WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

1 Эпоха интерпретации Философская истина герменевтики, а именно ее притязания на большую «достоверность» мысли, чем у иных философий — напри мер, большую «истинность» герменевтики в сравнении с неоэмпириз

мом или историческим материализмом и т.д. — не может быть дока зана на основании описания того, каким, согласно ей, является дей ствительное положение вещей. Слова Ницше о том, что «фактов нет, есть лишь интерпретации», — это не объективное, метафизическое утверждение. Это утверждение тоже является «лишь» интерпретаци ей. Размышляя над смыслом этого утверждения, понимаешь, насколь ко герменевтика (действительно) изменила реальность вещей и транс формировала философию. Как известно, Мартин Хайдеггер с самого начала, а затем все более осознанно и последовательно в последующем развитии своей мысли отказывался предлагать «доказательства» своих утверждений. Напротив, он предлагал их как ответы на ситуации, в ко торые он — его мысль, он сам — оказывался вовлечен, брошен. Экзи стенциальная аналитика «Бытия и времени» не составляет описания природы и структуры человеческого существования;

она уже является интерпретацией во всех смыслах этого слова, то есть прислушивани ем и ответом на то, что мы собой представляем, причем целиком из нутри, а не извне. Если и есть разница между «ранним» и «поздним» Хайдеггером (разница, распознаваемая в терминологии, используе мой самим Хайдеггером), то она состоит во все более четком пони мании того, что бытие, в которое мы брошены и на которое мы отве чаем изнутри, характеризуется в исторических терминах. Таким об разом, у позднего Хайдеггера редко или вовсе не встречается термин “Eigentlichkeit ” [аутентичность];

но этимологический корень “eigen” по прежнему используется для описания Ereignis, соответствующего собы 1 Gianni Vattimo, ‘The Age of Interpretation,’ in: Richard Rorty and Gianni Vattimo, The Future of Religion. New York: Columbia University Press,, p. –.

120 Джанни Ваттимо тия бытия. Это наблюдение, которое может показаться простой лек сической случайностью, неплохо передает общий смысл онтологиче ской радикализации, которой подверглась герменевтика в развитии хайдеггеровской мысли.

Рассматривая ситуацию, в которой мы оказались, на основании ре зультатов экзистенциальной аналитики, я хочу показать следующее:

(а) экзистенциальная аналитика (первый раздел «Бытия и времени») заставляет нас осознать, что знание — это всегда интерпретация и не более. Вещи являются нам в мире лишь потому, что мы находимся посреди них и всегда уже стремимся найти определенное значение в них. Иными словами, мы обладаем предпониманием, которое дела ет нас вовлеченными субъектами, а не нейтральными экранами для объективного наблюдения. И (б) интерпретация — это единственный факт, о котором мы можем говорить. Как писал один из классических герменевтических авторов XX века Луиджи Парейсон, «“объект” про являет себя ровно настолько, насколько выражает себя “субъект”, и наоборот». Я не выступаю за некий эмпирический идеализм в духе Беркли. В интерпретации мир является данным, и никакие «субъек тивные» образы не существуют сами по себе. Тем не менее бытие ве щей (онтическая реальность) неотделима от присутствия человека.

Обе идеи, (а) и (б), также без труда могут быть высказаны с кантиан ских позиций. Тем не менее утверждение, что познающий субъект — это не нейтральный экран, а заинтересованный субъект уже состав ляет отступление от кантовского учения;

прежде всего, оно открыва ет возможность для пункта (в), который мне бы хотелось отметить особенно, а именно — что чем больше мы пытаемся схватить интер претацию в ее аутентичности (Eigentlichkeit), тем больше она прояв ляется в своей событийности, историчности (ereignishaft). Затем (д):

если утверждение, что «фактов нет, есть лишь интерпретации», так же является, как прекрасно понимал Ницше, интерпретацией, то эту интерпретацию можно считать заинтересованным ответом на опре деленную историческую ситуацию — не объективной констатацией факта, который остается внешним по отношению к ней, а фактом, который входит в состав самой исторической ситуации, которой он соответствует.

Короче говоря, я хочу сказать, что нельзя безнаказанно говорить об интерпретации;

интерпретация похожа на вирус или даже на фар макон, который воздействует на все, что вступает с ним в контакт.

С другой стороны, она сводит всю реальность к сообщению, стирая различие между Natur и Geisteswissenschaften, поскольку даже так назы ваемые точные науки верифицируют и фальсифицируют свои утверж дения только в рамках парадигм и предпониманий. И если «факты» оказываются не чем иным, как интерпретациями, то и сама интерпре тация, с другой стороны, представляется фактом: герменевтика — это не философия, а утверждение исторического существования в эпоху Л 4 (67) 2008 конца метафизики. «Обоснованность» хайдеггеровской мысли рав нозначна ее лучшей способности, в сравнении с другими философи ями, соответствовать эпохе, позволить событию говорить: тому же событию, которое Ницше называет нигилизмом и которое для Хай деггера является концом метафизики. Это событие включает конец европоцентризма, критику идеологии, распад очевидности сознания в психоанализе, бесспорную плюрализацию источников информации, массмедиа, которая, как ожидал Хайдеггер в своей статье «Время кар тины мира», сделает идею «единственной» картины мира невозмож ной. Позднее Лиотар назвал это концом метанарративов. Тем не ме нее одна из составляющих хайдеггеровской доктрины, о которой мы не должны забывать, но которая упускается Лиотаром, состоит в том, что конец метанарративов не является раскрытием «истинного» по ложения вещей, в котором метанарративов «больше не существует»;

напротив, это процесс, в котором, учитывая, что мы полностью по гружены в него и не можем взглянуть на него извне, мы должны ухва тить путеводную нить, которая может быть использована нами для предсказания ее дальнейшего развития;

то есть для того, чтобы оста ваться внутри в качестве интерпретаторов, а не объективных наблю дателей фактов.

Но Лиотар и другие теоретики постмодернизма никогда не заме чали и не говорили, что Ницше и Хайдеггер выступали не только из нутри современного процесса распада метанарративов, но и, прежде всего, изнутри библейской традиции. Не так уж абсурдно утверждать, что смерть Бога, провозглашенная Ницше, — это во многом смерть Христа на кресте, изложенная в Евангелиях. В другом месте я уже пока зал важность дильтеевской реконструкции истории метафизики в его «Введении в науки о духе» (Einleitung in die Geisteswissenschaften, ). Согласно Дильтею, именно появление христианства сделало возмож ным последовательный распад метафизики, который, с его точки зре ния, достиг своей наивысшей точки у Канта, но это также относит ся к нигилизму у Ницше и концу метафизики у Хайдеггера. Христиан ство привносит в мир принцип интериорности, благодаря которому «объективная» реальность постепенно утрачивает свой безусловный вес. Утверждение Ницше, что «фактов нет, а есть лишь интерпрета ции», и герменевтическая онтология Хайдеггера на самом деле дела ют крайние выводы из этого принципа. Поэтому связь между совре менной герменевтикой и историей христианства не ограничивается часто отмечаемой тесной связью рефлексии об интерпретации и чте ния библейских текстов. Скорее, я утверждаю, что герменевтика, про явившаяся в своем самом радикальном виде в высказывании Ницше и в онтологии Хайдеггера, представляет собой развитие христианско го послания.

2 Ваттимо Дж. После христианства. М.: Три квадрата,.

122 Джанни Ваттимо Заголовок «Эпоха интерпретации» подытоживает общие, онтоло гические аспекты сказанного мной до сих пор (и более подробно из ложенного в моей книге «После христианства»). Здесь же мне бы хо телось развить из этих посылок связь между герменевтикой и христи анством, которая была только что обозначена мной и которая кажется мне особенно уместной в этой статье. Какова связь между герменев тикой как техникой и дисциплиной интерпретации (от sola scriptura Лютера до Шлейермахера и Дильтея) и герменевтикой как радикаль но «нигилистической» онтологией в том смысле, какой содержится в утверждениях Ницше и Хайдеггера? Точнее, что интерпретационная онтология говорит нам о чтении и интерпретации библейских тек стов, об их присутствии и значении в существовании наших обществ?

Можем ли мы на самом деле утверждать, как, на мой взгляд, мы долж ны, что постмодернистский нигилизм составляет действительную ис тину христианства?

Если присмотреться к истории современных церквей — и я здесь говорю в основном о католической церкви, хотя это, вероятно, мо жет также касаться истории других христианских конфессий, — то становится вполне очевидным, что главным вызовом, с которым сталкивалась церковь, были притязания науки на то, чтобы считать ся единственным источником истины. Споры о чудесах, о самой воз можности демонстрации существования Бога и о примирении всемо гущества и всеведения Господа с человеческой свободой всегда вдох новлялись идеей, что истиной, которая сделает нас свободными, как гласит Священное писание, может быть только объективная истина.

Церковь также более или менее открыто придерживалась этой кон цепции истины, приписывая объективную истину высказываниям из Библии, которые отражали астрономию и космологию древнего ми ра (в случае с Галилеем и гелиоцентризмом, к примеру, буквальное понимание приказа Иисуса Навина солнцу остановиться). Естествен но, «буквалистский» подход Церкви со временем изменился, отчасти благодаря герменевтике, которая становилась все более вниматель ной к «духовным» смыслам Писания. Но в то же самое время для отве та на вызов, брошенный современной наукой, и подготовки основы для проповеди христианства во множестве различных земель и куль тур Церковь разработала целую доктрину preambula fidei, все сильнее втягиваясь в метафизику объективистского типа, которая к насто ящему времени, как видно даже на примере свежих энциклопедий, стала неотделимой от авторитарных притязаний на проповедь зако нов и принципов, которые являются естественными, а следователь но, значимыми для всех, а не только для верующих. Возникающие в различных странах споры о биоэтике составляют область, в кото рой притязания Церкви на то, чтобы выступать от имени человече ства, а не от имени откровения, высказываются наиболее сильно.

Следствием этого вполне может стать появление новых «дел Галилея» Л 4 (67) 2008 и других столкновений между церковными властями и современным миром, вызванных только упрямой верой Церкви в содержание куль туры, которое является, конечно, древним и привычным, но никак не может считаться вечной истиной. Здесь достаточно привести пре словутый пример отказа в присвоении духовного сана женщинам, ко торый римский папа отстаивает не столько в силу оппортунистиче ских соображений или исторической традиции, что было бы понят но, сколько ссылаясь на «естественное» призвание женщины, идея, которую можно принимать всерьез только с метафизической и эс сенциалистской точки зрения. Проблемы, связанные с отношением Церкви к науке или к требованиям эмансипации, как в случае с феми низмом, не единственные, с которыми сталкивается Церковь сегодня.

Также существует острая — возможно, даже самая острая — экумени ческая проблема, причем не только среди христианских конфессий, но и среди религий вообще. Пока Церковь не выберется из тупика своей «естественной метафизики» и своего буквализма (Бог — это «отец», а не мать, к примеру?), она вряд ли будет способна к свободно му и братскому диалогу не только с другими христианскими конфес сиями, но и, прежде всего, со всеми остальными крупными мировы ми религиями. Единственная возможность у Церкви не превратиться в мелкую фундаменталистскую секту, которой она по понятным при чинам была в начале своей истории, и раскрыть свое универсальное призвание состоит в том, чтобы принять евангельское послание как принцип, который отвергает все притязания на объективность. Нет ничего зазорного в том, чтобы сказать, что мы верим в благую весть не потому, что мы знаем, что Христос воскрес, а скорее, что мы ве рим, что Христос воскрес, потому что мы прочли об этом в Еванге лии. Это обращение необходимо, если мы хотим избежать впадения в пагубный реализм, в объективизм и, вследствие этого, в авторита ризм, который преследовал историю Церкви. Подобные утвержде ния становятся возможными только в эпоху интерпретации, когда, согласно моей гипотезе, христианство полностью раскрыло свой ан тиметафизический посыл, а «реальность» во всех своих проявлени ях была сведена к посланию. В этом процессе сведения имеются два неразрывно связанных элемента: христианство имеет смысл только в том случае, если реальность не является миром наличного (vorhan den), объективно присутствующего;

и значение христианства как ве сти о спасении состоит, прежде всего, в опровержении безапелляци онных притязаний «реальности». Восклицание Павла «Смерть! Где твое жало?» ( Коринф. : ) вполне можно прочесть как решитель ное отрицание «принципа реальности».

Непросто осознать и выразить все возможные следствия из этих посылок. Например, одно из этих следствий можно было бы выра зить фразой Витгенштейна, что только философия (для нас это бы ла бы постметафизическая философия, ставшая возможной благода 124 Джанни Ваттимо ря Христу) может освободить нас от идолов. Эта задача по-прежнему важна в нашем современном мире даже на уровне политики: к идо лам относятся законы рынка и якобы естественные правила, которые препятствуют переходу к более гуманному и братскому законодатель ству (например, в Италии и в других странах существует проблема од нополых браков), или даже стремление к господству со стороны той или иной группы «технократов», экспертов, людей, которые считают себя наделенными правом принимать решения за нас. Вообще демо кратическому режиму не нужна объективная метафизическая концеп ция истины;

иначе он тотчас становится авторитарным. Если Цер ковь признает, что спасительное значение христианского послания состоит в отрицании притязаний на объективность, церковь также сможет, наконец, преодолеть противоречие между истиной и любо вью, которое преследовало ее на всем протяжении ее истории. Тради ционное аристотелевское «Платон мне друг, но истина дороже» боль ше не подходит для христиан. Герой Достоевского говорит, что если бы ему пришлось выбирать между Христом и истиной, он выбрал бы Христа. Но альтернатива исчезнет, если мы извлечем все следствия из библейского послания. Истина, которая, согласно Иисусу, долж на освободить нас, — это не объективная истина науки или даже тео логии: точно так же Библия не является космологическим трактатом или учебником по антропологии или теологии. Откровение Писания не принесло нам знания того, каковы мы, на что похож Бог, какова «природа» вещей или законов геометрии и т.д., как если бы мы мог ли спастись благодаря «знанию» истины. Единственная истина, кото рую открыло нам Писание и которая не может быть демофилогизи рована с течением времени, поскольку она не является опытным, ло гическим или метафизическим утверждением, а представляет собой призыв к практике, — это истина любви.

В современной постметафизической философии, включая нео прагматизм Рорти или философию коммуникативного действия Ха бермаса, близость истины к любви не выглядит сумасбродной иде ей. Для обоих мыслителей и для многих наших современников опыт истины невозможен без определенного участия в сообществе, при чем не обязательно замкнутом сообществе (приход, провинция или семья) его членов. Как в герменевтике Гадамера, истина проявляет ся в виде продолжающегося создания сообществ, соединяющихся в «слиянии горизонтов» (Horizontverschmelzung), которое не имеет ни какого непреодолимого «объективного» предела (вроде расы, языка или «естественной» принадлежности). В современной постметафизи ческой мысли все более очевидно, что истина не состоит в соответ ствии между суждениями и вещами. Даже когда мы говорим о соот ветствии, мы имеем в виду суждения, верифицированные в контексте парадигм, истина которых состоит, прежде всего, в том, что они раз делялись сообществом.

Л 4 (67) 2008 Я уже сказал выше, что с точки зрения, отстаиваемой мною здесь, постмодернистский нигилизм (конец метанарративов) составляет ис тину христианства. То есть, что истина христианства, по-видимому, состоит в распаде самого (метафизического) понятия истины. Но по чему же мы продолжаем говорить о христианстве? Мой друг Ричард Рорти выразил свою симпатию к моему прочтению кенозиса (вопло щения как отречения Бога от своего суверенного превосходства), не увидев в этом никаких оснований для того, чтобы стать немного ближе к христианству. И, меньше всего желая заниматься обращени ем Рорти в христианство, я утверждаю, что, как и в случае с Ницше и Хайдеггером, даже его нефундаментализм возможен (и может быть представлен как здравая идея) только потому, что мы живем в циви лизации, сформированной в соответствии с библейским и особенно христианским посланием. Если бы это было не так, Рорти парадок сальным образом пришлось бы приводить доказательства своего не фундаментализма как «объективной» идеи, то есть утверждать, что в действительности никаких оснований не существует, забывая о до полнении в высказывании Ницше: «фактов нет, есть лишь интерпре тации;

и это тоже интерпретация». Естественно, приводя этот довод Рорти, я довожу то, что он не высказал явно, до крайности. С прагма тической точки зрения, он остается последовательным, отказываясь приводить объективно-метафизические доказательства, но он при знает свою стихийную симпатию к мировоззрению, которое отвер гает фундаментализм и потому является более желательным в силу своей меньшей авторитарности и большей открытости для человече ской свободы. Но что мы можем сделать, когда такая стихийная сим патия к более гуманному и демократическому обществу отсутствует?

Мы просто признаем непреодолимое условие принадлежности к раз личным сообществам? Имеется и третья возможность между, с одной стороны, метафизической демонстрацией истины христианства (pre ambula fidei и историческая достоверность воскресения Христа) и, с другой стороны, его ложностью по отношению к научному разуму (связанной с квазинатуралистическим признанием различий между людьми, культурами и обществами): христианство как историческое послание о спасении. Те, кто следовал за Христом, когда он явился к ним в Палестине, делали это не потому, что видели его чудеса, и это еще в меньшей степени относится к его более поздним последовате лям. Они верили, как говорят в итальянском языке, “sulla parola”, то есть «на слово»;

они имели “fides ex auditu”, веру от слышания (Рим. :

). Верность учению Христа проистекает из убедительности самого послания;

тот, кто верит, понял, почувствовал, интуитивно осознал, что его слово — это «слово вечной жизни».

В то время, когда благодаря христианству, которое пронизывало историю наших институтов, а также историю нашей культуры вооб ще, мы пришли к пониманию того, что опыт истины — это, прежде 126 Джанни Ваттимо всего, опыт прислушивания и интерпретации посланий (даже в «точ ных науках» существуют парадигмы, предпонимания, которые мы по лучаем как послания), христианское откровение сохраняет свое зна чение, так как мы признаем, что без него наше историческое суще ствование не имело бы смысла. Здесь показателен пример «классики» в литературе, языке, культуре. Точно так же, как западная культура бы ла бы немыслима без поэм Гомера, без Шекспира и Данте, наша куль тура в своем самом широком понимании лишится всякого смысла, ес ли мы устраним из нее христианство.

Этот довод кажется недостаточно убедительным лишь потому, что мы еще не до конца развили антиметафизические посылки самого христианства;

потому, что мы еще недостаточно нигилистичны, ины ми словами, мы еще недостаточно христиане;

мы все еще противопо ставляем историко-культурную убедительность библейской традиции «естественной реальности», которая существует будто бы независимо от нее и по отношению к которой библейская истина должна «доказы вать» свою достоверность. Но должны ли мы верить в Иисуса Христа только в том случае, если мы можем доказать, что Бог создал мир за семь дней, что Иисус действительно воскрес пасхальным утром, что, следовательно, человек по своей природе является одним или другим, что семья по своей природе моногамна и гетеросексуальна, что брак по своей природе нерасторжим, что женщина по своей природе не может стать священником и т.д.? Куда разумнее верить, что наше су ществование зависит от Бога, потому что здесь и сейчас мы не можем говорить на нашем языке и переживать нашу историчность, не отве чая на послание, переданное нам Библией. Могут возразить, что речь здесь все равно идет об особой принадлежности, которая забывает о человечестве вообще и ограждает себя от других религий и культур.

И этот вывод кажется тем более закономерным, если принять христи анское откровение, связанное с естественной метафизикой, которая, наряду с марксистской критикой идеологии и культурной антрополо гией, кажется едва ли не «естественной».

Поэтому в том, что касается прагматизма Ричарда Рорти, я высту паю за открытое принятие нашей христианской историчности. Имен но это имел в виду Бенедетто Кроче, когда писал, что «мы не можем не называть себя христианами». Возможно, эту фразу следует понять во всей ее буквальности, особенно подчеркнув слова «называть себя»:

как только мы пытаемся объяснить наше экзистенциальное состоя ние, которое никогда не бывает родовым или метафизическим, а всег да остается историческим и конкретным, мы обнаруживаем, что мы не можем поместить себя вне традиции, заложенной посланием Хри ста. На самом деле, конечно, нельзя гарантировать, что этот довод убе дит неверующих. Но здесь есть нечто большее, чем признание непре одолимой границы, требующей от нас взаимной терпимости, так как нередко о взаимности вообще не приходится говорить. Сегодня, ког Л 4 (67) 2008 да все притязания исторических авторитетов на то, чтобы выступать от имени истины, разоблачены как обман, совершенно недопустимый при демократии, утверждение Кроче нужно интерпретировать в том же самом ключе — между отчаянием и призывом, — что и заявление Хайдеггера, что «только Бог еще может нас спасти [Nur noch ein Gott kann un retten]». «Мы не можем не называть себя христианами», пото му что в мире, где Бог мертв, где метанарративы распались, а все авто ритеты, к счастью, оказались демифологизированными, включая ав торитет «объективного» знания, нашим единственным шансом на вы живание остается христианская заповедь любви.

128 Джанни Ваттимо




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.