызвали интересные разногласия. (Как отмечает исследователь Дэвид Спиро, принимая во внимание небольшое ко личество как демократий, так и войн за последние два столетия, отсутствие войн между демократиями вполне объяснимо. То, что ни один член его семьи никогда не выигрывал в лотерею, несколько проясняет эту впечатляющую корреляцию). Но даже если статистика верна, что она объясняет? Кант, пер вый сторонник демократического мира, утверждал, что в демократических странах решения принимают те, кто оплачивают войны, то есть общество, поэтому они по понятным причинам так осторожны. Но утверждается, что де мократические государства миролюбивее других. В действительности, они более воинственны, вступая в войну чаще и с большей силой, чем большинст во других государств. Мир поддерживается только с другими демократиями.

При попытке установить причину этой корреляции становится ясно од но: демократический мир — это на самом деле мир либеральный. Писавший в восемнадцатом веке Кант считал демократии тираническими и прямо ис ключил их из своей концепции «республиканских» правительств, прожи вавших в области мира. Республиканство, по Канту, означало разделение властей, сдержки и противовесы, правление закона, защиту прав личности и определенную степень представительства в правительстве (но ничего по хожего на всеобщее избирательное право). Другие кантовские объяснения «вечного мира» между республиками тесно связаны с их конституционным и либеральным характером: взаимное соблюдение гражданами прав друг друга, система сдержек и противовесов, обеспечивающая, что ни один ли дер не сможет втянуть свою страну в войну, и классическая либеральная по литика (особенно важна свободная торговля), которая создает взаимозави симость, делая войну затратной, а сотрудничество — полезным. Майкл Дойл, ведущий исследователь этой темы, подтверждает в своей книге «Пу ти войны и мира» (1997), что сама по себе демократия без конституционно го либерализма не содержит качеств, которые ведут к миру:

Кант не доверял принципу свободного демократического большинства, и его аргу ментация ни в коей мере не подтверждает тезис о том, что все государства, в управ лении которыми участвует народ, — демократии — должны быть миролюбивыми во обще или по отношению к таким же демократиям. Многие государства, в управлении которыми участвовал народ, были нелиберальными. На протяжении двух тысячеле тий народное правление было в значительной степени связано с агрессивностью (Фукидид) или с имперским успехом (Макиавелли).... Решительное предпочтение среднего избирателя вполне могло включать «этническую чистку», направленную против других демократических государств.

Различие между либеральными и нелиберальными демократиями проли вает свет еще на одну поразительную статистическую корреляцию. Полито логи Джек Снайдер и Эдвард Мэнсфилд, приводя впечатляющее количество данных, утверждают, что за последние 200 лет демократизирующиеся госу дарства вступали в войну значительно чаще устойчивых автократий или ли беральных демократий. В странах, не основывающихся на конституционном 66 Фарид Закария либерализме, возникновение демократии часто влечет за собой гипернацио нализм и милитаризм. Когда политическая система открывается, разнооб разные группы с несовместимыми интересами получают доступ к власти и продавливают свои требования. Политические и военные лидеры, которые зачастую мобилизуют остатки старого авторитарного порядка, понимают, что для достижения успеха они должны сплотить массы вокруг общенацио нального дела. Результатом неизменно становится агрессивная риторика и политика, которая часто втягивает страны в противостояние и войны. Пока зательные примеры простираются от Франции Наполеона III, Германии Вильгельма, Японии Тайшо до тех, о которых говорят сегодняшние газеты — Армения, Азербайджан и Сербия Милошевича. Демократический мир, ока зывается, имеет мало общего с демократией.

Американский путь Один американский исследователь недавно посетил Казахстан в составе правительственной делегации Соединенных Штатов для оказания помощи новому парламенту в выработке избирательных законов. Его коллега, ста рейший член казахского парламента, отверг многие предложения, выдвину тые американским специалистом, решительно заявив: «Мы хотим, чтобы наш парламент был точно таким же, как ваш конгресс». Американец с ужа сом вспоминал: «Я пытался сказать что то другое вместо тех трех слов, кото рые сразу пришли мне в голову: “Нет, это невозможно!”» Такая точка зрения не является чем то необычным. Американцы склонны считать свою демо кратию громоздким изобретением, которое не в состоянии вынести ни од на другая страна. В действительности, заимствование отдельных сторон американской конституционной системы могло бы облегчить решение мно жества трудностей, связанных с нелиберальной демократией. Философия американской конституции, страх перед сосредоточением власти, столь же важна сегодня, как и в 1789 году. Казахстан, кстати, особенно нуждается в сильном парламенте, наподобие американского конгресса, для сдержива ния неумеренного аппетита своего президента.

Странно, что Соединенные Штаты так часто выступают за выборы и пле бисцитную демократию за границей. Отличительной же особенностью аме риканской системы служит ее не столько демократический, сколько недемо кратический характер, в действительности налагающий множество ограни чений на избирательное большинство. Из трех ветвей власти, одна (судебная) — возможно даже главная — возглавляется девятью неизбранными мужчинами и женщинами, пожизненно пребывающими в своих должностях. Американ ский сенат — это самая непредставительная верхняя палата в мире, за единст венным исключением беспомощной Палаты лордов. (Каждый штат независи мо от численности своего населения направляет в Вашингтон двух сенаторов — 30 миллионов человек из Калифорнии имеют столько же голосов в сенате, как и 3,7 миллиона человек из Аризоны, — а это означает, что сенаторы, пред ставляющие примерно 16% населения страны могут блокировать любой предложенный законопроект). Точно так же легислатуры по всей территории Соединенных Штатов поразительным образом являют собой власть не боль Л ОГОС 2 ( 42) 2004 шинства, а меньшинства. Чтобы и дальше сдерживать государственное влия ние, сильные штаты и местная власть отчаянно борются с каждой попыткой вторжения федеральных властей в сферу их влияния. Частный бизнес и дру гие неправительственные группы, которые Токвиль называл промежуточны ми ассоциациями, образуют в обществе еще одну страту.

Американская система основывается на открыто пессимистическом пред ставлении о человеческой природе, полагая, что людям нельзя доверять в во просах власти. «Если бы люди были ангелами», — писал Мэдисон, — «то ника кого правительства не понадобилось бы». Другая модель демократического правления в западной истории берет свое начало в Великой французской ре волюции. Французская модель полагается на людскую добродетель. Посколь ку народ является источником власти, ее нельзя ограничивать, чтобы он мог построить справедливое общество. (По наблюдению лорда Актона, Великая французская революция была не ограничением суверенной власти, а упразд нением всех промежуточных властей, стоявших у нее на пути). Незападные страны в большинстве своем переняли французскую модель (не в последнюю очередь потому, что политические элиты привлекала перспектива усиления государства, которая означала усиление их самих) и скатились к хаосу, тира нии или им обоим вместе. Это не должно вызывать удивления. В конце кон цов, после революции в самой Франции сменились две монархии, две импе рии, одна протофашистская диктатура и пять республик. Безусловно, культуры разнообразны, и различные общества требуют различных систем правления. Это призыв не к полному принятию амери канского пути, а скорее к более разносторонней концепции либеральной демократии, в которой особое значение придавалось бы обеим частям это го словосочетания. Прежде, чем перенять новую политику, необходимо произвести интеллектуальное возрождение конституционно либеральной традиции, игравшей важную роль для западного опыта и развития доброде тельного правления во всем мире. Политический прогресс в западной ис тории был результатом все более широкого признания того, что, как гласит Декларация независимости, люди обладают «определенными неотъемле мыми правами» и что «для обеспечения этих прав люди создают правитель ства». Если демократия не охраняет свободу и закон, то такая демократия является слабым утешением.

Либерализация внешней политики Правильное понимание конституционного либерализма влечет за собой множество следствий для внешней политики Соединенных Штатов. Во пер вых, оно предполагает определенную сдержанность. Легко назначить выбо ры в стране, сложнее приучить общество к конституционному либерализму.

Процесс действительной либерализации и демократизации постепенен и растянут во времени, а выборы в нем — это всего лишь один из шагов. Без со ответствующей подготовки этот шаг может даже оказаться ошибочным.

Осознав это, правительства и неправительственные организации проводят Bernard Lewis, «Why Turkey Is the Only Muslim Democracy», Middle East Quarterly, March 1994, pp. 47—48.

68 Фарид Закария все больше мероприятий, направленных на поддержку конституционного либерализма в развивающихся странах. Национальный фонд в поддержку демократии способствует развитию свободных рынков, независимого рабо чего движения и политических партий. Агентство США по международному развитию финансирует независимые суды. Но выборы, в конечном счете, превосходят все остальное. Если страна проводит выборы, Вашингтон и весь остальной мир терпимо относятся ко многому из того, что делает пра вительство, как в случае с Ельциным, Акаевым, Менемом. В век образов и символов выборы легко заснять на пленку. (Как показать по телевидению правление закона?) Но существует и жизнь после выборов, особенно для лю дей, которые живут в этих странах.

Наоборот, отсутствие свободных и справедливых выборов следует счи тать всего лишь недостатком, а не определением тирании. Выборы — это важное достоинство правительства, но отнюдь не единственное. Прави тельства следует оценивать также и по критериям конституционного либе рализма. Экономические, гражданские и религиозные свободы составляют основу независимости и достоинства человека. Если правительство, ограни чившее демократию, постоянно расширяет эти свободы, то его не следует называть диктатурой. Несмотря на ограниченный политический выбор, предлагаемый в странах, вроде Сингапура, Малайзии и Таиланда, в них со здана более подходящая обстановка для жизни, свободы и счастья граждан, чем в диктатурах, вроде Ирака и Ливии, или нелиберальных демократиях, вроде Словакии и Ганы. А давление глобального капитализма может способ ствовать дальнейшему развитию процесса либерализации. Рынки и нравы могут сработаться. Даже Китай, который остается крайне репрессивным ре жимом, предоставил своим гражданам большую, чем в прошлом независи мость и экономическую свободу. Многое должно перемениться прежде, чем Китай можно будет назвать даже либерализующейся автократией, но это не должно заслонить тот факт, что многое уже изменилось.

Наконец, нам необходимо возродить конституционализм. Одно из след ствий придания слишком большого значения чистой демократии заключа ется в том, что мало усилий прилагается для создания творчески прорабо танных конституций переходных стран. Конституционализм, каким он был в понимании таких его выдающихся представителей восемнадцатого века, как Монтескье и Мэдисон, представляет собой сложную систему сдержек и противовесов, направленную на предотвращение сосредоточения власти и злоупотреблений служебным положением. Для обеспечения этого необхо димо не просто перечисление прав, но создание целой системы, при кото рой правительство не будет эти права нарушать. При этом должны быть уч тены и наделены соответствующими правами различные группы, поскольку, как объяснял Мэдисон, «амбициям должны противопоставляться амбиции».

Принято считать, что конституции обуздывают страсти народа, создавая не просто демократическое, но и совещательное правление. К несчастью, к ог ромному множеству неизбранных органов, непрямого голосования, феде ральных соглашений и сдержек и противовесов, служившему отличитель ным признаком многих писаных и неписаных европейских конституций, те перь относятся с подозрением. То, что можно было бы назвать Веймарским Л ОГОС 2 ( 42) 2004 синдромом (по названию прекрасно составленной межвоенной конститу ции Германии, которая не смогла предотвратить фашизм), заставляет людей относиться к конституциям как к простым бумажкам, между которыми не возможно провести серьезных различий. (Как будто какая то другая полити ческая система в Германии без труда справилась бы с поражением в войне, социальной революцией, Великой депрессией и гиперинфляцией). Проце дуры, сдерживающие прямую демократию, считаются ненадежными, лиша ющими людей права голоса. Сегодня во всем мире мы наблюдаем вариации на ту же мажоритарную тему. Но обеспокоенность, вызываемая этими систе мами большинства демократизирующихся стран, при которых победитель получает все, обусловлена тем, что победитель действительно получает все.

Неудовлетворенность демократией Мы живем в демократическую эпоху. Долгое время опасность жизни, свобо де и счастью человека исходила со стороны абсолютизма монархий, догма тизма церквей, террора диктатур и железной руки тоталитаризма. Диктато ры и отдельные тоталитарные режимы существуют до сих пор, но они ста новятся все более анахроничными в мире глобальных рынков, информации и медиа. Нет больше достойной альтернативы демократии, она представля ет собой часть модного облачения современности. Таким образом, в двад цать первом веке проблемы правления, по всей вероятности, будут пробле мами в рамках самой демократии. Это затрудняет их решение, так как они облачаются в мантию законности.

Законность, а следовательно, и сила нелиберальных демократий происте кает из того обстоятельства, что они достаточно демократичны. Наибольшая же опасность, которую представляют нелиберальные демократии, напротив, заключается в том, что они дискредитируют саму либеральную демократию, бросая тень на демократическое правление. В этом нет ничего необычного.

За каждой волной демократии следовал спад, когда система казалась неудовле творительной, а честолюбивые лидеры и беспокойные массы искали новые альтернативы. Последним подобным периодом разочарования, в межвоен ные годы в Европе, воспользовались демагоги, многие из которых были в на чале популярны и даже пользовались поддержкой избирателей. Сегодня, пе ред лицом распространяющегося вируса нелиберализма, наиболее полезная роль, которую может сыграть международное сообщество, и особенно Соеди ненные Штаты, заключается не в поиске новых земель для демократизации и новых мест для проведения выборов, а в укреплении демократии там, где она пустила корни, и содействии постепенному развитию конституционного ли берализма во всем мире. Демократия без конституционного либерализма не просто неудовлетворительна, но и опасна, ибо она несет с собой уничтоже ние свободы, злоупотребление властью, этнические противоречия и даже войну. Восемьдесят лет тому назад Вудро Вильсон поставил перед Америкой цель: сделать мир безопасным для демократии. В двадцать первом веке наша задача состоит в том, чтобы сделать демократию безопасной для мира.

Перевод с английского Артема Смирнова 70 Фарид Закария




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.