WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |

«К 90-летию со дня рождения народного артиста СССР В. И. Стржельчика Санкт - Петербург 2011 год Когда я поселился в этом доме, мне говорили, что здесь водятся призраки, но я не ...»

-- [ Страница 7 ] --

— В «Хануме» не очень-то поимпровизируешь. Там текст связан с музыкой, надо уложиться и вовремя всё сделать... Помню, один раз в куплете забыл текст, так он за меня пропел. Подхватил, я продолжил, и мы вместе кончили этот куплет... Партнёр был очень внимательный.

По-товарищески относился. Не ругался потом.

ИЗ БЕСЕДЫ С МАРИНОЙ АДАШЕВСКОЙ 12 мая 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Как вы считаете, в чём сейчас беда театра? Помимо того, что нет Товстоногова и нет, стало быть, главы. Соль ведь всегда в этом. Или не только в этом?

— Не только в этом, но вообще и в этом. Когда есть глава, который притягивает, то, конечно, идут к нему, тянутся интересные люди. Но есть и другое... Умер Фима Копелян, потом ушёл Серёжа Юрский, ко­ торого любили или не любили — неважно. Потом Паша Панков умер, и сейчас вот Миша Данилов. Вы знаете, ушла культура театра. Хочешь не хочешь, а так...

У Фимы смешно было с Люсей: когда она что-то хорошенькое на­ девала на себя, но маловкусное, и говорила: «Фима, но это же тёплень­ кое!» — он на это всегда: «Ватник тоже тёплый». Поднимал планку.

Были и до Товстоногова Казико, Корн, Лариков с Софроновым, они знали что-то другое, немножко из прежней жизни, и к ним тоже тянулись. Потом был временной творческий провал, перед Георгием Александровичем. Но нельзя же театр, «рождённый революцией», вдруг пустить на самотёк! И он пришёл. И с ним другие интересные люди.

Начались «творческие среды». Он стал воспитывать.

— Единомышленников.

— Конечно. Нас воспитывали, хотя мы уже взрослые люди были.

— А в чём заключалось это воспитание?

— Каждую среду был не просто анализ того, как прошли спектакли за неделю. Мы говорили о театрах города, о соседях, о театрах Москвы, о манере игры того или иного актёра... Однажды артист Семёнов, был у нас такой, Георгий Георгиевич, который много играл, был известным и в кино снимался, но вот при Товстоногове как-то немножечко зачах.

Была поездка в Болгарию. Заболел Корн. Женька Горюнов тогда быс­ тро вошел в спектакль и сыграл доктора, а Семёнов по обстоятельствам играл Редозубова вместо Полицеймако...

— В «Варварах»?

— Да. И Семёнов сказал: «Горюнов сыграл какую-то там ролишку, и к нему вы отнеслись доброжелательно, а ко мне — нет». На что Тов­ стоногов ответил: «Горюнов сыграл плохо, положим, но он сыграл в манере нашего театра, моим языком, нашим языком. А вы играете на другом языке».

— Вся труппа сидела?

— Вся обязательно.

— Это было святое, да?

— Нельзя было не прийти. Это расписание. В десять утра прихо­ дили — и час до репетиции... Дисциплину там почти не обсуждали.

— Сколько это продолжалось? Года два-три?

— Что-то в этом роде. Пока он не создал костяк театра, своих еди­ номышленников.

— А началось сразу после его прихода?

— Пожалуй, что да, вскоре. Сначала он же разогнал всех. Семнад­ цать человек уволил. Кровавая битва была. А потом такие вот «среды» начались... Сейчас масса пьес и всё можно! Но сейчас в театре нет идеи.

Мне так кажется.

— Если вернуться к «творческим средам», из чего, на ваш взгляд, складывалась культура БДТ, воспитываемая Товстоноговым, и что такое товстоноговский актёр?

— Трудный вопрос.

— Вы же и изнутри, и со стороны многое видели.

— Видела. Георгий Александрович был очень собранный человек.

Я потом долго и подробно репетировала с Додиным в «Кроткой», и он был очень расплывчат во всём.

— Неужели? Кто?

— Додин. А у Товстоногова, хотя он и шёл от актёра, от него очень многого хотел и брал многое, уже до репетиции было готовое видение.

Он тянул к своему видению, и артист понимал, чего он хочет.

— Так он знал или вытягивал это знание?

— Я считаю, что он знал. И направлял. У меня был такой эпизод в «Тихом Доне». Маленький. На сцене Борисов и Пустохин. Я должна была выйти и сказать: «Здравствуйте». Он позвал меня и говорит: «Ма риша, вы должны создать атмосферу» — вот так, ни с чего вроде. Спра­ шиваю: «Какую атмосферу вы хотите?» — «Всё, что вы делаете, — хо­ рошо, но не хватает вот такого движения, — и показал. — Но ещё надо вот так. Я сейчас скажу вам, где». И простроил мне целый проход — от этого и сюда. «Вот остановка. Пауза. Контрапункт такой. Бам! — вро­ де как в тарелку ударил... Тётка остановилась...» — От какой-то фразы, брошенной ими?

— Точной фразы. Надо было выйти, услышать, остановиться на се­ кунду и дальше проходить очень тихо и осторожно. Вот и всё. В мимике и пластике Товстоногов был очень точный — ничего лишнего. И не лю­ бил, когда не выполняли. Если сегодня что-то наработали, а назавтра не повторили, не выполнили, это уже непрофессионально. Он уже: «А по­ чему вы это отменили? Почему?!» — «А мне казалось...» — «Нет, мы же договорились — это так». Потому что он видел целиком спектакль.

— Это вы о Товстоногове. А я хочу понять, что такое товстоногов­ ский актёр. Насколько понимаю, уйдёт ваше поколение, и никакой культуры не будет.

— Не будет. Ребёнка ведь надо воспитывать с малолетства. Но это внешняя сторона вопроса. Самое главное — при Товстоногове все же­ лали работать. Все ходили на все репетиции, смотрели и вслушивались, и всегда были готовы выйти на площадку. Понимаете?

— Чувствую.

— Сейчас перед постановкой стал бы кто-нибудь читать «Идиота»?

Может быть, в лучшем случае, только инсценировку, в худшем — толь­ ко свою роль. Не хочу брать грех на душу, но есть подозрения, что не все. Некоторые довольствовались бы малым. А тогда к Товстоногову прийти надо было абсолютно готовой, с прочитанным романом. У нас была такая Александра Никифоровна, которая приносила всем литера­ туру: «Вы играете эту роль — вот вам такая литература». Она сама была актриса и делала это не по совместительству, а по душе. Как ни стран­ но для театра, она была старой девой, но нашла себе...

—...утешение и радость в другом.

— Потом была Роза Абрамовна Сирота. Её уход тоже большая по­ теря для театра. У неё тоже лежала кипа всякой литературы. И о ролях говорилось не просто так: «В это время икс думает об этом и том».

Знали всю эпоху, в том числе как надеть костюм и как его носить.

— А что о чувствах? Знали или догадывались?

— О! «Три мешка сорной пшеницы» помните? Наташка Тенякова, эта сцена, когда она отдается, когда их первая ночь. Я как раз на выходе стояла и каждый раз смотрела — это была такая чистота! Так теперь не играют.

— А чем это было вызвано? Ну не чтением же литературы?

— Может быть, даже и чтением. Она уже была с Серёжей Юрским, он не мог не влиять. На репетициях многое оговаривалось, и приходили к об­ щему пониманию — что есть чистота. И позже другая актриса играла, очень профессиональная, но у неё так не получалось. Хорошо, но по-другому.

Если помните, в поездках, на гастролях собирались у того же Паш­ ки Панкова. Конечно, и сплетники были, но, в общем, говорили и об интересных работах, и о литературе, о театрах — где и что идёт. С «Со­ временником» дружили тогда. И историю с Эфросом обсуждали... Тот не очень красиво повёл себя по отношению к Гоге. Накануне, букваль­ но, было братание, а потом во Дворце искусств он что-то товстоногов ское взял и разгромил... Дружили не просто — выпить, и всё. Вообще вся жизнь была другая. Жалко, что ушла... Когда мы были с «Мещана­ ми» в Швейцарии... вы ещё не играли тогда?

— Нет.

— Там встал один местный артист и сказал: «Я совершенно пот­ рясён. Мы играем много, мы везде и всюду, но я никогда не видел, чтобы все артисты играли в одном стиле, одними мазками, от и до».

Такие же рецензии были в Финляндии, именно об ансамбле.

— Актёры умели слушать и слышать друг друга. Все.

— Есть ещё одно условие нашего существования — жизнь за кули­ сами.

— Перед выходом на сцену?

— Именно. Яркий пример — «Мещане». Не спектакль, а «монбла новская» высота! За кулисами шёл второй спектакль — взаимоотноше­ ний между артистами, который очень строго соблюдался.

— Что за этим стояло?

— Подготовка к выходу на сцену. Каждый подогревал или разогре­ вал себя по-своему. Например, перед отравлением Татьяны, перед скан­ далом, все собирались на выходе, появлялась Эмилия Попова, и Пан­ ков обязательно должен был ей расстегнуть сзади воротник платья и поцеловать. И она истерически орала, когда в редких случаях он опаз­ дывал и не успевал этого сделать. Что-то она теряла. У неё выход го­ товился эмоционально. Люся Макарова обязательно должна была ска­ зать: «Что там внизу?», и громко, и только тогда выходила...

— Там такого текста не было у автора?

— Ничего такого. Свои слова. А рядом на скамейку садился Лавров, садилась я, и на коленях — Люда Сапожникова. Всегда именно такая мизансцена. Володька Рецептер себя разогревал тем, что летел как су­ масшедший по лестнице к сцене и так выбегал.

— Специально издали?

— Издали, да. Он себе так надумал. У каждого было что-то такое своё, и каждый на этом спектакле именно с э т и м. И играли с удовольствием, хотя там не очень дружный коллектив был.

— А как Лебедев себя вёл? Что он делал в это время?

— Они с Призван-Соколовой сидели в сторонке вдвоём. Старики.

И к ним в это время просто с разговорами никто не подходил. Вот они вышли, и вот он ушёл — очень сосредоточенно.

— Посторонних разговоров не было.

— Нет. Такого не было.

— Только на «Мещанах» или на всех спектаклях? Потому что, чес­ тно говоря, в «Макбете» стоят перед выходом и говорят о чём угодно, только не о театре...

— Нет, тогда всё-таки «пятачок» и вокруг, и внутри каждого суще­ ствовал: я на пятачке, не подходи ко мне. И стеснялись нарушить. Че­ ловек выходит на сцену, и не надо к нему подходить... Возвращаясь к Владику Стржельчику: скажем, в «Дачниках» ему обязательно надо было схватить кого-то за талию, или в «Пиквике» что-то спросить про рек­ визит у реквизитора и, не дослушав ответа, выбежать на сцену — это его «разогрев». Дамы, как правило, душились какими-то своими осо­ бенно счастливыми духами, чтобы привлечь внимание...

— Все бежали от безразличия.

— Да-да, только не безразличие. Вот этого не было.

ИЗ БЕСЕДЫ С НИКОЛАЕМ ТРОФИМОВЫМ 15 октября 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Насколько я знаю, за тридцать лет на сцене БДТ у вас были только три партнёрские работы. А что за эти тридцать лет вы можете сказать о нём как о человеке?

— Он производил впечатление честного и жизнерадостного че­ ловека. Но мне временами казалось, что его такая жизнерадостность и улыбчивость игрались... Временами казалось, он себя бодрил этим.

— И что за этим скрывалось?

— Наверное, какие-то свои неприятности...

— Вы допускаете чувство одиночества?

— Может быть... Во всяком случае, иногда его оптимизм, радость жизни у меня вызывали ощущение игры.

— Когда и не хочется...

— Когда и не хочется, а играешь. В любом случае, он старался быть честным, не врать. Он и на сцене старался не врать.

— У него это получалось?

— Получалось хорошо.

— Его лучшая роль в театре? На первое место что поставите?

— Старик Соломон в «Цене», как ни странно...

— А неудачи у него откровенные были?

— Мне кажется, что в «Мещанах» Тетерев у него не очень удачно получился.

— После Панкова?

— Да. У того очень всё совпало. И внешние, и внутренние данные.

— А почему вы сказали «как ни странно»? Про Соломона.

— Потому что во всех ролях чувствовался его оптимизм, припод­ нятость какая-то, а здесь он показал себя совсем с другой стороны. Что может играть и глубоко характерные роли.

— А «Варвары» вы видели?

— Не пришлось увидеть. Только понаслышке...

— Николай Николаевич, за тридцать лет кто-нибудь запомнился, кроме Георгия Александровича, из режиссёров?

— Что-то не помню...

— Так, чтобы похвастать: я работал ещё и...

— Нет...

— Товстоногов — и всё?

— Да-да. Пока нет. Немножко соприкоснулся с Чхеидзе в «Салем ских колдуньях», но мало... Разве что он... Его манера напоминает тов стоноговскую. Впечатление осталось очень хорошее.

— По вашему опыту, все партнёры в БДТ равноценны на сцене?

Фамилий можете не называть.

— Конечно, нет.

— Что такое живой партнёр?

— Тот, кто может почувствовать, что ты сделал сегодня что-то но­ вое, сохраняя общий рисунок. Ты сегодня иначе сказал — партнёр дол­ жен иначе ответить.

— Хотите хоть одного назвать?

— Басилашвили. Есть и живые, как говорится, но тянут «одеяло» на себя, и с ними трудно.

— А из ушедших?

— Луспекаев.

—А что можете сказать о Смоктуновском?

— Ему природой было много дано, но иногда «техники» было мно­ говато. С одной стороны, хорошо, что актёр так оснащен, но чрезмер­ ность иногда утомляет. Он и в жизни был очень сложный человек. Но как артиста я его ставлю очень высоко.

— Кого вы считаете своими учителями в искусстве?

— Бориса Вульфовича Зона, к нему я и поступил на курс. Акимова и Товстоногова.

— Любимые роли?

— Перчихин, Пиквик, и в «Луне для пасынков судьбы» я играл отца...

— Смешные случаи на сцене БДТ?

— В БДТ не помню. Как-то выкручивался всё... Удаётся досочинить и доиграть...

ИЗ БЕСЕДЫ С МАРИНОЙ АДАШЕВСКОЙ 12 мая 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Как вас учили мастерству? Тогда?

— У нас был Исай Соломонович Зонне. Он преклонялся перед Ста­ ниславским: Станиславский — «святая святых».

— В чём заключалось обучение?

— Вначале были какие-то этюды...

— Долго?

— Не очень. Мы приносили из дома открытку и должны были со­ чинить и показать, что было до того, что на ней изображено, и замереть, как на открытке. Это было очень интересно. Передвижники в этом смысле очень помогали. Мы все знали наизусть «Горе от ума» — долж­ ны были знать! Исай Соломонович приходил и говорил: вы сегодня Чацкий, вне зависимости от пола, и мы разбирали материал — психо­ логию, поступки...

— Он был талантливый педагог?

— Думаю, да. Когда он собрал нас первый раз, произнёс: «Актёром можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Мы должны были быть порядочными людьми.

— Это состоялось? Все остались порядочными?

— Думаю, что так... Изиль Заблудовский, Пашка Панков — вы же не скажете, что они непорядочные?! Володька Матусов, потом ушёл от нас в консерваторию... Безобразий не было!

— Артисты театра как к вам относились?

— Учительскую команду и нас называли «зоннекомандой». Все де­ ржали нас в строгости, и в театре было трудно. Многие ушли на фронт, кто-то уехал, и мы сразу стали играть в массовке.

— Это сорок четвёртый год?

— Да. Моя первая роль в этом театре — труп на первом плане.

— В каком спектакле?

— «Король Лир». Мы там все в кольчугах валялись. Все массовки были наши.

— В БДТ?

— Только в БДТ. Больше я нигде не была. Пятьдесят два года в театре. От и до... Нам, студентам, не разрешалось ходить по театру.

Вход в столовую был почти у ворот. Сразу около входа, справа, рядом с нынешней комнатой билетёров. Там ещё рядом спуск в подвал... В столовую мы ходили только по подвалу, чтобы не шуметь во время перерывов. По зрительской части тоже не ходили. Лекции нам читали там, где теперь кабинет Кочергина. Ещё один класс был там, где теперь Изотов, то есть радиостудия.

— А кто Лира играл в том спектакле?

— Василий Яковлевич Софронов.

— Хорошо играл?

— Тогда казалось, да. Он хороший артист был, но Лариков более эмоциональный.

— Вам самой играть хочется?

— Хочется, но... на моё место есть артистки покрепче. Уйти не могу!

Оторваться...

— Тоска смертная?

— Да. Надо бы переключиться на другую жизнь, но трудно...

— Вы одна живёте?

— Одна.

— Совсем?

— Совсем. Нет, родня есть, но...

— Ладно. Почему Копелян дружил со Стржельчиком, и как это вы­ глядело со стороны? Мне временами кажется, будто они на пушечный выстрел никого к себе не подпускали...

— Они как бы поддерживали друг друга, хотя даже иронизировали по этому поводу.

— Подтрунивали над собой?

— Да. Особенно Копелян. Он был образованный человек.

— Где он получил образование?

— Не знаю. Он был читающий и думающий. Стриж актёрски, мо­ жет быть, был более способный. Копелян очень пришёлся ко времени задушевности. Его голос за кадром и в кадре удовлетворял какую-то давно назревшую потребность в такой интонации. Всем нравилась его манера говорить... До этого такой парой были Лариков и Софронов.

Собственно, в этом и весь театр — в противоположностях... И потом — работа в кино их объединяла.

— Копелян был членом партии?

— Нет. Жена — да.

— Даже в семье — противоположность...

ИЗ БЕСЕДЫ С НИКОЛАЕМ ТРОФИМОВЫМ 15 октября 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Скажите, что на сегодняшний день утеряно в БДТ по сравнению с тем днём, когда вы появились здесь в шестьдесят четвёртом году?

— Утеряна, если одним словом, какая-то трепетность, что ли. Нет её в работе, в отношении к судьбе театра.

— У актёров?

— У актёров. И потеря Товстоногова... Отсюда и пессимистические настроения...

— И у вас тоже?

— И у меня. И с гибелью Стржельчика это ощущение ещё больше усугубилось. Он действительно был предан театру.

— Ваши первые впечатления от БДТ имени Горького?

— Переход мне дался не так легко. И театры-то, вроде, недалеко отстоят друг от друга, но... Сама дисциплина...Там, в Комедии, я мог стоять в кулисах и перед выходом рассказывать анекдот, а потом сра­ зу — раз! — и пошёл на сцену! Это иногда даже помогало — «стимули­ ровало» сам выход, помогало обрести нужное состояние...

В БДТ я как раз пришёл на «Три сестры»... Копелян, Юрский, Шар ко, Стржельчик, Доронина, Попова (Эмилия. — А.Т.), все перед нача­ лом стояли где-то по углам в кулисах и молча готовили себя к выходу.

Входили в «малый круг» внимания... Я уже думал: где мне-то найти местечко и встать?! Наконец нашёл.

Но как-то оказался впереди Дорониной, и она вдруг мне шепчет:

«Найдите своё место». Я как ошарашенный давай скорей прятаться за неё и искать своё место. Тут я понял, что просто так...

— Просто так не походишь?

— О, да уж... Вход у меня был сложный.

— А чем отличалась манера режиссуры Товстоногова от акимов ской?

— Способ игры в Комедии — это представление, поэтому и аки мовская декорация, и акимовские костюмы, и режиссура на первое место ставили зрелищность, форму, яркость. Мне кажется, когда Аки­ мов рисовал свои эскизы, он изначально думал о форме, а потом о содержании. У Товстоногова — наоборот. У Акимова был спектакль «Пёстрые рассказы» по Чехову. Один из рассказов играл я — «Трагик поневоле». Он мне долго не удавался. Даже мизансцены не мог как следует сделать. И Акимов, когда составлял план — какой рассказ за каким пойдет, поставил мой рассказ вторым номером. Потом, когда у меня стало получаться и вижу, что Акимов доволен, он переставил этот рассказ на конец первого отделения, а было два. Таким образом, он увидел нарастание будущего успеха. Он заранее думал об успехе: мысль его так работала, чтобы ярко и выразительно закончить первый акт.

Закончить на высоте. Товстоногов же — мне так кажется после того, как я с ним поработал, — не думал сначала об этом. Он сразу углуб­ лялся в изучение предлагаемых обстоятельств.

— То есть он добивался того, чтобы и на первом, и на втором мес­ те было всё как положено? Одинаково ценно?

— Да. Я бы так сказал: у Акимова — школа представления, в хоро­ шем смысле. У Товстоногова — школа переживания.

— Тоже в хорошем смысле?

— Тоже.

— Возвращаясь к БДТ, скажите, у вас сложились с кем-нибудь дру­ жеские отношения, из артистов?

— В дальнейшем с Луспекаевым, и связывало нас только искусство.

Мы не могли завидовать друг другу. Он играл свои роли, я — свои. А в театре это имеет значение. По своим человеческим качествам он был способен быть большим и хорошим другом.

— Это в чём-либо проявилось? Он вас выручил когда-нибудь?

— Я его выручал часто... Мы переживали друг за друга.

— А были поводы?

— Были, конечно. У меня-то особенно вначале, когда не ладилось в «Трёх сёстрах». Он-то меня и успокаивал, говорил, что ему нравится, что Чебутыкина я делаю несколько колючим...

— А вне театра?

— На телевидении часто встречались... Был такой спектакль по Оле ше — «Зависть»... Ели настоящих раков и запивали пивом...

— Настоящим?

— Настоящим...

— Как вы попали на фронт? Каким вы помните первый день вой­ ны?

— Первый день... Я учился в Театральном институте. Услышал вы­ ступление Молотова по радио...

— А когда вы поступили в институт?

— В тридцать седьмом году. Мне было семнадцать лет.

— А в армию когда взяли?

— В июле сорок первого.

— То есть успели закончить институт?

— Успел.

— И куда вы сразу попали?

— Сразу в ансамбль.

— И в театр не показывались?

— Нет. Показался в Ансамбль пяти морей.

— А почему не в театр?

— Не взяли бы. Наступил срок служить, и я решил совместить — по­ шёл в военно-морской ансамбль. Возглавлял его Исаак Дунаевский. И набирали нас в Клубе моряков на площади Труда. Зачислили матросом.

А в день объявления войны я ещё сдавал последний экзамен по марк­ сизму-ленинизму в институте.

— Уже поступив в ансамбль?

— Да, почти. Переговоры уже были. Ну а потом на ипподроме мы играли концерты... перед отправкой на фронт.

— И что же вы играли?

— «Салагу», только что пришедшего служить матроса, который ни­ чего не умеет. А старший наставлял меня — как надо.

— Воевать?

— Да. Фамилия моя в этом номере была Онищук, бойцы потом меня так и узнавали: о, Онищук приехал, Онищук приехал!

— И долго это продолжалось?

— Три года. Потом ансамбль расформировали, и меня перевели в Театр КБФ (Театр Краснознаменного Балтийского флота. — А. Т.). Он сначала был в Кронштадте, потом в Таллине. В Таллин я и попал. В сорок шестом демобилизовался и приехал в Ленинград и поступил в Театр комедии.

— А первая ваша квартира в Ленинграде?

— Общежитие в Театральном институте.

— Прямо на Моховой?

— На Моховой. Ну а потом театр хлопотал за меня, и дали малень­ кую комнату на Большой Пушкарской... метров восемь.

— Уже женились?

— Женился я ещё будучи в институте, на четвёртом курсе... Таня Глухова училась у Макарьева на втором курсе... Когда женились, она была уже беременна. Тут война началась, и ей пришлось в декабре ро­ жать. В блокаде. Ребёнка не покормить, не вымыть... И он умер...

Пауза.

— Кто у вас был?

— Сын.

— Как назвали?

— Евгений.

— И сколько он прожил?

— Два месяца... всё-таки... Самое ужасное и голодное время... По­ том ансамбль эвакуировали, но мне не удалось её с собой взять. Она уехала с институтом, куда-то на юг...

— Если можете... самое страшное воспоминание о войне?

— Смерть и похороны ребёнка. Похорон, по существу, и не было.

Я даже не смог его закопать.

— Он умер в больнице?

— Нет, в общежитии института. Я как-то пришёл к ней вечером, она и говорит: умер... нечем кормить... Потом была ночь. Утром я сно­ ва пришёл. Завернули его в одеяло и понесли... Свёрток... Тут рядом Куйбышевская больница, на Литейном. Зашли в ворота, а слева и спра­ ва — штабеля трупов, метров на пятьдесят вглубь двора. И стоит какая то машина, и два грузчика еле-еле, сами без сил, грузят эти трупы...

Мы их прошли, свернули куда-то влево, спросили начальника, куда положить. Он говорит: «Если не хочешь, чтобы он здесь валялся, иди к машине и отдай — они отвезут». Мы вернулись к машине. Я говорю:

«Слушай, друг, возьми...» Он: «Некуда больше». А вся машина набита трупами, и он их утрамбовывает ногами и говорит: «Ну... давай!» Я и бросил ему свёрток наверх. Засунул тот его между какими-то ногами.

И мы были довольны, что не останется он здесь... всеми брошенный.

Потом мы узнали, что увозили их в братскую могилу на Пискарёвку.

— Сами уже не могли похоронить?

— Зима. Всё замерзло. Даже вода. Никто этим не занимался. Клад­ бищ как таковых не было. Трупы валялись просто на улице.

— Вам было тогда?

— По двадцать два года.

— И детей больше не было?

— Не было.

— Вы были на Пискарёвке?

— Ходил... Но где там?! Что там?!

ОТ АВТОРА Ноябрь 2005 года В понедельник в ночь на 7 ноября 2005 года на восемьдесят шестом году жизни умер гениальный русский актёр Николай Николаевич Тро­ фимов.

Последний раз мы виделись с ним на юбилее Кирилла Лаврова в сентябре. Сидели на сцене БДТ почти рядом. Сидели вместе со всей труппой. На груди у него красовался орден «За заслуги перед Отечест­ вом». Артист очень гордился им. И ещё он гордился тем, что работает в Большом драматическом.

Я имел честь играть с ним в девяти спектаклях. Но Перчихин в «Мещанах» — это лучшее, что я видел. Он так же бессмертен, как и его капитан Тушин из фильма Бондарчука «Война и мир».

Личные встречи у меня были с ним только перед концертами. Пе­ рекидывались чем-то необязательным. Длительная беседа случилась лишь одна, для этой самой книги. На концертах он всегда старался раньше выступить и раньше уйти, на застольях я его не видел. Читал, как правило, Михаила Зощенко — «Стакан» или «Аристократку», а на шефских встречах и то, и то. Зал покатывался от смеха.

Я даже не знаю, был ли он сам смешлив. Его невозмутимость в комических ситуациях только усиливала этот самый комический эф­ фект, и никакие стенания зрителей не могли его выбить из седла.

Он явно чувствовал себя не в своей тарелке последние годы, уже практически не выходя на сцену. С ним оставался только диккенсовский сэр Сэмюел Пиквик — он играл его с 1978 года. По роману мы друг друга терпеть не могли. Я много лет играл адвоката Фогга, а люди-пиквики и люди-фогги по-разному смотрят на жизнь и живут по своим человечес­ ким уставам. Эту небольшую роль я начинал репетировать на втором году своей службы в БДТ, когда Трофимов уже был большим артистом, это не подвергалось сомнению. Весной семьдесят шестого, после «Дач­ ников», я полагал, что моей карьере артиста пришёл быстрый конец, но крошечная роль в «Тихом Доне» вернула мне спокойствие, отношение Товстоногова всё-таки удержало меня в театре, следом же как раз и были «Посмертные записки Пиквикского клуба». Николаю Николаевичу тог­ да, как и Вадиму Медведеву, понравился мой рисунок роли. Я на этом спектакле гримировал кисти рук, и при свете рампы они превращались в хищные лапы... Товстоногов довольно улыбался, а Трофимов хвалил.

Они и дали мне понять, что ещё не всё потеряно. Намекнули, что почва под ногами не сразу становится твёрдой. Я это помню и благодарен Ни­ колаю Николаевичу за человеческое участие. В театре он, по сути, был одинок. Правда, я не замечал, чтобы он сам тянулся к кому-то. Вероят­ но, он был самодостаточен. Во всяком случае, никому не показывал, что тяготится одиночеством. Он нуждался только в режиссёре и страдал от отсутствия ролей. Его бы воля — играл с утра до ночи и каждый день. Его подводила только память, но с этим в театре научились справляться.

Ещё при жизни, понимая, что так или иначе уход неизбежен, он попросил, чтобы при выносе тела из театра звучала на прощание запись песни Марка Бернеса о журавлях на стихи Расула Гамзатова. Покидая гнездо БДТ, он уже определил своё место в улетающей стае.

ИЗ БЕСЕДЫ С СЕРГЕЕМ ЮРСКИМ 22 октября 1996 года.

Москва. Российский молодёжный театр. Гримуборная В Российском молодёжном театре мы оба, Сер­ гей Юрский и я, оказались потому, что там проходило какое-то совещание или конферен­ ция театральных деятелей. В перерыве попро­ сили ключ от чьей-то гримёрки и спрятались от шума и посторонних глаз...

— Стржельчик — один из героев моего детства.

Оно ещё не кончилось, когда я стал поклонни­ ком Большого драматического театра. Задолго до появления в нём Товстоногова. Я был беше ным поклонником, и, следовательно, Стржельчик, как герой этого те­ атра, был для меня фигурой значительной. Не самым, признаюсь, лю­ бимым актёром, потому что он был герой, а я любил характерных ак­ тёров. Но Стржельчик — один из тех, кто сделал для меня театр и актёрство притягательной профессией, это несомненно. Тогда он был герой и по амплуа — «тенор». Он играл «теноровые» роли, а я любил «басов», но Стржельчиком тоже восхищался.

Потом наступил второй этап, когда я пришёл в театр, и в первом же спектакле — это был пятьдесят седьмой год, спектакль «В поисках радости» — я оказался в группе моих любимых актёров, в том числе с Владиславом Игнатьевичем Стржельчиком как с партнёром.

Равенство — это поразительное чувство, которое, видимо, было растворено в БДТ. Потом это изменилось. Потом возникли «стакано носцы».

— Это кто ж такие?

— Это те, кого селят в резиденции, когда театр приезжает на гаст­ роли в какую-нибудь республику. Остальных селят в гостиницу. В хо­ рошую. Но некоторых — отдельно, и у них возникает что-то особенное в походке. Борис Лёскин, который удивительно умел давать прозвища, назвал их «стаканоносцами». Это люди, у которых на голову поставили стакан с водой или водкой, и они идут ровно, чтобы не расплескать.

Но это возникло потом, а я застал время, когда Товстоногов уравнял великих и ещё не проявивших величия, аборигенов и только что при­ шедших, уравнял своей могучей властью и страхом. Славу спектакля он поставил выше личной славы каждого.

— Если не секрет, когда в театре начался период «стаканоноситель ства»? С чем это совпало?

— Думаю, что началось это с английских гастролей шестьдесят шес­ того года. Сразу после них. Совпало с крутым застоем. Театр ведь от­ ражает жизнь общества. Демократия, «оттепель» потрясающе совпали с юностью товстоноговского БДТ. Но в равенстве, в котором мы про­ жили, было много и жестокости.

— Например?

— Некоторые люди отвергались Товстоноговым, и эти люди отвер­ гались полностью.

— Так какое же равенство? Это неравенство...

— Ты не наш — тогда всё! Но все, кто наши, — равны. Иерархическое строение вообще свойственно императорским, государственным теат­ рам, а наши советские театры почти все ведь были «императорские». Тов­ стоногов отменил это, и вместе с новым ощущением жизни пришла де­ мократия, и в этой демократии юный и без театрального образования Кирилл Лавров стал вровень с теми, кто имел образование и всё прочее.

Мальчишка Юрский был уравнен с Полицеймако — артистом прослав­ ленным и действительно абсолютно великим. Каково это было Полицей­ мако? Очень тяжело. Был период, когда он глядел на Гогу, с трудом удер­ живая себя. Ненавидел! Но тот дал ему совершенно новые «манки», но­ вые роли, которые он никогда бы не принял до этого. А потом Товстоно­ гов, так случилось, поставил с ним спектакль «Трасса», где поручил ему такую роль, какие он играл лет десять назад: он начальник строительства, и у него есть любовница... Провал был кромешный. Сыграли мы эту ма­ хину пять-шесть раз... И через этот провал Полицеймако окончательно понял, что всё, что он делал раньше, ушло вместе со временем. И он стал другим. Грандиозно играл и в «Воспоминаниях о двух понедельниках», и в «Горе от ума», и в «Варварах», и в «Океане»... Сколько успел сыграть!

— После «Трассы»?

— После «Трассы».

— А до неё?

— До неё «Лису и виноград».

— Товстоногов его «дрессировал»...

— В результате за семь лет их совместной работы Виталий Павлович сыграл около десятка ролей самых разных, и все мощно сыграл... А теперь, по-моему, его никто не знает. Забыт. Ну, это уже загадки ис­ тории.

— А как выбиралась пьеса Товстоноговым?

— Под актёра — вообще никогда! Актёры возникали для пьесы.

Конечно, он помнил свою труппу. И вначале ему всё время не хватало «красок», и он их добирал и добирал. Из молодых и из соседних теат­ ров, в том числе из своего Ленкома... «Нюхал»...

— Всегда знал, что хотел поставить?

— Никогда не знал. Он мучительно советовался. Двадцать раз кру­ тил и прокручивал пьесу, читал на труппе и слушал мнения. А в основ­ ном просто «нюхал»... И так одним из первых «донюхался» до Розова, до Володина, до того, что их надо ставить именно сейчас, как «Пять вечеров». Это нужно. Он был смелым. Не как Любимов, публично за­ являющий об этом, — Гога сам по себе и по необходимости становил­ ся упрямым и непреклонным. Это было счастливое время. А потом появились «бояре», а над «боярами» — царь Гога. А потом я ещё застал начало следующего этапа, когда «бояре» стали самостоятельно править владениями и уже определять Гоге, что и как. Я застал время, когда Смоктуновский сказал, что будет сниматься в кино у Калатозова и дол­ жен уехать в Сибирь. Худсовет не осудил его и единодушно сказал:

понять можно.

— Какой фильм?

— «Неотправленное письмо». Он ушёл. А потом его пришлось при­ звать, чтобы ехать с «Идиотом» в Англию.

— То есть он ушёл не на «Гамлете»?

— Нет, раньше! «Гамлет» был потом. А ведь раньше такого быть не могло, чтобы кто-нибудь из актёров сказал: надо бы подстроить под меня репертуар, я уезжаю на съёмки.

«То» не могло существовать всегда! Но «то» дало мощный расцвет театра и «держит» его до сих пор. БДТ — особенный организм, даже когда Гоги уже нет. Но это не бесконечно и удержать надолго нельзя.

— Неожиданный для вас вопрос: ваше самое раннее впечатление детства?

— Зачем? К чему?

— Я почти всем его задаю. Владислава Игнатьевича спросить не могу. Спрашиваю современников.

— Мне был задан такой вопрос Головановым в интервью для «Ком­ сомольской правды». Может быть, опубликуют...

— Нет, повторять не надо, но воспоминание может быть и не одно...

— Очень раннее. Связано с Ленинградом. Двор на улице Толмачё­ ва — теперь Караванная — громадные бетонные кольца канализацион­ ные, приготовленные для ремонтных работ. Они стоят по всему двору, и дети ходят сквозь них. Им это интересно. На мне висит противогаз — тогда все ходили с противогазами — и мы ждём распоряжений насчёт затемнения окон...

— Это какой год?

— Финская война. Лет пять мне было... И мы ждём. И где-то внут­ ри живёт маленькая надежда, что сегодня мы увидим шпиона. Где-то не будет зашторено окно и будет свет... А наша задача была ходить по квартирам, стучать и говорить: у вас свет!

— Значит, добровольные помощники?

— Всё было пронизано опасностью. И шпион — это, с одной сто­ роны, ужасно и странно, с другой — безумно привлекательно! Встретить шпиона и поймать его — это высшее счастье, которое даётся немногим...

Такие мы были. Ощущение причастности к общему делу и что враг не дремлет и он близко — это одно из детских воспоминаний.

— И последнее. Годы работы в театре?

— 1957-1977.

— Вы показывались в БДТ?

— Отец мой умер восьмого июля пятьдесят седьмого года. Через четыре дня мы его хоронили, а ещё через сутки, четырнадцатого июля, я показывался в БДТ. Показывал большую финальную сцену из «Бес­ приданницы» — курсовую работу — и целый акт из «Генриха IV», роль Фальстафа. Тогда Шекспира маловато играли, и потому Товстоногов и худсовет смотрели до конца. Партнёров у меня не было. Мы играли вдвоём с режиссёром.

— Кто режиссёр?

— Володя Чернявский... Весь акт вранья Фальстафа в таверне был просмотрен до конца. Это воспоминание очень сильное. От внимания ко мне... И когда, досмотрев, они мне сказали: «Подождите», я не вол­ новался. Я понимал, что меня примут, если они досмотрели до конца.

Незабываемо.

— Товстоногов обещал вам сразу какую-нибудь роль?

— Он мне сразу дал роль Олега Савина в «В поисках радости» Ро­ зова, где мы впервые и встретились со Стржельчиком. Он играл моего старшего брата Фёдора.

ИЗ БЕСЕДЫ С НАТЕЛОЙ ТОВСТОНОГОВОЙ 26 мая 1997 года.

Петровская набережная, дом 4/ Поднимаясь на эскалаторе из-под земли нару­ жу, заметил, как навстречу мне спускалась де­ вушка с подснежниками, которых я не видел с прошлой весны. Почуял, что продаются они где-нибудь рядом с вестибюлем «Горьковской».

У метро всегда полно цветов, но такие послан­ ники небес бывают только раз в году. Весна нынче поздняя, и очень захотелось успеть кос­ нуться их рукой. Да и оказаться с ними на по­ роге дома, где была хозяйкой жена Лебедева и сестра Товстоногова, было очень кстати.

Итак, я с подснежниками. Дверь открыл сын Лёша. Хозяйка шла из глубины квартиры.

— Башмаки снимать?

— Что?!

— Обувь переодевать?

— Что, у меня мечеть?.. Сначала кормить. Ты от студентов -Да.

— Устал?

-Да.

Прошли на кухню. На прежнем месте, в уютном закутке, прежний стол. На столе графинчик с водкой.

Хозяйка радушно хлопочет над угощением. Для начала суп с пель­ менями, и наливается рюмочка...

— Вы родились в Тбилиси?

— В Тбилиси.

— Какое ваше самое яркое и приятное воспоминание о детстве?

— Когда Гога, после больших скандалов и «воплей», уехал учиться в Москву на режиссёрский факультет — школу он закончил рано, в пятнадцать лет. Он стал присылать оттуда открытки, и я любила их, особенно рождественские... Так вот, со всех занятий по живописи — по истории изобразительного искусства — я регулярно получала открытки с изображением того, что он проходил.

— «Тянул» с занятий?

— Нет, покупал, но на обратной стороне обязательно писал, что изображено, чем знаменита картина, какая за ней стоит история и так далее. Вкратце пересказывал всё, что слушал на лекциях. Ему было семнадцать, мне — шесть, и я очень ждала эти открытки и очень ра­ довалась, когда получала.

— Вы его в детстве тоже Гогой звали?

— А как же! В Грузии вообще любят такие сокращенные имена, и родители прозвали меня Додошкой, а его Гогой. Сколько себя помню, дома было именно так, хотя мне больше нравилось, когда его звали Георгий. Тем не менее второе имя привилось, и все звали его Гогой.

— До отъезда на учёбу у вас с братом тоже были хорошие отноше­ ния?

— Хорошие. Но нередко дрались. Бывали мощные схватки.

— Гога не злопамятен был?

— На редкость. Покричит, и всё.

— А что могли не поделить?

— Хотел управлять мной. Чтобы я что-то принесла-унесла, а я была избалованной...

— То есть изначально хотел быть режиссёром? Хотел вас поставить на место?

— Да, конечно. И начиналась баталия. Но когда в тридцать седьмом арестовали отца, к нему уже перешли и отцовские функции. Разница в возрасте давала о себе знать. После этого ареста он ещё только один год учился в Москве и вынужден был вернуться в Тбилиси. Мама, под­ держивая его учёбу, продала все возможные вещи и больше помогать не могла. Брат вернулся зарабатывать деньги. Поступил в Грибоедовс ­ кий театр и Театральный институт, и в институте у него были очень хорошие спектакли. Кстати, на курсе, где он преподавал, училась и мама Темура Чхеидзе.

— Когда вы впервые увидели Стржельчика?

— С первых ролей в БДТ.

— А во времена, когда Георгий Александрович ещё работал в Лен коме?

— Помню, но не поражал как артист. Мне он начал нравиться с характерных ролей. Со встречи с Гогой.

— А до этого не воспринимали?

— Не воспринимала. Хотя он многим нравился... Думаю, что боль­ ше по внешним данным.

— Вы в больнице у него были?

— Ужасно... Трагично... Особенно в Дюнах. Глаз забыть не могу.

— Почему? О чём говорили глаза?

— О страшных муках. Он взял мою руку и жал её — дескать, у меня есть ещё силы! Выражение глаз было трагическое.

ИЗ БЕСЕДЫ С ИРИНОЙ ШИМБАРЕВИЧ 30 сентября 1995 года.

БДТ. «Предбанник» кабинета Г.А.Товстоногова Сегодняшняя должность Ирины Николаевны Шимбаревич — помощник художественного руководителя Большого драматического театра по литературной части и связям с обществен­ ностью. В 1975-м, когда я только вступил в труп­ пу БДТ, эта должность называлась проще — сек­ ретарь Товстоногова. Я ещё застал на этом месте мудрую и исполненную достоинства Елену Да­ ниловну, затем — очаровательную и беззабот­ ную Дуню (она сама себя так нарекла). Наконец появилась Ира, теперь— Ирина Николаевна. Работает она в театре с года. Была какое-то время помощником заведующей литературной час­ тью Дины Морисовны Шварц и волею судьбы в 1978 году заняла кресло у стола, стоящего перед входом в кабинет великого Гоги. Она — человек с театроведческим образованием, широким кругозором, натура любо­ пытствующая и мужественная, с потрясающим чувством юмора, ответс­ твенности, сострадания, порядочна во всех отношениях. Мимо человека в такой должности практически ничего не проходит, тем более человека с таким характером. И если что-нибудь, не дай бог, случилось, особенно со здоровьем, уже многие годы бегут к ней. В любой человеческой ситу­ ации на вопрос, что делать, она либо отвечает, что делать, либо делает сама. Последнее, как правило, чаще...

Итак, я в её кабинете. Задаю вопросы и выслушиваю ответы.

— Его взаимоотношения с театром последнее время? Вообще отно­ шение к театру?

— Главное ощущение — невероятно предан театру. Он не всегда мог смириться с тем, что играл и как складывается его актёрская судьба.

Особенно болезненно это проявилось после смерти Георгия Александ­ ровича. Если помнишь, на худсоветах мог завестись с полоборота, но несмотря на его вспыльчивость, когда через каждую фразу: «Понимаете!

Понимаете!» — это было его любимое вводное слово, так в театре гово­ рил только он, — во всём была преданность театру... и уйти куда-нибудь он не мог. Хотя время стояло такое, когда, помимо всего прочего, дейс­ твительно надо было зарабатывать деньги, и они с Алисой могли уехать куда угодно, но, в отличие от некоторых других, он прекрасно понимал, какую ношу несёт Лавров и что он не смог бы нести такую ношу. Мне кажется, у Стржельчика никогда не было настоящей ревности к Лавро­ ву. Он многое понимал интуитивно, даже когда заводился на вопросе, куда вести коллектив. Его, конечно же, не покидала горечь за свою жизнь «после Товстоногова», за теперешний театр. Сам он долго не репетиро­ вал ничего нового, пока не получил роль Паскуале в «Призраках», и надо было видеть, как он взялся за эту роль — какой уровень профессиона­ лизма, какая полная включенность и отдача!.. Ни у кого из актёров тако­ го не наблюдала. И в этом смысле у старшего поколения понятен «немой укор» к тем, кто идёт за ними, у них бесконечное возвращение в ушед­ шее... И молодым, действительно, так не сделать.

За внешней бравурностью Стржельчика сквозила благодарность те­ атру за роль. Она ему нравилась, хотя пластически он нёс очень боль­ шую нагрузку. Это была его удача... Но в результате я поняла, что внут­ ренне он поставил на себе крест. После смерти Георгия Александро­ вича он внутренне решил, что всё для него закончилось. Часто прихо­ дил сюда и говорил: «Что худсовет?! Всем нам пора — туда. Хорошо бы только сразу — и всё!» Сразу — и всё! Эту фразу он всё время повторял.

И немудрено. Больше пятидесяти пяти лет он был так гармонично слит с БДТ, так стабилен в нём и верен ему — одному коллективу, одной сцене, одному дому. Таких артистов немного.

Он очень рано приходил в театр перед спектаклем... Теперь я знаю, у кого какая манера появления. Кто-то приходит впритык, кто-то к офи­ циальной явке, кто-то раньше — чтобы войти неторопливо... особенно до того, как стали привозить актёров в театр к спектаклю на машине.

Он любил пройтись по театру, по кабинетам: «Как мои девочки?

Что делается?» — просто всех поприветствовать и спокойно уйти за кулисы. Это часть его природной интеллигентности.

Стржельчик был обидчивым человеком, но первым — сознательно, как некоторые, обидеть человека никогда не мог. Чуткость к людям не позволяла перейти «дозволенные» границы. Для меня он — человек уходящей эпохи, голубой крови.

И ещё. Я много думаю об этом — всегда ли человеческое и худож­ ническое в человеке одинаково на достойном уровне?

Я прихожу к страшному выводу, что чаще всего при большом та­ ланте, которому дано озарение, прозрение и искра Божья — в любой сфере деятельности, — Господь всё-таки лишает человека каких-то от­ дельных человеческих качеств. И я начинаю этого человека оправдывать и себе доказывать: если бы он таким не был, он не был бы таким ху­ дожником и так не творил. И я говорю себе: помести этого человека в другую систему координат и относись к нему только как к художнику, только как к актёру, только как к музыканту. Но есть всё же и приме­ ры, когда человеческое и талант на счастье соединяются. Стржельчику Господь дал и дар, и душу, и сердце, способное сочувствовать. В его поколении равного ему нет.

Частица вины театра есть в том, что последние годы он мало играл.

Не повезло ему в старости. Мог бы больше...

Сегодня можем говорить только с частицей «бы»...

И когда 31 декабря 1994 года я позвонила ему, чтобы поздравить с новым годом, он сказал: «Вот и Темур, и Лена мне звонили, спасибо вам, но наша песня уже спета, девочка!» В этом была такая горечь! «Да что вы, Владислав Игнатьевич!» — попыталась я развеять его настрое­ ние. «Поправляйся, я тебя давно не видел, хочешь, приеду завтра... И надо в больницу. Тебе надо в больницу».

ИЗ БЕСЕДЫ С МАРИНОЙ АДАШЕВСКОЙ 12 мая 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — На сцене он не смешливый был, не «раскалывался»?

— Нет. И не «колол» никого. На сцене всегда очень собранный.

— Что-нибудь, вызывающее улыбку, помните о нём?

— Это только со мной связано. Я безумно боюсь летать. А мы на гастроли всё время на самолётах. Перелетали мы из столицы Перу — Лимы в Сантьяго на «Дугласе». Хорошо летим, кино показывают. Вдруг пошли какие-то волны, и проваливаться куда-то стали — ух! ух! И всё стало дребезжать в самолёте. Встала с места и вижу — Стриж лежит и спит. Я говорю: «Владик, что же это такое?» А он на полном покое отвечает: «Что ты хочешь? Это старая, давно списанная кастрюля, во­ енный самолёт. Так уж, по бедности, гражданских перевозит. Дай бог не разбиться». И дальше спит. Я думаю: Владик, спасибо тебе за от­ кровенность... Он спокоен. Я — нет.

— Странно, он ведь холерик был, да?

— Вот какие-то исключения... Он в принципе ведь был очень ре­ лигиозный человек, без показухи. У него отец был католик, и право­ верный католик.

— А вы знали родителей?

— Отца знала. Мать уже умерла. Знала брата Петра и знаю: он жив ещё. Знаете, у его родителей было два сына: один — поляк, а другой — русский. Владик был поляк. Сидела в нём «пся крев». Во мне тоже есть польская кровь, и не в обиду ему это я сказала... Но он любил...

— «Виходку»?

— Виходку. И чистоплюй был почище Люли. У него иной раз вол­ дыри на руках появлялись. Он пошёл к врачу. Ему сказали: «Владислав Игнатьевич, не мойтесь так часто мылом. Вы жировой покров смыва­ ете». Можете у Люли спросить.

— А что вы знаете об отце?

— Очень подтянутый, очень корректный, вежливый всегда. Человек, который целует руки дамам. Очень воспитанный. Я бывала в доме у них. Они жили на улице Гоголя. Жили там с братом. Потом Владик ушёл к Люле.

— Вы говорили, он посещал костёл?

— Владик? Нет. Это всё скрывалось, но он чтил, понимаете. У него с этим был связан какой-то внутренний стержень.

Был эпизод, когда умерла у Рудьки Фурмана жена и её отпевали в церкви, а Рудька был организатором концертов наших артистов. Валя Ковель и Владик пошли в церковь, они и к жене его хорошо относились.

Они вошли в церковь, какое-то время постояли там и быстро спрятались в автобусе. Ждали там. Потом наш «обожаемый» секретарь райкома сделал им выговор — за то, что они ходили в церковь. Их сильно тряс­ ли в райкоме партии. Владька ещё подольше постоял там, чем Вален­ тина. Его больше и трясли. Он уже член КПСС был.

— А как его бес попутал вступить? Что это за поступок, как вы считаете?

— Может быть, боялся, что не состоится его карьера. Только не в плохом смысле. Он просто любил театр. А времена-то были те ещё!..

Да, такой маразм был, что и не сильно можно было бояться... Может быть, он считал по-другому. Сейчас же страшен не сам Зюганов...

— А возвращение маразма.

— А возвращение, и даже не маразма. Зюганов, кстати, начитанный и умеет говорить, но вокруг-то — вы видели эти лица?! Вам некогда смотреть телевизор, а я смотрю иногда и выключаю к чёртовой бабуш­ ке, потому что уже достало хамство.

— Я понял. Вот вам неожиданный вопрос: какое ваше самое первое воспоминание детства и самое приятное? Что помните?

— Ёлки у Успенских. Льва Васильевича Успенского знаете?

— Литератор? «Записки старого петербуржца» написал?

— Вот-вот-вот. А брат его Всеволод в Театральном институте пре­ подавал, вы у него уже не учились... Они были литераторы и наши семейные друзья. И вот едем с отцом от Успенских, отгуляв у них на ёлке, проезжаем мост Лейтенанта Шмидта. Он был двойной, разводной посередине, на старых картинках можно увидеть... И смешно — дети, когда не хотят ложиться спать, им всегда твердят дома: иди спать, иди спать... А я уже погибаю, потому что язык на плече от усталости, убе­ галась всласть. Там всегда было безумно весело, и прятки, и шарады...

И вдруг отец говорит: «Знаешь, когда мы приедем, я тебе сегодня раз­ решаю не спать». И я заплакала.

— Почему?

— Потому что я устала. Я говорю: «Я хочу спать. Не надо сегодня не спать».

— А ехали вы откуда?

— Со Среднего проспекта Васильевского острова до Пяти углов.

— А родились где?

— Прямо вот так от театра Лештуков переулок, и тут дом — Заго­ родный, 34.

— А самое неприятное воспоминание?

— Конечно, война... Папа много работал, и летом мы ездили в Ялту, четыре года подряд перед войной, у одного и того же хозяина жили. С десяти до четырнадцати лет... И вот мы должны были с мамой уехать в Ялту. Занятия кончались. И я думаю: как же так? И в Ялту мы не поедем, и никуда не поедем, пошла война. Этот день я помню. Двадцать второе июня. Страшно.

— Буквально собирались ехать?

— Всё уже! Вещи! Билеты! Потом оказались в Новосибирске, и на моих глазах начинался роман Юры Толубеева и Тамары Алёшиной...

— Интересно, но не сейчас. А когда в Питере оказались?

— В сорок четвёртом.

— И сразу в студию поступили?

— Сразу в студию.

— Кого из учителей запомнили?

— Евгеньева-Максимова. Русскую литературу преподавал. Очень известный профессор и очень интересный человек. Я за ним домой ездила. За ним всегда студентов посылали.

— А как его звали, не помните?

— Забыла. Он жил на Васильевском, и у него что-то было с моз­ жечком. Он по улицам боялся ходить, и поэтому посылали студентов.

Поскольку все студенты любили «сачкануть», ездила я.

— Чтобы привезти его?

— Да, на трамвае. На трамвайчике.

— Сюда?

— Сюда. В БДТ.

ИЗ БЕСЕДЫ С ИРИНОЙ ШИМБАРЕВИЧ 30 сентября 1995 года.

БДТ. «Предбанник» кабинета Г.А.Товстоногова — За другого пойдет просить, но за своей пенсией в Собес для пе­ рерасчёта ему было неловко. Потому что там старушки стоят в очереди, а его приняли бы сразу. А он впереди бабушек идти не хотел... Там действительно вся Петроградская сторона стояла, и я помогала ему ре­ шить эту проблему.

При том, что был барином, красивым и вальяжным, всегда помня­ щим, что несёт на себе профессию артиста, всегда узнаваемый, как на лобном месте. Так вот, несмотря на всё это, несмотря на свою отутю женность и лоск, оставался человеком, с которым мало кто может срав­ ниться по умению «видеть твои глаза». Бывало, сидишь с зарёванными глазами или просто расстроена чем-то — он сразу всё разглядит. «Де­ вочка, что с тобой?» — и расскажет анекдот...

Передо мной каждый день проходит много людей, и иной человек уйдёт, а после него какая-то тяжесть. А Стржельчик был светлый. Пос­ ле его ухода всегда оставалась улыбка. «Ирунчик, Ириша! Как ты?» — «У вас какое-нибудь дело?» — «Нет, дела нет. Я просто пришёл попри­ ветствовать и поцеловать». Всегда спрашивал про папу и маму.

Однажды Владислав Игнатьевич, приехав в театр, как обычно, на­ много раньше, увидел меня зарёванную. Поднял подбородок и спросил, в чём дело. Я, стесняясь, увиливала, но он вытянул из меня, что папа с инфарктом попал в больницу Ленина и к нему никто не подходит.

Владислав Игнатьевич посмотрел на часы, нагнулся с банкетки у лож бенуара в сторону закулисья и крикнул помрежу Лидии Михайловне:

«Лидочка, надо спасать девочку и папу! Я скоро вернусь, не волнуйся!» И мы быстро сиганули в машину и помчались на Васильевский остров.

И вот тут-то я увидела, кто такой Стржельчик! Он стремительно шёл по коридору в ординаторскую, а за ним под восторженные шёпоты «Стржельчик, Стржельчик, Стржельчик!» трусила я. Потрясённого папу на моих глазах вместе с койкой понесли в реанимацию. Владислав Иг­ натьевич возглавлял всю процессию, раскатисто произнося: «Понима­ ете, это наша девочка из театра. Это её папа. Она не может в таком состоянии работать. И вообще, почему человек не в реанимации?.. Что значит — нет мест?..» Толпа медсестёр, нянечек, врачей сопровождала Стржельчика, моего бедного папу на койке, который волновался: «До­ ченька, у меня там яблоки в тумбочке, чай, очки... Остались тапоч­ ки...» Мы с дочерью Полиной были в Филармонии и встретились там с Людмилой Павловной и Владиславом Игнатьевичем. И он увидел, в каких она сидит башмаках. Других не было... Она была ещё маленькая...

На следующий день принёс пакет с потрясающими розовыми «дутика ми» из «голубого зала» Гостиного двора — был такой таинственный зал для избранных. «В такой мороз ребёнок должен слушать Малера толь­ ко в таких ботинках!» Потрясена была до слёз. Это дорогого стоит!

Всегда привозил из поездок сувениры. И, зная, что у меня всегда бывает много людей, мог привезти то, что можно использовать и для гостей, для посетителей. Здесь ведь, за круглым столом, иногда много народу собирается. «Деточка, должна быть „фирма"! Я знаю, что ты всех поишь чаем, вот это для всех... Вот салфетки, вот пепельница...» Мелочей, оказывается, нет. Он думал и об этом. На это никто не был способен. Он знал, какой чай любит Лакшин Владимир Яковлевич, какой — Александр Свободин, и привозил ему жасминовый или цей­ лонский листовой. Он в суете не забывал о людях.

Ещё одно качество — чистоплотность. Невероятная. Он по-особому ощущал себя в пространстве, как актёр и мужчина, и понимал толк в косметике, в лосьонах. Любил, чтобы от него приятно пахло, различал и ценил ароматы духов.

Я знаю фотографии Стржельчика, часто давала их в журналы и га­ зеты, и этот «мальчик в матроске» около комода, с курчавыми волоса­ ми... В его скромности скрыт чертёнок, и весь облик наполнен артис­ тизмом. В детстве человек бывает одним, а потом, в преклонные годы, или незаметно, или резко меняется. Здесь же и ядро, и доминанта че­ ловека явно сохранились...

Он так любил хохотать! Сколько радости жизни было в нём! Как он радовался в Ялте солнцу, приходя на пляж! Любил показать, как он плывёт. Чисто актёрское желание... «Скажи, скажи, каким стилем я плыл?» — «Стилем а-ля Стржельчик». Другого названия стилю, которым он плыл, нет.

Незабываемы наши ночные бдения с Володей Спиваковым и Геор­ гием Александровичем на крыше Дома отдыха в Ялте...

Для меня Владислав Игнатьевич всё делал вкусно. Умел дарить цве­ ты, ухаживать за женщинами. Обожал взбитые сливки с черносливом, фруктовый салат со сметаной и торты. У него были конфеты разных фабрик — обожал! Только хороший человек, мне кажется, может так любить сладкое.

Я звонила ему 31 января поздравить с семидесятичетырёхлетием.

Был растроган. В театре не отмечали — дата не круглая... У меня была страшная ангина. Ко мне позвонили только самые-самые близкие люди, а болела я долго. Владислав Игнатьевич звонил каждые два дня. «Иру­ ля, давай сам свезу куда надо. Ты не можешь оставаться дома. Надо в Боткинскую, это страшная ангина...» Потом позвонил моим родителям, которых знал, как зовут по именам-отчествам. «Давайте лечить!» А сам уже, оказывается, был смертельно болен...

Я не в актёрском цехе работаю, и мало кто знает, какие у тебя даты, что с тобой происходит. Этот человек всегда меня поражал: он всегда всё знал! В день рождения всегда приходил ко мне с роскошным буке­ том хризантем, даже если у него не было спектакля, то есть специаль­ но приезжал в театр...

ИЗ БЕСЕДЫ С ТАМАРОЙ ЗЕНЬКОВСКОЙ 7 января 1996 года.

Набережная Мойки, дом Без двух минут двенадцать вхожу с набережной под арку, отделанную красным гранитом и да­ лее изразцовым кирпичом, во двор, направо, опять под арку, и там сбоку дверь, второй этаж.

Здесь сейчас и живёт «тётя Тамара».

Тамара Германовна Зеньковская, знавшая французский с детства, вызванная в юности «куда надо» с предложением выучить за пару месяцев испанский и спешно отправленная из Кронштадта на корабле без опознаватель ных знаков и с потушенными огнями к иберийским берегам. На корабле плыли и тридцать молодых испанских лётчиков, о которых приказали забыть. И лица, и имена. Они не имели никакого опыта, кроме лётной школы, и их бросили против немецких и итальянских асов. Трудно поверить, что кто-нибудь из них уцелел... Ещё на ко­ рабле один из них заболел, и она не могла понять, что болит — го­ лова или живот. Но через несколько месяцев боёв она стала понимать всё.

В 1940 году Тамара Германовна - помощник завлита БДТ Леони­ да Малюгина, того самого, который ещё во время войны начал писать пьесу «Старые друзья». С 1943 года она и заведующая учебной частью студии БДТ. После закрытия студии ушла в Театральный музей, затем на работу во Дворец работников искусств. Последние годы её работы во Дворце совпали с тем периодом, когда Ленинградское отделение уже возглавлял Владислав Стржельчик. Третий раз их пути пересеклись в Израиле, куда она отправилась на житие. Через четыре года её потяну­ ло в Россию. Она вернулась в августе девяносто пятого, когда он уже не узнал бы её. Но там, на земле обетованной, они виделись дважды, на первых и вторых — последних гастролях Стржельчика. Осталась фо­ тография — они сидят на кухне, обнявшись, за столом. С её слов, тог­ да он много и удачно шутил, был в ударе и рассказывал даже то, чего, вероятно, с ним могло и не происходить на самом деле, но во что он охотно верил и заставлял верить окружающих.

— Когда он был председателем ВТО, ему никто никогда ни в чём не отказывал, что бы он ни просил у города, у городского начальства или ещё у кого-то. И мы думали, что если Владик не будет работать и придётся просить кого-то другого — Киру Лаврова, например, который тоже такой же известный, — так Кира так не сможет, как Владик.

— Как он вступил в партию?

— Существуют две версии. Вот одна, которую он нам рассказал.

Была городская олимпиада самодеятельности, а он был председателем конкурсного жюри, и на заключительном вечере вдруг появляется Ро­ манов, тогда первый секретарь обкома. Сидели они рядом. И Романов буквально через плечо с ним постоянно разговаривал и всё время спра­ шивал: пойдёшь, не пойдёшь? Говорил ему о каком-то предстоящем собрании и партактиве. Стржельчик ему: «Да нет. Я не готов». А Рома­ нов ему: «Ах ты такой-сякой!» — «Григорий Васильевич, мне пятьдесят девять лет!» — «Я не спрашиваю, сколько тебе лет! Это уже мои про­ блемы! Я всё сделаю». Через несколько дней приезжает за ним машина из Смольного. Привозит его туда, и там выдают ему партбилет. Реко мендацию дал сам Романов. «Я, — говорит Владик, — не мог отказать­ ся». Потом стали, и он в том числе, рассказывать, что всё было не совсем так. И появилась более классическая версия.

— Мне Изиль Захарович Заблудовский немного рассказывал о сту­ дии БДТ. А что вы помните из этого периода жизни Владислава Игна­ тьевича?

— Когда Заблудовского принимали в студию, Владик уже был там.

Он уже был свой человек на курсе. Он уже появлялся в «главных». У нас в учебной части появлялся королём, и, конечно, девочки, которые приходили сдавать экзамены, первым делом смотрели на него.

Расскажу интересную историю. Это было после войны. БДТ на гас­ тролях в Евпатории. Год, по-моему, сорок седьмой. А был у него това­ рищ — Серёжа Францев, тоже молодой актёр. Днём, в свободное вре­ мя, они гуляли по парку. А там масса санаториев для больных тубер­ кулёзом костей. И вот — это Владик рассказывал — вдруг видят: сидят две девушки. Они тут же познакомились и стали каждый день ходить туда и встречаться с ними. И конечно, одна из них, лет восемнадцати, потеряла голову. Она была калека — ходила на костылях. Он был к ней очень внимателен, ухаживал за ней. Помогал ей, по возможности, под­ ниматься и ходить. Водил её в театр, сажал в свободную ложу, делал всё, чтобы ей было удобно сидеть.

И вот эта девушка стала делать всё возможное, чтобы выздороветь, ради него. Приехала она из Риги. И пошла на серьёзную операцию, и ей с ногой стало легче. Потом я увидела её уже с палочкой, без косты­ лей. Он поддерживал её под руку. Я не знаю, что он ей обещал, что говорил, но она очень старалась, чтобы выздороветь как можно скорее.

Потом она уехала к себе в Ригу. Посылала ему чуть ли не каждый день почтовые открытки с розочками. Он складывал открытки у меня... Она выздоровела. Всё возможное он уже сделал. Помог ей встать на ноги.

Они, конечно, расстались, тем более что здесь, в Ленинграде, у него была жена. Ещё не Люда, была ещё Оля.

Ну, а что касается Люды, то какое-то участие в их совместной жиз­ ни я приняла. Это был год сорок девятый. Я ещё не была замужем второй раз... Он говорит: «Знаешь, Тамара, ты едешь в Москву. Я дам тебе телефон... Встреться с ней и скажи, какое впечатление она произ­ вела на тебя». Дал телефон. Звоню: «Люда?» — «Люда». — «С вами говорит Тамара Германовна». — «А я знаю, Владик рассказывал мне о вас». — «Давайте встретимся». — «Давайте». — «Где?» — «Ну, давайте в Театре оперетты»... Почему в этом театре, не знаю. Встретились на спектакле и проговорили целый вечер. Прелестная девушка — тонень­ кая, изящная красотка. Очаровательная и безумно любящая Владика.

Я так прямо ему и сказала: «Хорошая девушка, и она мне нравится, и по-моему, она тебя по-настоящему любит».

А потом она приехала в Ленинград. Им дали в общежитии комнату.

Выдали казенную тахту, шкаф из бутафорской, стол и стулья. Тут же она купила какой-то ситчик, сделала подушки и чехлы и превратила казённые стулья и казённую комнату в уютное помещение. Она очень его любила и многое ему прощала.

— Вы прожили в Израиле четыре года?

— Да, побольше немножко.

— И на ваших глазах проходили его первые гастроли в Израиле?

— Битком набитые театры. Причём они играли почти каждый день в разных городах. Выходных у них было всего два-три дня.

— Как он себя чувствовал там?

— Хорошо. Хотя Люда говорит, что он уже заболевал... Со стороны, чувствовал себя великолепно. Хорошо пил. Весь вечер что-то расска­ зывал непрерывно, что-то придумывал. Вряд ли человек больной мог так себя вести. Когда из Ленинграда сообщили, что у него инсульт, для меня это был просто удар.

ИЗ БЕСЕДЫ СО СВЕТЛАНОЙ КРЮЧКОВОЙ Сентябрь 2004 года.

Апраксин переулок, дом — Из материала, который у меня скопился за это время, я понял, правда и раньше догадывался, что Владислав Игнатьевич к тебе был неравнодушен как к актрисе. Когда ты играла или репетировала на сце­ не, он нередко приходил за кулисы, а чаще всего в радиоложу, и отту­ да наблюдал за тем, что происходит на площадке.

— Для меня это новость. Большая.

— А для меня — исторический факт. Есть свидетели, как он при­ щёлкивал, вздыхал: «Ах хороша! Ах что она делает!» — Его неравнодушие я всегда воспринимала как шутку. Его знаме­ нитая фраза: «Котёночек мой, я тебя всё-таки когда-нибудь шпокну!» — была обращена ко всем проходившим мимо него женщинам... В «Волках и овцах» мы играли невесту и жениха, и если он на мне же­ нился по расчёту, то я — по любви великой и была совершенно им очарована по сюжету. К тому же я была очень молодая. Платье было декольтировано, и в кулисах он мне на каждом спектакле повторял:

«Дурочка, дай поцелую в шейку. Тебе всё равно, а мне, старику, при­ ятно». Как могла я это воспринимать? И как я могу это забыть?! Сей час я скажу, быть может, и нелепость, но я очень люблю такие неле­ пости...

— Я тоже.

— Это был очень чистый артист, чистый партнёр. Я, идя на спек­ такль, — и это знают мои дети, мои близкие — делаю самое главное.

А самое главное для меня — перед спектаклем принять душ, и если даже нет денег на хорошие духи, то туалетная вода всегда стоит на по­ лочке, и если у меня её мало, то я её использую перед спектаклем ис­ ключительно для партнёра. Чтобы партнёру было приятно. Я должна быть ароматна и свежа, и пушистая, и душистая... И тогда настроение, конечно, совсем другое.

То, что он сам по себе был человек-праздник, об этом уже, навер­ ное, говорили. Он — последний барин русского театра. Он никогда не наступал мне на трен, такого просто не могло быть! Позавчера мы иг­ рали спектакль, и мне наступили на трен восемь человек. Восемь, я посчитала.

— Позволю себе спросить: что такое трен?

— Попросту говоря, «хвост», низ платья, маленький шлейф. Так вот, на «Вишнёвом саде» восемь разных актёров, и мужчин, и женщин, наступили мне на платье. Со Стржельчиком этого не могло быть. Он обладал замечательной особенностью — где бы, в какой бы позиции он ни пребывал в комнате, он никогда не стоял спиной к женщине.

Этого никогда не было на сцене, и этого никогда не было в жизни.

Когда он играл аристократов, дворян, ни у кого не возникало сомнение по поводу происхождения его героя, ему верили. Верили каждому дви­ жению и жесту. Блистательно владел тростью, цилиндром и перчатка­ ми. Это было очевидно. А трен, кстати, он просто отодвигал тростью, чтобы на него не наступать.

Когда Стржельчик ушел из «На всякого мудреца довольно простоты», пришёл другой артист, — хороший артист, но если на выход и на уход Владислава Игнатьевича зал взрывался аплодисментами, то здесь всё было правильно и точно, но скучно. Ушли изящество и юмор, на котором всё и строилось. Ушла игривость во взаимоотношениях с Мамаевой. Ис­ чез и второй план, который мы выстраивали вместе... Роль Городулина маленькая, но сыграна Стржельчиком блистательно. Это были «брызги шампанского»! Он был изумительный, идеальный партнёр. Всегда при­ ходил в том настроении на спектакль и в том состоянии духа, в каком должен существовать его персонаж. Понимаешь, о чём я говорю?

-Да.

— Я тоже в разном настроении прихожу на разные спектакли. Есть артисты, которые переключаются быстро, а мне нужно какое-то время, чтобы войти в спектакль, попасть на нужную волну. Я думаю, Владислав Игнатьевич тоже заранее настраивал себя, он брал какую-то ноту, ка­ кой-то камертон, и уже с этой нотой приходил в театр, и поэтому на него было очень хорошо настраиваться. Когда, допустим, мы играли «Мудре­ ца» или «Волков и овец», которые я обожала с ним играть, мы уже там просто подхватывали друг друга, и какие-то вещи находились уже во время игры на зрителя. Он в чём-то меня поддерживал, я была менее опытная артистка... Помимо театра я с ним не часто общалась. Разве что только на съёмках фильма «Женитьба». Он играл одного из моих жени­ хов. Я этот фильм люблю, я его смотрела раз тридцать пять или сорок.

— Он Яичница был?

— Да. И я помню каждую его интонацию наизусть, просто интона­ цию. Он очень хорошо всегда доносил авторский текст — гоголевский текст, который в его устах звучал очень смешно, например, когда он говорил: «Вот вы сказали „мужик". Что же он, как русский мужик, широк в плечах и землю пашет?» Это было гомерически смешно в его устах. Становилось совершенно ясно, что он ничего не понимает ни в русском, ни в сицилийском, ни в каком другом мужике, что он близко с ними не стоял... Он «нёс» биографию героя. То, что от нас требовал Георгий Александрович, когда ставил «На дне»...

Ты помнишь, с чего начиналась работа над спектаклем «На дне»?

Это было, для тогдашней меня, неожиданно и забавно. Георгий Алек­ сандрович вызвал всех артистов, которые были заняты, а там были за­ няты маститые и опытные артисты, и сказал: «Я вас прошу через два дня принести тетради, где будет написана биография ваших героев до момента появления на сцене». Представляешь? Вот эта биография, не написанная в тетрадке, она существовала всегда у Владислава Игнать­ евича... На сцене должно быть видно, слышно, понятно и потом ещё интересно. Его было видно, слышно и понятно. А насчёт всего осталь­ ного могу только свои зрительские впечатления...

— Уже интересно.

— Ну, он меня очень удивил, конечно, в «Трёх мешках сорной пше­ ницы», потому что мне казалось, что это вообще не его роль. Я пред­ ставить себе не могла, что Стржельчик может играть в прозе Тендря­ кова. Такого автора, да ещё такую тематику — коллективизация, да ещё председателя колхоза. Оказалось, что хорошему артисту всё по плечу, он совершенно вписался туда, в этот спектакль. Спектакль был, конеч­ но, мощный.

— Как ты относишься к его Сальери в «Амадеусе»?

— Я уже была «испорчена» фильмом. И для меня и Моцарт, и Са­ льери уже ассоциировались с теми актёрами. И это единственное что мне мешало смотреть наш спектакль — вообще целиком его воспри­ нимать. Но что касается Владислава Игнатьевича, я в то время готови­ ла роль в театре, где у меня был очень длинный монолог, минут на пятнадцать сценического времени. И я как раз ходила, смотрела мас­ теров, чтобы понять, как это всё выстраивается, потому что технология всё равно существует и техника есть, конечно, тут никуда не деться.

Именно с этой точки зрения я смотрела Борисова в «Кроткой» и Владислава Игнатьевича в «Амадеусе». То есть воспринимала не как зритель, а просто училась этим перепадам, проведению мысли, акцен­ там. Мне это было важно. На самом деле, конечно, самое органичное и самое мощное обучение и становление молодого артиста происходит, только когда он играет с такими мастерами, как он. Хороший отец, он же не читает ребёнку нотации, он живёт определённым образом, опре­ делённым образом разговаривает, общается, и ребёнок, ещё, может быть, не всё замечая и понимая, всё же кое-что схватывает, а потом, используя это, так существует. Ему кажется при этом, что он сам до всего дошёл. Он даже не может понять, где его собственные находки, а где он научился... То, что я играла с Владиславом Игнатьевичем, как я сейчас понимаю, не прошло мимо меня. Мы не пытаемся всё подряд анализировать, когда человек находится рядом с нами. Нам хорошо с ним, легко, и кажется, что нам со всеми будет так же легко. А потом человек уходит, и мы понимаем, что нет, не со всеми, не все такие.

Есть очень хорошие актёры, но плохие партнёры, а есть замечательные партнёры, но артисты неблистательные. У него сочетание было просто идеальным: он был артист великолепный, блистательный — и был за­ мечательный партнёр. Помню ощущение праздника, желание идти в театр, когда он играл. Оно, как я сейчас понимаю, в моей жизни зна­ чило действительно очень много. Такой мощный импульс!

— Какие-нибудь смешные истории про него знаешь?

— Нет, особенно смешного... Самая смешная история произошла в момент, когда у нас в Ленинграде всё было чуть ли не по талонам, достаточно сложно жила страна, мы тогда и встретились. Ещё был жив Юра Векслер, а поскольку Юра как оператор снимал «Женитьбу», они были очень хорошо знакомы, и он однажды подошёл и сказал: «Юроч­ ка, что это за страна? Здесь совершенно невозможно жить! Я уже вто­ рой день не могу достать чёрной икры». А мы эту икру тогда вообще не видели...

А вот одно моё молодое наблюдение, когда у меня ещё не было детей. Мы поехали за границу, по-моему, с «Тихим Доном» и с «Исто­ рией лошади». Прилетели в Гамбург. И вспомни ощущения людей, когда мы находимся не на своей земле... Меж нами были именитые, которые здесь, у нас, в нашей стране, на нашей земле значительные люди. Но вот мы вышли из самолёта и оказались на чужой земле, в чужой стране, где нас никто не знает. И вдруг я увидела, что Владислав Игнатьевич здесь себя чувствует как рыба в воде! Он — артист, он тут же сориентировался и тут же взял всю инициативу на себя. Тогда ещё не было этих тележек, они ещё только входили в обиход, и, конечно, все в испуге были, что за них придётся платить, и поэтому все тащили чемоданы на себе, говоря: русский богатырь нигде не пропадёт! А Стриж говорит: «Вот тележечка, девочка моя, котёночек мой...» И первые труд­ ности тут же исчезли. В общем, всех взял под крыло, оставаясь при этом артистом. А все остальные как-то сникли и растерялись. В таких ситуациях он становился не иначе как главным дирижёром. И тогда он вроде как почувствовал блистательную жизнь и «сдирижировал» нам всем... Кстати, очень любил быть в центре внимания. Это хорошо, на­ верное. Для артиста это хорошо, это нормально, естественно...

Ну, его обожали женщины — все это знают. Если вы хотите испра­ вить человеку настроение, просто назовите фамилию Стржельчик жен­ щине, и у неё сразу в улыбке расплывается лицо, сразу...

А как он помогал людям, этого я тоже никогда не забуду. Я помню, как я вошла в приёмную директора с самой бытовой проблемой — те­ лефон. Я первый раз в жизни получила квартиру, а там у меня сняли телефон... А он случайно в этот момент оказался в приёмной. Для меня тогда это казалось проблемой неразрешимой, как всегда кажется нам по молодости, когда мы ещё не привыкли к тому, что проблемы реша­ ют люди и, в принципе, можно решить любую проблему, если очень захотеть. Я была в совершенно растерянном и огорченном состоянии, а он говорит: «Котёночек, что такое случилось?» — «Вот, Владислав Игнатьевич, мне дали квартиру с телефоном, а оказалось, что там те­ лефон снят, что владелица его продала». — «Это какой узел?» — «Не­ красовский». — «Сейчас». Тут же, не сходя с места, набирает номер телефона и говорит: «Это народный артист Стржельчик вас беспокоит».

Тут же, моментально! Казалось бы, какое ему дело, да? Просить за меня, за молодую артистку, взялся с готовностью...

— Это было здесь, на Апраксином?

— Нет, это когда я получала первую квартиру, от театра, которую мне к шестидесятилетию БДТ дали.

— Это где?

— На Охте. Я её потом на эту сменяла... Моментально помог. Он всегда был в готовности... И он был очень эмоционален. Помню, как он стоял в Апраксином переулке и говорил: «Всё! Я ухожу из театра!

Всё! Мне уже шестьдесят! Меня там не ценят! Мне это всё надоело!» Он очень импульсивный был, конечно. У нас даже с ним был период, когда он со мной не разговаривал. Это был период, когда я была бе­ ременна. Он на меня очень обиделся. Когда я ждала своего второго ребёнка, он обиделся за себя и за театр, потому что тогда репетиро­ вался «Закат» и мне дали Двойру, а я, не дождавшись даже начала репетиций, уже объявила, что жду ребёнка... А смешная была такая сплетня про меня и Стржельчика, потому что Лёва Сидоровский, взяв интервью, написал обо мне статью «В душе настало пробужденье» в газете «Смена». Там на снимке я была с колясочкой, и он написал о том, что Светлана Крючкова в определённое время каждый день гуля­ ет около БДТ с колясочкой, и почему-то интервью заканчивалось сло­ вами: «К коляске подошёл Владислав Игнатьевич Стржельчик, и ма­ лыш улыбнулся ему как старому знакомому». После чего возник слух, что истинным отцом ребёнка является Стржельчик. Вот так нас молва и повязала.

— А газета эта сохранилась?

— Где-то есть, да... Он так был уверен в том, что его любят. Я вот читала недавно в женском журнале — мне всё время женские журналы какие-то дарят, — отчего зависит сексуальность женщины. Не от воз­ раста, не от веса, не от внешнего вида, а от того, насколько сама жен­ щина чувствует себя сексуальной. И вот в данном случае он так был уверен, что его любят, что ему не могут отказать, если он о чём-то просит за кого-то, что это тут же внушалось и передавалось человеку, который с ним общался. Он везде был желанным, любимым. Ещё раз говорю: все расцветали, когда он влетал — он не входил, он влетал...

Как он прыгал через скамейку, а ведь уже за шестьдесят ему было! Если ты помнишь, в «Хануме» — спиной, через скамейку. Очень лёгкий, вне зависимости от веса, он всегда летал, порхал. Обидчивый был, как ребё­ нок. Однажды на меня обиделся, потому что глупый корреспондент написал совершенно не то, что я говорила, а ему принесли, подчерк­ нули красным карандашом и положили на стол. И он на меня обидел­ ся. Я ходила объяснять, что этого не говорила, какая-то глупость, я этого сказать не могла. К счастью, его обиды были безобидны. На са­ мом деле он был добрый человек.

— Ты с ним работала в двух-трёх спектаклях?

— В «Волках и овцах», «На всякого мудреца довольно простоты» и «На дне».

— А на сцене что в нём главное было?

— Заряд, наверное, какой-то. Для меня он был как аккумулятор, к которому я подключалась... И культура поведения. Даже на репетицию, не говоря уже о спектакле, он никогда не приходил усталый, не в на строении. Кажется, настроение для этого артиста не имело никакого значения. Он приходил на работу. А мы по молодости могли себе поз­ волить: у меня настроение не то, а у меня неприятности. И, наблюдая за ним, мы исподволь учились тому, что ты приходишь в театр и дол­ жен быть включённым. А к Стрижу можно было подключиться в любой момент. Он был сам так полон энергии, что мог ею делиться со всеми.

После его выхода в «Мудреце», например, когда он буквально вылетал на сцену, там уже не заснёшь и не опустишь свою роль ни в коем слу­ чае. Ты начинал иначе дышать, иначе себя ощущать.

Например, моя пластика в «Волках и овцах» и в «Мудреце» во мно­ гом шла от Владислава Игнатьевича. Он меня воспринимал божествен­ ной, и я себя такой и чувствовала, и у меня менялась пластика от это­ го. Он смотрел на сцене такими глазами, что я начинала думать, что он влюблён, но в данном случае всё это работало на нашу «общую мель­ ницу» — всё шло на благо персонажа, на благо спектакля.

ИЗ БЕСЕДЫ С СЕРГЕЕМ ЮРСКИМ 22 октября 1996 года.

Москва. Российский молодёжный театр. Гримуборная — Я тут нашёл фотографию, как мы с ним баловались эстрадными концертами на телевидении, на старом, на живом, когда записи и в помине не было, в маленькой студии на улице Павлова, где из одной комнаты шло всё вещание, и сразу в эфир, и где кумир моего детства был моим старшим партнёром и мы пошучивали ведением концертов.

Приходили на студию и имели мало возможности сговориться о чём нибудь, всё происходило здесь, на месте. Шёл концерт, и мы на ходу, пока шёл объявленный номер, придумывали, как бы посмешнее объ­ явить следующий...

— Начальство не ругалось? Не было такой цензуры?

— Тогда — нет! Никакой цензуры. Цензура позже появилась. Да и шутки были абсолютно невинные, другие и в голову не приходили.

Шутки не политические, другого порядка. Это была грань пятидесятых — шестидесятых годов, та самая «оттепель», которая кончилась доволь­ но быстро. И нас перестали приглашать. А потом пошло записное те­ левидение, где всё регистрировалось на плёнку и монтировалось.

— Что такое Владик?

— Владик — сочетание очень смешных вещей. Они были особенно трогательны, забавны и безумно интересны в паре с Копеляном, пото­ му что Владик — это з а явит е ль ный человек, человек, который заявляет о себе. Говорит монолог! А Копелян — человек, который пос­ меивается в кулак и говорит: да брось ты, да ну, на самом-то деле... В паре они были необыкновенны, и дружба их была забавной и прекрас­ ной. Они очень друг друга уравновешивали. Владик культивировал в себе артистизм... Артистизм превыше всего, и даже превыше истины...

Копелян обладал «диким слухом» на всякое «превышение», оно застав­ ляло его морщиться и иронизировать. И они были неотрывны друг от друга. В этом и была их прелесть.

— В Копеляне было меньше артистизма?

— Меньше. Копелян как раз был силён натуральностью. И в ос­ новном о нём говорили: вот он — ничего не играет, а мы смотрим и чувствуем. О Владике так никогда не скажешь. Он прежде всего игра­ ет, и нам это нравится. Артистизм наблюдался даже по впадении его в общественную жизнь, когда он, по уговору, что ли, или просто его по­ тянуло, но он вдруг решил стать общественным деятелем...

— А по молодости этого не было? Внезапно?

— Не было. Нет. Он любил застолья, женщин, разговоры...

— А на собраниях любил выступать?

— Тоже для «звонкости».

— Не более?

— Не более. И вдруг влетел в общественную жизнь! И тогда воз­ никло его знаменитое выступление против президента Соединенных Штатов... Кто же это был?

— Где это было? В Москве? На профсоюзном съезде?

— Да, съезд профсоюзов... А был — Джимми Картер. И ему было поручено обругать Джимми Картера, что он с удовольствием и соби­ рался сделать. И советовался — как, в том числе со мной. Искал ин­ тонацию, в которой он это сделает. И выбрал, по-моему, неудачную интонацию Гарри Хотспера (роль Стржельчика в спектакле «Ген­ рих IV». — А.Т.). А мы с ним играли это сотни раз, на многих сценах, и тут, по-моему, на Кремлёвской сцене, он произнёс горячую речь, и результат получился неожиданный. Собрание ошалело, и, конечно, зал аплодировал, но... как Гарри Хотсперу. Когда он вернулся в Ленинград, не зная, победа это или поражение, на проходной лежала телеграмма:

«Стржельчику Владиславу Игнатьевичу. Вы нас не запугаете. Джимми Картер».

— Это вы послали?

— Нет. Никто не знает до сих пор!

— Откуда?

— Из Москвы. Но прелесть заключалась в том, что с этой телеграм­ мой он сам бегал по театру и всем рассказывал... Сам!

Он был всегда возбуждён. И это ещё одна черта артистизма. Воз­ буждён либо возмущением, либо восторгом.

Его выступления на худсоветах... Когда мы сговаривались, скажем, по- серьёзному поставить вопрос о бедах театра и выбирали, кто первый встанет... Наконец надо сказать! Товстоногов не знает, что творится в театре, он оторвался от жизни, мы должны открыть ему глаза!.. И Вла­ дик вставал: «Я первый скажу... Хулиганство!» Все вздрагивали. «Пора, наконец, сказать!.. Вчера!..» Все замирают. «На репетиции иду по сце­ не, наклоняюсь и поднимаю... гвоздь!» Гробовая тишина худсовета.

Товстоногов сопит, закуривает очередную сигарету: «Ну и что, Вла­ дик?..» — «Гвоздь!» — «Ну?!» — «До каких пор на сцене будут гвозди?!

У нас есть спектакли, в которых люди ходят босиком! А если они на­ ступят на гвоздь? Я подобрал этот гвоздь и отнёс его Валериану Ива­ новичу, пусть у него лежит этот гвоздь!» А теперь расскажу... отчего даже хочется плакать, понимая, что его нет, что таких людей вообще мало. А сейчас даже не знаю такого вто­ рого...

Я вспоминаю провальные ситуации разного толка. Например, де­ лается спектакль, о котором в результате расходятся мнения. Товсто­ ногов настроен против, а мы в нём играем и нам... Или делаем спек­ такль, в котором весь театр «дышит» хорошо, но публика не принима­ ет... что-то не идёт! И наконец, и публика принимает, и весь театр, а начальство не принимает. В последнем случае легче всего. Тут актёры друг друга держатся... А вот когда публика не принимает, когда что-то у актёра не получается и было хорошо, а стало плохо...

Вспоминаю много случаев, когда мы сидим наверху и слышим по радио, что идёт «завал», что там, где должна быть реакция, ничего нет.

А мы оба тоже играем в этом спектакле... Владик срывается с места и — «Кошмар! Что такое?..» — бежит по лестнице на сцену, и я бегу за ним, не зная, что он будет делать... Что он делает? Он становится в кулису, ловит взгляд человека, который попал в эту ситуацию, у него, как говорится, «не идёт», и начинает ему показывать большим пальцем «Во!» и шепчет: «Идёт-идёт!.. Хорошо! Во!» И при мне начинает вытас­ кивать сцену.

На артисте может отразиться болезнь, неудачи сегодняшнего дня, трагическое может случиться, как однажды было у Ольхиной — стала говорить текст из другого спектакля. Представляешь?! Такие ситуации на сцене нередки. И Владик при таком повороте событий всегда брал огонь на себя, как он говорил, «беру на сэбя»... Этот «пан католик» брал «на сэбя». «Пан католик» — прозвище, которое ему дал Борис Лёскин. «Спокойно-спокойно...» — шепчет он и начинает выводить корабль из опасной зоны, никогда не сбегая от катастрофы, потому что театральная сцена — это его стихия...

Последнее наше свидание было в больнице, уже после операции.

Тяжёлое зрелище, но тогда ещё обнадёживающее.

— Это на улице Маяковского?

— Да, в больнице на Маяковского. Мы пришли к нему вместе с Наташей (Теняковой. — А.Т.), и Владик был плох, но лучше, чем мы ожидали, потому что разное рассказывали.

— Это когда было?

— Недели через две после операции. Ещё была надежда возвраще­ ния. Ещё не вставал, но рука шевелилась и была очень крепкая. У него вообще была сильная рука, и в этой ситуации тоже. Левая... Мы пожа­ ли друг другу руки. И он сказал: «Да». Много раз повторял. Соответс­ твенно говорить пришлось нам. Что-то рассказывать, что-то спраши­ вать. И на всё — помнит ли он? знает ли он? — на всё в ответ «Да».

Смотрел очень осмысленно, улыбался сколько мог, но... в глазах были слёзы... может быть, от болезни...

— Он явно узнал, кто пришёл?

— Мне так казалось. У меня и сейчас сжимается горло... Как ужас­ но, что мы смертны. Всё гибнет. И потрясающий артистизм, и потря­ сающее жизнелюбие, физическая красота и юных лет, и старости. Кра­ сота Стржельчика просвечивала сквозь любые гримы, как он ни «уро­ довал» себя. Он очень любил грим перевоплощающий и всегда хорошо им пользовался в «уродливых» ролях. Но красота просвечивала всё рав­ но. В этом и была прелесть — в этой двойственности. И всё это обре­ чено на умирание?!

Последнее, что запомнилось, это на всё сказанное — «да». Таким он и был. На жизнь говорил: «Да». И не было у него жизни, кроме театра.

ИЗ ЗАПИСЕЙ АВТОРА Было это на гастролях в городе Горьком (теперь снова Нижний Новгород). В конце семидесятых или начале восьмидесятых годов.

Однажды мы с моим давним другом по университетской студии, на момент гастролей уже принятым в БДТ, Сергеем Лосевым — ещё два безвестных артиста, — набравшись храбрости, подошли к мэтру академической сцены и попросили его пройтись с нами в магазин медицинской техники, чтобы помочь нам приобрести кое-что из не­ обходимых приспособлений для вырывания зубов. Чтобы заработать на хлеб с маслом, нам нужны были элементарные медицинские инс­ трументы для бессмертной чеховской «Хирургии». Работать далее плоскогубцами и кусачкой из слесарного набора, по нашему мнению, означало позорить Большой драматический. Поделившись своей за­ ботой с Владиславом Игнатьевичем, мы вовсе не рассчитывали, что он тут же бросит всё и возьмётся за дело: магазин находился не близ­ ко от гостиницы, хотя и на той же набережной. К нашему восторгу, несколько минут спустя вся компания во главе с «барином» двинулась в путь. Разумеется, мы знали, что хирургические инструменты частным лицам не продаются, но вера в неотразимость чар предводителя теат­ рального дворянства была столь велика, что мы были почти уверены в удачном исходе предприятия. Покровительственно улыбаясь нам, он величественно вышагивал вдоль «по матушке-реке», а мы, гордясь своей причастностью к великому человеку, делали вид, что он бесе­ дует с нами на равных.

Дальнейшее надо было только видеть. Никакой пересказ не пере­ даст этого фантастического праздника покорения нежных сердец. В магазин он вступил французским «королем-солнцем». Улыбка стала просто небесно обворожительной. Там работали, естественно, только женщины, что и определило дальнейшее развитие событий, и, когда его величество Артист попросил разрешения засвидетельствовать своё почтение заведующей, которую почему-то давно не видел, стало ясно, что дело «в шляпе». Нам, его приближённым, оставалось только ждать, когда дамы остынут. Замри и смотри! Думалось лишь об одном: хватит ли денег?.. То, что нам стали предлагать, блестело так, как может блестеть только серебро из подарочного набора царственной особе по случаю тезоименитства. Но в тот момент Стржельчик затмил всё и всех. Он блистал и властвовал безраздельно. Комплименты, шутки, анекдоты сыпались из него как из рога изобилия. Владислав Игнать­ евич заговорил их так, что, вполне вероятно, заведующая магазином могла уверовать и в дальние родственные связи. Во всяком случае, общие знакомые в столице нашего отечества отыскались без всякого труда.

Мы могли купить всё, да только сила обольщения была сверх воз­ можностей нашего кошелька. Взяли что могли.

С этими инструментами мы работали на эстраде много лет. По ду­ рости моей, правда, один из них сломался, так как был применён в хозяйственных целях.

Кстати, в этой инсценировке, ещё со времени университетского театра, участвует и жилет от костюма моего батюшки. После его кон­ чины взял себе. Чуть ушили... А расшивать уже нельзя. Не получится.

ИЗ БЕСЕДЫ С ТАТЬЯНОЙ РУДАНОВОЙ Весна 1996 года, БДТ. Гримуборная № — «Пылкий влюблённый» — это последнее моё воспоминание о нём. Актёры износили костюмы, мы начали шить их заново. И вот, кроме того, что я его в гардеробе видела, когда он впервые назвал меня Танечкой, мы последний раз разговаривали с ним на пример­ ке в начале февраля. Там, в мастерской на фабрике ещё висел фрак на манекене. Они шили ещё просто для клиентов, для жизни. Я го­ ворю: «Может, вам фрак сделать или смокинг?» — «Нет. Вот Нико­ лай Константинович сделал себе смокинг и умер». Понятно, о ком говорю?

— О Черкасове или Симонове.

— Говорит: «Я не буду никогда себе делать смокинг». И заказал себе просто чёрный костюм. У него до этого никогда не было чёрных, любил синие...

— Для жизни?

— Да. А потом, после последней примерки, от готового чёрного костюма он отказался. Что-то ему в нём не понравилось.

— Это уже когда заболел?

— Да, когда заболел. Я уже приехала выкупать театральные костю­ мы... Хочешь, я тебе их покажу? Они у меня висят до сих пор... Но я не думаю, что чёрный цвет так на него подействовал.

— Может, ему уже всё равно было.

— Нет, не всё равно! Ты что, с ума сошёл? Мы же ткань выбирали до потери пульса. Чёрный сшили очень красивый.

ИЗ БЕСЕДЫ С МАРИНОЙ АДАШЕВСКОЙ 12 мая 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Пришла к нему примерно через неделю после операции в Поле новский институт.

— Входите и что видите?

— Ой! Он лежал у окна... Чуть подальше... Там ещё лежали раненые ребята из Чечни... Он был розовенький и потерянный. Потерянный Владик?! Разве такое можно было себе представить?! Один глаз открыт, другой — еле-еле. И куда он смотрел? Я не знаю.

— Я помню этот глаз, пытающийся понять...

— У него скользнула улыбка... Я ему: ты хорошо выглядишь, Владик, вот сладкое, вкусное...

— А что сладкое?

— Мусс ягодный. Тут же сказала, что звонил Алексей, просит при­ вет передать, поцеловать...

— Это он ведь помог когда-то вашему сыну поступить в институт, в Первый медицинский?

— Да. Одного балла не хватило. Алексей помнит это.

— Он в Германии врачом работает?

— Какое там!.. При театре работает. В костюмерном цехе. И дав­ но.

— Ба! Я и не знал об этом... Ну ладно. Вернёмся в палату.

— Перед тем, как идти к нему, я, наслышавшись разного, накачала себя...

— Валерьянкой?

— Не только. И феназепамом, и ещё чем-то. Я не хотела выдать себя. Больной ведь проверяет глазами.

— И родные тоже смотрят.

— И родные, а больной — особенно. Поэтому, когда мы с Люлей вышли из палаты, я ей сразу: «Да нет, что ты? Всё слава богу!» Опера­ цию же долго не решались делать.

— А вы как считаете, надо было?

— Я считаю — да. Надо. Конечно, у Люды была сложная ситуация.

Она женщина очень сильного характера и твёрдая в своих позициях, но когда дело касается близкого человека... Я бы тоже не знала, как поступить. Мой-то взгляд — со стороны... Совсем недавно у Миши Данилова другая ситуация была. Он был в полном сознании и сам го­ ворил: «У меня теперь игра — сколько ухвачу от жизни?» И он при этом жил относительно полноценной жизнью.

— Насколько можно...

— И понимая, что к чему.

— Так что же вы шептали ему, Стржельчику, когда склонились?

— Что он серебряный бобёр. Что он из Красной книги. И что даже после операции он всё равно хорош... Прощаясь, целовала руки. Я зво­ нила-то каждый день, но общалась больше с Марочкой и думала толь­ ко, выдержит ли Люля.

— Больше вы у него не были?

— Не была.

ИЗ БЕСЕДЫ С НАТЕЛОЙ ТОВСТОНОГОВОЙ 26 мая 1997 года.

Петровская набережная, дом 4/ — Вы общались семьями?

— Не часто. Обычно в дни рождения. После смерти Славы я чаще заходила к Люде. Вечерами слышала, как она плачет.

— Из вашей квартиры было слышно?

-Да.

— Владислав Игнатьевич порой взахлёб рассказывал всякие неве­ роятные истории. Скажите, он любил «приврать» в своих рассказах?

— Не более, чем другие, и даже меньше других. Я бы не сказала, что он был большой фантазёр. Нет. В меру. Знаю актёров, у которых это развито значительно больше.

Любил делать что-то доброе людям, и сам факт этого ему очень нравился. Делал легко и многим. А ведь для многих такие «админист­ ративные одолжения», связанные со всякого рода прошениями, были очень трудны. Мне, например, легче было его попросить, чем того че­ ловека, с которым я, может быть, более близка была. Эта особенность очень серьёзная.

— Какие у него были отношения с Георгием Александровичем?

Дружеские или, скорее, тесные профессиональные?

— Для Гоги он был лёгкий актёр. Он легко с ним работал и ценил его. Ценил его трудоспособность и актёрскую податливость.

— Как он отнёсся к тому, что Стржельчик вступил в партию?

— Жалел его. Считал, что ему это не нужно и в его возрасте это поздно. Запоздалое решение. Гога считал, что это надо было делать, как сделал Лавров, то есть во время войны, или совсем не делать.

— Какие ещё черты таланта в актёре Стржельчике могли нравиться Георгию Александровичу?

— Дар перевоплощения. За что и считают актёра хорошим. Это ведь совсем определённая черта. За это Гога ценил всех артистов — именно по способности перевоплотиться, по степени перевоплощения.

— А с кем из артистов Георгий Александрович находился в дружес­ ких отношениях — в полном смысле слова?

— С Копеляном, Юрским, Лавровым, Басилашвили. Правда, с Юр­ ским — до момента его перехода в режиссуру.

— Но, насколько я понимаю, такие отношения на артистах не от­ ражались?

— Абсолютно. Это ему было не свойственно, и, например, у Жени было сложнее существование в этом смысле. Гога мог ошибиться, как всякий человек. Но профессиональные отношения с личными ни в ка­ кой мере в театре не были связаны.

— А когда начиналась совместная работа Товстоногова и Лебедева, они могли продолжать её и дома?

— Только общие вопросы могли какие-то обсуждать и делали это, но конкретно о роли - ни слова! Этого почему-то никогда не было, никогда.

— Рассуждали только об атмосфере спектакля?

— Да... Он вообще считал, что у Жени нюх ищейки... Когда Санд­ ро начал ставить «Тоот, другие и майор», он предупредил его: «Только оставь Женю в покое. Тут безумно трудно определить жанр, а у него колоссальная интуиция. Ты дай ему самому этот жанр определить, и у тебя всё встанет на место. Он сам интуитивно выйдет».

— А у Стржельчика была интуиция?

— Конечно. Как у всякого хорошего артиста. Речь идёт только о степени.

— Полагаю, что по молодости они собирались вместе чаще нас?

Можете вспомнить какой-нибудь смешной случай?

— Случай? Был... Когда ставили «Три сестры», Женя был в Ки­ шинёве на съёмках. Приехал на премьеру и привёз оттуда бочонок с каким-то очень крепким и шикарным вином. К слову сказать, он дол­ жен был играть Чебутыкина, но его отпустили на большую роль в кино.

Посмотрев спектакль, Женя был страшно взволнован и позвал всех участников к нам домой на вино. Вот здесь и началась дикая вакхана­ лия. Вино оказалось хуже любой водки, то есть очень крепкое, и все невероятно перепились. Одна артистка через стол укусила Женю за губу, и хлынула кровь. У него от боли мгновенно озверело лицо, а я ему шепчу: «Ты не злись, ты сам их пригласил и улыбайся, кусаются гости или нет!» Потом из-за ревности одна расцарапала щеку другому, а тому завтра играть спектакль, и он тоже дико обозлился. Третья актриса сор­ вала мне все шторы. А Юрский в это время с кем-то разговаривал и даже не повернул головы, так был увлечён беседой. Всё кругом летит, а он даже глазом не моргнёт. Я рядом сидела, и меня это просто изу­ мило.

Потом стали бить посуду. Подошёл ко мне Стржельчик: «Натела, останови! Вам завтра не с чего будет есть!» Остановить уже было нельзя, но он всё-таки бегал между ними и полукричал-полупричитал: «Что вы делаете? Делайте, что хотите, но не бейте посуду! Прекратите!» Он был единственный человек, который старался их как-то урезонить. Очень смешная история, и словами трудно передать.

— А муж как всё это пережил?

— Ну, он как хозяин и пил меньше, да и я рядом была. А уж когда его укусили, то ему совсем не до веселья стало. Гога почему-то позже приехал и, когда вошёл, уже увидел «поле после Мамаева побоища»...

Расслабились невероятно. Стржельчик тоже был крепко навеселе, но как человека аккуратного этот разгул его сильно бесил.

— А что ещё, помимо аккуратности, отличало его от других артис­ тов?

— Импозантность. Ему казалось, что его профессия должна соче­ таться с внешним видом... Так мне кажется. У Жени, например, взгляд противоположный. Он и одевается как ему удобно.

— Георгий Александрович многое знал об актёрах?

— Конечно, но многое о них тоже не рассказал бы.

— В театре много фальши? В самих артистах? В профессии? Если есть, то в чём?

— Наверное, в профессии что-то заложено. Полно самолюбия, рев­ ности, тщеславия и зависти. Зависти профессиональной. В жизни пов­ седневной, бытовой люди могут и не завидовать, но именно профессия обостряет некоторые чувства. И Гога был склонен прощать эти черты, поскольку считал, что профессия эта — больная профессия. И Слава тоже не был лишён этих качеств.

— Как вы думаете, Стржельчик хотел быть руководителем театра после кончины Георгия Александровича?

— Точно не знаю, но думаю — да.

— А Евгений Алексеевич?

— Нет. Он никогда об этом не думал.

— А если бы предложили?

— Не знаю, но даже разговоров на эту тему не было. Надо спро­ сить...

— Вероятно, его беспартийность была некоторой помехой для пред­ ложений такого рода.

— Евгений Алексеевич отказывался вступить в партию, мотивируя тем, что он религиозный человек и отец его был человеком духовного звания. Его поступление в партию меньше волновало Смольный, чем Гогино. Женя ничем никогда не руководил. Но привлечь всё-таки хо­ тели... А на меня однажды донос написали, что ходила в церковь, ког­ да мы были на гастролях в Сочи. Я и вправду ходила. Здесь, в Ленин­ граде, не видели, хожу или нет, а там одна была дорога в храм.

— Свои же донесли?

— Конечно. И в Ленинграде вызвали в КГБ Гогу, а не меня.

— И что?

— Он сказал: «Она взрослый человек. И если у вас открыта церковь, то как раз только туда она и может ходить — она не служит и не пре­ подает в учебном заведении, не работает. И ни на кого не влияет». На что они ответили: «Она на весь город влияет!» Кошмар! Это было на последних гастролях в Сочи.

— Я уже работал в театре... У меня странное сложилось впечатление:

когда человек ещё живет, нам кажется, что мы многое о нём знаем.

Как только его не станет, сразу исчезает вместе с ним и почти вся информация. Не куда пошёл, что сказал и что сделал, а другое, то, что, казалось бы, знаешь и можешь описать — это же рядом, вот-вот, и можно дотянуться, — но описать, оказывается, можно только живого.

Краски у портрета по воспоминаниям становятся совсем другими...

Скажите, а какие его роли для вас остались самыми яркими?

— Мне нравились «Цена», «Пылкий влюблённый» и ввод в «Ме­ щанах».

— За то время, что вы знали его, он изменился как человек?

— Нет. Слава всегда оставался Славой. Метаморфоз не было.

— А у других артистов были? Изменения, насколько я понимаю, могли и не сразу стать заметными, то есть накапливаться постепенно, от премьеры до премьеры. Порой уловить что-то можно, только появ­ ляясь в театре через значительные промежутки времени.

— С Юрским, пожалуй, когда он заинтересовался режиссурой. Гога его очень любил, именно как артиста. После перехода в режиссуру про­ изошли какие-то изменения в общении.

— Юрский «потерял» на этом?

— Мне, кажется, очень. Очевидно, актёрство перестало быть ему интересным, и это потеря. Жалко.

— Вы слышали что-нибудь о творческих мечтаниях Владислава Иг­ натьевича?

— Никогда. При мне только Ковель открыто подала заявку на «Визит старой дамы». За всю жизнь это был единственный случай, когда она ста­ ла говорить, что «умирает», мечтает и хочет. И Женя за всю жизнь ни про одну роль, кроме короля Лира, с Гогой не говорил. Мне лично Женя иногда говорил, что хочет сыграть Фамусова, и считал, что больше к этой роли подходит, чем другой артист. Но говорил только мне. А у Гоги кроме Лира ничего не просил. И то сказал ему не впрямую. У него такая манера есть: вдруг начинает над чем-то работать, причём в театре никто не соби­ рается эту пьесу делать, а он погружается в этот материал, и нет даже осо­ бого стремления к реализации. Так он занимался «Грозой». Конечно, ему хотелось поделиться. И возникал разговор на тему, что и как. Ну а Гога ему на это: «Женя! Сколько ты ни работаешь, я „Лира" ставить не буду.

Для меня спектакль Питера Брука закрыл эту тему. Ничего интересней бруковского спектакля придумать не могу. Мне это так понравилось, что придумать лучше не могу». То есть не то чтобы: «Дай мне играть Лира!», нет, заводил разговоры вокруг да около, и на этом всё кончалось.

— А Стржельчик не осмеливался просить?

— Может быть, тоже как-то так, но не впрямую.

— Стржельчик ведь тоже хотел сыграть Лира.

— Да?! Но Гоге не говорил. А если бы Гога и ставил, то дал бы Жене.

— А что Георгий Александрович хотел поставить и не поставил, не успел?

— «Закат» Бабеля.

— И у него уже были какие-то намётки?

— Да. Он очень много лет хотел это поставить.

— И тоже с Евгением Алексеевичем?

— Да... Но Женя почему-то в тот момент отказался, и было пред­ ложено Стржельчику.

— А после смерти Георгия Александровича Лебедеву уже не пред­ лагали?

— Не предложили. Если бы предложили, он сам бы выстроил роль и вокруг себя всё бы организовал. Он бы и делал спектакль. И «Закат» бы состоялся.

— А Стржельчик сам себя «за волосы» не вытащил бы?

— Нет. Этого кроме Жени никто не может. Только у него есть такие способности — сделать самому.

— Вы видели тот, воронцовский, прогон спектакля для членов худ­ совета?

— Нет, и не хотела. Дать Воронцову постановку спектакля, который хотел поставить Гога, — это была ошибка. Гога и Воронцов — совсем не одно и то же... Это мне было удивительно.

— А «Коварство и любовь» Георгий Александрович сам не хотел ставить?

— Он с самого начала хотел, чтобы ставил Чхеидзе.

— А кроме «Заката»?

— Всю жизнь очень хотел поставить «Вишнёвый сад». Обожал эту пьесу, но считал, что у него нет Раневской. Он всегда придерживался правила: нет артистки — не надо ставить, нельзя давать тому, кто под руку попался.

— Как он относился к Светлане Крючковой?

— Очень её любил и считал талантливой, но... не её роль. Считал, что нельзя подводить прекрасную актрису. И все Раневские его не устраивали, даже Фрейндлих, она у него должна была сыграть Шар­ лотту.

— Почему Георгий Александрович ни разу не вышел на сцену как актёр?

— Считал, что режиссёр не должен этого делать.

— А тянуло его на сцену?

— Не знаю. Знаю только, что делать он этого не хотел.

— И в кино сниматься не мечтал?

— Что-то предлагали ему. Но он даже смеялся. Вот ставить в кино хотел, но боялся на долгий срок оставлять театр. Тогда были очень большие сроки производства в кинематографе.

— И что же он хотел ставить?

— Гоголя, «Мёртвые души». У него был очень хороший сценарий.

— А в театре этот проект не мог бы состояться? Не было разгово­ ра?

— Думал. Могло быть. Но хотел делать в кино. Самое малое на это ушёл бы год. А за год театр развалится.

— Когда это обсуждалось?

— Начало семидесятых... Точные даты в голове не держу.

— Возвращаясь к Стржельчику, как вы думаете, без общественной работы он мог бы жить? Занялся ею случайно?

— Мне кажется, она нравилась ему.

— Скажем, для многих стало неожиданностью хождение в полити­ ку и общественную жизнь Олега Басилашвили. Артист в этой сфере возник как-то сразу, без предварительного «замеса».

— Но у него был очень сильный внутренний заряд на демократию и протест против насилия «того» времени. Заряд уже существовал и поэтому выстрелил...

— Как пробка из бутылки шампанского.

— Для меня это не удивительно. У нас с ним бывали длинные раз­ говоры. Он интересный и своеобразный человек.

— Артисты — предсказуемые люди?

— Очень разные, но в большинстве — нет, непредсказуемые. Руко­ водство должно быть предсказуемым.

— Лавров предсказуем?

— В каком-то смысле — да, поэтому ему и доверяют руководить.

Он не будет шарахаться из стороны в сторону, и он справедлив. Этими качествами он обладает больше других. Но вообще актёр не должен руководить. Если бы Женя был моложе, он не должен был бы работать в театре, которым руководит артист. Руководить должен режиссёр.

ИЗ БЕСЕДЫ С НИНОЙ ОЛЬХИНОЙ 11 марта 1996 года, Каменноостровский проспект, дом — Приятное воспоминание детства?! О, Андрюша!..

— Неужели нет ничего?

— Нет... Не могу сообразить...

— Игрушка? Коробочка конфет? Луч света в окне? Цветы на подо­ коннике? Поездка на дачу?

— Дача. Дача, дача... да.

— Вы снимали дачу?

— Бывали в Сиверской... Это и река, и поле, и цветы! Ромашки.

Это было замечательно... Но главное — река!

— Сколько вам было?

— Маленькая была...

— Лет пять-шесть?

— А может быть, восемь-десять. Мы и снимали дачу там, и просто бывали у знакомых.

— А запомнилась больше всего река?

— Река.

— Вы любите воду?

— Обожаю.

— Смотреть на воду?

— На воду и на огонь.

— А самое приятное воспоминание о студии?

— А там всё было прекрасно.

— Ну самое-самое! Первый выход на сцену? Первые цветы, пода­ ренные вам?

— Нет... не знаю. Не знаю.

— Ну как же так?!

— Да всё было...

— А первый роман? В студии были романы? Не у вас именно, а вообще?

— Не знаю... Были, кажется. Потом женились... Да, три пары потом поженились.

— Ну так что же самое приятное? Забыли?

— Андрюша, не знаю...

— Сколько лет вы учились?

— В ноябре сорок третьего поступили. Сорок четвёртый, сорок пя­ тый, сорок шестой... В январе сорок седьмого только закончили... Не пытай меня, не знаю.

— А самое неприятное воспоминание?

— О! Конечно, война! Самое страшное в жизни. Когда произносят «блокада», у меня в горле и в груди подпирает что-то...

— Холод?

— Холодно. Голодно... И всё-таки, знаешь, в войну был другой страх.

Сейчас страшнее. Сейчас выйти зимой в темноту страшнее, тем более что и убежать уже не могу. Тогда люди были намного открытее...

Помню, когда пошёл первый трамвай, я стояла на остановке — мне надо было ехать куда-то. Думала: какое счастье — сегодня не надо идти, можно доехать! Подошёл трамвай, и я не смогла войти — ногу не мог­ ла поднять на ступеньку. Рядом стоял какой-то военный, он взял меня двумя пальцами и поставил на ступеньку. Мне было так стыдно, так стыдно! И он заметил, вероятно, это и убежал сразу в конец вагона.

— Это вы ещё в школе учились?

-Да.

— Значит, первый трамвай — радостное воспоминание? Или может таким быть?

— Как тебе сказать?.. Время было страшное... Я ходила к моей быв­ шей няньке. Это от Третьей Красноармейской на Невский проспект.

По дороге, около Технологического института, проходя бульвар, мне надо было переступить через шестнадцать покойников... У нас даже в парадном лежал покойник. К счастью, он лежал головой за дверь...

— Трупы подолгу лежали?

— Очень. Некому было убирать. Некому. Знаешь, я училась в шко­ ле на Первой Красноармейской. У нас был прелестный учитель, и он всегда говорил: «Вы, пожалуйста, запоминайте с первого раза, потому что повторить у меня не будет сил». И он умер у нас на уроке...

— Что он преподавал?

— Математику. Умер... И самое ужасное, что никто этого не испу­ гался. Все быстренько встали и побежали в столовую: зато мы первыми займем места... Была переоценка всего-всего...

— Как его звали, не припомните?

— По-моему, Александр Александрович. Он входил в класс и са­ дился за свой стол прямо в пальто... Он говорил медленно и доходчиво...

Страшно.

А однажды я получала по карточкам на себя и на маму кокосовый жир. Мне положили его в банку... За продуктами ходила я, а не мама...

пятьдесят грамм мне должны были довесить, так как всё в банку не уместилось, и вот, когда я получала эти пятьдесят грамм, кто-то схватил мою банку и убежал. Украл. Я бежать за ним всё равно не могла, не было сил... Это был наш паёк на месяц! И странное было состояние — я шла домой, плакала, но слёз не было. Не было слёз! Только а-а а-а-а-а-а... Я пришла домой и сказала: «Мама, у меня нет ничего, толь­ ко это. Пятьдесят грамм». Вся надежда была только на тепло. У нас стояла красивая белая печка, и туда входила труба от буржуйки... При том, что такое случалось, люди всё равно относились друг к другу ина­ че, чем сейчас. Сейчас какое-то потребительское отношение, а тогда уважительное было. Несмотря ни на что!

— Когда же это кончилось?

— Что?

— Уважительность.

— Постепенно-постепенно — и вдруг всё кончилось, сошло на нет.

К сожалению.

— Неужели эпоха, которую мы называли тоталитарной и в которую мы с вами жили, больше располагала к уважению между людьми, чем сегодняшняя, когда все свободны?!

— Нет, просто тогда ещё оставалось много людей из «бывших», как говорится. Они-то и поддерживали достойный, присущий им нравс­ твенный климат. В этом всё дело...

После дебюта в «Бесприданнице», где Хариту играла Анна Бори­ совна Никритина, я, по существу, вошла в их дом. Там бывали Нико­ лай и Борис Эрдманы, Меггер и Юрий Герман, Зощенко, Ахматова, Берггольц, Эйхенбаум... Сидишь, стоишь с ними рядом и слушаешь...

Читали стихи и пьесы, слушали пластинки. Андроников читал свои рассказы... Я общалась с ними, имела право слушать, что они говорят...

О Есенине говорили так, будто он только что вышел за дверь... Я была среди них... Это был дом Мариенгофа. И это был мой второй дом.

ИЗ БЕСЕДЫ СО СВЕТЛАНОЙ КРЮЧКОВОЙ Сентябрь 2004 года.

Апраксин переулок, дом — Где ты родилась?

— В Кишинёве.

— И что заканчивала?

— Школу-студию МХАТа.

— Кто педагоги?

— Василий Петрович Марков, художественный руководитель курса, профессор, заслуженный артист. Владимир Николаевич Богомолов, Евгения Николаевна Морес, которая работала ещё со Станиславским.

И Евгений Вениаминович Радомысленский. А на втором курсе у меня педагогом был Грибов — мы с ним делали отрывок из «Коварства и любви». У нас студия тогда полна была мастеров, мы всё время с ними общались, в том числе и с Массальским, и с Тарасовой.

— Это какие годы?

— Шестьдесят девятый — семьдесят третий. Топорков был предсе­ дателем приёмной комиссии, когда я поступала. Представляешь, Васи­ лий Осипович Топорков?! А выданный диплом у меня подписан Гиа­ цинтовой.

— Теперь такой необычный вопрос: самое приятное воспоминание детства, раннего детства?

— У меня детство было тяжёлое.

— Ну, всё равно, может быть, есть какое-то приятное воспомина­ ние? Например, Мария Александровна Призван-Соколова помнит, как открывает глаза, а в комнате солнце и цветок на окне. Вот эта самая ранняя картинка и стала самой приятной...

— К сожалению, у меня с детством связаны самые неприятные вос­ поминания.

— Ну что-то должно сохраниться и греть душу?

— Даже не могу представить.

— Тогда любое раннее воспоминание, пусть будет восемь или девять лет...

— Самое не то что приятное воспоминание, а приятное состояние, которое у меня было, но уже не в детстве, а в юности, мне уже было тринадцать лет... Мы переехали в новый район...

— В Кишинёве?

— Да. Тогда только вышел фильм «Человек идёт за солнцем», и там была музыка Таривердиева, тогда ещё совершенно новая, а у нас была пластинка с этой необычной, странной музыкой, там ещё и песня была...

И вот вечером, когда уже солнце на закате, темнело кругом и зажигались звёзды, я смотрела через дорогу на соседний дом. Там напротив моего окна, на этом же этаже, жил какой-то молодой человек, и я всё время за ним наблюдала. С нетерпением ждала вечера, чтобы на него смотреть.

Я его совершенно не знала и поэтому сочиняла его жизнь. Придумы­ вала, какой он есть. Он тоже в полумраке всё время существовал там у себя, и у меня в комнате был погашен свет, и я садилась и фантазиро­ вала...

— И играла эта пластинка?

— Играла эта пластинка, да. Возникало такое сильно романтическое настроение, предвкушение, предчувствие чего-то необыкновенного в жизни, чего-то настоящего, чего-то большого, почему-то вот с этим че­ ловеком связанное, который был за тем окном... И я очень долго созна тельно отодвигала от себя встречу с ним на улице. Не хотела его видеть при дневном свете. Неожиданно потом увидела через год и сильно разо­ чаровалась. У меня пропал весь романтизм по отношению к нему.

— Так целый год продолжалось?

— Да. А он даже не знает...

— И не узнает никогда.

— Нет.

— А страшные воспоминания?

— Они всегда существуют. Моё первое воспоминание как раз и оста­ ется страшным. Первое воспоминание детства у Призван-Соколовой — это цветок на окне, а у меня страшный сон: как будто в дом врываются люди, уничтожают всю мою семью, а я прячусь в каком-то сундуке. И в этом сне я не иду на защиту кого-то. У меня бывают такие сны — я нико­ го не защищаю, я боюсь. За это и не люблю эти сны, не люблю себя в этих снах. И у меня страх — эти люди олицетворяют для меня вообще весь мир, если хочешь. Я боюсь людей, я боюсь мира, я люблю за закры­ той дверью сидеть. Вот три двери у меня, три замка разной хитрости, и я люблю находиться внутри, я себя чувствую свободно.

— Почему три двери?

— Я люблю. Я должна быть уверена в безопасности.

— За тремя дверями? Это буквально?

— Буквально.

— Эта цифра тебя успокаивает.

— Да, если хочешь.

— А эти люди как-то связаны с тобой? Или просто уголовники, террористы, фашисты из кино?..

— Это люди, перед которыми я бессильна. Ощущение чьей-то гру­ бой, совершенно примитивной силы и бессилия перед ней. Грубая при­ митивная сила и ощущение своего собственного бессилия.

Я, прежде чем ложусь спать, должна убедиться, что у меня всё за­ крыто на замок, и так всю жизнь. Никогда не сплю без света. Всегда, всю жизнь сплю со светом. И я успокоилась, только когда узнала, что Олег Иванович Борисов, царствие ему небесное, тоже всегда спал со светом. Некоторые люди хорошо видят в темноте. Я темноты боюсь, я ничего не вижу, мне в темноте начинают мерещиться какие-то люди и голоса, и если кто-то в таких случаях специально идёт на контакты с ними во сне, то я не хочу. Я отгораживаюсь. Включаю свет, музыку, начинаю что-то писать, думать, чтобы в это не погружаться.

— А вообще не было такого ощущения, что в тебе такая чувстви­ тельность заложена, что ты можешь слышать гораздо больше, чем обыч­ ный рядовой человек?

— Да. Я Рак по гороскопу. Это самые интуитивные натуры, и более того, там написано, что некоторые из Раков к семидесяти годам ста­ новятся пророками.

У меня есть ощущение, что во сне для меня люди проясняются.

Пронзительное ощущение прояснения человека во сне. Вот мне кажет­ ся, что он такой, и вдруг во сне мне снится какая-то ситуация, в ко­ торой он ведёт себя вполне определённым образом, и меня пронзает мысль, например: зачем тебе этот чужой человек? Хотя на тот момент он для меня самый родной, и всё вокруг говорит о том, что всё наобо­ рот. Но это ощущение, которое приходит во сне, — оно у меня всегда самое верное. Сартр говорил, что он самую яркую жизнь прожил в кни­ гах. Надо сказать, что я в своём выдуманном мире живу значительно ярче, чем в реальности. Я жалею о том, что не могу свои сны снять, зафиксировать. Если бы я умела рисовать, я бы рисовала что-то, пото­ му что передо мной проходят потрясающие картины. Но не дал Бог.

Во сне ко мне приходят и стихи. Я сплю, а они приходят. Тогда надо зажечь свет и быстро записать. Они приходят во сне, только во сне.

— Вот ты говоришь, что твоя внутренняя жизнь в снах гораздо ярче и, стало быть, интереснее. А чем тебя расстраивает наша жизнь, кото­ рую все считают настоящей?

— Я устала от неё.

— От нашей обычной жизни? Но что конкретно утомляет?

— Я не вижу ничего для себя нового.

— Нового в текущий момент или в перспективе?

— Нового в людях. Мне кажется, что я уже знаю всё плохое и всё хорошее, что есть в людях. И если бы не мои дети, может быть, меня бы тут ничто не держало.

— Ты хочешь уйти из этой жизни?

— Иногда да. Во-первых, там больше людей, которые мне близки по духу, чем здесь. Там я знаю, с кем я могу сидеть за столом... Я знаю, что если человек захочет уйти, он уйдет сам, не надо руки накладывать...

Весь мой шум и гам и тарарам — это борьба за то, чтобы тут остаться, по эту сторону жизни. Как ни смешно и странно и парадоксально это для тебя звучит, но я цепляюсь за всё, что здесь нас держит.

— Вернёмся к школьным годам. Почему ты стала артисткой, собс­ твенно говоря?

— Знаешь, что касается школы... У меня в детстве была любимая сказка — как мне потом сказал папа, «Гадкий утёнок», — я не знала, что я очень в неё сильно поверила... Всё в жизни не случайно. Малень­ кой всех близких я заставляла каждый день читать мне вслух «Гадкого утёнка» и показывала им нужные страницы, ещё не умея читать. В де тстве меня очень сильно дразнили, я была рыжая и росла очень оди­ нокой. С тех пор не люблю слово «коллектив». Всегда себя в нем не­ уютно чувствую.

Я, например, гораздо уютнее чувствую себя в гримёрной, в малень­ кой компании, нежели в ресторане на банкете. Когда рядом несколько человек, своих, близких, для меня это нормально. Поэтому, если с кем то собираться посидеть, я хочу, чтобы встреча состоялась у меня или у кого-то дома. Иначе я не могу расслабиться. И собственно говоря, всю юность и всю школу я себя так и ощущала одинокой. Но опять-таки какой-то странный парадокс. При подобном внутреннем ощущении все говорят: «В тебе столько оптимизма, столько жизни!» Я просто этот настрой разрабатываю. Как нарабатывают мускулы, так я нарабатываю в себе оптимизм изо дня в день. Я действительно над этим работаю, иначе бы уже всё было за чертой... Наверно поэтому, перебарывая себя, цепляясь за жизнь, я и пошла на сцену.

— Если одиночество комфортно, почему ты выбрала такую публич­ ную профессию?

— А мне хотелось доказать окружающим, потому что меня очень обижали в юности, — мне хотелось доказать, что я лучше, чем они.

Потом, у меня в пятнадцать лет появилось ощущение, что меня ждёт совершенно необычная судьба. Оно ни на чем не было основано. Так мне показалось, и всё. Представляешь, девочка пятнадцати лет говорит себе: весь город живёт так, а я буду жить совершенно иначе. И уверена в этом.

— Так оно и получилось.

— Так оно и получилось. Откуда это? Я не знаю.

— Ты верила в Бога?

— Никогда. Нет, никогда. Я верила только в труд. Мой папа внушил мне это. Он был человек очень жёсткий, он был майор СМЕРШа, сле­ дователем, при Сталине.

— Военный человек.

— Следователь Комитета государственной безопасности. Но со мной обращался мягко, ведь я была очень болезненная. Зато брату и сестре доставалось серьёзно.

— Вас трое было в семье?

— Я маленькая была, никому не нужная.

— Младшая?

— Младшая. Папа всегда повторял мне: «Без труда не вытянешь и рыбку из пруда». Я на него злилась чудовищно за эту «рыбку из пруда», но теперь я повторяю это своим детям. Я твержу им, что «хочу» — это глагол действия. «Я хочу» значит «я делаю», а «я сижу и хочу» значит «я не хочу, я плохо хочу». Я верила в то, что, если человек чего-то очень хочет, он сможет. И сейчас знаю: если подросток сегодня что-то силь­ но хочет, он этого добьется. Пускай не в двадцать пять, не в тридцать, но в сорок! Человек всегда добивается того, к чему он идёт. Если он идёт целеустремлённо и последовательно. Я в это вот верила. Ты меня спрашиваешь, верила ли я в Бога? Вроде я тебе говорю — не верила, а с другой стороны, я тебе говорю про какие-то совершенно мистические вещи. Про мир моих снов и предчувствий... Может быть, это и было Богом. Вообще, что такое Бог?!

— А с мамой у тебя были хорошие отношения? Мама домохозяйкой была?

— Нет. Мама работала начальником первого отдела — кадровиком.

Она прошла всю войну, правда, она служила при штабе. С семнадцати лет, с сорок первого года до сорок пятого, она была на войне. И там они познакомились с папой. Я папу боялась. Мама была мне ближе, но у нас никогда не было откровенности с ней, никогда. Она была человек скрытный. И это при внешней весёлости. Играла на гитаре, пела. Если в их взрослой компании, в их кругу собирались на какой-то праздник, то это был почему-то всегда наш дом. Именно у нас они собирались, и она обязательно пела. Чаще всего «Цыганочку». Играла на семиструнной гитаре. Я тоже теперь уже играю немножечко на се­ миструнной гитаре. Мама была красивая на самом деле, у меня есть фотографии... При том, что у неё не было высшего образования, а у папы было два, она всю жизнь очень грамотно писала. Как я теперь знаю, грамотность — это врождённое свойство... И праздник в доме шёл от мамы, а обязательность от папы. А растила нас, как я теперь понимаю, бабушка, потому что мама с папой работали. Мамина мама курила «Беломор». Маленькая сухонькая старушка, для меня она всег­ да была старушка, хотя теперь я понимаю, что тогда она была такого же возраста, как я сегодня. Она всегда была с узлом на затылке и с «беломориной» в зубах, прекрасно вязала, великолепно готовила и пек­ ла пироги. Любила мою старшую сестру, а меня всячески гоняла. Но она нас вырастила. У нас был маленький дворик и одноэтажные дома в этом замкнутом дворике...

— Одноэтажный дом?

— Да, южный дворик. Мы там жили долго, тринадцать лет, потом переехали. У нас шелковица валялась под ногами, розовая, белая и чер­ ная. И мы её ели сколько хотели. Во дворе ещё росли абрикосы. Нас было одиннадцать семей во дворе, трое мальчиков, а остальные девоч­ ки. Печное отопление, и три комнаты у нас анфиладой шли.

— Шелковица — это ягоды?

— Да, она белая, черная и розовая бывает.

— Вкусная, сладкая что ли?

— Сладкая, вкусная.

— Из неё варенье можно делать?

— Можно всё делать, конечно. Она похожа на ежевику. У нас ог­ ромные акации росли на улице, клёны огромные, тополя, орехи. Этого всего было навалом. Просто нормальный старый город, никакой опас­ ности. Не так, как сейчас, — выйти на улицу страшно.

Мы были предоставлены сами себе. Сначала играли в «казаки-раз­ бойники», потом всем двором стали играть в настольный теннис с утра до поздней ночи. Потом стали выпускать какую-то стенгазету. Очень дружно жили. В футбол играли, девочки против трёх мальчиков. У нас хороший был, очень дружный двор. Там у нас жили евреи, гагаузы, молдаване, украинцы, русские. И мы никогда не спрашивали, кто какой национальности, мы этим не интересовались. И в первый раз увидела, что люди обращают на это внимание, когда попала сюда, в Россию. На юге этого не было. К сожалению, сейчас это везде есть. А тогда для нас были люди и люди. Плохие и хорошие.

Через какое-то время мы переехали в новый район. Я помню, Хру­ щёв приезжал к нам. Наш новый дом стоял на перепутье — одна до­ рога вела на кладбище, а другая на стадион. Тогда возили покойников на грузовиках, в открытом гробу, обязательно шёл сзади оркестр, родс­ твенники. А мы, глупые дети, обязательно забирались на крылечко, чтобы посмотреть на покойника — кого везут, а потом пристраивались в хвост процессии и шли до самого кладбища. Там было много сирени, и для меня сирень на всю жизнь осталась кладбищенским цветком. С одной стороны от дома у нас была Армянская улица, а с другой — ули­ ца Котовского.

— Армянская — на кладбище, да?

— Да, на кладбище. Котовского вела в школу. А мы жили на улице Щусева, которая вела на стадион, и по этой улице...

— Щусева?

— Да. По этой улице ехал Никита Сергеевич Хрущёв, в открытой машине, в шестьдесят третьем или шестьдесят втором году. Когда у нас с булками было совсем плохо. Мы стояли в очереди за хлебом. И на моих глазах женщина какая-то бросилась к нему и отдала письмо. Я его видела близко — розового и улыбающегося... А рядом с нами ещё был музей Котовского и Лазо, и мы по дороге из школы всегда туда заходили. Нам нравилось, что там совершенно нет народу... Я сейчас тебе скажу, и ты будешь смеяться, скажешь: сумасшедшие девки... там был зал, где стояло знамя большое. И мы, оглянувшись, не видит ли кто, вставали на одно колено и целовали это знамя. Музей Котовского и Лазо был любимый музей. Нам очень нравилось рассматривать там макеты — вот он, театр!

— После школы, да?

— Да, после школы. А в школе... Когда начал выходить журнал «Юность», я благодаря старшему брату и сестре — конечно, они выпи­ сывали — сразу же познакомилась с поэзией Рождественского, Возне­ сенского, Евтушенко. Тогда уже печатались Гладилин, Кузнецов, Ак­ сёнов, Ахмадулина — помнишь расцвет журнала «Юность»? И вот мы утром получали его, и я учила стихи, а вечером выходила на школьную сцену и читала их. Представляешь, прямо как свежие новости.

— Это какой класс?

— Седьмой, наверное, уже был. Может быть, отсюда моя страсть к литературе... А вот, кстати, приятное воспоминание детства. Я вспом­ нила, как я полюбила поэзию. Вот это я вспомнила. Но тоже не совсем детство, одиннадцать лет... Я лежала в старой квартире на бабушкином диванчике, около печки. Печка у нас топилась дровами и углём... Я не любила стихов до той поры. Нас заставляли в школе учить «Что ты ржёшь, мой конь ретивый» и так далее... Дело было зимой, у меня бо­ лело горло, была ангина. И я случайно у брата моего, который купил тогда собрание сочинений Есенина, по тем временам — «достал», взя­ ла какой-то томик. Посмотрела в окно, открыла книжку и увидела:

«Белая берёза под моим окном принакрылась снегом, словно серебром».

И почему-то у меня произошло какое-то «задыхание»... Вот с этих пор я стала любить стихи, у меня открылось какое-то стихотворное дыха­ ние... В школе я читала стихи в концертах и даже пела. И вечера орга­ низовывала, и была в команде КВН, потом была капитаном школьной команды КВН. И за большую общественную работу была даже занесе­ на золотыми буквами в Книгу почёта школы, несмотря на мои тройки по математике и физике... Одно время я в школу ходила необычным способом. Это был десятый класс, и я входила со стороны актового зала через окно. И в этом актовом зале и оставалась. Там мы репети­ ровали и таким образом получали льготу не ходить ни на какие уро­ ки.

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.