WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«Бернард Лаун УТЕРЯННОЕ ИСКУССТВО ВРАЧЕВАНИЯ ОГЛАВЛЕНИЕ От автора Предисловие ЧАСТЬ I. Искусство постановки диагноза, или как слу шать пациента Глава 1. История болезни как наука, или искусство ...»

-- [ Страница 3 ] --

Работая с доктором Самуэлем Левайном, я обратил вни мание на то, что он старался не запугивать пациентов, по буждая их изменить образ жизни. Чтобы облегчить дыхание пациента, страдающего от недостатка кислорода, вокруг его кровати сооружалась кислородная палатка. В ней создава лась прохладная, влажная, обогащенная кислородом атмосфе ра. Левайн забирался в эту тесную палатку, приближал лицо практически вплотную к лицу пациента, дотрагивался до кончика его носа указательным пальцем и тихо, но отчетли во, словно произнося заклинание, говорил: «Если вы будете курить после этого сердечного приступа, то умрете». Затем он молча вылезал из палатки. Сила «заклинания» была столь велика, что я не слышал ни об одном пациенте, закурившем после этого. Более того, эти пациенты даже старались из бегать компании курильщиков.

Я снова и снова вспоминаю слова женщины-врача из Си бири: «Пациент должен чувствовать себя лучше после каждой встречи с врачом». Каждый раз, навещая умирающего больно го, которому уже ничем нельзя помочь, я вспоминаю их. То гда я просто переворачиваю подушку под его головой нижней гладкой и сухой стороной вверх, чтобы он не лежал на смя той и влажной поверхности. Когда я выхожу из палаты, па циенты иногда спрашивают медсестру: «Кто этот милый док тор?». Как мало иногда нужно сделать, чтобы человек по чувствовал себя лучше! Бывает, что самое тривиальное вме шательство кажется пациенту чем-то невероятным и меняет его жизнь.

МЕЧТЫ ОБ ОМЛЕТЕ Мистер X. был школьным учителем. Ему было немного за 50. Этот интеллигентный, вдумчивый, располагающий к себе человек страшно беспокоился о своем здоровье, что было вполне понятно, так как за свою жизнь он много раз был вынужден обращаться к врачам. В детстве он перенес ревма тизм, в результате чего у него были поражены клапаны сердца, особенно митральный (левый). Когда митральный клапан сужен, кровь отливает обратно и застаивается в легких. В довольно раннем возрасте мистер X. перенес удачную операцию на митральном клапане, после которой его жизнь вошла в нормальное русло. Но затем у него развился бактериальный эндокардит — опасное для жизни воспаление внутренней оболочки сердца и клапанов, требующее шестине дельного курса внутривенного введения антибиотиков. Ин фекция разрушила его клапан, и потребовалась еще одна операция. На этот раз все было гораздо сложнее, но мистер X. все же встал на ноги.

У него было множество забот. Главным пунктом в про грамме сохранения здоровья он считал уровень холестерина.

При этом у него не наблюдалось никаких факторов риска за болевания коронарных артерий, они были в полном порядке.

Однако мистер X. придерживался очень жесткой диеты с низ ким содержанием животных жиров. «Моя жена очень строга со мной. Она внимательно следит за тем, чтобы мне в рот не попало ни капли холестерина».

Мы встретились с ним перед Рождеством, и я спросил, какой подарок он хотел бы получить больше всего. Мистер X. ответил без малейшего колебания. Эта мысль явно не да вала ему покоя.

— Я мечтаю об омлете. Я не ел его уже десять лет. Же на говорит, что для меня это блюдо — настоящий яд.

Я объяснил мистеру X., что его заболевание вовсе не требует столь жесткого ограничения в потреблении холесте рина.

— Я, пожалуй, даже пропишу вам омлет раз в неделю. По воскресеньям.

Чтобы быть уверенным в том, что его жена поверит та кому назначению врача-кардиолога — а это было просто не вероятно — я написал ей письмо, в котором подтверждал не обходимость готовить мистеру X. омлет из двух яиц раз в неделю. Во время следующего визита он просто светился от счастья.

— Никогда раньше я так не ждал воскресенья. — Его глаза сверкали. — Доктор, я давно не получал такого дра гоценного подарка.

АЛЬТЕРНАТИВНАЯ МЕДИЦИНА И АКУПУНКТУРА Акупунктура является одним из альтернативных методов терапии, которому часто приписывают возможность исцеления от самых разнообразных заболеваний. Этим словом называют чудесное искусство Китая, способное снять любую боль.

Акупунктура зародилась в далекой древности, но письменные источники впервые упоминают о ней в период правления Жел того Императора Хуана-ди, жившего в 2650 году до нашей эры. Она описывается в одном из самых ранних трудов по медицине, который называется «Хуан-ди Ней цзин», или «Классический труд по лечению внутренних болезней». Его авторами были многие ученые, жившие во II и III веках до нашей эры. Это сочинение впервые попало на Запад в XVII веке, когда в Пекине побывали миссионеры-христиане. Одна ко метод не получил широкой известности в течение еще лет, пока французский ученый и дипломат Сулье де Моран не опубликовал результаты применения акупунктуры на практи ке.

Акупунктура базируется на философском воззрении древ него учения даоизма, основным принципом которого является понятие о борьбе двух противоположностей — инь и янь, со ставляющих основу Вселенной. Болезнь представляется как нарушение баланса этих противоположных, но взаимосвязан ных сил. Единение этих противоположностей называется «ци» (ки), оно дает жизнь всему сущему. Здоровье каждого живо го существа зависит от баланса «ци». Болезнь — проявление недостатка или избытка «ци». Акупунктура направлена на восстановление гармоничного потока этой субстанции.

На теле человека находится примерно тысяча активных точек, образующих неповторимый рисунок. Линии, соединяю щие отдельные точки, относящиеся к определенным органам, называются меридианами. Они проходят через все тело — от макушки до кончиков пальцев ног — и являются каналами, по которым течет загадочная ци.

Хотя акупунктура известна уже более пяти тысячелетий и применяется для лечения примерно одной пятой всего че ловечества, я не разу не слышал о ней во время обучения в медицинском институте. Однако, начав работать врачом, я узнал об этом искусстве от своих пациентов, которые рас сказали, что при помощи установленных в определенные точ ки иголок якобы можно вылечиться от многих болезней. Я прочитал об акупунктуре все, что было опубликовано на английском языке, но меня это не убедило. Меня смутило то, что этому методу приписывали способность исцеления практически от всех болезней, начиная от ангины и кончая язвой желудка. Считалось, что при помощи акупунктуры мож но вылечить бронхит, сахарный диабет, эпилепсию, гипер тензию, импотенцию, бесплодие, мигрень, нефрит, ишиалгию и многое другое. Но, как известно, панацеи не существует.

Меня также насторожило отсутствие каких-либо анатоми ческих или физиологических обоснований. Например, актив ной точкой для желчного пузыря является точка в основании черепа, а точки на запястьях отвечают за легкие. Депрес сия считается следствием болезни печени, а страх — болез ни почек. Я не мог поверить, что, если установить иглу в определенную точку на стопе, это наладит работу печени и тем самым избавит от депрессии. Мне показалось невероят ным, что за пять тысяч лет существования этого метода не собрано никаких объективных доказательств его эффективно сти, при том, что медицина с огромным трудом преодолела свой субъективизм и некоторые ее представители уже готовы изучать с научной точки зрения такие источники, как на родные предания.

Однако после личного знакомства с акупунктурой мой скептицизм был развеян. В юности я занимался санным спор том и поранил спину. Спустя много лет, в середине 60-х годов, у меня начались приступы сильной боли в спине и ишиалгия. В качестве лечения использовался постельный ре жим, и периодически мне приходилось проводить в кровати до шести месяцев. После подобных случаев временной инва лидности у меня начали пошаливать нервы, и я решил сде лать операцию на позвоночном диске. Операция прошла ус пешно, и лет пять я прожил спокойно. Хотя приступы боли в спине периодически повторялись, мне больше не приходилось проводить много времени в постели.

В 1973 году я отправился в Китайскую Народную Респуб лику в составе первой делегации американских кардиологов.

Группа состояла из восьми самых выдающихся специалистов в области кардиологии, и возглавлял ее доктор Грей Даймонд из Канзаса. Самолет из Бостона летел прямо в Кантон, сде лав две посадки для дозаправки в Сиэтле и Токио. После долгого перелета я почувствовал такую сильную боль в спи не, что едва мог держать себя в руках. Даже очень мягкий матрас в гостинице казался мне средневековой дыбой. Вре менное облегчение я получал, только немного полежав на полу. Мои американские коллега, настоящие светила в меди цине, совершенно не знали, как облегчить эту боль. Самое лучшее, что они могли мне предложить, это тайленол и ко деин, которые кто-то захватил на случай зубной боли.

В полном отчаянии я обратился к нашим гостеприимным китайским хозяевам с просьбой помочь мне. Меня отвезли в институт традиционной китайской медицины. Там мне задали несколько вопросов по поводу моего недомогания, попросили раздеться, после чего в комнату вошли двое здоровяков, живо напомнивших мне борцов сумо. Они схватили меня за ноги и принялись тянуть в разные стороны. Боль была невы носимой: и мне показалось, что я теряю сознание. Когда «борцы» на минуту отпустили меня, я соскочил со стола и сказал, что мне уже гораздо легче. Вернувшись в гостини цу, я испытал еще большие муки, чем раньше. Обезболиваю щие, которые мне принесли китайцы, совершенно не помога ли. Стеная от боли, я попросил найти мне специалиста по акупунктуре.

Через некоторое время в мой номер вошел невысокий, худощавый, совершенно не располагающий к себе мужчина. Он попросил меня лечь на живот, воткнул в мою ягодицу длин ную тонкую иглу и начал вращать ее, но я ничего не почув ствовал. Это его расстроило, и он снова воткнул иглу, как мне показалось, в ту же самую точку. Я сказал, что ощущаю покалывание и неприятную тяжесть. Мои мышцы, похоже, со противлялись вращению иглы. Доктор обрадовался и пробор мотал что-то вроде «деци». Позже я узнал, что это означа ет «получать ци», т.е. заставить поток жизненной энергии перемещаться. Через несколько минут он велел мне встать и пройтись. Я категорически отказался. К моему удивлению, боль начала отступать, и мне не хотелось вновь вызывать ее перенапряжением от ходьбы. Я мечтал продлить эту вре менную передышку от нестерпимой боли.

Однако доктор продолжал настаивать на своем, и мне пришлось подняться. Я встал без посторонней помощи, затем сделал несколько шагов, не испытывая острой боли. Всего несколькими минутами раньше мне казалось, что седалищный нерв жгут каленым железом, теперь же я испытывал только небольшое онемение в этой области. Физически я ощущал се бя вполне здоровым, но психически был в шоке. Доктор при шел через несколько дней и, кроме иглоукалывания, сделал мне мокса, т.е. прижигание тлеющей палочкой из китайской полыни. После этого я почувствовал себя еще лучше. Раньше при острой боли в спине мне приходилось неподвижно лежать в течение месяца или больше, а теперь всего через три дня я мог нормально ходить. Через неделю я вместе с коллегами забирался на Великую Китайскую стену и спокойно перенес перелет из Гонконга в Бостон. В течение года я практиче ски не вспоминал о своей спине.

Если бы об этом чудесном исцелении мне рассказал кто то другой, я отнесся бы к этому скептически, но теперь не мог отрицать того, что произошло с моей собственной пло тью. Было ли это психологическим трюком или акупунктура имеет под собой объективные основания? Как и следовало ожидать, я склонился ко второму. Вспомнив слова святого Августина: «Чудес не существует, есть только неоткрытые законы», — я больше не относился к акупунктуре как к шар латанству и начал искать научные обоснования этого мето да.

В Китае нам посчастливилось увидеть анестезию при по мощи акупунктуры, которая применялась как в традиционных, так и в обычных клиниках. Великий кормчий Мао сказал:

«Китайская медицина и фармакология являются великим на родным достоянием. Необходимо приложить усилия, чтобы поднять их на более высокий уровень». На практике это оз начало развитие акупунктуры, траволечения и искусства массажа. Наш визит в эту страну пришелся на самый разгар «великой культурной революции». Каждое слово Мао счита лось руководством к действию. Отсутствие должного энтузи азма при выполнении приказов считалось достаточным осно ванием для заключения в тюрьму, ссылки или другого, более страшного наказания. Но тем не менее это был период на стоящего расцвета акупунктуры. Эффективность данного ме тода постоянно поддерживалась экстравагантными заявления ми о его целительной силе.

Но даже идеологическая шумиха не могла ослабить впе чатления, которое производила хирургическая операция, вы полняемая под анестезией при помощи иглоукалывания. Мы стали свидетелями операций на щитовидной железе, на серд це, а также удаления опухоли мозга. Самое сильное впечат ление на меня произвела операция на сердце. Пациентом был молодой человек не старше 20 лет с дефектом сердечного клапана. Он вошел в операционную одной из ведущих больниц Шанхая, пожал руки всем присутствующим и лег на операци онный стол. В операционной не было никакого оборудования, кроме баллона с кислородом, сфигмоманометра и выглядевше го довольно примитивно оксигенатора. Пациента обложили салфетками, ввели внутривенный катетер и вставили в нозд рю тоненькую трубочку, через которую поступал кислород.

Затем ему установили несколько игл в ушную раковину и ле вое запястье. Через 15 минут он задремал. После этого его подсоединили к очень старому аппарату искусственного кро вообращения, чтобы обеспечить дополнительную циркуляцию крови.

Хирург был настоящим виртуозом. В одно мгновение он вскрыл грудную клетку и при помощи электрофибриллятора остановил сердцебиение. Желудочковые фибрилляции — это очень быстрый, хаотичный ритм, не дающий сердцу прокачи вать кровь что позволяет хирургу работать с неподвижным органом. В отсутствие прибора, обеспечивающего кровообра щение, пациент был бы мертв через несколько минут.

Я стоял у изголовья операционного стола и мог внима тельно рассмотреть лицо пациента. Все происходящее каза лось совершенно немыслимым и ирреальным для человека, воспитанного в традициях западной медицины. Во время опе рации пациент несколько раз открывал глаза и разговари вал, хотя сердце не работало. Один выдающийся американ ский хирург, стоявший рядом со мной, никак не мог пове рить своим глазам и постоянно спрашивал меня: «Вы видите то же самое, что и я?» Он прошептал мне на ухо, что с на ми проделали какой-то особый китайский трюк, состоявший в массовом гипнозе.

Пациент застонал только дважды, когда хирург не смог быстро справиться с обильным кровотечением. Туловище па циента было накрыто хирургическим бельем, и он не видел, что делали в его грудной клетке. Так как хирург работал молча, я мог только догадываться, о чем в этот момент ду мал пациент. Когда ситуация была взята под контроль, па циент мгновенно успокоился.

Операция подходила к концу, уже начали накладывать швы, и я подумал: как же они будут восстанавливать серд цебиение, ведь в операционной нет дефибриллятора. В этот момент в операционную вкатили кардиодефибриллятор, кото рый я разработал лет десять назад (ем. гл. 13). Электрод ные пластины наложили на грудь пациента и подали на них электрический разряд. В ту же секунду сердце начало нор мально сокращаться.

Врачи и медсестры выстроились передо мной в шеренгу, поклонились и сказали: «Спасибо за служение народу». Па циент сел, еще раз пожал всем руки, самостоятельно пере брался в кресло-каталку и покинул операционную.

Спустя несколько лет китайцы признали, что акупункту ра не всегда является эффективной заменой традиционной анестезии, и перестали применять ее для операций на брюш ной полости и для гинекологических операций.

Далеко не все люди восприимчивы к анестезии при помо щи акупунктуры. Но тем не менее это великолепный метод снижения восприимчивости к боли. До сих пор остается не выясненной природа этого явления. Пытаясь разгадать за гадку, я посетил Шанхайский институт традиционной китай ской медицины, основной центр исследования акупунктуры.

Там я нашел доказательства ее высокого потенциала как средства анестезии. Я был свидетелем эксперимента, кото рый способен вызвать шок у многих людей.

Кролик был помещен в специальную люльку и мог двигать только головой. Перед его носом поместили спираль накали вания. При включении электрического реостата спираль на гревалась докрасна, и кролик тут же отдергивал нос. Это повторялось несколько раз, а затем в ноги кролика ввели несколько игл, подсоединенных к электростимулятору. Когда спираль перед носом кролика в очередной раз начала раска ляться, он не пошевелил головой. Не веря своим глазам, я со смешанным чувством удивления и ужаса смотрел на то, как нос животного почернел и обуглился. В лаборатории за пахло паленым. Этот жестокий эксперимент развеял все мои сомнения относительно способности акупунктуры отключать болевые ощущения.

Но каким образом иглы могут блокировать боль? Китай ские ученые предлагают несколько объяснений.

Одно из них состоит в том, что спинной мозг обладает способностью «отключаться» под влиянием некоторых стиму лов. Согласно этой теории акупунктуpa стимулирует нервные окончания таким образом, что они перестают передавать в мозг сигналы боли. По другой теории, при воздействии на определенные точки в кровь поступает большое количество нейропептидов, которые гасят восприимчивость к боли. В поддержку этой теории говорит тот факт, что при перелива нии крови животного, подвергшегося иглоукалыванию, кон трольному животному, которому иглоукалывание не делалось, у последнего снижалось восприятие боли.

Доктор Давид Эйзенберг, долгое время изучавший тради ционную китайскую медицину, сделал следующий вывод: «Су ществует достаточное количество научных доказательств то го, что акупунктура может воздействовать на восприятие боли животными и людьми». Он высказал предположение, что это происходит из-за выброса в кровь эндорфинов — соеди нений, действие которых сродни действию опиума. И в самом деле, китайские ученые сообщали о случаях возникновения акупунктурной зависимости. У таких людей во время игло укалывания появлялась эйфория. Когда же иглоукалывание прекращалось, у них возникали тошнота, головная боль, апатия, боль в животе. Все эти симптомы исчезали сразу же после сеанса акупунктуры. Следовательно, можно предполо жить, что акупунктура стимулирует мозг таким образом, что он начинает вырабатывать нейромедиаторы, такие, как эн дорфины или энкефалины, вызывающие привыкание.

Мой собственный опыт и наблюдения, сделанные во время нескольких поездок в Китай, вызвали у меня ряд вопросов из области нейрофизиологии и психологии. Если стимуляция нервной системы может настолько блокировать прохождение болевых сигналов, что позволяет делать операции на голов ном мозге и органах грудной клетки без анестезии, значит, на поверхности тела расположены мощные механизмы, способ ные влиять на восприимчивость мозга и интерпретацию физи ческих ощущений. Можно ли добиться этого другим Способом, без иглоукалывания? Возможно, точечный массаж и акупрес сура, или надавливание на определенные точки, также ока жутся эффективными.

Не является ли нейропсихологическое воздействие аку пунктуры сродни эффекту плацебо? Плацебо — важный аспект терапии. Почему инертная пилюля, покрытая сахарной глазу рью, способна изменять функции организма? Пожалуй, никто не может быть абсолютно уверен в том, что свойства, при писываемые тому или иному лекарственному препарату, час тично или полностью не определяются эффектом плацебо.

Плацебо, как и настоящие препараты, может провоцировать самые разнообразные реакции организма. По мнению доктора Герберта Бенсона, его эффективность определяется тремя важнейшими элементами: верой и надеждой пациента, верой и надеждой врача, а также взаимоотношениями между ними. Эти же элементы являются основой и ряда методов альтернатив ной медицины.

Я часто использовал многие из этих методов для реше ния проблем, которым не мог найти научного объяснения.

Далеко не все из того, что встречается в реальной жизни, можно найти в книгах. Уникальность каждого человека выра жается в следующем: то, что хорошо для одного, может со вершенно не подходить другому. Иногда успех достигается при помощи совершенно невероятных приемов. Сегодня врач не станет заниматься гипнозом сам, а пошлет пациента к опытному психологу. Врачи боятся судебных исков и потому стараются не применять новые или недостаточно проверенные методы. Страх делает врачей нерешительными, осторожными.

В результате их работа далеко не всегда бывает эффектив ной.

ИКОТА И ГИПНОЗ Это случилось в конце 50-х годов. Меня пригласили ос мотреть одного пациента из отделения легочных больных.

Это был врач из Западной Виргинии, пожилой афроамерика нец, худой и морщинистый, выглядевший старше своих лет. Ему требовалась обычная консультация кардиолога пе ред предстоящей операцией на легком. Доктор У. был в со стоянии сильной депрессии. Ему собирались делать торако томию, т.е. вскрытие плевральной полости через грудную клетку. Врачи подозревали рак, так как в течение послед них 30 лет он выкуривал по три пачки сигарет в день, В те годы еще не существовало иных методов определения рака, кроме как хирургическое вмешательство. Однако самые боль шие страдания доктору приносила частая непрекращающаяся икота, сотрясавшая его длинное, худое тело. Спазмы появ лялись только во время бодрствования и были такими силь ными, что мешали пациенту есть.

Доктор У. икал каждый день на протяжении последних двух лет. Он обращался за помощью во многие медицинские центры, однако ни одно лекарство, ни одна процедура ле облегчили его состояние. Он даже перенес операцию на ле вом диафрагмальном нерве, я результате которой диафрагма оказалась частично парализованной. Но даже после этой не приятной операции икота не прекратилась. Он совершил по пытку самоубийства и попал в психиатрическую больницу Массачусетса. При поступлении в клинику ему сделали рент геновский снимок грудной клетки и обнаружили затемнение в легких. Когда доктора У. перевели в больницу Питера Бен та, состояние его было плачевным, Он похудел более чем на 30 кг, так как страдал от жестокой анорексии. Было выска зано предположение, что икота является следствием раковой интоксикации.

Я никогда раньше не видел такого грустного человека.

Больше всего меня огорчало и возмущало то, что в наш про грессивный век медицина не может справиться с элементар ной икотой. В его карте я записал, что опухоль, скорее всего, доброкачественная и появилась вследствие неподвиж ности левой части диафрагмы, а также пометил, что икоту вполне можно вылечить.

После этого я на несколько дней уехал, а когда вер нулся, помощник сообщил, что доктор У. теперь мой паци ент. Его перевели в мое отделение хирурги, которые не хо тели иметь дело с таким непонятным случаем, тем более что я объявил себя великим знатоком икоты. Прочитав увесистую историю болезни доктора У., я весьма расстроился. Оказа лось, что он перепробовал на себе все возможные способы лечения икоты, известные в медицине: клал сахар под язык, вдыхал закись азота, нюхал чеснок, использовал самые эк зотические методы, но все оказалось безрезультатно.

Мое отчаяние достигло предела, когда я понял, что не только не являюсь специалистом по икоте, но не могу при думать ни одного нового способа ее лечения. Что же мне делать с этим несчастным человеком? Сам доктор У. сказал, что -если мы не избавим его от икоты, он сведет счеты с жизнью, так как не может больше терпеть этот ад. Икота разрушила его брак, из-за нее он потерял медицинскую практику и превратился в нищего инвалида.

Следующие несколько дней я не мог думать ни о чем другом, кроме этой проклятой икоты. Чтение научной лите ратуры ничего не дало. Одна мысль постоянно вертелась в голове, не давая покоя. Если икота — следствие того, что опухоль раздражает нервное сплетение, то почему тогда она прекращается по ночам? Если икота исчезает во время сна, то, скорее всего, является следствием функционального расстройства, а не физического воздействия. Это соображе ние вселяло в меня оптимизм. Возможно, причину икоты ус тановить не удастся, но можно ли днем вызвать у пациента такое же расслабленное состояние, какое бывает во время сна? И вдруг меня осенило. Эврика! Ведь для этого можно использовать гипноз? Такое решение было не случайным. Го дом раньше я работал с группой специалистов над изучением последствий хронического стресса для сердечно-сосудистой системы, индуцированных методами постгипнотического воз действия.

Воодушевленный тем, что гипноз для лечения этого слу чая хронической икоты не применялся, я решил обратиться за помощью к великолепному психологу доктору Мартину Орну из Массачусетса. Он был очень молод, но уже завоевал ши рокое признание как специалист по гипнозу. Мы вместе уча ствовали в упомянутом исследовании, поэтому я хорошо его знал. Я позвонил доктору Орну, и он подтвердил, что в данном случае гипноз действительно является вполне обос нованным терапевтическим методом.

— Вы сможете посмотреть его завтра? — спросил я.

— К сожалению, не смогу. Вы буквально вернули меня от двери. Я еду в аэропорт.

— Ничего страшного. Этот человек мучается икотой уже два года. Так что еще пара дней погоды не сделает. Мы бу дем ждать вас сразу после возвращения, — сказал я, пыта ясь скрыть огорчение. Но когда доктор Орн сообщил, что улетает в Калифорнию на шесть недель, огорчение переросло в отчаяние.

— Что же мне делать? — взволнованно спросил я.

Орн произнес со своим надменным немецким акцентом, что я смогу справиться и без его помощи.

— Все очень просто. Вы загипнотизируете доктора У.

сами. Делайте все так же, как делал я в прошлом году. У вас все получится. — Он дал мне несколько простых советов по поводу гипноза и предупредил ни в коем случае не упо минать слово «икота», когда пациент будет находиться в трансе. Затем пожелал мне успехов и положил трубку.

На следующий день я повесил на дверях палаты доктора У. табличку: «Не входить. Идет сеанс лечения». Мне трудно было припомнить случаи, когда я так волновался. Но я увяз по уши, отступать было некуда. Доктор У. поддался гипнозу очень легко. Он был готов и хотел принять любое средство, которое принесло бы ему облегчение. Так как мне было за прещено говорить об икоте, я забормотал: «Вы спокойны, совершенно спокойны, вы очень-очень спокойны». От этого похожего на заунывную молитву бормотания меня самого на чало клонить в сон, но на икоту оно не возымело никакого действия. Не произошло абсолютно ничего. Сеансы гипноза длились 20 минут, и я стал проводить их каждое утро. День ото дня мое отчаяние усиливалось, так как в состоянии па циента не наблюдалось ни малейших изменений. Тем временем я стал замечать, что персонал больницы странно перешепты вается за моей спиной. На меня бросали любопытные взгля ды, медсестры при моем появлении необычно оживлялись. Не вызывало сомнений, что все были крайне заинтригованы и хотели узнать, чем же я занимаюсь за закрытыми дверями.

Однажды во время осмотра доктора У. мне пришла в го лову мысль попросить его подсчитать, сколько раз в день он икает. Это задание прозвучало довольна глупо, но у ме ня созрел неожиданный план. Я дал ему тетрадь и предложил способ подсчета спазмов. Перед началом очередного сеанса гипноза я спросил, сколько раз за прошедший день он ик нул. Оказалось, что 43657 раз. Введя его в транс, я ска зал, что на следующий день число «иков» не будет превы шать 40 тысяч. При этом я ни разу не употребил слово «икота». Время до следующего визита тянулось бесконечно.

На следующий день, едва завидев доктора У., я выпалил вопрос, мучивший меня последние 24 часа: «Сколько вы на считали сегодня?». Мой пациент довольно равнодушно назвал цифру — 38632. Я едва сдержал возбуждение. Так как он ик нул примерно на 5 тысяч раз меньше, я решил уменьшить число «иков» на столько же. Праздновать победу было еще рано, но я наконец-то увидел лучик света в конце длинного тоннеля. На этом сеансе гипноза я сказал: «Завтра число будет меньше 34500». На следующий день оно составило 34289. Каждый день я сокращал число на 5 тысяч, и каждый раз результат был превосходным.

Когда мы дошли до 15 тысяч, улучшение стало заметным.

Доктор У. начал выходить из депрессии. Впервые у него появилась надежда, он стал улыбаться.

Мы вели конструктивные беседы о его возвращении домой и восстановлении разбитой вдребезги жизни.

Когда мы дошли до числа 5 тысяч, я снизил темп. Одна жды доктор сказал, что в автомобиле икота становится не переносимой. В тот момент он совсем перестал икать, и во время одного из последних сеансов я внушил ему, что, ко гда он сядет за руль автомобиля, число будет равно нулю.

Мы с ним даже прокатились на моем автомобиле, и он ни ра зу при этом не икнул. Доктор У. поблагодарил меня за ус пешное лечение и вернулся домой.

Все описанное происходило в течение почти трех не дель, и я ни минуты не был спокоен. Я постоянно спрашивал себя, зачем я втянулся в эту идиотскую затею? Зачем вы ставил себя посмешищем перед коллегами, подверг риску свою карьеру? Хотя мою методику нельзя было назвать от кровенной халтурой, некий элемент халтуры в ней все же присутствовал, Я обратился к гипнозу в первый и, надеюсь, в последний раз в жизни, потому что больше не сталкивался с подобной проблемой. Но если бы она передо мной возник ла? Я наверняка воспользовался бы гипнозом снова.

Врач должен владеть двумя искусствами — искусством лечить, которое немыслимо без обладания научными знания ми, и искусством исцелять. Наука никогда не сможет полно стью подменить человеческие отношения, как не сможет под менить искусство. В медицине всегда найдется место для альтернативных методов, развивающихся параллельно с нау кой. Правда в том, что душа неподвластна мозгу. Медицина не может отказаться от исцеления страждущих душ, так как это обязательно отразится на физическом исцелении.

ХАЛАТНОСТЬ ВРЕДИТ ЦЕЛИТЕЛЬСТВУ Когда врачей спрашивают, что их беспокоит больше все го, они всегда говорят о судебном преследовании. Большин ство врачей считают, что слишком ретивые адвокаты разла гают медицину, вытаскивая на свет действительные или во ображаемые ошибки врачей. Обвинения в халтурном отношении к работе обрушиваются на медицинских работников по любому поводу, начиная от высоких цен на лекарства, постоянно растущих расценок на услуги и гонораров специалистов, до сугубо механического подхода современной медицины и раз рушения взаимоотношений между врачом и пациентом. Некото рые специалисты полагают, что реформу медицины необходимо начинать именно «с точного определения, что следует счи тать халтурой». Самое спокойное время медицина переживала в начале XX века, когда врачи работали в небольших насе ленных пунктах, и их образования вполне хватало для того, чтобы лечить людей. Даже если врач не вполне был уверен в точном диагнозе, что не являлось редкостью, он знал своих пациентов, приходил к ним домой, знакомился с семьей и был в курсе всех психологических и социальных потрясений.

В современной Америке эта идиллическая картина может су ществовать только в воспоминаниях. В больших городах вра чи не имеют представления о жизни своих подопечных. Страх быть обвиненным в неправильном лечении возникает у врача еще до того, как он впервые увидит пациента. Сегодня люди едва могут позволить себе потратить время на рукопожатие и короткую беседу. «Зажатый» плотным расписанием, врач отводит на общение с пациентом не более 20 минут, причем в это время его могут отвлекать телефонные звонки и дру гие неожиданности. Поэтому вопросы в основном относятся к основной жалобе, которая часто не имеет ничего общего с истинной причиной заболевания. Физический осмотр так же поверхностен, как и история болезни.

В результате врач не в состоянии понять подоплеку случившегося с пациентом и в лучшем случае может помочь временно облегчить симптомы. Когда история болезни запи сывается конспективно, врач теряется в океане возможных диагнозов, и ему остается только уповать на результаты сложных тестов и анализов. Если же история болезни со ставлена тщательно, то вкупе с результатами простейших тестов содержит около 85 процентов данных, необходимых для правильной постановки диагноза. Дорогостоящие тесты и инвазивные процедуры дают лишь 10 процентов такой инфор мации. Однако врачи вынуждены назначать их, чтобы не быть обвиненными в халтуре. При этом логика такова: если все возможности диагностики исчерпаны, это поможет отстоять доброе имя врача в суде. Раньше, когда ребенок падал с велосипеда, от врача требовалось только обработать ссади ну. Теперь, прежде чем отправить пострадавшего домой, его обязательно всесторонне обследуют, чтобы выявить возмож ные скрытые повреждения. Один молодой врач объяснил мне:

«Я занимаюсь всем этим идиотизмом, чтобы прикрыть свою задницу».

Горькая ирония состоит в том, что желание избежать судебного преследования приводит к тому, что врачи прино сят больше вреда, чем пользы. Любое действие в отношении пациента должно нести в себе минимальный риск нежелатель ных последствий. Нет ни одной абсолютно безопасной проце дуры. Даже простой укол может привести к возникновению тромбов или занесению инфекции. Часто применяемая катете ризация сердца вызывает опасные для жизни осложнения в каждом четырехсотом случае. Кроме того, практически ни одно обследование не проводится без дополнительных тес тов, которые призваны подтвердить или опровергнуть перво начальный результат.

Любой самый обыденный и стандартный анализ бывает ошибочным в 5 процентах случаев. Ошибочный отрицательный результат означает, что тест не смог определить заболева ние, которое на самом деле имеется у пациента. На мой взгляд, гораздо опаснее ошибочный положительный резуль тат, так как за ним мгновенно следует назначение огромно го количества дополнительных анализов и процедур. Напри мер, если в результате тестирования на тренажере электро кардиограмма показывает изменения, характерные для забо левания коронарных сосудов, врач часто назначает коронар ную ангиографию, которая не только является очень дорого стоящей процедурой, но несет в себе риск опасных осложне ний. Если результаты теста положительны, его могут повто рить. Если во второй раз результат будет отрицательным, то общая картина считается непоказательной и назначается третий тест. Только если в последнем случае результат окажется отрицательным, первый тест считают ошибочным.

Пока ситуация проясняется, проходит много недель и даже месяцев. Все это время пациент живет в страхе перед веро ятностью рака, болезни сердца или других опасных заболе ваний.

Упование на тесты и процедуры объясняется самой при родой медицины. Многие проблемы, с которыми сталкивается врач, не имеют готовых решений, однако находить их надо.

Врач должен накопить очень большой опыт, чтобы уметь ла вировать в океане неопределенности. В медицинских инсти тутах студентов учат тому, что медицина является научной дисциплиной. Это лишний раз доказывается и во время прак тики в больницах, переполненных сложнейшими приборами, которые, казалось бы, могут помочь «разложить по полоч кам» любой сложный случай.

Другим фактором, толкающим врачей к назначению много численных тестов, является то, что их знания почерпнуты в основном из медицинских энциклопедий. Чем меньше у врача опыта, тем труднее ему выбрать правильное решение из ог ромного количества возможных. Только опытный врач практик, понимающий, что необычные заболевания встречают ся довольно редко, сможет позволить себе не подвергать пациента многочисленным обследованиям по любому поводу.

Этим объясняется тот факт, что при приеме в больницу пациенту приходится подвергаться всем мыслимым и немысли мым проверкам. Главный вопрос, на который при этом пыта ются получить ответ, звучит так;

не страдает ли он тем или иным заболеванием? Поскольку назначения на анализы в основном выдают начинающие, неопытные врачи, неудивитель но, что главный упор делается на технические методы. Вот почему даже в очень хороших больницах находится множество пациентов с осложнениями. Главная опасность не в том, что там работают молодые и неопытные врачи, а в том, что в их руках находится «тяжелая артиллерия» — новейшие приборы и методы анализа. Поэтому больницы — опасное место для больных людей.

Я до сих пор с болью вспоминаю о том, как трагическая цепь событий привела к гибели одного моего пациента, страдавшего коронарным заболеванием. Он был профессором, снискавшим всемирную известность. Я наблюдал его в тече ние 20 лет. На второй день после удаления опухоли мочево го пузыря он перенес легкий сердечный приступ. Дежурный врач из хирургического отделения сделал вывод, что у па циента развилась застойная сердечная недостаточность, и, не проконсультировавшись ни с кем, решил ввести ему кате тер Свона—Ганца для мониторинга сердечного давления. При этой процедуре катетер вводится через шейную вену и через правый желудочек помещается в боковую легочную артерию.

Это дает возможность измерять давление в левом желудочке и помогает следить за балансом жидкости в организме паци ента. Теоретически такая процедура дает массу ценной ин формации, но на практике ее используют крайне редко. В данном случае она была абсолютно не нужна.

На следующий день я узнал от медсестер, что мой паци ент крайне взволнован тем, что в его сердце ввели кате тер. Достигнув правого желудочка, последний вызвал желу дочковую тахикардию, которая быстро перешла в желудочко вую фибрилляцию, закончившуюся остановкой сердца. После долгих и трудных реанимационных процедур профессор прожил всего пять дней. Когда у врача спросили о целесообразно сти назначения этой процедуры, он ответил, что в против ном случае его могли обвинить в халатности. Но для 80 летнего пациента, перенесшего сердечный приступ, эта про цедура оказалась чрезмерной.

Можно рассказать о многих случаях, когда потрясающая некомпетентность приводила к страшным трагедиям. Людей возмущает то, что врачи часто не решаются публично осу дить несостоятельного коллегу. Не так давно средства мас совой информации широко комментировали случай, произошед ший с мужчиной 44 лет, который лег в больницу по поводу несложной операции на поясничном отделе позвоночника. Его пребывание в стационаре должно было продлиться не более нескольких дней, однако он пробыл в больнице шесть меся цев. Выписали пациента с тяжелейшим повреждением головно го мозга, в результате чего ему приходилось ежедневно принимать до 70 таблеток, чтобы предотвратить припадки.

Ответственность за эту трагедию нес пьяный анестезиолог, давший пациенту дозу успокоительного, в десять раз превы шавшую допустимую. Кроме того, во время операции он не удосужился проследить за жизненными показателями пациен та. Если врачи сохраняют молчание перед лицом такого чу довищного проявления халатности, этому нет и не может быть оправдания.

Безусловно, причинению страданий нет оправданий, од нако на эту проблему следует взглянуть и с другой сторо ны. Вследствие халатности совершается ничтожно мало оши бок, приводящих к потере здоровья или даже жизни. Я счи таю, что гораздо больше несчастных случаев происходит по вине квалифицированных врачей, которые халтурно относятся к составлению истории болезни и делают основной упор на применение технологических средств. Тем самым они причи няют пациентам больший ущерб, чем их некомпетентные кол леги. К сожалению, критики обращают внимание в основном на неординарные случаи, игнорируя более серьезную пробле му, рожденную самой природой современной медицины.

Еще больше страданий и смертей следует отнести на счет лекарственных препаратов, которые выписываются в ог ромных количествах и далеко не всегда в правильном соче тании. Никакое хирургическое вмешательство, никакая инва зивная процедура не наносят столько вреда, сколько лекар ственные средства. Практически каждую неделю мне прихо дится иметь дело с пациентами, страдающими, от побочных действий прописанных им препаратов.

В самом начале своей карьеры я понял, что даже самые добросовестные и блестящие врачи не застрахованы от оши бок. Когда я был практикантом у доктора Левайна, тот по просил меня навестить одного из своих пациентов, который приехал издалека и остановился в гостинице. В тот день в Бостоне разыгрался буран. Мистер Г. в течение многих лет страдал заболеванием сердца и застойной сердечной недос таточностью и постоянно принимал препараты наперстянки.

Придя к нему в номер, я обнаружил, что он находится в критическом состоянии. Легкие были заполнены жидкостью, а сердце билось с частотой 160 ударов в минуту. Такой ритм определяется как пароксизмальная предсердная тахикардия с блокадой (см. гл. 11) и является следствием передозировки препаратов наперстянки. Из-за плохой погоды было невоз можно воспользоваться «скорой помощью», и я решил дать пациенту хлористый калий, являющийся антидотом сердечных гликозидов. Спустя несколько часов у мистера Г. восстано вилось нормальное сердцебиение, и он почувствовал себя лучше.

Но каким образом он мог отравиться препаратом напер стянки? Когда утром следующего дня я рассказал Левайну о случившемся, тот не мог поверить в это, так как пациент на протяжении многих лет принимал одну и ту же дозу диги токсина без видимых признаков отравления. Помимо дигиток сина ему было назначено лишь мочегонное для выведения из быточной жидкости из организма. Левайн показал мне свой журнал, где действительно было указано, что в течение не скольких лет доза дигитоксина не менялась и составляла 0,1 мг.

Мистер Г. рассказал, что три месяца назад, во время последнего визита получил от Левайна новый рецепт, и за казал лекарство в одной из аптек, расположенных рядом с больницей Питера Бента. Желая поиграть в Шерлока Холмса, я отправился в эту аптеку и проверил рецепты. Каково же было мое изумление, когда я нашел рецепт, написанный чет ким почерком Левайна, где указывалась вдвое большая доза препарата, чем обычно. В рецепте ясно было написано: 0, мг дигитоксина в день. Левайн был очень расстроен, когда я рассказал ему об этом. Он не смог объяснить свою ошиб ку, прекрасно понимая, что удвоенная доза препарата могла стать для пациента смертельной. Это был печальный пример того, что даже хорошие врачи небезгрешны.

Любой человек может ошибиться. Среди врачей распро странено мнение, что большинство обвинений в халатности не имеет под собой достаточных оснований. Эмоции врачей по этому поводу вполне понятны. Вряд ли что-то может сравниться с потрясением от вызова в суд по поводу обви нения в неправильном лечении. Врача начинают мучить чув ство вины, стыд, страх перед обвинением в халатности, масса времени уходит на общение с адвокатами, утрачивает ся спокойствие. Постепенно в человеке накапливаются злость и обида, которые,, к сожалению, часто выплескива ются на пациентов, а это создает предпосылки для новых обвинений в халатности.

Шок от судебных разбирательств еще больше усиливается от убежденности в том, что, как утверждается законода тельной медициной «...никогда еще качество медицинской практики не было так высоко, никогда стандарты не были такими точными, а врачи — квалифицированными. Объем и ин тенсивность работы врачей беспрецедентны». Туг, как гово рится, добавить нечего.

Случаи халатности в американских больницах тщательно изучаются. Те или иные увечья получает только 1 процент от общего количества госпитализированных пациентов. Одна ко если в течение года в больницы попадает примерно млн человек, то даже столь невысокий процент составляет 300 тысяч случаев, т.е. 800 пострадавших ежедневно. Но пациенты не столь скандальны, как средства массовой ин формации. Профессия врача все еще пользуется доверием.

Количество поданных пациентами исков намного меньше числа случаев халатного обращения. По данным исследования, про веденного в Гарварда, только 1,53 процента пациентов, по страдавших от халатности врачей, подают в суд. В США суд рассматривает лишь каждый восьмой случай преступной не брежности, а компенсации выплачиваются лишь в каждом 14-м случае. Исследователи делают вывод, что «суд редко удов летворяет иски пациентов о выплате компенсаций и не часто выносит врачам обвинительный приговор за халатное обраще ние».

Даже в таком сутяжном государстве, как Соединенные Штаты, имеется лишь один шанс из 50, что врач в случае халатного обращения с пациентом предстанет перед судом.

В тени остается и денежная сторона вопроса. Только процент средств, затрачиваемых на здравоохранение, идет на погашение судебных исков. Врачи в среднем тратят 2, процента своих доходов на выплаты страховым компаниям, при этом в фонд «профессиональной поддержки» идет 2, процента. Именно страховые компании, а не жертвы халатно сти, греют руки на страхе врачей перед, судебными разби рательствами. Например, в 1991 году они получили прибыль в размере 1,4 млрд долларов.

Так к чему вся эта суета? Ответ вполне очевиден.

Страх перед возможными обвинениями стал оправданием для назначения дорогостоящих процедур, особенно инвазивных.

Чем сильнее давление со стороны судебных инстанций, тем выше доходы врачей. Случай с мониторингом — наглядный то му пример. Было время, когда почти 50 процентов пациентов с трансмуральным инфарктом миокарда подвергались такой процедуре. Считалось, что это наиболее эффективный способ проверки работы сердца. Проведя данную процедуру, врач получал дополнительно к зарплате еще несколько сотен дол ларов, причем выполняемая им работа не представляла боль шой сложности, а и без того страдающий пациент подвергал ся дополнительным мучениям. По-моему, этот метод монито ринга не намного информативнее обычного врачебного осмот ра.

Мой опыт главного врача отделения интенсивной терапии для больных с острой коронарной недостаточностью показы вает, что катетеризация Свона—Ганца в 10 процентов случа ев сопровождается осложнениями. Это могут быть как обыч ные гематомы, так и серьезные инфекции или опасные для жизни нарушения сердечного ритма. Страх перед судебной ответственностью стал оправданием слишком частого приме нения опасных процедур, причем чем дороже процедура, тем она популярнее. Когда расценки на катетеризацию Свона— Ганца упали, ее стали делать намного реже, хотя основания для ее проведения формально не изменились.

ПОЧЕМУ ПАЦИЕНТЫ ПОДАЮТ В СУД Пациенты, предъявляющие судебные иски врачам и боль ницам, часто называют главной причиной отсутствие должной заботы. Другая претензия заключается в том, что доктора невозможно найти, когда он необходим. Еще одним распро страненным мотивом является то, что врач проигнорировал нужды пациента и не смог предсказать исход его заболева ния. Отсюда следует, что основанием для исков на самом деле является отсутствие должного контакта между врачом и пациентом, а не халатность в чистом виде.

Все это приводит к еще большему накалу страстей. Дол гие судебные разбирательства отнимают массу времени и ду шевных сил. Более того, суд чаще всего выступает против истца. Хотя многие врачи полагают, что суд рассматривает преимущественно пустячные дела, они ошибаются. Судьям приходится иметь дело с большим количеством несчастных случаев, приведших к длительной потере трудоспособности, повлиявших на личную и социальную жизнь пациентов. По данным одного исследования, в 52 процентах случаев халат ности наступила смерть или наблюдались анатомические де формации, в 20 процентах случаев врачей обвиняли в нане сении морального ущерба. Более 70 процентов исков направ лено против хирургов, акушеров-гинекологов и врачей «ско рой помощи». Большая часть таких исков подается по совету профессионалов, работающих в системе здравоохранения.

В одной из статей, опубликованной в Англии, говорится о том, что только нанесение вреда не является поводом для обвинения в халатности. Оно выносится в том случае, если при этом присутствовали равнодушное отношение врача и не достаточное общение с пациентом. Больные ставят врачам в вину то, что последние не объясняют своих действий, не достаточно откровенны и честны, не приносят извинений за неправильные действия и не обращают должного внимания на жалобы. Более трети жалобщиков воздержались бы от предъ явления иска, если бы им принесли извинения или дали со ответствующие объяснения.

Это же исследование указывает на три основные причи ны, побуждающие людей искать защиты у закона. Во-первых, чистый альтруизм. Пострадавшие не хотят, чтобы их близкие и знакомые пострадали так же, как они сами. Во-вторых, желание получить правдивое объяснение тому, что произош ло. И наконец, третья, наименее серьезная причина — полу чение денежной компенсации за перенесенные страдания.

Аналогичные исследования ситуации в США показали, что и здесь пациенты в основном стремятся получить разъяснения и заставить призванных к ответу извлечь урок из содеянно го. Финансовая сторона вопроса — также не самая важная.

Судебный процесс становится средством побудить врача осознать ответственность за свои действия, а также спосо бом разделить с другими людьми гнев и обиды за страдания.

Один пациент очень точно сформулировал чувства, разделяе мые многими: «Если бы меня попросили выразить свою мысль в двух словах, я сказал бы «ответственность» и «справед ливость». Создается впечатление, что врачи как бы стоят в стороне от страданий, которые приходится претерпевать ос тальным людям».

КАК ИЗБЕЖАТЬ ХАЛАТНОСТИ В медицинских кругах бытует мнение, что ни один врач вне зависимости от опыта и человеческих качеств не может избежать обвинения в халатности. На все — воля случая.

Под этим подразумевается то, что «для защиты от обвинения единственно приемлемым вариантом является покупка стра ховки на случай проявления халатности». Однако я считаю, что врачи, которых волнует возможность предстать перед судом, закончат именно этим. Страх перед правосудием из меняет сознание врача, приводя к двум последствиям. Во первых, увеличивается количество инвазивных процедур, таящих а себе риск нежелательных осложнений для пациен тов, а во-вторых, каждый пациент заранее рассматривается как потенциальный оппонент в суде. Тактика защиты разру шает профессионализм и обесчеловечивает медицину. Вместо заботливого и дружелюбного доктора пациент встречает рав нодушного и подозрительного человека. Такая атмосфера, естественно, не способствует установлению взаимопонима ния, недовольство пациента нарастает с каждой минутой.

Если между пациентом и врачом отсутствует человеческий контакт, то любая неприятная неожиданность, например слишком большой счет или осложнение, провоцирует пациента начать тяжбу. И нет ничего удивительного в том, что паци ент со спокойной душой обвиняет человека, которого прак тически не знает.

Ошибочно полагать, что судебные иски редко имеют под собой реальную основу. Пациенты, страдающие хроническими заболеваниями, приходят в больницу, чтобы получить вол шебное избавление от страданий, однако их быстро разубеж дают в такой возможности. Ни одно из современных лекарст венных средств не в состоянии вернуть прежнюю гибкость суставу, пораженному артритом. В чемоданчике врача нет средства, избавляющего от хронической эмфиземы. Большин ство хронических заболеваний не поддается лечению, однако если относиться к пациенту внимательно и уважительно, то болезнь переносится легче. Даже самое незначительное про явление доброты со стороны врача запоминается надолго. Я всегда поражался тому, как мало претензий предъявляют хи ропрактикам и другим представителям альтернативной меди цины. Крайне редки судебные иски против внимательных и заботливых врачей, не жалеющих времени на общение с паци ентами. Главная их черта — способность внимательно выслу шать больного.

Для меня все эти соображения вполне очевидны, но они производят мало впечатления на некоторых моих коллег.

Приведу один пример. Пациент спросил у хирурга, в чем бу дет заключаться послеоперационный уход. «Я работаю в опе рационной. Все вопросы задавайте медсестре», — последовал резкий ответ. Другой пациент попросил меня достать фото графию хирурга, который неделей раньше пересадил ему кла пан аорты. Сначала я решил, что доктор произвел на паци ента сильное впечатление и тот хочет таким образом выра зить свою признательность. Однако последовавшие за прось бой пояснения быстро вернули меня с небес на землю. «Я даже не знаю, как он выглядит. Мы встречались с ним толь ко один раз, в операционной, когда я был без сознания. Он ни разу не навестил меня ни до, ни после операции». Та кие, казалось бы, мелочи наводят на мысль о халтурном от ношении к своим обязанностям.

Чтобы предотвратить судебные разбирательства, прежде всего необходимо признать, что врачебные ошибки неизбеж ны. Ошибки бывают в любой сфере человеческой деятельно сти. Но если артист перепутает слова, то зритель не пой мет смысла пьесы, а если ошибку допустит врач, будет травмирован живой человек. Каждый пациент уникален, рабо та врача в основном представляет собой экспериментальный поиск, связанный с вероятными ошибками. Ни один врач не может быть до конца уверен в реакции отдельного пациента на тот или иной вид вмешательства, но чувство личной от ветственности во многом помогает предотвратить нежела тельные последствия. Трудно жить постоянно настороже, но это помогает не нарушить заповедь Гиппократа: «Не навре ди» («Primum поп посеrе»). Перефразируя Бертольда Брехта, можно сказать, что предметом медицины нужно считать не расширение пределов бесконечной мудрости, а ограничение бесконечных ошибок.

При серьезном несчастном случае бывает трудно устано вить его причину, однако в подобных ситуациях я склонен винить врача за отсутствие клинического воображения и не способность предсказать возможные последствия. С этим я столкнулся на примере моей матери. Ей было больше 90 лет, но она сохраняла поразительную ясность ума. Она жила од на, дорожа своей независимостью. Однажды я зашел к ней во второй половине дня и обнаружил, что она чем-то сильно расстроена и что ей не было свойственно — все еще была одета в ночную рубашку. Не дав мне поздороваться, мать заявила, что устала,от страданий и хочет умереть. У нее пропал аппетит и не хватало сил даже донести ложку до рта. Но больше всего ее огорчало то, что она начала пу таться в мыслях. При этом мать сказала, что у нее не было температуры или какого-либо другого недомогания и что ей не назначали новых препаратов. Тем не менее я решил про верить ее аптечку и обнаружил, что вместо таблеток дигок сина по 0,125 мг там лежат таблетки по 0,25 мг. Оказа лось, что таблетки закончились у нее три недели назад, ее лечащий врач отсутствовал и другой доктор позвонил в ап теку и велел возобновить рецепт. Произошла какая-то ошиб ка, и доза препарата оказалась удвоенной. У матери было очень плохое зрение, и она не смогла прочитать надпись на новой бутылочке с таблетками, а их цвет и размер оказа лись такими же, как раньше. В результате произошла пере дозировка жизненно важного препарата, помогающего предот вратить остановку сердца. Такая ошибка могла привести к смерти.

Но если ошибка уже совершена, как врачу объясниться с пациентом? Этому не учат ни в одном медицинском институ те. Первым побуждением является желание все отрицать, спрятать концы в воду, переложить ответственность на ко го-то еще, уйти в тень — вместо того, чтобы признать ошибку. Когда я был практикантом в больнице, мои кураторы заклинали меня не делать в медицинских картах записей, Которые в дальнейшем могли показаться ошибочными. Я знал врачей, не решавшихся выразить соболезнование в. связи со смертью своих пациентов из-за боязни, что это будет ис толковано как признание ошибки и приведет к подаче судеб ного иска.

Самое худшее — хранить молчание и надеяться, что все пройдет незамеченным. Ошибки нужно признавать и уметь за них извиняться. Если врач не может посмотреть пациенту в глаза, это воспринимается как отсутствие заинтересованно сти и заботы.

Помню, какой ужас я пережил однажды, едва не потеряв своего пациента. У мистера К. наблюдались предсердные фибрилляции, однако вместо обычного в этом случае учащен ного пульса сердце сокращалось с частотой 40 ударов в ми нуту. Я решил, что это произошло из-за блокады проведения импульсов из предсердия в желудочек и что мистеру К. не следует назначать препараты наперстянки, которые исполь зуются для урежения пульса при предсердных фибрилляциях.

Через месяц после отмены препаратов наперстянки мис тер К. прибыл в больницу Питера Бента с выраженным отеком легких и хаотичным пульсом. Ему потребовались аппарат ис кусственного дыхания и интубация трахеи. Несколько дней он находился на грани жизни и смерти. Причина такого страшного осложнения была очевидна. Проводящая система работала нормально, частота сердечных сокращений состав ляла 190 ударов в минуту, но у людей с ярко выраженным сердечным заболеванием ультрабыстрые сердцебиения вызыва ют периодические кратковременные остановки сердца, что я ошибочно принял за нормальный пульс.

Мистер К. поправился и начал догадываться, что про изошло. Поэтому меня не удивило его неприязненное отноше ние. Я открыто рассказал ему о своей ошибке и предложил подать на меня в суд. Он заверил меня в том, что именно это и собирается сделать. Примерно через три месяца мис тер К. пришел ко мне на прием. Когда я спросил eros поче му он возвращается к врачу, который его едва не убил, он ответил: «Вы абсолютно правы. Вы действительно меня чуть не убили. И именно поэтому теперь и далеевы будете ко мне предельно внимательны и станете лечить меня;

принимая все меры предосторожности. Если я пойду к другому врачу, он тоже может допустить ошибку, а мне этого совершенно не нужно». И он добавил, что еще одной причиной, побудившей его вернуться ко мне, было то, что я «сумел посмотреть правде в глаза».

«Будь искренен со мной, покажи мне истинное лицо твоего греха», говорит один из героев пьесы Шекспира «Зимняя сказка». Пострадавший пациент ждет того же. При знание ошибки и искреннее раскаяние помогают разогнать грозовые тучи. Я не знаю ни одного случая, когда судебный иск был предъявлен после того, как врач принес пациенту свои извинения. Но я могу вспомнить множество случаев, когда открытое признание врачом своих ошибок способство вало установлению доверительных и дружеских отношений с пациентом.

На мой взгляд, халатность в основном является послед ствием деперсонализации современной медицины. По опыту работы моей группы в Бруклинском центре сердечно сосудистых заболеваний Лауна я могу сказать, что если в работе с пациентами делается упор не на технические сред ства, а на внимание и общение, то вопросов о судебном преследовании не возникает. Группа из пяти врачей работа ла в течение 20 лет, и ни разу за э,то время против нее не было выдвинуто обвинений в халатности. Я знаю и еще несколько подобных групп, которые работают с тем же ре зультатом.

Весьма поучительным для меня оказался случай с миссис Б., которую я наблюдал в течение нескольких десятков лет.

У нее было очень больное сердце, гипертензия, аритмия и заболевание периферических сосудов. Когда у миссис Б.

развилась аневризма брюшной аорты, она настояла на том, чтобы оперироваться в Бостоне, в больнице Питера Бента, хотя жила в Майами и испытывала денежные затруднения.

Операция прошла успешно, процесс выздоровления шел полным ходом. На 70-й день пребывания в больнице, перед самой выпиской, она вдруг почувствовала боль в животе. Админи страция больницы, руководствуясь правилами, регулирующими длительность содержания больного в стационаре в зависимо сти от его диагноза, настаивала на выписке, но я убедил хирурга оставить ее до выяснения причины недомогания (со гласно этим правилам для каждой категории больных уста новлены жесткие сроки пребывания в больнице, предложенные на основании анализа большого объема данных по госпитали зации. Хотя в исключительных случаях продление срока воз можно, это требует больших бюрократических проволочек).

Так как была суббота и у миссис Б. не нашлось знакомых в Бостоне, которые могли бы позаботиться о ней, администра ция больницы согласилась оставить ее до понедельника.

В понедельник я приехал в больницу через пару часов после начала рабочего дня и обнаружил, что миссис Б. вы писали. Работник хирургического отделения заверил меня, что она чувствовала себя прекрасно и улетела во Флориду.

Через шесть недель миссис Б. позвонила мне из одной из больниц Майами и рассказала жуткую историю. Когда я видел ее в последний раз перед уик-зндом, боль в животе была уже очень сильной. Обезболивающие препараты практически не помогали, и две ночи она провела без сна. Рано утром в понедельник врач-стажер хирургического отделения осмотрел ее и сказал, что очевидных причин возникновения болей нет, а это значит, что они связаны с процессами заживле ния и скоро пройдут. Миссис Б. пожаловалась, что ей очень плохо, но стажер лишь мило отшутился и пообещал, что все закончится хорошо. Во время перелета во Флориду боль ста ла непереносимой, и миссис Б. показалось, что у нее нача лось кровотечение. Расстегнув одежду, она увидела, что послеоперационный шов разошелся и из отверстия показалась стенка кишки. В аэропорту Майами ее встретила машина «скорой помощи». Женщину привезли в больницу с септиче ским шоком, лечение которого заняло несколько недель.

Эта история потрясла меня до глубины души. Строгое соблюдение правил привело к тому, что во главу угла было поставлено не состояние пациентки, а количество дней, проведенных ею в больнице. Это вынуждает врачей подчинять свою работу философии Прокруста. Я был уверен, что миссис Б. предъявит иск больнице, хирургу и мне лично, однако ничего подобного не последовало.

Спустя год миссис Б. приехала на очередной осмотр, и я спросил ее, почему она не обвинила нас в халатности.

Женщина ответила, что родственники и врачи из больницы в Майами уговаривали ее сделать это, и она даже обратилась к адвокату, но потом прекратила дело. «Адвокаты сказали мне, что я не смогу обвинить больницу, не обвиняя вас. А по мне, лучше умереть, чем допустить это».

Многих ошибок, вызванных халатностью, можно было из бежать, если бы врач удосужился просто выслушать пациен та. Самым ярким примером является трагическая история Бетси Леман, журналистки из «Boston Globe», ведущей руб рики, посвященной вопросам здравоохранения. Она внезапно умерла в возрасте 39 лет в Бостонском институте онкологии Дана-Фарбер, где в течение трех месяцев лечилась от рака молочной железы. Однако причиной смерти был не рак, а пе редозировка экспериментального противоопухолевого препа рата. В результате ее сердце было совершенно выведено из строя в самом конце курса лечения, перед выпиской домой.

Аутопсия показала отсутствие каких-либо следов раковой опухоли в молочной железе. Страшная ошибка была сделана не каким-то неопытным или перегруженным работой интерном, а явилась следствием невнимательности десятков врачей, медсестер и фармацевтов. В течение последних четырех дней перед смертью ей давали дозу химиопрепарата, в четыре раза превышающую допустимую, и никто не обратил на это внимания. Пациентка постоянно жаловалась на плохую пере носимость препарата, однако ее никто не слушал! Бетси Ле ман несколькораз говорила врачам, что с ней происходит что-то страшное. Однако, невзирая на то, что она была до вольно известным человеком в медицинских кругах, ее сло вам никто не придал значения.

Незадолго до этой трагической истории в том же самом институте другая женщина также стала жертвой передозиров ки лекарственного препарата. Она осталась жива, но сердце было сильно повреждено. Ее случай был назван «ошибкой, свойственной человеку». Все это произошло в одном из са мых престижных в мире онкоцентров, в ведущем научно исследовательском учреждении в области онкологии. Если такое случилось в Дана-Фарбер, значит, может случиться где угодно. Ни одна система не застрахована от ошибок, если забота о пациенте не является главным делом для тех, кто назначает процедуры или выписывает препараты.

Наша система здравоохранения разваливается потому, что профессия медика все менее связана с практикой исце ления, которая начинается с того, что пациента просто внимательно выслушивают. Причина этого кроется в уповании на технические достижения, позволяющие существенно увели чить прибыль. Тратить время на общение с пациентом стало невыгодно, поэтому диагнозы ставятся методом исключения, что приводит к назначению нескончаемой череды анализов и процедур. Халатность в данном случае представляется мне не более чем нарывом на теле насквозь больной системы здравоохранения. Она является не причиной, а следствием разложения медицины Соединенных Штатов. Наша система здравоохранения не выйдет из кризиса до тех пор, пока па циент снова не станет главным предметом заботы врача.

ЧАСТЬ III НАУКА И ИСКУССТВО ИСЦЕЛЕНИЯ ПАЦИЕНТА НАПЕРСТЯНКА: ЦЕНА ОТКРЫТИЯ В течение 40 лет я помимо клинической практики зани мался научными исследованиями деятельности сердечно сосудистой системы. Они обогатили мои познания в медицине и открьии для меня новые научные перспективы. Работа была тяжелой, но очень увлекательной. Радость открытия можно сравнить только с триумфом скалолаза, покорившего никем не покоренную вершину.

Мои ранние исследования были посвящены наиболее попу лярным сердечным средствам — препаратам наперстянки. На перстянка была впервые предложена к применению в 1775 го ду английским врачом и ботаником Уильямом Уайтерингом, что явилось началом новой эры в кардиологии. Доктор Уай теринг обнаружил, что одна старая травница из Шропшира, графства в Англии, успешно лечила отеки, с которыми не могли справиться врачи. Она использовала комплекс более чем из 20 трав, однако Уайтеринг быстро установил, что активным ингредиентом были листья наперстянки пурпурной.

Ученый решил, что он открыл новый диуретик, и подробно описал свойства растения в своем классическом труде, вы шедшем десятью годами позже.

Казалось бы, средство, применявшееся в течение лет, не должно преподносить врачам особых сюрпризов, од нако я еще в начале своей исследовательской работы, в 1950 году, понял, что на тот момент никто толком не знал, когда и для чего следует его применять. Ошибочные предпо ложения, словно канонические тексты, передавались из по коления в поколение и кочевали из книги в книгу.

Наперстянка стала одним из главных кардиосредств не случайно. Прежде всего она способствует укреплению сер дечной мышцы и усиливает ее сократительную способность, что решает главнейшие проблемы при сердечной недостаточ ности. С ее помощью выводится излишек жидкости, скопив шийся в полостях тела, пациент избавляется от избыточно го, нездорового веса. Нормализуется частота сердечных со кращений, человек получает возможность передвигаться без одышки и приступов кашля. После многих тягостных ночей он может наконец спокойно заснуть, исчезает изматывающая слабость.

Неудивительно, что наперстянку считали настоящим чу дом. Однако бесплатных чудес не бывает. Для того чтобы лекарство оказывало максимальный терапевтический эффект, его следовало давать в токсичных дозах. Побочные действия часто были смазаны и выражались в потере аппетита, голо вокружении, ощущении неприятной тяжести в голове. Но го раздо опаснее было появление угрожающей жизни сердечной аритмии.

Первые сведения о небезопасности применения напер стянки появились в то время, когда я только начинал свою карьеру, в 1950 году. Старший практикант из женского от деления больницы Питера Бента попросил меня осмотреть од ну пожилую пациентку доктора Левайна, только что посту пившую в отделение. У миссис М. была сердечная недоста точность, сопровождающаяся застойными явлениями в легких и выраженными отеками ног. Дополнительный кислород не об легчал частого и затрудненного дыхания. Частота сердечных сокращения составляла 190 ударов в минуту. Даже для здо рового сердца это непомерная нагрузка, а сердце миссис М.

было серьезно повреждено после перенесенного в детстве ревматизма.

Встретив в то утро доктора Левайна, я попросил его осмотреть миссис М., так как она считалась самой тяжелой пациенткой в отделении, и в очередной раз был восхищен тем, насколько тщательно мой учитель составляет историю болезни и как виртуозно проводит физический осмотр. Но вдруг я услышал, что он назначает пациентке большую дозу дигитоксина (гликозид группы препаратов наперстянки) вме сте с диуретическим препаратом на основе ртути. Не заду мываясь, я воскликнул:

— Это сочетание убьет ее! Она не проживет и дня.

Глаза Левайна сузились от гнева. Едва двигая губами, он процедил:

— Запишите ваше мнение в карте миссис М. — Затем по вернулся и ушел.

Выполнив его гневный приказ, я почувствовал, что силы покинули меня. День только начался и тянулся бесконечно.

Я укорял себя за несдержанность и, пребывая в полном про тиворечии с собой, надеялся, что мое предсказание окажет ся ошибочным. Однако при следующем визите в женское отде ление в середине дня мне стало ясно, что на благополучный исход нет надежды. Состояние миссис М. было крайне тяже лым. Дополнительная доза дигитоксина не уменьшила, а, на против, увеличила частоту сердцебиений. В овделении было много работы, и ей не успели дать мочегонное, которое, по моему мнению, должно было усугубить ситуацию. Я пребывал в состоянии паники и не мог найти выхода из положения: Лет назад считалось немыслимым даже просто поставить под сомнение, а не то что отменить, распоряжение старшего врача, особенно такого авторитетного, как Левайн.

На следующее утро я бегом бросился в женское отделе ние, но кровать миссис М. была пуста. Стажер рассказал, что диуретик доконал ее. Как только у нее началось обиль ное мочеиспускание, ситуация резко ухудшилась. Частота сердечных сокращений достигла 220 ударов в минуту, паци ентка посинела, начала задыхаться и вскоре, скончалась.

Реанимационные мероприятия не проводились, их комплекс был разработан лишь десять лет спустя.

Происшедшее ужаснуло меня, но, к своему стыду, я больше волновался о потере расположения доктора Левайна, чем переживал смерть миссис М. Моя благополучная карьера в качестве любимчика великого мэтра, похоже, подошла к концу.

С тяжелым сердцем я ждал прибытия Левайна. Мне было страшно рассказывать ему о миссис М. Но когда мы встрети лись, он первым делом спросил именно о ней. Опустив голо ву, я прошептал, что она умерла этой ночью. Левайн резко развернулся и, направляясь к своему кабинету, отрывисто рявкнул в мою сторону: «Идите за мной!». Я последовал за ним, испытывая, вероятно, ощущение преступника перед каз нью. Мы вошли в его маленький кабинет, и Левайн закрыл дверь. Он был бледен и напряжен: «Что я сделал не так?» — спросил он меня.

Вспоминая этот разговор сейчас, по прошествии почти 50 лет, я до сих пор не могу оправиться от перенесенного тогда потрясения. Эмоции были напряжены до предела, а на ши роли странным образом поменялись. Один из величайших кардиологов того времени, специализирующийся на клиниче ской фармакологии, спрашивал мнение неопытного начинающе го медика. Мне кажется, что в тот момент Левайн по настоящему раскрылся как Человек с большой буквы. Никогда я не встречал людей с таким высоким чувством моральной ответственности.

Я объяснил Левайну, что миссис М. поступила в больни цу с нарушением сердечной деятельности, которое я в даль нейшем назвал пароксизмальной предсердной тахикардией с блокадой. Обычно такое состояние наблюдается при отравле нии препаратами наперстянки, поэтому назначение дополни тельных доз подобного препарата было равносильно тушению пожара при помощи бензина. В результате их приема частота пульса начала неуклонно расти, и когда она достигла ударов в минуту, начались желудочковые фибрилляции, веду щие к остановке сердца. Так как я уже наблюдал возникно вение аритмии в похожем случае, то не мог не предвидеть трагического конца, особенно учитывая назначение мочегон ного средства. Пароксизмальная предсердная тахикардия с блокадой сердца часто возникала у пациентов, принимавших большие дозы препаратов наперстянки в сочетании с диуре тиками, вымывающими из организма соли.

Левайн слушал меня внимательно, не перебивая. Когда я закончил, он задал мне несколько вопросов и сказал: «Бер ни, я благодарен вам за объяснение. Мне следовало быть менее заносчивым и обратить должное внимание на ваши сло ва». Больше он никогда не напоминал об этом случае, одна ко с тех пор всегда обращался ко мне за советом по поводу применения препаратов наперстянки.

Левайн не знал, что однажды я сам пережил подобную трагедию. К сожалению, опыт применения наперстянки также дался мне дорогой ценой. В 1948 году я был младшим асси стентом-практикантом в больнице Монтефиор в Бронксе, в отделении для хронических больных. Сюда попадали хрониче ские больные со всего НькьЙорка. Моя должность давала мне довольно большую автономию, однако на мои плечи легли большая ответственность и огромный объем работы. Надзор за мной осуществляли врачи, работавшие всего на год доль ше, чем я. Врачей-специалистов я мог видеть только во время утренних обходов. Всем заправляла администрация от делений, в которые поступали пациенты.

О прошлом принято говорить, как о «старых добрых вре менах», однако, вспоминая больницы пятидесятилетней дав ности, я не могу не отметить огромные положительные изме нения, произошедшие за последние годы. Больницы стали го раздо безопаснее, пациенты получают больше информации, лекарственные препараты назначаются с большей осторожно стью, появилось множество полезных приборов. Самым важным достижением я считаю то, что теперь пациентам сообщают о предстоящем курсе лечения.

Было далеко за полночь, когда в отделение, где я де журил, привезли 30-летнюю женщину. Мисс У. весила всего 45 килограммов. Она была очень бледной, с запавшими гла зами, у нее держалась высокая температура, мышечная масса полностью деградировала, а кожа обвисла на костях. У па циентки был целый «букет» болезней, развившихся вследст вие анорексии и язвенного колита. Хроническая диарея от нимала у нее все жизненные силы, которые из-за хрониче ского отсутствия аппетита практически не восстанавлива лись.

Так как опыта у меня было ничтожно мало, я сосредото чил все внимание на учащенном сердцебиении, которое со ставляло 170 ударов в минуту. Первейшим средством для уменьшения частоты пульса была наперстянка. Из-за состоя ния кишечного тракта пациентки лекарство необходимо было вводить внутривенно. Накануне я прочитал о старом, но весьма эффективном французском препарате наперстянки, ко торый назывался оуабан. Его можно было вводить только па рентерально, он обладал быстрым действием и, казалось, идеально подходил мисс У. Время было позднее, и посовето ваться мне было не с кем.

Я счел ситуацию критической, поэтому подключил паци ентку к электрокардиографу и ввел ей одну пятую обычной дозы препарата. В течение пяти минут все было спокойно.

Потом вдруг мисс У. начала заламывать руки и биться, словно рыба, оказавшаяся на суше. Ее лицо искажали ужас ные гримасы, а рот жадно хватал воздух. Сердцебиение не замедлялось, а напротив, учащалось. Спустя некоторое вре мя лицо мисс У. побагровело, сердечный ритм стал хаотич ным, истощенные мышцы судорожно задергались, и через во семь минут она умерла. В полном смятении я лишь беспомощ но смотрел на нее, словно все происходящее было сценой убийства в фильме ужасов.

На следующее утро, проведя бессонную ночь, наполнен ную мучительным обдумыванием своей вины и страхом перед грозящим наказанием, я доложил о случившемся на летучке.

Я не пропустил ни одной детали, показал коллегам электро кардиограммы и замер в ожидании разгрома. Однако ничего подобного не произошло. Напротив, ко мне отнеслись с ува жением, достойным солдата, вернувшегося после трудного боя. Комментариями были следующие слова: «Не принимай это так близко к сердцу», «Бог дал, Бог взял», «Чтобы стать врачом, тебе нужно было заплатить эту цену», «Опыт не приходит без трудностей и ударов», а также другие замеча ния, свидетельствующие о том, что все были солидарны со мной. Самым критичным высказыванием были слова о том, что этот случай попадает в процент запланированного риска.

Да, я рисковал, но рисковал обдуманно, тогда как па циентка шла на риск, не имея никакой возможности выбора.

Главный врач, добрый и чуткий человек, по-отечески утешил меня, сказав, что правильные решения приходят с опытом, а «опыт — сын ошибок трудных».

Все происходящее казалось мне нереальным! Через пять минут после моего рассказа о ночной трагедии коллеги пе решли к обсуждению следующего вопроса, и никто не выказал ни малейшего негодования в мой адрес. Опытные врачи и прекрасные люди спокойно разговаривали с преступником, словно забыв об ужасной смерти его жертвы.

Спустя неделю я получил химический анализ крови мисс У. Оказалось, что у нее был сильный электролитный дисба ланс. Особенно низкой была концентрация калия, натрия и хлора. Концентрация калия составляла 1,6 миллиэквивален та, что составляло треть нормальной, что и объясняло по вышенную чувствительность пациентки к оуабану, однако в то время связь между препаратами наперстянки и калием еще не была обнаружена.

Через год я еще раз просмотрел ее электрокардиограмму и мне стало ясно, что причиной учащенного сердцебиения была тахикардия, вызванная физическим или психологическим стрессом, при которой препараты наперстянки неэффективны.

Однако этот факт не объяснял повышенной чувствительности пациентки к наперстянке. До той мизерной, но оказавшейся для нее смертельной дозы она никогда не принимала подоб ных препаратов. Посмертное вскрытие не внесло ясности, оно обнаружило нормальное сердце и расширенные коронарные сосуды. В отсутствие сердечного заболевания даже огромная доза препарата наперстянки не смертельна. В литературе я нашел описание случая, когда при попытке самоубийства че ловек принял дозу, превышающую ту, что я дал мисс У., в 200 раз, и остался жив. Тогда почему у нее произошла та кая реакция?

Чтобы докопаться до истины, требовалось время, кото рого у меня не было. Работа в больнице отнимала все силы, приходилось дежурить по ночам и в выходные. Я возвращался домой совершенно измотанный, а там меня ждали двое детей, истосковавшиеся по отцовскому вниманию, и жена, которая все свое время проводила в четырех стенах, отрезанная от друзей и родных и жаждавшая общения. У меня не было шан сов разобраться в своей фатальной ошибке, однако мысли о ней, погребенные в глубине сознания, не давали покоя.

Спустя год я стал старшим практикантом, и у меня поя вилось больше времени и возможностей разобраться в зага дочной смерти мисс У. Образ этой женщины постоянно вста вал перед глазами, когда я наблюдал других пациентов с интоксикацией препаратами наперстянки. Многие из них по лучали строго определенную дозу препарата в течение дли тельного времени, однако интоксикация наступала лишь то гда, когда им дополнительно назначали мочегонные средст ва. На фоне обильного мочеиспускания пациентов мучили тошнота, рвота, головокружение и слабость. Сердцебиение становилось учащенным, с всплесками желудочковых экстра систол. У пожилых пациентов это состояние было особенно серьезным и.иногда грозило смертью.

В середине 30-х годов Левайн предложил объяснение яв лению интоксикации препаратами наперстянки, вызванному диуретиками. Оно получило широкое признание. По его мне нию, так как мочегонные средства воздействуют на почки, заставляя их выводить из организма избыток солей и воды, а все жидкости организма проходят через сердце, то из-за уменьшения их объема концентрация препарата наперстянки в крови повышается. Следовательно, назначение мочегонного равносильно дополнительному назначению препарата напер стянки. Левайн окончательно убедился в правильности своих выводов, продемонстрировав остановку сердца у лягушки при помощи жидкости, выведенной из организма страдающего оте ками пациента. Концентрация препарата наперстянки в ней оказалась смертельной для лягушки. Таким образом, причи ной отравления наперстянкой при употреблении мочегонного было то, что в сердце попадало слишком большое ее количе ство. Это явление Левайн назвал диуретической редигитали зацией.

Однако такое объяснение совершенно не подходило для случая мисс У. Она никогда не принимала мочегонного, а до инъекции оуабана не использовала препараты наперстянки.

Значит, ее реакция на препарат объяснялась действием иных механизмов. Этот вывод заставил меня критически подойти к теории Левайна. Исходя из нее, отравление наперстянкой должно наблюдаться лишь у пациентов с усиленным мочеис пусканием, тогда как пациенты с нормальным мочеиспускани ем или с задержкой мочи не должны испытывать такого ос ложнения. Самым неприятным было то, что я не смог найти реального подтверждения этому выводу. Иногда сильное от равление наблюдалось у пациентов, страдавших затрудненным мочеиспусканием, а другие — теряли жидкость литрами и не проявляли никаких признаков передозировки.

Чтобы проверить теорию Левайна, я решил назначить до полнительные дозы наперстянки тем пациентам, у которых отмечалось отравление после приема мочегонных средств.

Назначенная доза намного превышала количество препарата, которое, согласно предположению Левайна, должно было со держаться в моче после приема диуретика. Однако ни у одё ного пациента не было отмечено признаков отравления после однократного приема повышенной дозы. Я понял, что теория Левайна ошибочна, но не мог определить, какое же вещество вымывается из организма вместе с мочой, повышая чувстви тельность к препаратам наперстянки.

Я терялся в догадках, понимая, что ответ кроется в случае с мисс У. Тщательное изучение причин ее загадочной смерти натолкнуло меня на вопрос: влияет ли низкое содер жание калия на чувствительность сердечной мышцы к препа ратам наперстянки? Изучая медицинскую литературу, я на толкнулся на сообщение о том, как в начале 30-х годов кардиолог из Сан-Франциско Джон Сампсон обнаружил, что калий способен снимать желудочковые экстрасистолы или до полнительные сердцебиения, часто возникающие при передо зировке препаратов наперстянки. Однако вопрос о потенци альной взаимосвязи низкой концентрации калия и препаратов наперстянки оставался открытым.

Если калий и был тем загадочным веществом, то тогда его низкая концентрация может быть обнаружена лишь у па циентов с симптомами отравления препаратами наперстянки.

К моему удовлетворению, эта мысль нашла свое подтвержде ние. Но твердых научных доказательств у меня на тот мо мент не было. Чтобы добыть их, требовалось эксперимен тально повторить то, что случилось с мисс У., а именно:

продемонстрировать способность диуретиков выводить из ор ганизма калий и приводит к тому, что сердечная мышца ста новилась уязвимой для препаратов наперстянки. Недостаток калия в организме называется гипокалиемией, и если моя теория верна, повышенная чувствительность к препаратам наперстянки должна наблюдаться у пациентов с дефицитом калия.

Однако эксперимент было гораздо легче описать, чем провести. Как я мог доказать, что у пациента,. никогда не принимавшего препараты наперстянки, повышалась чувстви тельность к их действию после вымывания из организма ка лия вследствие использования мочегонных средств? Каза лось, проблема неразрешима. Но, как часто бывает, решение оказалось вполне очевидным. Я нашел ответ после очередно го анализа случая с мисс У. Почему бы не испробовать пре парат наперстянки краткосрочного действия, чтобы вызвать легкое отравление? Если мои рассуждения верны, то пациен там с гипокалиемией, развившейся в результате приема диу ретиков, понадобится меньшее количество препарата напер стянки для демонстрации отравления. У меня в голове начал выстраиваться ход эксперимента. Я решил дать пациентам препарат наперстянки быстрого действия до и после диуре тика. Для этого требовался более безопасный и быстродей ствующий препарат, чем оуабан.

Я занялся поисками подходящего препарата, но ни один из доступных мне не отвечал необходимым требованиям.

Спустя некоторое время я узнал, что доктор Чарльз Энсель берг, кардиолог из больницы Монтефиор, экспериментирует с новым синтетическим препаратом ацетилстрофанзидином. Это лекарство было родственно препаратам наперстянки, начина ло действовать через две минуты после поступления в орга низм и полностью выводилось менее чем за два часа. Пере дозировка не вызывала опасного отравления, так как препа рат быстро распадался. Ацетилстрофанзидин идеально подхо дил для задуманного мною эксперимента. В те времена еще не существовало комиссий по испытаниям лекарственных пре паратов на людях, поэтому для проведения опыта мне требо валось лишь разрешение главврача. И оно не заставило себя ждать.

Мой энтузиазм не знал предела, бушевавшие во мне эмо ции подгоняли работу. Я быстро выбрал десять пациентов с сердечной недостаточностью, которым ранее не назначались препараты наперстянки, и ввел им приемлемую дозу ацетил строфанзидина. Спустя два часа, когда препарат полностью разложился, больным дали мочегонное. В течение последую щих 24 часов каждая капля их мочи собиралась и отправля лась для анализа на содержание калия. На следующий день я вновь ввел им ацетилстрофанзидин. Некоторым пациентам по требовалась гораздо меньшая доза, чтобы почувствовать признаки легкого отравления, другие — спокойно перенесли прежнюю дозу. Чтобы не сомневаться в результатах, я по просил кардиолога Рея Уэестона проанализировать получен ные данные. Когда он показал мне свое заключение, я не мог сдержать ликования. Пациенты, у которых не наблюда лось никаких изменений при повторном введении ацетилстро фанзидина, не потеряли калий после приема мочегонного, и его концентрация в крови осталась неизменной. Пациенты, оказавшиеся чувствительными даже к меньшим дозам препара та, потеряли много калия, доказательством чему служили их анализы мочи и крови.

Так как я не имел помощников, всю работу приходилось выполнять самому. Научные исследования не освобождали ме ня от выполнения прямых обязанностей. Это означало, что мой 14-часовой рабочий день увеличивался еще на несколько часов. Однако возбуждение от работы и важность полученных результатов прибавляли мне сил, а бессонные ночи и страш ная усталость казались не слишком большой платой за ус пех. Результатом исследования стала моя первая публика ция. Хотя статья была небольшая, всего четыре страницы, ее сразу заметили и начали широко цитировать. Она была перепечатана журналом Американской медицинской ассоциации и английским журналом «Ланцет». Оба издания оценили ее как эпохальное исследование.

Отравление препаратами наперстянки было одной из главных причин смерти среди пациентов с сердечной недос таточностью. Мое открытие влияния потери калия вследствие применения диуретиков на чувствительность сердечной мышцы к токсическому действию наперстянки вызвало массу вопро сов, требующих немедленного ответа. Чтобы продолжить ис следования, мне быда необходимо получить доступ в кардио логическое отделение ведущего исследовательского медицин ского центра. Больница Питера Бента была идеальным ме стом, где я мог изучить различные аспекты взаимосвязи на перстянки и калия.

В то время в этой больнице работал доктор Джон Мер рил, который занимался исследованиями недавно изобретен ной искусственной почки. Каждый год в его отделении про водили диализ сотням пациентов, многие из которых страда ли сердечной недостаточностью и принимали препараты на перстянки: Во время диализа из организма выводились не только продукты метаболизма, но и большое количество ка лия. Это давало мне уникальную возможность определить степень влияния препаратов наперстянки на организм, испы тывающий дефицит калия.

Еще больше меня привлекала возможность поработать под руководством доктора Левайна, хотя я понимал, что шансов на его покровительство у меня практически нет. Он брал учеников не больше чем на год и отдавал предпочтение вы пускникам Гарварда, особенно тем, кто проходил практику в больнице Питера Бента. Однако терять мне было нечего, и я подал заявку. К моему удивлению, меня пригласили на собе седование.

Готовясь к предстоящему испытанию, я разработал не ожиданную стратегию. Судя по слухам, циркулирующим в ме дицинских кругах, Левайн был необыкновенно гордым и чес толюбивым человеком, не слишком терпеливо относящимся к какому-либо противостоянию. Тем не менее я решил подверг нуть сомнению его работу. Когда я привел ему свои не слишком убедительные доводы, он довольно неприязненно по интересовался, почему я решил работать под его руково дством. Я ответил, что главной моей целью является дока зать ему, что он ошибался. Левайн мгновенно напрягся и спросил, что я имею в виду. Я объяснил, что его теория диуретической редигитализации неправильна. Услышав мои слова, он едва сдержался: «Вы, очевидно, не читали нашу статью по этому вопросу. Мы вполне убедительно доказали, что жидкость, выводимая при снятии отеков, содержит боль шое количество препарата наперстянки».

Тщательно подбирая слова, я рассказал ему о своем от крытии роли калия, добавив, что больница Питера Бента — идеальное место для продолжения моих исследований. Затем я выбросил козырную карту, сказав, что для любого настоя щего ученого важнейшим проявлением добродетели является не только поиск истины, но и публичное признание своих ошибок. Нескрываемое раздражение Левайна заставило меня думать, что я потерял последний шанс получить работу в его отделении. Однако он снова доказал, что является Че ловеком с большой буквы, хотя его самолюбие было сильно ущемлено, и предложил мне работу, хотя не преминул нака зать меня за проявленную наглость. Наказание выразилось в том, что мне было запрещено в течение года заниматься изучением препаратов наперстянки.

Однако через год Левайн разрешил мне продолжить ис следования. Потребовалось совсем немного времени, чтобы установить взаимосвязь между содержанием в организме ка лия и эффективностью препаратов наперстянки. Результаты заставили врачей с большим вниманием отнестись к роли ка лия в провоцировании сердечной аритмии вследствие отрав ления препаратами наперстянки. В дополнение к диуретикам они стали назначать калийсодержащие препараты. Кроме то го, наша работа стимулировала разработку новых диурети ков, не вымывающих калий в большом количестве. Мы выпус тили ряд статей и книгу, ставшую медицинским бестселле ром. Мне было чуть больше 30 лет, но я уже считался при знанным авторитетом в области одного из важнейших сердеч ных препаратов того времени. В 50-е годы главная тема мо их лекций была: «Использование и передозировка препаратов наперстянки?». Однажды, представляя меня собранию медиков в небольшом городке штата Мичиган, председатель, немного разволновавшись, сказал примерно следующее: «Для всех нас большая честь принимать у себя доктора Лауна, главного отравителя при помощи наперстянки». Неожиданно перед моим мысленным взором возникла мисс У. в предсмертной агонии.

Чувство вины, словно язва, разъедало душу.

Опыт исследования препаратов наперстянки научил меня на всю оставшуюся жизнь относиться к любым лекарственным препаратам как к потенциальным ядам. Однако я был далеко не первым, кто сделал подобное наблюдение. Еще средневе ковый алхимик и врач Пара-цельс писал: «Все субстанции [лекарства] ядовиты, ни одна из них не безопасна. Лишь правильная доза отличает яд от целительного снадобья».

Шекспир сказал то же самое, но в поэтической форме.

Герой трагедии «Ромео и Джульетта» монах Лоренцо подбира ет нужную порцию средства, чтобы сон Джульетты походил на смерть. Перебирая растения, обладающие лечебным действи ем, он рассуждает:

Полезно все, что кстати, а не в срок — Все блага превращаются в порок.

К примеру, этого цветка сосуды: Одно в них хорошо, другое худо.

В его цветах — целебный аромат, А в листьях и корнях — сильнейший яд.

Моя исследовательская работа привела и к другим поло жительным изменениям. Она вызвала интерес к сердечной аритмии. Впервые врачи узнали, что нарушение ритма пред сердий может быть следствием применения избыточных доз препарата наперстянки. Кроме того, они начали постепенно отказываться от таких сильнодействующих препаратов, как листья наперстянки, дигитоксин, гиталигин и др. Моя рабо та с дигоксином, более безопасным средством, привела к его широкому распространению, что помогло спасти тысячи жизней. Но трагедия с мисс У., случившаяся в самом начале моей карьеры, оказала на меня сильнейшее воздействие. Я острее стал воспринимать то, что, к сожалению, часто про исходит не только в медицине, но и в жизни вообще, а именно: для достижения высших целей используются неприем лемые методы. Зло на пути к добру часто искажает конечный результат. Мало кто осмелится возразить, что сохранение жизни является добрым делом. Однако далеко не все средст ва хороши для достижения даже этой цели. Я убежден, что душа не может не страдать, если результат и путь к нему несовместимы.

НОВАЯ ТРАДИЦИЯ В МЕДИЦИНЕ Самуэль Левайн первым обратил внимание на вредное воздействие постельного режима на пациентов, страдающих сердечными заболеваниями. Основанием для такого вывода стал богатый клинический опыт лечения больных с сердечной недостаточностью. Случай с одним из пациентов заставил его задуматься над потенциальной опасностью постельного режима.

В конце 30-х годов Левайна пригласили проконсультиро вать одного тяжелобольного, пожилого мужчину с застойной сердечной недостаточностью. Врачи перепробовали все воз можные методы лечения, однако без особого успеха. Левайн обратил внимание на то, что пациент был беспокоен и стра дал от избытка жидкости, скопившейся в легких. Он рассу дил, что в вертикальном положении, например в удобном кресле, сила гравитации поможет оттоку жидкости из легких пациента. Это наладит адекватное снабжение кислородом всего организма и особенно конечностей. Предположение Ле вайна полностью подтвердилось. В результате круглосуточ ного пребывания в кресле пациент неожиданно для всех вы здоровел.

Подобные наблюдения убедили доктора Левайна в нега тивных последствиях постельного режима, особенно для па циентов с сердечной недостаточностью. Он составил длинный список осложнений, среди которых были ателектаз (коллапс легких, ведущий к пневмонии), эмболия легочной артерии, застой в легких, воспаление предстательной железы, за держка мочеиспускания, истончение костей и запор. Особен но вредно постоянное пребывание в постели оказалось для лиц, перенесших сердечный приступ, а именно этим пациен там предписывалось соблюдать строгий постельный режим в течение длительного времени.

В начале 50-х годов такой режим принуждали соблюдать пациентов с диагнозами «острый коронарный тромбоз», «ост рый инфаркт миокарда» и «сердечный приступ». Сидеть в кресле и переворачиваться в кровати без посторонней помо щи таким пациентам строго запрещалось. В течение первой недели их кормили с ложечки. Для освобождения кишечника и мочеиспускания они были вынуждены пользоваться судном. А поскольку абсолютно у всех лежачих пациентов возникали запоры, длительное лежание на судне превращалось в на стоящую пытку.

Убежденность медиков в необходимости соблюдать стро гий постельный режим основывалась на непреложном терапев тическом принципе: больной орган или поврежденная часть тела должны находится в состоянии покоя. Но в отличие от сломанной конечности или пораженных туберкулезом легких сердце не тот орган, который легко смиряется с отсутстви ем движения. Единственным запретом для больного сердца являются излишние нагрузки. Отсутствие же нагрузок вообще приводит к снижению кровяного давления и уменьшению час тоты сердечных сокращений, в результате чего уменьшается потребность в кислороде и сердце начинает работать не так интенсивно. Поэтому постельный режим считался способом дать сердцу отдохнуть.

Но так ли все обстоит на самом деле? Удивительно, но до Левайна никто не удосужился изучить этот аспект ухода за сердечными больными, хотя все остальные аспекты были исследованы с максимальной тщательностью. Такое положение лишний раз демонстрировало то, как традиционный подход убивал здоровый скептицизм.

В то время в больницах не существовало отделений не отложной помощи для больных с острой коронарной недоста точностью. Пациентов с сердечными приступами размещали в любом отделении, где находили свободные койки. Не было и мониторов для проверки сердечной деятельности. В больнице Питера Бента было только два электрокардиографа, один из которых, установленный на подвижную платформу, использо вался для лежачих больных. Список препаратов для лечения пациентов, перенесших сердечный приступ, был невелик и включал сердечные гликозиды, антиаритмические средства, например новокаинамид, антикоагулянты, гепарин и варфа рин, морфин и различные седативные препараты. Поскольку пациенты постоянно пребывали в состоянии нервного возбуж дения, им назначали большие дозы успокоительных средств, что вызывало множество осложнений и нередко заканчивалось летальным исходом. Самыми опасными осложнениями после сердечного приступа были шок, отек легких и эмболия ле гочной артерии, чаще всего приводящие к смерти.

Для медицинских сестер сердечные больные были настоя щим наказанием. Приходилось трижды в день кормить их, по давать им судно и находиться под гнетом их постоянной де прессии. Уход осложнялся еще и тем, что для адекватного снабжения кислородом многим больным требовались специаль ные тенты, отгораживающие верхнюю половину туловища. Что бы избежать утечки кислорода, требовалось тщательно пере крывать щели с помощью простыней. Пациенты напоминали беспомощных новорожденных. Из-за постоянной работы аппа рата, нагнетающего кислород, и запотевших пластиковых тентов пациенты были отгорожены от внешнего мира. В те годы в больнице Питера Бента умирало приблизительно процентов больных, перенесших сердечный приступ.

Во время утренних обходов Левайн часто говорил о том, что процент выздоровлений был бы гораздо выше, если бы пациенты находились не в кроватях, а в удобных креслах.

Когда я спросил, пробовал ли он проверить это эксперимен тально, доктор ответил, что слишком занят и стар для по добных дел. В приступе глупого энтузиазма я вызвался вы полнить эту работу, и Левайн с готовностью принял мое предложение. Я знал, что работа будет хлопотной, но не предполагал, что она выльется в такой кошмар. Мне не при шло в голову, что я собрался разрушить сложившуюся тради цию, а это всегда предполагает противостояние оппозиции.

Я умудрился нажить себе врага в лице самого доктора Ле вайна, продолжавшего предписывать больным постельный ре жим. Когда я отказался ставить свою подпись под такими назначениями, считая неэтичным поддерживать постулат, ко торой собирался опровергнуть, Левайн очень обиделся и в течение последующих 15 лет нашей совместной работы больше ни разу не делал подобных предложений.

Чтобы провести исследование, требовалось начинать ра ботать с пациентами, перенесшими сердечный приступ, сразу после их поступления в больницу. Для этого я с великим трудом убедил администрацию разрешить им пользоваться специально сконструированным большим удобным креслом. Мы намеревались пересаживать в него пациентов в первый же день поступления в больницу. Поначалу никакие мои доводы не принимались всерьез. Меня просили привести ссылки на литературные источники, чего я сделать не мог, поскольку подобных данных не существовало. Я продолжал настаивать на своем, и мне напомнили о Нюрнбергском процессе и о безнравственности проведения непроверенных медицинских экспериментов на человеке. Когда я входил в больницу, ме ня нередко приветствовали нацистским салютом, щелканьем каблуков и возгласом: «Зиг хайль!».

Тогда я решил привлечь к своей работе самого Левайна.

В больнице он исполнял роль шерифа, призванного восста навливать закон и порядок. В то время исследовательские медицинские центры по своей организации напоминали фео дальные поместья. Врач, занимавшийся частной практикой, был сам себе хозяином, и в процессе работы ему не требо валось ничье разрешение. Все сотрудники выполняли распо ряжения начальства, подобно солдатам. Существовала жест кая невидимая дисциплина. Когда доктор Левайн разрешил пересаживать больных в кресла, ему никто не посмел возра зить. Однако это разрешение не спасло меня от гнева неко торых интернов и стажеров.

Сама мысль о пребывании вне постели тяжелобольного пациента казалась святотатством. Порой какой-нибудь рас серженный врач-интерн грозил мне кулаком из-за спины Ле вайна и шептал: «Лаун, мы еще доберемся до тебя!». Другая сложность заключалась в том, что и сами пациенты не слиш ком жаждали перемен. В среднем в больницу Питера Бента ежедневно поступал один пациент с сердечным приступом, однако убедить испробовать на себе лечение в кресле нам удавалось не более одного человека в неделю.

Несмотря ни на что, вскоре наш метод завоевал попу лярность, и в течение пяти месяцев мы пролечили таким об разом 81 пациента. Вначале больных пересаживали в кресло только на полчаса в сутки, а к концу первой недели госпи тализации они проводили в нем большую часть дня.

По сравнению с пациентами, соблюдавшими постельный режим, наши больные выздоравливали значительно быстрее.

Левайн отметал все психологические аспекты, приписав ус пех одним лишь физическим факторам. Его логика была такой же, как и при обосновании постельного режима, однако он пользовался противоположными аргументами. Он считал, что вертикальное положение уменьшает нагрузку на сердце. В положении сидя кровь соответственно законам гравитации скапливается в полостях тела, и сердце прокачивает мень ший ее объем. Такое объяснение было абсолютно бессмыслен ным. Каким образом сидение в течение 30 минут в день мог ло оказать такой долгосрочный эффект, если кровяное дав ление при этом неизменно повышалось?

В результате наблюдений за пациентами, перенесшими инфаркт миокарда, часть из которых следовала строгому по стельному режиму, а другая часть пользовалась более сво бодным режимом, позволяющим им находиться в кресле в по ложении сидя, я пришел к иному выводу, основанному больше на психологических факторах. Внезапный переход от здоро вого состояния к критическому всегда связан с сильным психологическим шоком. Человек, переживший сердечный приступ, непременно начинает думать о смерти. Мрачная перспектива становится для него более реальной, если врач предписывает постельный режим и полную неподвижность. Па циент начинает ощущать полную свою беспомощность, на это накладывается тревога из-за отсутствия способов ускорить выздоровление. Беспокойное состояние пациента требует на значения больших доз успокоительных средств, а постоянная боль — наркотических средств. Сочетание этих факторов приводит к мночисленным осложнениям, некоторые из которых опасны для жизни.

Круглосуточное нахождение в постели не только неесте ственно и связано со множеством неудобств. Оно подрывает психическое здоровье пациента, лишая его необходимых для выздоровления душевных сил. В результате трехнедельной неподвижности наступает депрессия, многие пациенты теряют интерес к жизни. Больные, имеющие возможность сидеть, уже не чувствуют себя безнадежными. В наших культурных тради циях Смерть всегда представляется приходящей к постели больного, поэтому многие чувствуют себя в большей безо пасности вне кровати. Постепенное увеличение «нележачего» времени создает у пациентов иллюзию прогресса в собствен ном состоянии. Они становятся активными участниками про цесса исцеления. Я считаю это гораздо более важным факто ром, нежели любые слова ободрения.

Наблюдая за этими пациентами, я отметил ряд других положительных моментов. Буквально через день после посту пления к ним возвращался здоровый вид, им требовались ми нимальные дозы наркотиков для снятия боли, они с нетерпе нием думали о возвращении к нормальной жизни, а вскоре после начала лечения уже спрашивали разрешения ходить и настаивали на досрочной выписке.

Результаты лечения оказались ошеломляющими. Причиной смерти примерно 30 процентов больных, соблюдавших по стельный режим, была эмболия легочной артерии. Это опас ное осложнение являлось следствием тромбофлебита вен ниж них конечностей. Ни у одного из 81 пациента, проходившего лечение в кресле, оно не наблюдалось. Теперь я понимаю, что в этом не было ничего удивительного. Беспокойство всегда способствует увеличению свертываемости крови, пол ная неподвижность вынуждает ее циркулировать медленнее, нарушается вентиляция легких, которые начинают впитывать кровь, словно губка. Это приводит к увеличению венозного оттока от периферии к сердцу. В лежачем положении икры сдавливаются, что также затрудняет венозное кровообраще ние. Совокупность этих факторов вызывает флебит. Сгустки крови попадают в легкие, вызывая смертельно опасную эмбо лию легочной артерии.

У пациентов, проходящих курс лечения в кресле, эти факторы практически сводятся на нет. У них также не на блюдается так называемого синдрома «плечо-кисть», выра жающегося в ригидности левого плеча и отеке левой кисти.

Существовало множество объяснений проявления этого син дрома. Одно из них заключалось в том, что в результате повреждения сердечной мышцы страдает автономная нервная система, сужаются мелкие кровеносные сосуды, что способ ствует уменьшению притока крови к кисти, вызывая дистро фию симпатических нейронов. Но главным фактором все же была неподвижность. Я насчитал до 50 проявлений этого синдрома в день в условиях строгого постельного режима.

При помещении больных в кресло я ни в одном случае не столкнулся с таким осложнением.

Наперекор всем мрачным прогнозам перевод пациентов после сердечного приступа в кресло не привел ни к каким осложнениям. В нашей статье, посвященной этому исследова нию, говорится: «Самыми главными аспектами данного метода ухода за больными с острым коронарным приступом являются ощущение благополучия и приподнятое настроение. Это наи более очевидно у пациентов, перенесших второй или третий сердечный приступ. Все они говорили о том, что на этот раз процесс выздоровления проходил намного легче».

В январе 1951 года Левайн предложил мне написать те зисы доклада о нашем исследовании. Доклад должен был со стояться на ежегодной конференции Ассоциации американских врачей. Эта собрание ежегодно проводилось в мае в Атлан тик-Сити. Я спросил, сколько времени понадобится для под готовки тезисов, надеясь на срок не меньше месяца. Левайн ответил, что раз сегодня среда, то до понедельника мне вполне должно хватить времени. Я лишился дара речи. Ведь моим единственным опытом написания научной статьи были четыре вымученные в течение двух месяцев страницы, посвя щенные исследованию препаратов наперстянки.

Я начал работать без сна и отдыха. Так как я совер шенно не умел печатать на машинке, то по нескольку раз переписывал все от руки. В понедельник я все же подал Ле вайну рукопись на 15 страницах. Я ожидал, что он резко раскритикует ее, однако прошло несколько дней, но никакой реакции не последовало. Я решил, что Левайн счел рукопись слишком неудачной, чтобы говорить мне об этом. Наконец, потеряв терпение, я спросил мэтра, что он думает о тези сах. Тот ответил, что давно отослал рукопись в штаб под готовки конференции, так как она ему понравилась и он не стал ничего в ней изменять. Больше всего меня поразило то, что Левайн не редактировал раздел, посвященный обсуж дению результатов. Основной упор в нем делался на психо логические факторы, способствующие быстрейшему выздоров лению больных, находящихся в кресле, а не на физические, которые импонировали Левайну больше. Как бы то ни было, тезисы были приняты, и нас пригласили на конференцию.

Когда мы прибыли в Атлантик-Сити, Левайн собрал кол лег, ведущих врачей Америки, и попросил прокомментировать его десятиминутный доклад. Не успел он закончить речь, как они разразились комплиментами по поводу революционно сти нового эффективного метода ухода за сердечными боль ными и исторической важности доклада. Никто, не осмелился выступить с опровержением. Сидевший рядом со мной врач, не знавший о моей причастности к докладу, прошептал мне на ухо: «Однажды об этом методе вспомнят, как об электри ческом стуле».

Позже я понял, что наше исследование было проведено не вполне добросовестно. Контроль был недостаточным, а объектов исследования слишком мало, чтобы делать далеко идущие выводы. Тем не менее оно оказало заметное влияние на тактику ухода за больными, перенесшими сердечный при ступ. До опубликования результатов нашей работы такие па циенты проводили в больницах месяц и больше. Через не сколько лет после публикации статьи этот срок сократился вдвое. Режим пациентов был значительно расширен — им, на пример, разрешили ходить;

самообслуживание сделалось нор мой;

ненавистные утки и судна ушли в прошлое. Смертность уменьшилась втрое, а учитывая тот факт, что в Соединенных Штатах от сердечных приступов ежегодно страдает 1 миллион человек, новый метод ухода за больными позволил сохранить жизни приблизительно 100 тысячам человек. Процесс реаби литации заметно ускорился, все больше людей стали возвра щаться к нормальной жизни. Время, необходимое для полного выздоровления, сократилось с трех до одного месяца.

До сих пор не могу понять, на чем основывался прежний метод ухода, столь же бессмысленный, сколь и опасный. За чем обрекать больного человека на жалкое существование, приковывая его к постели, что само по себе чревато многи ми опасными осложнениями? Это была не просто ошибка, а колоссальное заблуждение. Почему опасность постельного режима не была установлена раньше? Почему именно эта сто рона ухода за сердечными больными никогда не подвергалась сомнению? До появления нашей статьи в литературе не было ни одной публикации о системном исследовании постельного режима. Объяснение имеет либо идеологическую, либо эконо мическую подоплеку.

Догматизм в медицине существовал всегда. Он объясня ется множеством факторов, главным из которых является то состояние неопределенности, в котором зачастую оказывают ся врачи. Каждый пациент — своего рода открытие. Врач по стоянно сталкивается с миллионом возможных исходов, ни один из которых невозможно предсказать со 100-процентной гарантией. То, что помогает одному пациенту, может не только не помочь другому, но даже привести к его гибели.

Опытный врач знает, что прогнозировать исход относительно конкретного пациента невозможно. Это доступно лишь при обработке статистических данных, которым данный пациент может не соответствовать. Однако, столкнувшись с болью, инфекцией, кровотечением, опасной для жизни аритмией и тому подобными явлениями, врач не может откладывать свои действия до того момента, когда он будет точно уверен в своих знаниях. Этого момента можно ждать бесконечно дол го. Парадоксально, но человек, оказавшийся в экстремаль ной ситуации и вынужденный действовать, учится выбирать решение вне зависимости от глубины своих знаний. Именно так и обстояло дело с постельным режимом для больных, пе ренесших сердечный приступ.

Другой фактор связан с необходимостью убедить пациен та пройти курс лечения. Некоторые врачи используют для этого тактику запугивания (см. гл. 5). Страх и строгий режим убеждают пациента в том, что врач полностью владеет ситуацией, знаком с научными достижениями и заслуживает полного доверия. Серьезность диагноза заставляет пациента во всем слушаться врача. Напротив, если ситуация пред ставляется не слишком опасной, врача начинают засыпать вопросами, на многие из которых у него нет ответа. Нынеш няя тенденция привлекать пациентов к принятию решений ма ло поколебала медицинские догмы.

Обдумывая другие причины, по которым врачи назначали больным строгий постельный режим, я пришел к печальному выводу: в их арсенале слишком мало средств лечения сер дечных приступов. В отсутствие правильного решения быстро приходит неправильное. Терапевтические меры были весьма просты и недостаточно эффективны: морфин от боли, диуре тики и наперстянка — от сердечной недостаточности, не сколько противоаритмический;

средств — этим исчерпывалась лекарственная помощь таким больным. Возможности уменьшить повреждения миокарда при тромбозе коронарных артерий от сутствовали. Революционное открытие, направленное на рас творение тромбов и положившее начало лечению тромбофлеби та, было сделано только в начале 90-х годов.

Теория уменьшения нагрузок на сердце не имела основа ний. Просто кровать всегда рассматривалась как место от дыха, ее по инерции и стали использовать для того, чтобы дать сердцу возможность отдохнуть. Разве мы не отправля емся в постель, испытывая усталость? Разве сон не облада ет целебным действием? Разве врач не обездвиживает сло манную конечность, чтобы быстрее срослась кость? Подобны ми простыми доводами врачи руководствовались и прежде, назначая больным кровопускание или используя рентгенов ские лучи при лечении пептической язвы.

Другая причина состояла в отсутствии тенденции рас смотрения медицинских проблем с точки зрения психологии.

Как раньше, так и сегодня врачи не придают значения влия нию эмоций на работу того или иного органа, будь то серд це или кишечник. В то время как анатомия, физиология и биохимия получили заслуженное признание, психология оста лась за бортом.

Многочисленные эмоциональные последствия вынужденной неподвижности были проигнорированы, И наконец, последний фактор связан с экономикой. Дли тельное пребывание пациента в больнице экономически вы годно для персонала. У пациентов, перенесших сердечный приступ, критическими являются лишь первые несколько су ток. Затем их состояние стабилизируется, поврежденная сердечная мышца медленно заживает и рубцуется. Врачу ос тается лишь навещать больного во время утреннего обхода.

При этом за несколько минут общения с пациентом он полу чает полноценную оплату.

В то же время обездвиженного пациента переполняет це лая буря эмоций. Единственное событие, которого он ожида ет с надеждой и страхом, — это визит врача. Прибытие Мои сея с горы Синай не вызывало, наверное, такого благогове ния. Каждое слово врача воспринимается как откровение свыше, а постельный режим — как панацея. Пациент, находя щийся в кресле, выздоравливает быстрее и не является кан дидатом для длительной госпитализации. А больница, есте ственно, заинтересована в занятости коек.

Весьма любопытен тот факт, что меня приглашали читать лекции обо всех моих научных изысканиях, кроме лечения пациентов в кресле. Хотя наше исследование и привело к глобальным изменениям метода ухода за больными, перенес шими инфаркт, о нем редко упоминают в медицинской литера туре. Однако самое главное состоит в том, что оно помогло спасти огромное число жизней.

Кое-кто может возразить мне, — мол, потеря контроля над пациентом или материальная выгода интересует далеко не всех врачей. Я сам убедился в этом во время многочис ленных визитов в бывший Советский Союз. Советские врачи и больницы не имели материальной заинтересованности в дли тельной госпитализации пациентов с сердечными приступами, поскольку социалистическая система здравоохранения обес печивала врачей фиксированной заработной платой.

Тем не менее спустя почти 20 лет после публикация ре зультатов нашего исследования в СССР сердечные больные соблюдали постельный режим в течение месяца и более. От вет на этот вопрос нес скорее идеологическое, чем научное обоснование. Мне объяснили, что в капиталистическом обще стве, основанном на эксплуатации рабочего класса, необхо димость скорейшего возвращения человека на рабочее место вне зависимости от состояния его здоровья довлеет над прочими доводами. В социалистическом же государстве бла гополучие человека является наивысшей целью, поэтому ему предоставляют возможность отдыхать до тех пор, пока ин фаркт не будет излечен полностью. Я и представить себе не мог, что лечение в кресле может быть воспринято как про паганда капитализма!

Вероятно, самый важный урок, извлеченный мной из это го исследования, состоял в том, что многие медицинские правила не всегда корректны. Они подвержены большому влиянию привычек, моды, авторитетных мнений и т.п. Если неправильный метод в большинстве случаев достаточно безо пасен, его очень трудно опровергнуть. Повсеместное его использование расценивается как доказательство его эффек тивности и правильности. Великий французский физиолог XIX века Клод Бернар говорил, что талант первооткрывателя со стоит в том, чтобы, «видя то, что видят все, думать о том, о чем не думает никто». Если появляется новая пара дигма, ее быстро признают, и мало кто осмелится придержи ваться отвергнутого метода. Это явление было точно подме чено Шопенгауэром, который писал, что правда в своем ста новлении проходит три стадии: сначала она вызывает инте рес, потом ей яростно сопротивляются и, наконец, принима ют как нечто само собой разумеющееся.

ИСЦЕЛЯЮЩИЙ ШОК. ПОСТОЯННЫЙ ТОК И ЭЛЕКТРОИМПУЛЬСНАЯ ТЕРАПИЯ В конце 50-х годов врачи еще не владели методами ле чения тахикардии, или усиленного сердцебиения. Тахикардия может зарождаться либо в желудочках, либо в предсердии, и возникает тогда, когда патологический электросигнал нару шает работу физиологического водителя ритма, или пейсме кера. Нормальным пейсмекером является синусо-предсердный узел — небольшая структура, по форме напоминающая запя тую, расположенная в правом предсердии. В течение своей жизни он выдает приблизительно 2,5 млрд импульсов, регу лируя частоту сердцебиений на уровне 70 ударов в минуту, «умеет» распознавать количество проходящей через сердце крови и в зависимости от этого количества регулирует час тоту сердечных сокращений. При тяжелых нагрузках синусо предсердный узел увеличивает частоту сердцебиений до ударов в минуту и выше, а во время сна может снизить ее до 30 ударов в минуту и ниже. Для обеспечения такой точ ности он располагает большим количеством нервных оконча ний, служащих своеобразной передаточной субстанцией от мозга к сердцу.

При тахикардии частота сердцебиений перестает соот ветствовать физиологической потребности организма. Сердце работает на пределе, словно автомобиль с отжатой до упора педалью акселератора, и уже не реагирует на сигналы, по ступающие из нервной системы. Ускорение сердцебиений мо жет происходить с жесткой последовательностью. Когда па тологический водитель ритма перемещается в желудочек, возникает желудочковая тахикардия, представляющая угрозу жизни. Опасны не только сердцебиения, частота которых достигает 150-280 ударов в минуту — даже здоровое сердце не способно выдержать такой темп в течение короткого вре мени. Но когда очаг ускоренного сердцебиения располагает ся вне синусового узла, электрическая активность переда ется не через нормальную проводящую систему сердца, а рассеивается, и сердце активизируется беспорядочно. В ре зультате оно теряет способность перекачивать кровь. Желу дочковая тахикардия чаще всего наблюдается у людей, стра дающих сердечно-сосудистыми заболеваниями, например забо леваниями коронарных сосудов, что еще более усугубляет ситуацию. В таких случаях пациент часто не доживает до госпитализации. Фактически короткий период желудочковой тахикардии является продромом внезапной остановки сердца.

Тахикардия, исходящая из верхних отделов сердца (предсердия), менее опасна. Самым распространенным ее ви дом являются фибрилляции предсердия, которые наблюдаются почти у миллиона американцев. При этой разновидности аритмии предсердие сокращается со скоростью более ударов в минуту, однако эти сокращения частично гасятся за счет соединительной ткани и не достигают желудочков в полном объеме. Тонкая перегородка между желудочками и предсердием пропускает к первым приблизительно треть им пульсов. Получившаяся в результате частота сердцебиений, являясь довольно высокой, достаточно переносима пациента ми в течение месяцев и даже лет. При грамотной ее коррек ции с помощью лекарств, например препаратов наперстянки, пациент может жить, не испытывая никаких симптомов забо левания сердца.

Совсем иная картина наблюдается при другом виде арит мии, называемой трепетанием предсердий, когда частота сердцебиений варьируется от 120 до 160 ударов в минуту, а предсердия сокращаются вдвое чаще. Ранее не< существовало даже метода определения такого ритма, а немногочисленные лекарственные препараты не оказывали на него никакого действия. Однако этот вид аритмии не приводит к мгновен ной смерти, и приступ может длиться в течение короткого промежутка времени. Но если аритмия продолжается дольше нескольких недель, сердце начинает уставать. С появлением застоя в легких исход в большинстве случаев становится неутешительным.

Такие патологические ритмы сердца были большой про блемой для кардиологов. Лечение часто оказывалось безре зультатным. В конце 50-х годов для восстановления нор мального ритма использовались три лекарственных препара та: хинидин, новокаинамид и антиконвульсант дифенилгидан тоин (дилантин). Хинидин был особенно эффективен при оральном (через рот) приеме. Его использовали для лечения фибрилляции предсердий. Однако поскольку этот препарат нельзя было вводить внутривенно или внутримышечно, он не помогал при желудочковой тахикардии. Кроме того, многие пациенты плохо его переносили. Хинидин вызывал у них сильную диарею, резкое повышение температуры и изменял биохимические показатели крови. Самым эффективным из всех трех препаратов был новокаинамид. Его использовали при желудочковой тахикардии. Однако при внутривенном введении скорость инъекции лимитировалась падением кровяного дав ления. Это осложнение было самым серьезным, поскольку вследствие аритмии сердце в так было ослабленным. Третье средство, дилантин, почти не помогало при аритмии, вы званной заболеванием коронарных сосудов.

В начале своей карьеры я столкнулся со страшными ос ложнениями, возникающими после применений перечисленных лекарственных средств. До начала медикаментозного лечения некоторые пациенты даже не замечали проявления аритмии, другие же — ощущали лишь незначительные симптомы. Кровя ное давление у них было в норме, хотя частота сердцебие ний порой достигала 200 ударов в минуту. Но после назна чения антиаритмичееких препаратов состояние пациентов резко ухудшалось. Кровяное давление становилось непред сказуемым, нарушалась циркуляция крови. Случаи выздоров ления были исключением. Однако если препарат восстанавли вал нормальную частоту сердцебиений, циркуляция тоже бы стро восстанавливалась.

Именно таково было состояние кардиологии на тот мо мент, когда я впервые встретился с мистером С. Этот худо щавый шотландец был очень жизнерадостным и приятным чело веком с небесно-голубыми глазами и соломенного цвета во лосами. В свои 55 лет он уже перенес два инфаркта и при близительно раз в неделю испытывал приступы желудочковой тахикардии. Он не ощущал каких-либо симптомов заболева ния, кроме учащенного сердцебиения. Приступы тахикардии всегда возникали ночью. Он просыпался, но ни разу не мог вспомнить содержания сновидений. Мой сон тоже стал преры вистым, поскольку по ночам часто приходилось отправляться в больницу, где я встречал извиняющегося мистера С.

При внутривенном введении больших доз новокаинамида у больного восстанавливался нормальный ритм сердцебиений, однако этому предшествовали некоторые негативные явления.

В момент введения препарата кровяное давление у пациента начинало резко падать, появлялся застой в легких, от не достатка кислорода он синел, дыхание становилось прерыви стым. Мы с волнением ожидали, что сдастся первым: аритмия или сердце. После часовой агонии у мистера С. восстанав ливалось нормальное сердцебиение, его жизненные показате ли быстро приходили в норму. Когда его самочувствие нор мализовывалось, он благодарил меня и клялся никогда боль ше не тревожить мой сон.

Однако болезнь не сдавалась, и реанимационные меро приятия приходилось повторять с частотой приблизительно раз в неделю. Пациент не мог определить ни эмоциональных, ни физических причин, вызывающих приступы тахикардии, всегда возникающие только после полуночи. Я уже начал ду мать, что одна бессонная ночь в неделю ниспослана мне во искупление какого-то греха. После десятого приступа мои нервы начали сдавать, однако я и предположить не мог, ка кие испытания мне еще предстоят.

Во вторник 3 ноября 1959 года в 2.30 ночи меня разбу дил очередной телефонный звонок из реанимационного отде ления больницы Питера Бента. Дежурная медсестра бесстра стным голосом сказала: «Вас ждет мистер С. Когда я прибыл в больницу, мой пациент выглядел довольно неплохо, сердце его билось с частотой 170 ударов в минуту. В таком со стоянии человек может пребывать довольно долго без види мых осложнений. Поскольку подобное случалось неоднократ но, я с оптимизмом заверил мистера С., что скоро все бу дет в порядке. Однако на этот раз обычно эффективная доза новокаинамида не остановила приступ, а ввергла мистера С.

в состояние кризиса. Его сердце начало биться с частотой 212 ударов в минуту, систолическое давление упало до 80.

При таком давлении кровью снабжаются лишь сердце и мозг, а ее циркуляция в других органах прекращается. Налицо бы ли признаки сердечной недостаточности и застоя в легких.

На следующий день мы попробовали дилантин, но и это не дало никаких результатов. Во вторник мистер С. выглядел как живой труп, но его глаза продолжали доверчиво смот реть на меня, ведь я еще ни разу его не обманул. Я посто янно говорил, что мы скоро восстановим ему нормальный сердечный ритм, хотя понятия не имел, как это сделать, и чувствовал, что начинаю паниковать.

Вечером во вторник мы все походили на зомби из-за хронического недосыпания и надежды на благополучный ис ход. Однако мистер С. сохранял остатки оптимизма и даже пытался нас подбодрить: «Доктор Лаун, я уверен, вы и на этот раз меня вытащите». Эти слова усугубляли ситуацию. В моем утомленном мозгу вертелись слова Бертольда Брехта:

«Я признаю, надежды у меня нет. Слепой указал мне путь».

В пятницу утром дыхание мистера С. стало тяжелым, ко жа приобрела пепельный оттенок и покрылась холодной испа риной, губы посинели. Очевидно, в легких скопился избыток жидкости, который не выводился диуретиками. Мы уже пере стали следить за его давлением, а он перестал нас подбад ривать. Каждое произнесенное слово вызывало у него при ступ удушливого, кашля. Впервые в широко открытых глазах мистера С. промелькнуло отчаяние. Мне показалось, ои пы тается сказать мне: «Вы меня предали!».

Я ломая голову в поисках решения и неожиданна вспом нил, что несколько лет назад доктор Пауль Золл, врач изобретатель из Израиля, совершил революцию в медицине, предложив использовать переменный, ток для лечения желу дочковых фибрилляций. Разработанное им устройство пита лось электрическим током из обычной розетки. Сердце, по лучив удар током, начинало биться в нормальном ритме. Это стало настоящим спасением в случаях его остановки. Паци енты в таком состоянии уже фактически мертвы, и, хотя процедура и не всегда оказывалась эффективной, она, по крайней мере, не давала никаких осложнений, ведь мертвому уже нельзя причинить большего вреда. Один из моих пациен тов, испытавший электрический шок, был жив и здоров.

Но я не только не представлял, как обращаться с де фибриллятором переменного тока, но и ни разу его не ви дел. Сразу возникло множество вопросов. Болезнен ли шок?

Требуется ли анестезия? Каково должно быть напряжение в случае желудочковой тахикардии? Если первый электрический шок окажется бесполезным, можно ли повторить процедуру?

Если да, то сколько раз? Травмирует ли ток сердце или нервную систему? Может ли он оставить ожог на коже? Нужно ли давать пациенту дополнительный кислород? Голова бук вально раскалывалась от этих вопросов. В больнице Питера Бента мало кто работал с дефибриллятором Золла5 поэтому я позвонил автору лично.

Мне не повезло. Золл уехал из города, и его не смогли разыскать. Один из его сотрудников сказал, что они нико гда не использовали переменный ток при желудочковой тахи кардии. Пациенты, подвергшиеся этой процедуре, были без сознания вследствие остановки сердца. Практически все мои вопросы остались открытыми. Но вернувшись к кровати мис тера С., я решил отбросить всякую осторожность. Вначале я обратился к его жене и объяснил ей, что эта непроверенная процедура способна убить ее мужа. Миссис С., все время находившаяся рядом и молча сносившая все страдания, зна ла, что мы испробовали все возможности и что ее муж может умереть в любую минуту. Набравшись решимости, она попро сила нас продолжать выполнять свой долг.

Следующим препятствием была анестезия. Я не стал тра тить время на убеждение рядовых анестезиологов и обратил ся к доктору Рою Вандаму, главному врачу отделения ане стезиологии. Было очень сомнительно, что он согласится участвовать в этой авантюре, поэтому я с отчаянием в го лосе попросил его прислать какого-нибудь младшего практи канта. Рой ответил, что не может возложить такую ответст венность на плечи практиканта и скоро прибудет лично. И действительно, через несколько минут он вбежал в палату с небольшим баллоном закиси азота, используемой для анесте зии.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.