WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |

«К 90-летию со дня рождения народного артиста СССР В. И. Стржельчика Санкт - Петербург 2011 год Когда я поселился в этом доме, мне говорили, что здесь водятся призраки, но я не ...»

-- [ Страница 6 ] --

Всеволода Анатольевича подвела коварная болезнь. Она отразилась и на ногах. Кто мог предположить, глядя на Севу в футбольной форме, гоняющего мяч с азартом и упоением во время очередного матча с «Ве­ черним Ленинградом» или гудящего за дружеским столом с бараньей котлеткой в руке и озорным сверкающим взглядом, что на закате сво­ их дней он станет калекой. На одной из последних своих премьер — в спектакле с лирическим названием «Кадриль» — он ещё стоял на двух ногах, но они уже болели непрестанно. Недуги актёров обостряются, когда нет работы. С 1993-го по 1996 год её у этого неслабого человека не было. И две премьеры девяносто седьмого года — «Мамаша Кураж» и «Кадриль» — уже не спасли его.

Спустя какое-то время одну ногу пришлось ампутировать. Мы все надеялись, что он найдёт в себе силы и мужество встать на протез и прийти в театр. Мужество его не покинуло, а силы, вероятно, были на исходе...

Мы встретились с Всеволодом Анатольевичем на съёмках фильма Ильи Турина, с которым они были дружны, — «Ещё можно успеть», когда я только заканчивал театральный институт. В последний съёмоч­ ный день решили отметить это событие в моём номере, в гостинице «Украина». Водку выбирал Турин, Кузнецов — закуску. Я, по неопыт­ ности, осоловелый от счастья, доотмечался до того, что он на своих плечах привёз меня на Ленинградский вокзал столицы нашей родины и бережно уложил спать в купе поезда «Красная стрела», известного всем артистам. Утром мы расстались с полным почтением друг к дру­ гу.

А через год в зрительном зале театра меня представляли труппе как молодого актёра БДТ. По сложившейся традиции все аплодировали новичку. Всеволод Анатольевич был рад нашей новой встрече не мень­ ше меня.

Мы выходили вместе на сцену в спектаклях «Протокол одного за­ седания», «Генрих IV», «Общественное мнение», «Пиквикский клуб», «Тихий Дон», «Наш городок», «Оптимистическая трагедия» и, наконец, «Мачеха Саманишвили», где он играл моего отца. Это на этом спек­ такле он однажды произнёс феноменальную по своей нелепости фразу — вместо авторской «Друг мне нужен, Платон!». Стоя на авансцене, в луче прожектора, от которого некуда деться, в том числе и мне, Пла­ тону, он пророкотал своим громовым голосом: «Дрын мне нужен, Опол!» Я впервые в жизни потерял дар речи.

Более всего на свете ему хотелось жить дружно, и с возрастом он всё чаще горевал по утерянному чувству коллективизма.

Он любил вкусно поесть и умел готовить сам. Кулинарная литера­ тура была его слабостью. При других обстоятельствах, он, наверное, стал бы ресторатором или поваром. Всю жизнь артист коллекциониро­ вал меню ресторанов и дорогих кафе, в которых ему удалось побывать.

Роскошные развороты ресторанных карт из его коллекции украшают наш закулисный буфет.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЭРОЙ САФРОНЕНКО 15 апреля 1996 года.

Улица Достоевского, дом — Снится вам театр?

— Каждую ночь снится: вот-вот подходит сцена, я должна что-то вынести, а у меня этого-то и нет, как раз этого-то и не хватает!

— Каждую ночь выходите на сцену?

— Почти каждую.

— Приятный сон?

— Просыпаюсь и думаю: слава богу, хорошо, что сон!.. Ведь найти то, чего не хватало, так и не удавалось, а вынести и подать надо было обязательно, и не важно, что было это во сне... Накладки ведь бывали, случалось такое. Все мы люди. Но после промаха ругать нас начальству или актёрам не надо было — сам себя наказываешь...

— Сами себя казнили?

-Да.

Тишина.

— Гастроли в Румынии помню. Если интересно.

— Конечно.

— Ехали поездом. На таможне в Унгенах долго «трясли». Кто-то из своих «стукнул», и долго нас мучали... Запомнилось. А до Унген зашёл в купе, где я ехала, Георгий Александрович. И почему, не помню, но зашёл разговор о реставрации. Георгий Александрович сказал: будет, дескать, реставрация, и уберём из зрительного зала «ангелов»!

— Гога?! Это сказал Гога?!

— Да. Как, говорю, уберёте? И этих... над ложей уберёте? И этих, говорит, уберу...

— И с купола хотел убрать?

— И с купола... «Это мещанство». Я ему: «Вам не кажется, что в театр иногда приходят люди посмотреть на этих ангелов, а не на спек­ такль?» Что меня дёрнуло сказать? Но сказала... Помню, он очень ос­ корбился...

Когда нас привезли в Бухарест, то в какой-то день, в обязательном порядке, повели в музей известного румынского художника. Мы вхо­ дим, а в куполе ангелы, очень похожие на наших... Мы, ещё помню, переглянулись с ним, и он улыбнулся.

Ему не разрешили тогда убрать ангелов.

ИЗ БЕСЕДЫ С ИЗИЛЕМ ЗАБЛУДОВСКИМ 20 декабря 1995 года.

БДТ. Гримуборная № — Ваше первое впечатление о нём в молодые годы?

— Самоуверенный, самовлюблённый, застояв­ шийся «жеребчик» с «раздувающейся ноздрёй», который не пропускал ни одной «юбки». И в молодости, и в старости стремился носить уль­ трамодную одежду, например ярко-синий пид­ жак. Непременно должен был выделяться, осо­ бенно в восприятии публики. Всегда искренне бросался в дело, в том числе и общественное.

Был года два-три председателем месткома в театре. Довольно регуляр­ но до пятьдесят шестого года устраивал вечера отдыха с весёлыми ка­ пустниками. Даже приглашал людей известных, например Ивана Семё­ новича Козловского. Правда, тот не приехал. Но вот Печковский Ни­ колай Константинович, тот был.

— Ну, а на сцене?

— Когда-то мой учитель Исай Соломонович Зонне, напутствуя наш выпуск, говорил, что видит Стржельчика как молодого Честнокова.

— Товстоногов, надо полагать, не разделял этого мнения?

— Товстоногов, по-моему, не любил Стржельчика как героя-лю­ бовника и не давал ему этих ролей. Стржельчик был как раз блестящий характерный артист. А как «любовник» просто эксплуатировал свои хорошие физические данные. Кстати, он был порывистый «любовник».

Вообще, эмоции на сцене его иногда настолько захлёстывали, что он терял критерии реального и поток шёл такой, что уже не остано­ вить...

— Конкретный случай есть?

— Не помню.

— Вы работали с ним на сцене?

— Я лично практически ни разу. Только последние годы в «Амаде усе». Я совсем не «любовник», но несколько ролей сыграл с ним в оче­ редь. Например, в «Тайной войне», советской пьесе об американских шпионах. И в «Традиционном сборе»... Помню, в первые годы он был поразительно одержимый театром. Ему ничего не стоило взять «копы­ та» и сделать за кулисами художественный подъезд лошадей...У него было острое чувство ритма... По-моему, его очень любил Соколов Алек­ сандр Васильевич, тогда он был режиссёром БДТ.

— Думаю, что так и было. Недаром он получил роли в семи его постановках за пять лет... Вы слышали когда-нибудь от него актёрские байки?

— Никогда не слышал. Слышал, как он рассказывал о своих воен­ ных впечатлениях, но они все в основном сводились к тому, с кем он встречался. О службе при мне ничего не рассказывал.

— С кем он дружил в театре, помимо Копеляна?

— С Копеляном, Рыжухиным, хотя были очень разные, и с Женей Ивановым. Они пришли из армии, и это их сблизило. Причём Женя вернулся контуженный и плохо слышал.

— Как отзывался о людях?

— Вообще, по натуре, он был доброжелательным, но в силу своих эмоциональных всплесков мог и обидеть. Жалел ли потом об этом или просто не замечал, не знаю.

— Согласитесь, что его в театре практически все любили до пос­ ледних дней. У него не было врагов. За что же его любили?

— За то, что он... Поскольку занимал какие-то общественные посты и очень искренне отзывался на просьбы — за отзывчивость. Другое дело, что быстро оказывалось, что он ничего не может сделать. И это он пони­ мал, но то, что было в его силах, он делал, и с большой радостью старал­ ся помочь. Искренне мог разбиться в лепёшку, когда давал обещание.

— Были у него отрицательные черты?

— Наверняка. Без них нет ни одного человека.

— Складывается впечатление, что эмоциональность была его чуть ли не единственной «отрицательной» чертой.

— Конечно, когда эмоции главенствовали над разумом, он совершал массу нелепых поступков, подчас для себя глупых и ненужных. В «гряз­ ные» дела не ввязывался, но в конфликтные ситуации попадал, пос­ кольку был весьма экспансивен, то есть мог вспылить и при Георгии Александровиче, но при нём быстро и отходил. Не знаю, с каким зна­ ком это качество, у артистов оно может быть и положительным, — он был удивительно честолюбив. Честолюбие помогает творчеству. Нечес­ толюбивый человек мало чего добивается. Поэтому его какое-то время мучило обстоятельство, что он не Герой Социалистического Труда, то есть не имеет этого звания. Но справедливость для него всё равно вос­ торжествовала...

Далее по неизвестным причинам запись прервалась. Окончания нашего разговора мне найти не удалось, и спустя одиннадцать лет я осмелился ещё раз подойти к Изилю Захаровичу и расспросить о нём самом. Мне кажется, что исчезла именно эта часть разговора...

— Где и когда вы родились, кем были ваши папа и мама?

— 10 июля 1927 года в Ленинграде, в роддоме в Демидовом пере­ улке, а жили мы на улице Некрасова, дом 7. Оттуда потом и добирал­ ся в студию БДТ на Фонтанку.

Отец — Захар Богданович. Мама — Цивия Филипповна. Отец — ин­ женер-металлург. Погиб в ленинградском ополчении, в декабре сорок первого, под Колпино. Член партии с 1918 года. Мама — преподава­ тельница немецкого языка. Тоже член партии большевиков. В семье был самый настоящий культ Ленина. Поэтому и первенца, моего стар­ шего брата, назвали Владимиром, а меня, по наущению приятеля отца — Изилем, что расшифровывается как «Исполняй заветы Ильича», хотя родители подумывали и о любимом вожде Сергее Мироновиче Кирове.

Сыну отцовского приятеля повезло меньше, ему и вовсе несуразное имя досталось — Проре, то есть «Пролетарская революция». В 1937 году отца арестовали и выслали в Казахстан, на границу с Киргизией, — за связь с «врагом народа», за то, что скрыл, что дружил с этим человеком.

Мать сказала, что поедет вслед за отцом, и её тоже исключили из пар­ тии. Вернули их из ссылки в сороковом году, но меня на год раньше взяла к себе наша соседка, старушка, тоже член партии, чтобы я пошёл в нормальную школу. Она была, может быть, и не очень образованным человеком, но тем не менее заведовала читальным залом историческо­ го архива. Ещё до школы она покровительствовала мне, и вечерами при свете зелёной настольной лампы я читал Эсфири Лазаревне пушкинс­ кую «Пиковую даму».

— Вы рано научились читать?

— Чуть ли не с трёхлетнего возраста.

— Почему вы стали артистом? Вы дома играли в театр?

— Ещё как! У меня был сосед по двору, мальчик лет двенадцати тринадцати, Лёшка Блохин, и мне столько же... И он любил играть в оперу, переставляя катушки из-под ниток, и я тоже втянулся в эту игру.

Он перекладывал любые пушкинские стихи на какую-то свою музыку, и мы пели. Но самым интересным и важным для нас было составление театральных программок с действующими лицами. Вскоре Лёша попал под трамвай и вроде цел остался, но, когда привезли в больницу, умер там от разрыва сердца. Я стал играть один.

Мои родители в молодости оба учились в Консерватории на во­ кальном отделении. Там они и познакомились в двадцать третьем году.

Но певцом отец не захотел стать. Его больше интересовала обществен­ ная работа, и он ушёл из Консерватории, поступил в Индустриальный институт. Окончил его и там же стал секретарём парторганизации.

Мама, родом из Латвии, была очень музыкальным человеком, но об­ ладала камерным голосом и решила уйти в Герценовский институт (Педагогический институт им. А.И.Герцена. — Л.Т.).

И я захотел стать певцом. Но стал певцом брат Владимир. Причём он сначала хотел быть моряком и даже поступил в морскую спецшко­ лу, служил на Тихом океане, участвовал во флотской самодеятельности.

Там его приметил командующий флотом и отпустил учиться в ленин­ градскую Консерваторию.

— А вас, стало быть, игра в театр привела после школы в студию БДТ?

— В студию принимали в сорок четвёртом, уже после девятого класса.

А десятый я закончил в 1953 году в школе рабочей молодежи на Бородин­ ской улице, почти напротив Большого драматического. Учиться было очень весело. Никогда столько не смеялся, сколько в этой школе. Меня оторопь брала от вопросов математички о «первом способе решения за­ дач по косоугольным треугольникам», при этом я не мог добиться от неё ответа на вопрос, почему именно этот способ называется первым.

Поступали в студию мы вместе с Мишей Побединским — потом он стал преподавать в Театральном институте зарубежный театр — и Сашей Куницыным, который потом возглавлял кафедру сценической речи. Мы пошли поступать после того, как прочли маленькое объявление о при­ ёме на клочке серой бумаги, приклеенное на ленинградском блокадном трамвайчике... Вероятно, по такому же объявлению в сорок третьем пришла в студию и Нина Ольхина.

На первом туре я читал «О советском паспорте», «Песню о Буре­ вестнике» и «Лису и виноград», то есть Маяковского, Горького и Кры­ лова. На втором туре — то же самое. «А что нового?» — спросили меня. — «Ничего». — «Да вы же это в прошлый раз читали! Ну, ладно...» Сдавали экзамены в репетиционном зале, где сейчас Малая сцена БДТ.

В этом зале тогда было окно в другое помещение, которое, в свою оче­ редь, имело окно на набережную Фонтанки. Было темновато, но сквозь окна просвечивала Фонтанка. Меня спрашивает Зонне: «Что вы види­ те в окно?» — «Ничего». — «Но что-то видите?!» — «Ничего». Тогда Ольга Георгиевна Казико вкрадчиво обращается ко мне: «Ну, что-ни­ будь-то?.. Ну?..» — «Фонтанку». — «Вот! — вскрикивает Исай Соломо­ нович. — Представьте, что это Невский проспект. Что видите?» — «Трамвай, автобус, троллейбус». — «Идите».

Я вышел из репзала. Ну, думаю, всё, наверное, не взяли. Подско­ чили ко мне какие-то девушки: «Ты что читал?» — «Маяковского». — «Пушкина, Пушкина надо было!» Я совсем расстроился. Через пару дней в вестибюле театра, недалеко от билетной кассы, вывесили ре­ зультаты экзамена. Невероятно: я принят!

Когда учился на первом курсе, иной раз мало что понимал. Напри­ мер, меня спрашивают: «Что вы видите на потолке?» — «Ничего не вижу. Трещины, и всё». Я ничего не видел!.. Или дадут какой-нибудь предмет, скажем, пепельницу, и говорят: «Что это?», то есть проверяли фантазию. Кто-то говорил: это тарелка, и давай из неё щи хлебать! А у меня всё время в голове вертелось: зачем мне это нужно?! Думал, к концу первого курса обязательно выгонят. В последний момент только проскочил на упражнении «вход в открытку». У меня была открытка с изображением картины «Царь Пётр допрашивает царевича Алексея».

Надо было обоснованно войти и выйти из этого положения, из этих поз. Что-то получилось, видно. Проскочил.

Приходит как-то на занятия Исай Соломонович и говорит: «Все будете учить наизусть „Горе от ума"». Мы говорим: «Не будем». — «Не будете, тогда уйду с курса!» Ну, уходите. Он и ушёл.

Вместо него пришла Евгения Константиновна Лепковская, ассис­ тент Макарьева. Раздала всем отрывки для сдачи зачётов по мастерству.

Когда стали показывать результат Руднику, Малюгину и Казико, то они дружно заявили: придётся весь курс разогнать, всё это бездарно! Но всю вину Евгения Константиновна взяла на себя. И её убрали... Мы остались. Вернулся Зонне. «Учите „Горе от ума"». Стали учить. И все четыре акта к концу второго курса мы уже знали.

— С какими дипломными ролями вы закончили обучение?

— У нас получилось всего два спектакля: «Последние» Горького и «Воспитанница» Островского. В «Последних» дали Петра. У меня была всего одна роль. Но Горького нам позволили сыграть один раз на боль­ шой сцене БДТ. С курса в театр пригласили семь человек: Марину Адашевскую, Женю Иванова, Борю Королева, Розу Никитину, Нину Панкову, Павла Панкова и меня. На спектакле присутствовал сам Юрий Михайлович Юрьев. После спектакля он сказал, глядя на нас: «Это же настоящие артисты!» 2 сентября 1944 года я был принят во вспомогательный состав, а в труппу Большого драматического — с осени сорок седьмого.

— Ваше самое приятное детское воспоминание?

— 27 января сорок четвертого года — снятие блокады Ленингра­ да.

— И что запомнилось?

— Как все хлынули на Неву, на набережные. Там было не протол­ кнуться. Незнакомые друг другу люди все улыбались и целовались, и что-то буквально орали друг другу. И салют из пушек. Лучшего дня в моей жизни не было.

— Если можно, и самое горестное.

— После войны, в году пятьдесят втором, мать преподавала немец­ кий в Плановом институте. Я работал уже в театре. Она со своей под­ ругой поехала отдыхать в Прибалтику. То есть её в городе нет, а я по­ лучаю письмо из института. Думаю, важное что-нибудь, и вскрыл кон­ верт. А там извещение: в связи с сокращением штата вы уволены.

Вскоре мать приезжает. Иду на вокзал встречать её. Сразу к её под­ руге. А та была заведующей той самой кафедрой иностранных языков.

Незаметно даю ей почитать это извещение. Она тут же шепчет: «Не показывай матери». И сразу уехала в институт. Позвонила оттуда и ска­ зала, что ничего сделать не может. Её уволили по пятому пункту. Мои родители были евреи. Она в городе нигде не могла устроиться на ра­ боту. Насилу нашла в посёлке Репино и каждый день ездила туда на поезде. Если учесть, что у неё уже был рак и 9 мая 1945 года ей сдела­ ли операцию, то, конечно, я за неё очень боялся.

В тот день я понял, что мы остались жить на мои пятьсот двадцать рублей. И правда, мы могли тратить в день только один рубль на тро­ их. Брат учился в Консерватории, а работал только я.

— И последнее, Изиль Захарович, — какая из сыгранных вами ро­ лей самая близкая вам или любимая?

— В 1980 году мы выпустили с Розой Абрамовной Сиротой и с Людмилой Чурсиной — она играла Анну — спектакль «Супруги Каре­ нины». И через тридцать три года после студенческого выпуска я понял, что такое профессия. Ав БДТ? Близкая и любимая?.. Не знаю...

Пожалуй, люблю «Ложь на длинных ногах» — дон Роберто — и слугу Арбенина в «Маскараде».

ИЗ БЕСЕДЫ С ЕЛИЗАВЕТОЙ ДМИТРИЕВОЙ 14 июня 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Однажды, когда я поступала в больницу, в приёмном покое регистраторша, заполняя мед­ карту, спросила меня: какая профессия? Я ей:

реквизитор. Тут же вижу, пишет: инквизи­ тор...

— Значит, ты пришла в театр двадцать пятого января шестьдесят седьмого года. Какой спек­ такль тогда шёл? С какого спектакля ты начала работать?

— «Сколько лет, сколько зим!» — Да, много за это время воды утекло... Скажи, чем отличался Стржельчик от других актёров?

— Такого актёра никогда не будет. Обаяние. Ум. Талант. Букет! Лю­ бимец публики... Сейчас сам посмотри, есть ещё кто — чтоб так лю­ били?..

— А чем отличался ум Стржельчика от ума Копеляна? Ты говоришь:

Стржельчик умный. А Копелян?

— Знаешь, я с Копеляном как-то...

— А Борисов? Умный он был?

— Я не знаю. Борисов, он...

— А Юрский умный?

— Ну, Серёжа — всеобщий любимец... Насчёт Борисова не могу тебе сказать... В нём какая-то была... жадность, что ли. Вот в Стржельчике этого не было.

— Но это к уму не имеет отношения.

— Я не про ум, я к тому, что это о чём-то говорит...

— Какова природа ума-то? Мне просто интересно, почему ты про него говоришь, что он умный. То, что обаятельный, — да, это не подлежит сом­ нению, это видно. А как видно, что он умный?

— Не знаю, как объяснить...

— Вы его видели до выхода на сцену? Это очень много говорит об артисте. Вы, реквизиторы, костюмеры, гримёры, видели его перед выхо­ дом?

— Ну, я приносила всё и уходила.

— А вы вообще из зала-то смотрите когда-нибудь? Удаётся посмотреть спектакль?

— Мне — нет. Реквизиторов не хватает. Сейчас нас несколько, так как-то ещё можно передать спектакль и урывками... А так только если во время репетиции...

— Чем запомнился Стржельчик? Если запомнился...

— Такие артисты, и люди тоже, к сожалению, парами не рождают­ ся... Чем? Был требователен. Бережлив...

— Бережлив к чему?

— К реквизиту. Ни одну вещь не сломал, не потерял, не разбил.

— А есть такие?

— А то?! Сломал, и всё, и ладно, как будто это само собой разуме­ ется... Он всегда приходил, проверял — всё ли сделано, приготовлено, и это от него не было обидно. Войдёт: «Я знаю, что всё в порядке, но всё равно... Как настроение? Как здоровье?» Когда спускался из гримёр ки на сцену, считал, что надо начинать спектакль. Неточность, затяги­ вание его раздражали. А у нас ведь, пока всех поголовно не сосчитают, занавес не поднимут. Он ко мне «Деточка, какого хрена не начина­ ют?!» — «Не знаю, Владислав Игнатьевич»...

На репетициях, прогонах всегда спрашивал: как спектакль, состо­ ится, не состоится?

— Почему же он вас спрашивал?

— Входит и спрашивает: получится или не получится? И Ковель Валентина Павловна спрашивает... Я её как-то спросила тоже, почему.

Она мне: «Постановочная часть всегда верно определяет. Это же пос­ тановочная часть сказала: Скворцово-Степанчиково!» (Речь идёт о спек­ такле «Фома» по повести Ф.Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели». — А. Т.) — Он выпить любил?

— Ну, выпить-то он любил, но я никогда не видала его пьяным. Он компанейский был человек, заводила в любой компании. В любой ком­ пании он всегда: «Ну, ребята, давайте-давайте!» — В гримёрке не пил, в отличие от меня?

— Нет... А я не знаю, пьёшь ты или нет.

— Конечно.

— Я вот, например, у тебя не видала. У тебя вот стоит чайник, чай пьёшь. А что у тебя в чайнике, я не знаю... Нет, не пил. Потом, извини меня, возраст...

— Что ты можешь сказать о сегодняшнем театре?

— Ох... сегодняшний театр. Он ещё существует, но он уже всё, пе­ ревалил уже, как говорится... ближе к концу.

— А не конец?

— Нет ещё. Пока есть Басилашвили, пока есть Лебедев, пока есть Толубеев, пока есть Богачёв, пока есть Фрейндлих, театр будет сущест­ вовать, на старых спектаклях.

— А что о театре Стржельчик говорил?

— Только одно: с уходом Товстоногова театр будет падать.

— Ну, это всем ясно.

— И с артистами что-то произошло. Стржельчик, например, играл до последнего. Из-за его болезни спектакли не отменяли. У прежних всех закалка старая была.

— Другое поколение...

— Другое... Как-то Лебедев получил очередной инсульт, его на колясочке по больнице возили, и Марлатова спросила врачей, когда он выйдет на сцену. «Какая сцена?! Скажите спасибо, что живёт!» Встал! Оклемался. Играет! Только этим и живёт, и чем больше для него работы, тем лучше. Мало того, что в нашем театре, так ещё у Додина играет!

Однажды идёт Лебедев на сцену, по пути заходит к нам в реквизи­ торскую и что-то просит у нас, что-то спрашивает. А мы понять не можем. «Евгений Алексеевич, возьмите что вам надо!» А он произнес­ ти ясно не может. Оказывается, хотел воды! Мы не понимаем, что он говорит, а он идёт на сцену и играет... Боже, куда же он идёт?! У него же спазм. Нет — идёт! И играет. И как играет! Как будто другой чело­ век!.. И Стржельчик каждый раз выкладывался...

ИЗ БЕСЕДЫ С ЛЮДМИЛОЙ МАКАРОВОЙ 15 марта 1996 года.

Набережная Екатерининского канала, дом — Когда вы впервые увидели Стржельчика?

— В тридцать восьмом. Я пришла в студию в тридцать седьмом. Он на год позже. Но в сороковом, то есть почти сразу, ушёл в армию.

— Кто на вашем курсе учился?

— Иван Матвеевич Пальму... Серёжа Свистунов, он ещё совсем недавно работал в Малом драматическом театре, сейчас на пенсии...

Остальные? Нас мало осталось в театре. Только я и Пальму.

— Кто набирал вас?

— Дикий Алексей Денисович. Нас набрали, и театр сразу ушёл в отпуск. А когда мы вернулись, то Дикого уже арестовали.

— Его уже не было?

— Да. И был Борис Андреевич Бабочкин. Назначили его. А на экза­ менах, помню, сидели Дикий, Полицеймако, Мазаев, актёры БДТ. Я чи­ тала «Барышню-крестьянку» и «Ворону и лисицу», которую все читали.

Мне было пятнадцать лет. Театр пришёл из отпуска, а меня не зачисля­ ют. Борис Андреевич говорит: рано, нет ещё шестнадцати лет. Нет пас­ порта. Мы с мамой побежали просить выдать паспорт пораньше. Ничего не вышло. Ну а когда в октябре исполнилось шестнадцать, тогда и зачис­ лили. Но я ходила на занятия всё время. У нас всё было как в институте, но мы с первого же дня в театре. Работали на сцене — были в так называ­ емом вспомогательном составе и получали за это деньги, сто двадцать пять рублей, хорошо помню. Участвовали в массовых сценах, а иногда нам поручали маленькие рольки с двумя-тремя словами.

— Тогда-то Владислав Игнатьевич и выбегал в «Дачниках» студен­ том и в «Подарке Нептуна» вторым матросом?

— Наверное.

— Ну а когда он после войны вернулся в театр, вы часто встречались на площадке?

— Мы с ним участвовали во всех музыкальных сценах, где были танцы и пение. Это и интермедии в «Слуге двух господ», и «Благочес­ тивая Марта»...

— Это весна сорок пятого?

— Ой!.. Я что-то совершенно всё стала путать... Неужели столько времени прошло?! Да.

— В Вятку уезжали?

— Нет. Всю блокаду была в Ленинграде. В сорок первом закончила студию, и перевели меня в артистки.

— И Пальму перевели?

— И Пальму. Я уже играла Анечку в «Вишнёвом саде» — первая большая роль. Это в сезон тридцать девятого — сорокового года. На­ чала играть ещё студенткой. Сколько лет прошло...

Потом началась война. В это время были гастроли в Баку и Ашхабаде.

Там мы и узнали о войне. По дороге из Ашхабада в Баку, в Красноводске.

Мы ехали на пароходе — и вдруг известие... Декорации все погибли по­ том. Они так и не доехали до Ленинграда. Вернулась только труппа. Сра­ зу по возвращении я заболела брюшным тифом. Пока болела, театр эва­ куировался в Вятку. Вышла из больницы, а на дворе уже осень сорок пер­ вого года. Актёров в городе осталось не много. В основном александрий­ цы. Из этих остатков и организовалась труппа. Вот туда меня и пригласи­ ли. Мы играли в Театре комедии, но продолжалось это недолго. Актёры стали умирать. Один умер прямо на сцене. Режиссёр ему кричит: «Гром­ че! Громче!» А он уже не может говорить. Умер во время репетиции. Во всю уже были бомбёжки, и началась блокада.

Мы играли «Дворянское гнездо» в пальто. Костюмы, а сверху наки­ нуты пальто. Иногда снимали их. Организовал эти спектакли антрепренёр Верещагин, папа твой знал его, и он же руководил всеми поездками в Кронштадт.

— Как его звали?

— Павел Павлович, по-моему... Может быть, Иванович... В конце концов театр этот распался сам по себе... Мне было двадцать лет.

В сорок втором по льду Финского залива я перешла в Кронштадт и почти всю войну пробыла там, в Театре Балтфлота. В мае сорок пя­ того вернулась в Ленинград. Возобновили «Вишнёвый сад», и меня снова пригласили в БДТ.

Владик тоже демобилизовался и появился в театре уже молодым актёром. Он уже наигрался в ансамблях, был уверен в себе и везде был заводилой. И очень хорош собой. Так мы встретились снова и много играли вместе. Во всяком случае, в пьесах, где были молодые пары, современные. А что касается классики, по этой части главной у нас была Нина Ольхина. На классику я не тянула. Так как Ефим Захарович после армии тоже вернулся в БДТ, я навсегда попрощалась с Театром Балтфлота и до сих пор здесь...

— Когда же вы поженились?

— В мае сорок первого. В Ашхабад мы уже поехали как муж и жена.

Нам даже дали отдельную комнату... Ефим оказался замечательным человеком. Как началась война, пошёл в ополчение. Во время блокады мы встречались здесь в городе. Он приносил домой даже капельки кру­ пы, которые им выдавали. Сразу после свадьбы жили на Бородинской.

А во время войны дали нам другую комнату, на Садовой, на шестом этаже. Огромная комната, тридцать пять квадратных метров, с роскош­ ной печкой, которую можно было топить... И это была комната того самого Верещагина Пал Палыча... Такое совпадение. Дом 32, рядом с Апраксиным, где на втором этаже была музыкальная школа... Пал Па лыч к этому времени уже не выдержал и умер.

У нас был балкон, и оттуда было видно, как летели снаряды... Ко­ нечно, мы редко там бывали. Ефим — в армии, я — на флоте...

ИЗ БЕСЕДЫ С ВЛАДИМИРОМ КУВАРИНЫМ 3 апреля 1997 года.

БДТ. Мастерская заведующего постановочной частью — Что вам запомнилось из вашего детства?

— 1941 год.

— Это радостное воспоминание?

— Да. 1941 год. После окончания семи классов меня как отличника без экзаменов зачислили на судомеханическое отделение Морского тех­ никума, что был на Косой линии Васильевско­ го острова. Там готовили специалистов для торгового флота.

Из стариковского возраста я могу сказать, что всё детство было счастливым. Все события были счастливыми. И ни­ куда от этого не денешься. Всегда почему-то была солнечная погода, всегда прекрасно и радостно. Ещё я запомнил, как радовался, когда отец из какой-то командировки привёз металлический конструктор.

— Сколько вам было лет?

— Лет шесть. С семи я пошёл в школу, и когда учитель сказал:

принесите в класс что-нибудь, что вы сделали своими руками, я принёс собранный из конструктора автобус.

Передо мной великий Куварин. Он так же знаменит, как артисты БДТ его поколения.

— В начале июля 1941 года он ушёл в армию. Воевал под Ленин­ градом, был тяжело ранен и до сорок четвёртого года валялся по гос­ питалям. Потом вернулся в Ленинград и стал работать. Был мастером инструментальщиком. У него даже были авторские дипломы, за какие то предложения...

— Теперь понятно, почему вы всё можете рассчитать и сделать соб­ ственными руками.

— Работали родители на заводе «Большевик». В сорок первом, в бло­ каду, и я туда поступил. Работал учеником токаря, потому с рабочей час­ тью этого завода и был отправлен в Сталинград. Это уже была весна со­ рок второго года, после жуткой зимы. Потом, когда туда пришли немцы и раздолбали город буквально в три дня, нас оттуда просто вышибли вместе с мирным населением. Я поехал к дяде в Челябинск. Там работал плавильщиком. Через какое-то время смылся с завода и ушёл в армию.

— Из Челябинска в действующую армию призвали?

— Нет. Я удрал с военного металлургического завода. Мама из Ле­ нинграда переслала мне повестку, которую она получила, что я зачис­ лен в техникум, и там было написано: «Предлагаем вам первого сен­ тября явиться для начала занятий». Это был уже сорок четвёртый год.

Мы с моим приятелем получили получку, пошли на базар, наелись до­ сыта и двинулись на вокзал. Сели в поезд и уехали на запад.

— Куда же это вы?

— Домой в Ленинград. Нас и сняли с поезда.

— Что значит «сняли»?

— Сотрудники НКВД поезда проверяли. А мы на товарнике на бу­ ферах ехали... Знаешь, у Джека Лондона есть рассказ «Дорога» — так мы и путешествовали. Попались мы на границе Челябинской области.

Привезли нас в военкомат в городе Аш, рядом с Башкирией. За три дня нас уже два раза ловили, и два раза мы убегали, а тут осечка вышла.

Военком нас спрашивает: «Откуда?» А документов никаких нет, всё было выброшено. Голенькие как соколики, одни рубашки. Стал допра­ шивать. Дядька оказался хороший. Я ему говорю: «Я из Ленинграда».

А он: «Откуда я знаю, где ты живешь и кто ты такой? Может, шпион!» — «Ну, вы позвоните, напишите туда. У меня там мама и папа...» Он поверил, говорит: «Куда ты хочешь — на завод обратно или в армию?» — Я говорю: «Не-е-е, на завод я ни ногой». Там, на заводе, за такой проступок сразу давали три года. «Ну, тогда давай в армию».

Пошёл. Учебный полк в городе Чебаркуль. Потом в маршевую роту, в Польшу... Но это всё к делу не относится. Относится — когда я в сорок пятом приехал сюда с «белым билетом». Приехал прямо из гос­ питаля тридцать первого мая. Поступал учиться, но не сдал экзамены в художественное училище. И мама в октябре сорок пятого спрашива­ ет меня: «Так чего будешь делать-то, сынок? Хочешь, я тебя устрою, хочешь в театре работать? У меня знакомая в Малом оперном театре начальник отдела кадров? Хочешь, я позвоню ей?» — «Хочу».

Она позвонила и назначила свидание. Одиннадцатого октября. При­ ехал. Солнечный день, вхожу в Малый оперный и спрашиваю её. Мне говорят, она на обеде, приходите через час. Вышел на улицу, на эту паперть перед театром. Стою. Напротив — Театр музкомедии. Зашёл туда — мол, так и так, хочу поступить на работу. Кузьмин Фёдор Ива­ нович, завпост тогдашний, спрашивает: «Чего умеешь делать?» — «Ри­ совать немного умею». — «Маляром пойдешь?» — «Пойду».

Звонит по телефону: «Дайте церковь...» Я думаю: ну, чего он в цер­ ковь-то? «Саша, приди, тут к тебе маляр пришёл наниматься». Прихо­ дит Саша Кетов, старый теперь уже друг... Жив ещё старик... Мастер­ ские театра были в армянской церкви. Двенадцатого октября начал работать маляром, и жизнь понеслась.

Первая встреча с Бруни Татьяной Георгиевной, она как раз делала спектакль «Нищий студент»... Писали мы завесу первого акта. Какой-то замок, домики, башенки, красненькие, жёлтенькие... И были банки с двумя крюками, с разведённой краской. Кто-то из нас, то ли Сашка, то ли я, зацепил штаниной за этот крюк и... Всю эту банку на полвед­ ра краски опрокинул на самую середину написанной готовой завесы.

Батюшки мои, что делать?! А вот-вот должны прийти Федя Кузьмин и Татьяна Георгиевна принимать работу. Ой, кошмар! Фанерой заложи­ ли это место, наставили банок всяких — мол, пишем ещё. Наконец они пришли, посмотрели — всё хорошо, говорят. «А это что?» — «А это мы ещё пишем»... Вот святое время было — как детство! Прекрасные, ра­ достные воспоминания. Какие театральные художники! Бруни, Юно вич, Альтман, Акимов, Григорьев. Потом я попал в бутафоры и при­ глянулся легендарному макетчику послевоенного Ленинграда Виктору Николаевичу Ястребцову. И он потихоньку стал мне давать задания — пару стульчиков, сто балясин для перил в одну двадцатую натураль­ ной величины.

Точил, вырезал. Потом постепенно стали работать вместе. Он уже не просто давал какую-то часть работы, а брал макет в расчёте на то, что мы делаем вдвоём. И много работали. Это было увлекательное вре­ мя, я и дома-то не всегда ночевал. В пять часов заканчивали работу в Музкомедии и сразу к нему на Моховую, 5, макеты делать, и там уж за полночь...

— Там у него мастерская была?

— Нет, прямо в квартире и работал. Он был особенный человек...

Первый макет для БДТ мы с дядей Витей сделали летом сорок шес­ того года — «Девушку с кувшином». Сдали мы макет, усадил нас Ил­ ларион Сергеевич Белицкий на скамеечку, тогда он был художник БДТ, пошёл в кассу, получил деньги, и мы пошли в магазин... Я-то ещё был молодой, а они-то уж позволили себе...

В 1951 году дядю Витю пригласили перейти в БДТ макетчиком, а он сказал: «Нет, ребята, я старый, я не пойду, у меня тут место наси­ женное. А вот у меня есть ученик, мой помощник, и я вам его реко­ мендую!» И позвали они меня сюда. Согласился, естественно, обрадо­ вался, подал заявление в Музкомедии об уходе. Но не тут-то было.

Фёдор Иванович, завпост: «Не отпущу. Мы прибавляем тебе зарплату.

Нам нужен макетчик, к нам главным художником собирается Софья Марковна Юнович». Ну и перевели из бутафоров в макетчики, и я уже стал работать сам и с Бруни, и с Манделем, и с Рындиным. Два года так работал. Директор имел право и не отпускал меня. Потом стали хлопотать, чтобы хоть совместительство разрешили. Отпрашивали меня через Управление культуры, через обком комсомола — мол, зажимаете юные таланты, держите у себя и не даёте раскрыться... О, большое дело было. В Музкомедии директор сидел по фамилии Чувиляев, и он, поль­ зуясь законом, всё меня никак не отпускал, и после очередной беседы с ним выхожу я к секретарше — симпатичная такая дамочка, Людмила Фёдоровна, и она: «Ну что?» А дверь в кабинет была открыта... «Да он как малый ребёнок упёрся и не отпускает. Ну как малое дитя! Что с ним разговаривать!» А он услышал. Пулей вылетел из кабинета: «Где его заявление?!» И подписал: «Уволить». А тогда было строго, стаж те­ рялся, и всё! Не захотел переводить. И снова Управление культуры...

Наконец смягчился и наложил резолюцию: «Перевести в Большой дра­ матический театр».

— И когда же вы со Стржельчиком приглянулись друг другу?

— Ну, сначала «здрасте — здрасте», не более того. Потом уже, ког­ да я уже отработал достаточно долго в макетной и все меня тут знали, появились друзья. Собирались с утра компанией в макетной — Фима Копелян, Женька Горюнов, Севка и Женя Иванов, поиграть в префе­ ранс за круглым столом, водочки попить. Но Стриж в этом не участ­ вовал. Но он, конечно, знал, кем я работаю и кто я такой. Ко мне же многие обращались, что-нибудь сделать, нарисовать, рассказать. На­ верное, от этого всё и началось, что-нибудь нужно было Стрижу, про­ консультироваться, а уж потом перешло в дружбу. В 1967 году я стал завпостом.

А он был красивый, молодой и играл хорошо. Достойный человек, может быть, даже не слишком простой для всех, но очень добрый.

— Ну, а вот Борис Сергеевич Рыжухин сказал мне, что не добрый.

Интересно, почему они разошлись. Они действительно дружили в мо­ лодости?

— Да, дружили. Дружили... У Борьки очень сложный характер. Он очень непростой человек.

— Интересно, они на каком уровне дружили. Я имею в виду уровень доверительности. Вот вы с Кириллом могли в макетной собраться, по­ сидеть, поговорить, даже выпить и в карты поиграть...

— Мы с Кириллом, когда подружились, очень много времени про­ водили вместе. И вне театра, и в театре, и в макетной.

— А Стриж с Рыжухиным?

— Я думаю, только в театре. В театре были тогда группы, кланы...

Один клан ни в чём не участвовал — Софронов, Лариков, Казико, Гра­ новская, Фомина. Это была элита, они не участвовали в «правлении».

И была группа, которая считала себя старыми бэдэтэвцами, они же большедрамовцы. Их было много. Я даже не все фамилии с ходу вспом­ ню. Романова, Блюменфельд, Никритина, Кибардина — это одно по­ коление в списке тогдашней группы, в основном женщины. Мужики в этом театре в те времена были гораздо объективнее, чем бабы, кото­ рые тянулись к Полицеймако, хотя он и не сколачивал клан. Он прос­ то командовал...

— А что от этой группы зависело?

— Многое. И оклад, и в какой-то степени назначение артистов на роли... Они и были «вершителями».

— А Стржельчик к кому принадлежал?

— А Стриж, Копелян и Женя Иванов держались особняком. И вер­ шителям от них было не отмахнуться. Они их подпирали. Те играли стариков, а эти героев. Схожая ситуация по нынешнему времени. Ты и Генка Богачёв подпираете неких старших артистов, придвигаетесь к ним...

— Значит, «Стриж и компания» были сами по себе. А Николай Павлович Корн?

— А вот он был всегда очень порядочным человеком. Никуда не примыкал и активно не действовал, но к нему приходили и спрашива­ ли совета.

— Из какой группы?

— Да все. И те, и те. И Гога, когда пришёл, человек двадцать сра­ зу уволил. Ему такое право дали власти. Уволил тех старых, которые так и называли себя: «Мы — старые артисты». Но Полицая не тронул, потому что тот не стал сколачивать вокруг себя группу приверженцев, как в своё время позволил себе сделать Серёжка Юрский.

— А Юрский сколачивал?

— Да, свой театр в театре. Он даже меня сманивал в свою группу...

Почему и произошёл развод с Гогой. Потому что после «Мольера» Серёжка уже свой театрик организовывал, и Товстоногов это почувс­ твовал.

Я же помню, как мы встретились и Серёжка говорит: «Вот, у нас такая группа, мы будем делать спектакли, и я тебя прошу, отнесись внимательно и приложи все силы». Я ему: «Серёжа, я же работаю в этом театре. Я к любому спектаклю, который делается в этом театре, не могу позволить себе относиться невнимательно и не прикладывать все силы. Исходя просто из моего характера и из моей должности. Куда ты меня тянешь? Почему я к тебе должен относиться особенно?» — Ну, Юрского можно понять. Он хотел раскрыться в новом ка­ честве, в качестве режиссёра. Вряд ли он выбирал выражения...

— Наверно. Я сейчас не осуждаю его.

— Тогда вернёмся к Рыжухину. Он с кем был-то?

— Вместе со Стрижом. Он очень хороший артист... А Стриж учас­ твовал в тех же посиделках у меня в макетной наравне со всеми.

— Значит, вы тоже сколотили группу?!

— О! Мы жили весёлой жизнью. Все мужики. Это был очень весёлый театр. Тут же по ночам, чуть ли не до утра, устраивались посиделки в буфете, у Софьи Соломоновны, и шли разговоры обо всём. Ефремов, ху­ дожественный руководитель БДТ и в то же время начальник Управления искусств тогдашнего, и Корн, и Полицеймако — все приходили. Кстати, Ефремов ещё играл на сцене. Вот он меня и принимал в театр по совмес­ тительству, он и вызвал директора Музкомедии к себе в управление и говорил ему: «Ну что ж ты молодому человеку портишь жизнь, не даёшь ему перевод?» Благодаря ему я и оказался в этом театре...

— Насколько я понял, ваши отношения со Стржельчиком склады­ вались постепенно?

— Понимаешь, я не могу определить: вот случилось, вот со вчераш­ него дня мы стали друзьями. Видимо, нарастающая взаимная симпатия привела к тому, что мы с Ольгой бывали и дома у них, на днях рожде­ ния, на именинах... Вообще отношения стали тёплыми. Мне он очень нравился. Достойный человек. Театральный корифей, и он не дешёвый человек.

— А что вы вкладываете в понятие «не дешёвый»?

— Есть люди, которые ради популярности могут всё что угодно, а он не разбрасывался на популярность.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЕЛИЗАВЕТОЙ ДМИТРИЕВОЙ 14 июня 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — В Тихвин вот ездили тоже. Он никогда не отказывался от шеф­ ских концертов. Понимаешь, это же не за плату, всё это было бесплат­ но.

— Все эти концерты?

— Конечно. Это сейчас вся «халтура» платная, а тогда её не было.

— И вам не платили?

— Нет, нет. И им не платили, я знаю. Ну, может, была пара случа­ ев каких-нибудь. Может, за правительственные концерты, да и то вряд ли... Ой, никогда не забуду, как в нашем БКЗ (Большой концертный зал «Октябрьский». — А.Т.) тоже был какой-то концерт... По-моему, к семидесятилетию мы возили отрывок из «Тихого Дона». По-моему, Ро­ манов (в то время первый секретарь ленинградского обкома КПСС. — А.Т.) должен был посетить, и БКЗ был оцеплен. И из всех «рафиков», в которых актёры подъезжали из других театров, их высаживали и го­ ворили, мол, дальше идите пешком. Ну, Стржельчик, он в генеральской, как она называется?

— Мундире?

— Ну, мундир-то само собой. А у него ещё была эта самая, накид­ ка... Как она?

— Бурка.

— Бурка, да. Вот он вышел, и все шарахались от него. Он говорит:

«Ну что, я в таком виде и пойду?» Ему говорят: «Ну ладно, давайте проезжайте». И нашему автобусу разрешили проехать... Потом, я пом­ ню, мы ездили с «Тихим Доном». Празднование было семидесятиле­ тия или восьмидесятилетия Шолохова... возили «Тихий Дон» в Ростов на-Дону. И благодаря Стржельчику... У нас была задержка здесь, в аэропорту, самолёт не мог вылететь, мы прилетели туда очень поздно, и все уже, естественно, хотели есть. Он говорит: «Ребята, спокойно.

Сейчас пойду, спрошу, можно ли нам хоть ужин организовать». Ну, естественно, за плату, за свои деньги. Собираемся через некоторое время в холле. Он говорит: «Ребята, так, идём организованно. Я пошёл выяснять, а там свадьба. Все мы идём сейчас на свадьбу, приглаше­ ны».

— Там, в ресторане аэропорта, да?

— Нет, при гостинице. Я говорю: мы прилетели в Ростов очень поздно. А при гостинице был ресторан.

— А сколько вас было?

— Нас было... ой, сейчас тебе скажу. Демич... Крючкова с Мале­ ванной не пошли, они плохо себя чувствовали... по-моему, костюмеры, я, кто-то из гримёров...

— Это был юбилей Шолохова?

— Да, мы ездили на юбилей Шолохова. Помню, как они наш спек­ такль разбомбили, эти, местные, у которых критерий: Гриша Мелехов — это Пётр Глебов. И когда они увидали Борисова, они сказали: «Что, вот этот? Вот этот шибздик?» — В Ростове?

— Да. «Вот этот шибздик?» Мы говорим: «Да». — «Ну, ребята, это несерьёзно. Ну, если у вас Гришка такой, так что же у вас за Аксинья?» И когда увидали телеса Светы Крючковой, сказали: «Да, величава, ве­ личава. Ну, хорошо, а кто же у вас тогда Наталья?» А Лариса Иванов­ на сидит и говорит: «Я». — «Ну ничего, ничего, эта ещё подходит».

— Это кто же был?

— Это местные, в театре, где мы показывали концерт.

— Артисты?

— Нет.

— Постановочная часть?

— Ну, пожарники, знаешь... Они же главные люди, как и у нас.

— У них там уже шёл «Тихий Дон»?

— Шёл. И потом вдруг приехал ленинградский Большой драмати­ ческий. И когда начали ещё перечислять, что спектакль получил Госу­ дарственную премию, они сказали: «Ну, ребята, это несерьёзно. Что же у вас за Гришка?» — А потом понравился?

— Понравился, да, очень понравился. Очень благодарили, сказали, что вообще не ожидали такого. Потом выяснилось, что Лариса Ива­ новна — казачка. Поэтому, говорят, всё ясно с тобой. А генерал-то — он само собой, генерал, он везде и есть генерал, Стржельчика везде узна­ вали... Я помню, мы уже начали гастроли в Перми, а у него первый спектакль был «Цена». И он должен был прилететь в Пермь на этот спектакль чуть позже. Он прилетел из Парижа... Уборщица подметала сцену перед началом спектакля... Прилетев, он вышел на сцену, как всегда, проверить выходы, проверить, как всё расставили, так или не так, а если не так, он просил пододвинуть, чтобы ему было удобнее. И мы спрашиваем: «Ну, Владислав Игнатьевич, как город, как страна?» Он сказал: «Деточки, это охуенный город!» У этой уборщицы швабра из рук выпала: ну такой импозантный мужчина, знаменитый — и вдруг так... Понимаешь, он одним словом ну всё сказал: «Охуенный город».

Потом помню, мы были на гастролях в Румынии, и как-то после спек такля мы его уговорили: «Владислав Игнатьевич, вы поужинать не хо­ тите? Чай вот». «Чай? — говорит. — Приду». И часов до четырёх он нам рассказывал, как он с «Войной и миром» ездил на какой-то фес­ тиваль...

- Куда?

— В Африку! С «Войной и миром», с фильмом. Он так всё естест­ венно рассказывал, что нам утром от Людмилы Иосифовны Макаровой попало: «Вы нам всю ночь мешали спать». Мы действительно хохотали, но Стржельчик рокотал на всю гостиницу. Он рассказывал, что когда прилетел в аэропорт, то самолёт, как всегда, задержался, и уже не было представителей, которые должны были их встретить. И подбегает «бой», хватает багаж и тащит в такси. «А у нас, — говорит, — ни валюты, ничего нет. Чем расплачиваться? Не советскими же деревянными... Я вдруг говорю директору: „Слушай, я в качестве сувенира взял метал­ лические, с изображением Ильича, рубли. Мы когда сядем в такси, я ему брошу, этому бою, и давай ноги в руки!" Вот мы сели в машину, этот стоит, посадил нас, двери закрыл. Тут я ему швырнул эту круг­ ляшку, он её поймал, долго смотрел, пробовал на зуб, потом какого-то такого же подозвал, а мы поехали с ветерком!..» ОТ АВТОРА 18 августа 2005 года В шесть утра умерла Лиза Дмитриева. Умерла от рака. Позвонили в начале двенадцатого дня. Говорили с Катей. Сначала даже не поверил.

Набрал телефонный номер Богачёва. Он за рулём машины мчался к городу: «Гена, не может быть, ты переспроси там. Она никогда ни на что не жаловалась». И тут же подумал, с другой стороны, не всем и пожалуешься...

Артисты для Лизы были людьми не близкими, но любимыми, и каждый — в меру его любви к театру и работе. Она ценила старую закалку и не выносила разгильдяйства.

Каждый вечер, когда выходить на зрителя, она приносила нам без­ делицы, которым на подмостках нет цены, которые делают из наших персонажей живых людей: спички, зажигалки, кольца, перстни, блок­ ноты, трости, пишущие ручки, жевательные резинки и очки, кошельки и пенсне... Некарманное и особо важное вручала перед самым выхо­ дом.

Она давно уже была подстрижена коротко, как мальчик, — такой я её запомнил. Всегда в брючках и всегда рядом со сценой. Буквально.

На всех репетициях и спектаклях. И на самой сцене — в темноте на перестановках. На неё можно было положиться. С ней на подмост­ ки — как в разведку. Скорей артист подведёт, чем она.

Реквизитом в театре, за редким исключением, занимаются одни женщины. Конечно, по возможности им помогают рабочие сцены — монтировщики. Но всё же главное дело — положить, поставить, пере­ двинуть, включая мебель, нередко тяжёлую, остаётся за ними. Лиза умудрялась ещё напоминать мне текст. Иногда я просил её «бросить» мне ключевое слово. Помогала переодеваться, поила чаем, подносила артистам настоящие лекарства, когда взаправду было плохо. Всегда приободряла, никогда не осуждала и не позволяла себе повышать го­ лос.

Она жила нашей жизнью и в нашей жизни. Мы её жизнью — ни­ когда. Точнее, большинство из нас. Ощущение этого оставляет горький осадок в моей душе...

ИЗ БЕСЕДЫ С ВЛАДИМИРОМ РЕЦЕПТЕРОМ 18 октября 1996 года.

Пушкинский театральный центр в Санкт-Петербурге — Ваше самое раннее и приятное воспомина­ ние детства?

— Но ты же пишешь о Стржельчике?

— Он же жил не в безвоздушном простран­ стве.

— Приятное — это такое неопределённое чув­ ство... Радостное или горестное?

— Радостное.

— Хорошо помню горе...

— Начнём с того, что хорошо помните.

— Я давно думаю о том, что масштаб чувства не зависит от повода переживания. Потому что в первый раз я помню себя рыдающим, ког­ да мама ушла из дома. Она ушла на работу, а я не хотел, чтобы она уходила на работу. Мне было три-четыре года. Потом случилось боль­ шое горе — в тридцать восьмом году маму арестовали вместе со всей редакцией молодёжной газеты, в которой она работала. Её не было дома несколько месяцев. Мы жили тогда в Одессе. Меня переселили к ба­ бушке. Вот вам воспоминание горя — просто ушла и исчезла... Затем была «пересменка», когда Ежова расстреляли и пришёл Берия, он не­ которых отпустил и стал расстреливать ежовцев. Матери посчастливи лось, она после пяти месяцев тюрьмы была освобождена. Она из тех немногих, которые спаслись. За неё вступились рабочие. И не отсту­ пился отец. Возвращение матери, её новообретение — это событие ра­ достное.

— Вы помните что-нибудь из этого возвращения? Открылась дверь и...? Какое было время суток, дождь, солнце?

— Деталей не помню. Помню именно как глобальные приливы:

Утрата и Возвращение — восстановление гармонии.

— А кем был папа?

— Замечательный человек.

— В смысле профессии?

— В сущности, советский работник. Сначала служил в армии. Ког­ да мать арестовали, его изгнали из армии. Он был офицер, препода­ вал.

— Его исключили из партии?

— Нет. Его заставляли признать мать врагом народа. Он её любил больше всего на свете и не отступился.

— Как его величали?

— Эммануил Абрамович.

— Что бы вы ещё хотели сыграть на сцене?

— Если возвращаться на сцену, то либо Фальстафа, либо Лира.

— Стржельчик никогда не делился при вас или с вами о своей твор­ ческой мечте?

— Знаешь, по-моему, в нём была наивность некая. Он берёг это.

Не думаю, что он говорил об этом кому-нибудь. Он был гордым чело­ веком. Да и как сказать Товстоногову?.. И конечно, жил в ощущении того, что он не доиграл, что судьба недостаточно справедлива к нему, что не всё сыграл, что мог. То, что я говорю, — это уже моя свобода от театра говорит. В театре по-другому звучит, уже как заявка, как тре­ бование. А если я не служу в театре, я свободно размышляю в свобод­ ном пространстве.

— А в каком году ушли из этого пространства?

— Ушёл в восемьдесят шестом в отпуск на год. И в 1987-м, как только исполнилось двадцать пять лет работы в БДТ, ушёл из театра.

— Вы родились в Одессе?

— Да, как все приличные люди.

— «Ты одессит, Вовка...» И сколько там прожили?

— Через шесть лет нас эвакуировали в Ташкент. Там поступил в университет на филфак. Я профессиональный журналист. И играл в университетском театре, как и ты.

— А, вот откуда все истоки!

— Университет закончил в пятьдесят седьмом, пришёл прямо на второй курс актёрского русского отделения театрального института, там же в Ташкенте. Руководителем курса был Иосиф Вениаминович Радун, однокурсник Георгия Александровича Товстоногова, а их учителями были Сахновский и Лобанов.

— У вас очень хорошая родословная.

— Ну, вот ты меня разговорил, а собирался я рассказать, в сущнос­ ти, один эпизод.

— Давайте вернёмся...

— Это было в середине шестидесятых. Шестьдесят пятый или шесть­ десят шестой год. В Ленинграде было замечательное литературно-дра­ матическое вещание на телевидении. Я там и дебютировал, у Алексан­ дра Белинского в его тыняновском «Кюхле». Там Юрский играл Кю­ хельбекера, а я появился в роли Грибоедова.

Так вот, я очень любил ещё роман о Грибоедове «Смерть Вазир Мухтара», того же Тынянова, и как режиссёр приступил к постановке большой двухчастной передачи по сценарию, который сделала Бетти Шварц, она была редактором на телевидении. Борис Максимович Фир сов возглавлял тогда телевидение, по-моему, он тоже был соавтором сценария. Сопостановщиком стала Роза Абрамовна Сирота. Я репети­ ровал до момента выхода на съёмочную площадку, а потом оговорил с ней все вещи, она встала за камеру, а я остался Грибоедовым.

Состав актёрский был потрясающий. Юрский — Пушкин, Трофи­ мов — Булгарин, Ленхен Булгарина — Тенякова, Николай — Вадим Медведев, Корн — Ермолов, Лебедев — Паскевич, Татосов — Нессель­ роде. Борис Рыжухин был занят, Володя Козлов прекрасно играл Саш­ ку Грибова, замечательно Караваев — ссыльного декабриста, роскошно играли Заблудовский и Басилашвили, Гриша Гай и Влад Заманский, с которым мы тогда много общались.

Чаадаева, сумасшедшего мудреца, я попросил сыграть Владислава Игнатьевича Стржельчика. Ему было очень трудно... Грибоедов расска­ зывает ему о своих планах, а Чаадаев вдруг говорит: «У меня обнару­ жились ревматизмы в голове». И дальше какой-то очень сложный текст.

Мы начали репетировать у него в гримёрной. Читаем текст, и чувс­ твую — ничто не волнует, не будоражит. И я мучаюсь: как мне вселить в него мысли и оживить? Очень сложно начались у него взаимоотно­ шения с текстом Чаадаева... «Поздравляем вас с прибытием в город, в наш Некрополь, город мёртвых». Мы прочли это разок, сделали паузу, оба загрустили как-то, и вдруг меня осенило и я сказал: «Владик, зна­ ешь что, скажи мне, пожалуйста, сколько лет ты в театре? Ты же ещё со студии?» — «Да, конечно». — «Вот вообрази себе ситуацию: мы с тобой здесь сидим, ты этот театр знаешь от и до, ты знаешь всех ста­ риков, знаешь, как сделать так, чтобы этому театру было хорошо. И вдруг приезжает какой-то хмырь из Ташкента и начинает тебя учить.

Примерь это на себя: вот я к тебе прихожу и начинаю говорить, что надо делать, чтобы в театре было хорошо... Всё отношение Чаадаева к Грибоедову примерно такое же. Тот приехал из Закавказья, заключил там какой-то мир и теперь тебе рассказывает, что нужно делать здесь...

Чаадаев полон скепсиса...» Владик задумался, вдруг поднял на меня глаза и сказал: «Ну давай попробуем». Он прочёл первую фразу, и я сказал: «Владик, всё. Поду­ чи текст, и будем снимать». Больше мы не репетировали. Он пришёл в студию. Сирота сказала: «Мотор!» Я подошёл к нему, он поднял на меня те же глаза, и в них было понимание всего, боль, забота, скепсис — всё, что нужно.

Мы приехали в Москву — а заказ был московского телевидения, — записали там музыку, свели на одну плёнку, и для того, чтобы при­ няли передачу, пригласили очень компетентную аудиторию. И когда в Бахрушинском музее показывали первый раз эту плёнку, пришли её смотреть Шкловский, Каверин, Андроников, Непомнящий, Рассадин, пушкинисты и писатели — в зале был замечательный состав. И, в при­ нципе, все очень хорошо отнеслись к передаче, но какие восторги я слышал по поводу Стржельчика — Чаадаева!..

ИЗ БЕСЕДЫ С ВЛАДИМИРОМ КУВАРИНЫМ 3 апреля 1997 года.

БДТ. Мастерская заведующего постановочной частью — Нет у меня смешного случая про него. Есть характеризующий скорее его популярность...

У него была дача в Мартышкино. Однажды он приходит ко мне и говорит: «Вова, мне ребята баню делают. Надо им купить станочек по дереву. Ну, такие есть маленькие станочки, знаешь?» Я говорю: «Да, знаю, Слава, но зачем такое дерьмо покупать? Пойдем в мастерские, я тебе покажу, какой можно купить». Я его привёл и показал... Если об­ ратил внимание, он там до сих пор стоит. Отличный станочек.

— Ага, я на него тоже глядел, когда себе хотел купить. Известный станок...

— «Вот, Слава, что тебе надо. Вот такой станок». — «А где?» А мы его только что купили для театра. Говорю: «Это в учебном коллекторе, но его не продают просто так. Он для школ только и по безналичному расчёту». — «Поедем, мы там договоримся...» Об этом узнал Евсей Ку тиков: «Ой, мне тоже надо!» Рядом оказался столяр Васька Поликарпов:

«Ой, ребята, и мне позарез...» Договорились на завтра. Дома рассказы­ ваю Ольге. Она: «Володя, брату давно хотелось, давай сделаем подарок, купим станок...» В общем, пять станков... Сели в Стрижову машину и помчались в учколлектор. Вдвоём.

На белой «Волге» приезжаем, заходим. Комната. Девочки сидят, человек пять. Стриж говорит: «Здравствуйте, девочки!» Те глаза выта­ ращили. И понеслось: «Стржельчик приехал! Владислав Игнатьевич!

Пожалуйста, проходите, садитесь. Чем можем помочь?» — «Девочки, нужен станок!» — «Пожалуйста!» — «Но не один...» — «А сколько?!» — «Пять...» Все, конечно, сделали вот такие глаза «с блюдце» и: «Вла­ дислав Игнатьевич, да хоть десять!» И замелькали документы в управ­ ление, из управления, туда, сюда... В общем, пять станков мы со Стри­ жом купили. Это было забавно.

— Конфеток с собой не прихватили?

— Нет, конфеток и цветов не было... Да... Всё в прошлом.

— Он всё-таки был колоритной личностью... В компаниях, поди, и приврать себе позволял? Иногда, в праздничный вечер, вполне мог сойти за постаревшего Хлестакова.

— Ну, в общем, да, он умел...

— Ольга Дмитриевна мне рассказывала, что и дома у него бывали.

А заходили вы к нему в гримёрку?

-Да.

— И что вы о ней скажете?

— Алтарь, не алтарь, но что-то в этом духе. У него там всё личное было. Портреты, вещицы разные... Висел портрет — то ли он в роли Наполеона, то ли сам Наполеон. Хороший портрет... Я чаще у Лаврова бывал. У него масса фотографий, афиш, старинное зеркало, горка ста­ ринная... У Стрижа такого не было... У Карновича на стене бесконечные женские лица. А у Стрижа были очень личные вещи, трогательные его сердцу...

— А какое самое тяжёлое воспоминание вашей жизни?

— Ох... С сорок пятого года я работаю в театре. И я рад, что рабо­ таю в театре. Конечно, бывало разное. Бывали сложные времена, бы­ вали лёгкие за эти полстолетия. Но сказать о том, что было что-то очень тяжёлое... Мне было тяжело, когда я перешёл на должность завпоста из макетчиков. Совсем другая должность. В макетчиках я был сам себе хозяин: когда хочу, тогда и работаю — хоть ночью, хоть днём. А здесь совсем другое дело. Было тяжело, но физически скорее. Самая большая тяжесть — смерть родителей, это было самое тяжёлое в жизни. А труд­ ности и сложности в работе — так ведь без них не проживёшь, вер­ но?

— Даже ранение не вспоминается как тяжёлый случай?

— А что ранение? Пришлёпнуло — больно не было. Страшно тоже не было. Повалялся в госпитале.

— Ранение в руку?

— Локоть левый.

— А вообще на фронте страшно?

— Страшно, конечно. Одному страшно. Когда, уже в Германии, командир послал меня одного вперёд проверить кабель, да под вечер, через лес, вот тогда страшно было. Если вдвоём, втроём — как-то ве­ селее. Да мы ведь молодые были и не думали: убьют, не убьют? Честно говорю. Как-то не думали о том, что могут и шлёпнуть...

— Вообще похоже, для вашего поколения слово «надо» — оно ре­ шающее было и есть. Так?

— Обстоятельства были такие, обстоятельства. Ведь война. Ну, надо!

Другого не возникало. Не могу сказать, чтобы во время войны и после мучился чем-то, какими-то проблемами, чтобы приходилось что-то ре­ шать, жизненный выбор делать.

— Вы никогда не оказывались в ситуации выбора?

— Какой выбор? Один раз выбрал в сорок пятом году, пришёл в театр работать — вот и весь выбор. Чего ещё выбирать? Оставаться в Музкомедии или переходить в БДТ? Пошёл в БДТ.

ИЗ БЕСЕДЫ С НИНОЙ ОЛЬХИНОЙ 11 марта 1996 года.

Каменноостровский проспект, дом — Самое радостное событие вашего детства?

Или юности.

— 1 ноября 1943 года — день моего поступления в студию БДТ. Была даже отметка в паспорте.

Всё это происходило при Льве Сергеевиче Руд­ нике, тогда он руководил театром, но, по прав­ де говоря, мало нами занимался. В самой сту­ дии самым главным был Леонид Антонович Малюгин, и преподавали у нас самые замеча­ тельные учителя, которых только можно было придумать в блокадном Ленинграде. Мануйлов читал русскую литера туру, Португалова — западную литературу, читал лекции Осовцов. Сце­ ническую речь постигали под руководством Ольги Митрофановны Чайки, сценическое движение вёл Иван Эдмундович Кох, мастерство — Исай Соломонович Зонне и Ольга Георгиевна Казико. Все это было всерьёз.

— Вас любили в театре?

— Мы учились как любимые дети. Нас любили актёры. И Леонид Антонович нас очень любил. Он сам преподавал русский театр. Все, кто могли, старались создать для нас всяческие условия. Занятия были только в БДТ. Там, где сейчас гримёрные Малой сцены, находилось наше основное помещение. Теперешних перегородок там не было. Одно пространство. Там читали все лекции и даже играли «Уриэля Акосту», где каждый должен был читать монолог Акосты. Все — и мальчики, и девочки. Зонне работал над этим, и прекрасно работал. Ольга Георги­ евна — прежде всего актриса, и она совсем по-другому с нами занима­ лась, а Зонне больше — теоретически. Он был у нас в театре и актёр, и режиссёр, правда, не из тех, кто блеснул и состоялся... так бывает, но своё педагогическое дело знал хорошо и отдавал всё, что знал, с большим желанием. Спустя какое-то время танцем стали заниматься в помещении, где сейчас радиоцех и часть мужской костюмерной. Не поверишь, но там были и сцена, и кулисы, там репетировали и танец, и движение... Там, на втором курсе, я делала бесёнка из «Карамазовых», а на третьем курсе Леонид Антонович уже написал специально для нас два акта «Старых друзей»... Но премьера была у Лобанова в Москве, в Ермоловском театре, потому что мы были ещё «маленькие». Тогда мы сдавали только первый акт. Это был, наверное, сорок пятый — сорок шестой год. Уже Стрижуня пришёл. Ещё у нас были «Последние» и «Двенадцатая ночь». Уже на последнем наборе учились Изиль Заблу довский, Маша Адашевская и Паша Панков...

— Сколько на вашем курсе было человек?

— Поступило двадцать два, заканчивали восемнадцать.

— Вместе со Стржельчиком?

— Вместе... К тому времени, когда он пришёл, у нас уже был ма­ ленький сложившийся коллектив. И вот как-то на одном из занятий Леонид Антонович сказал: «В нашу школу вливается актёр, который уже был в театре, в студии Бабочкина». Прошу, дескать, любить и жа­ ловать. Сам Стржельчик таким представлением очень гордился и во­ обще всегда говорил, что он из студии Бабочкина, но учился-то он с нами и ходил, по-моему, на все уроки, потому что должен был сдавать именно с нами все экзамены. Это была осень сорок пятого. Он, веро­ ятно, и здесь, и в ансамбле, где заканчивал службу, ходил в любимцах.

Он принёс себя нам как подарок с неба! Конечно, он был старше нас, но ведь мы тоже всю войну прожили в городе, в блокаду учились в бомбоубежище под сценой и дежурили на крыше. Мы немало пережи­ ли и видели. А тут приходит такой красавец, и у всех тихий ропот:

«Тоже мне, подумаешь! Скажите, пожалуйста! Что же это он такой гор­ дый?! Ну хорошо, был на фронте, ну ладно, старше, но мы тоже были в блокаде!» Вообще, отношение было не то что враждебное, но приня­ ли удивительно настороженно, а поначалу просто не приняли... А че­ ловек он был чуткий и, почувствовав это, работал на занятиях и репе­ тициях в полную отдачу, как полагается...

Но после занятий он общался больше со своими товарищами, уже артистами — Францевым, Рыжухиным, Копеляном... Но и он был ар­ тист! Потому что, как только пришёл, сразу стал играть Мэшема в «Ста­ кане воды». Мэшемов было несколько, но Елена Маврикиевна Гранов­ ская всегда говорила: он лучший, лучший, лучший! Это был ввод в спектакль 1940 года... Но и я с сорок шестого года стала играть на большой сцене «Под каштанами Праги».

ИЗ БЕСЕДЫ С ВЛАДИМИРОМ РЕЦЕПТЕРОМ 18 октября 1996 года.

Пушкинский театральный центр в Санкт-Петербурге — Самый простой вопрос. Что главное в Стржельчике — артисте?

— Настоящий, природный артистизм, живорождённый, не выму­ ченный. Богом данный. Им может обладать или не обладать поэт и артист, режиссёр и художник. Это особое радующее свойство искусст­ ва. Обязательно радующее, потому что в той форме, которую выбирает художник — артист, всегда есть праздник.

— Как вас свела судьба?

— Чуть ли не с первых шагов в БДТ. Меня ввели на роль некоего Бена Кроу в спектакль «Четвёртый». Ни смысла этой роли, ни текста я сейчас не помню, но я был один из тех, кто появлялся в воображении главного героя, там был какой-то короткий диалог или монолог... А вот интересно было, когда меня ввели в «Горе от ума» на роль Чацкого и мы с ним вплотную встретились как Чацкий и Репетилов. Много раз играли...

И вот вам замечательный эпизод нашей жизни. Мы отправились со Стржельчиком в Ташкент, мой родной город, участвовать в великих гастролях великого Райкина. Начало восьмидесятых, весна — не то май, не то апрель. Концерты Райкина в большом дворце. Он уже был фи зически не так силен, и мы должны были своим выступлением запол­ нить определённую паузу, чтобы дать ему возможность отдохнуть.

Сели в самолет, убеждённые, что всерьёз будем играть «Моцарта и Са­ льери», и стали во время полёта репетировать. Он замечательно репетиро­ вал пушкинского Сальери, поскольку и текст знал, и уже играл его в кон­ цертах с Игорем Озеровым. А мы тогда собирались играть одну из сцен. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что играть надо что-то более лёгкое. И тут я сообразил: «Владик, давай играть сцену из „Горе от ума".

Это абсолютно твоя сцена, весь текст твой. Ты играешь, я тебе подыгры­ ваю...» — «Ну что ж, это хорошая мысль». Только вот начало этой сцены не совсем обычное — Репетилов при появлении падает. Я не представлял себе, думал, что он это сделает условно, но в этом огромном зале он растя­ нулся во весь рост, хлопнулся со всей силы, потом вскочил, и его сразу приняли аплодисментами... И стали мы это играть во многих концертах.

А самое главное наше партнёрство было в «Мещанах». Ведь после смерти Павла Петровича Панкова Стржельчик замечательно ввёлся на Тетерева. Он пришёл на первую репетицию, зная весь текст.

— Без бумажки.

— Без бумажки. Свято относился к профессии. Артист, обременён­ ный званиями и славой, мог бы походить с тетрадочкой, поглядывать в неё... Он поразил всех партнёров! И всегда перед спектаклями под­ читывал текст в гримёрной. Я видел это и перед «Ценой», и перед «Тре­ тьей стражей», и перед «Мещанами». Что меня всегда радовало в нём, так это готовность сыграть, лёгкость. Артистизм и лёгкость — это мо цартианские качества. По-человечески он мне был ближе многих.

— А в принципе, что такое для вас «хороший партнёр»?

— По мне, партнёр тем лучше, чем беззаветней, чем самоотвержен­ нее. Есть артисты, которые как бы оберегают свою роль во что бы то ни стало. А есть артисты, которые совершенно сдаются партнёрам. На­ верное, истина где-то посередине, в гармоническом чувстве общего.

Особенно, когда сцену ведут двое, трое, пятеро, но когда это чувство общего овладевает всеми.

— Всё-таки ансамблевость?

— Ансамблевость — это когда несколько партнёров. В «Мещанах» это и было. И это вершина непревзойдённая. Спектакль был построен так, что все были счастливы отдавать себя и тратить себя на партнёра.

«Мещане» — это была семья в семье. Такая любовь посетила всех! Лю­ бовь кобщему. И не только потому, что играли семью и семейные отношения, а потому, что рождалось какое-то особое родство.

— И он вошёл органично?

— Очень, мне кажется...

ИЗ БЕСЕДЫ С НИНОЙ ОЛЬХИНОЙ 11 марта 1996 года.

Каменноостровский проспект, дом — Андрюша, сейчас другое время! И мы — другое время!

— Что значит — мы другое время?

— Всё другое. Правда, мне нечего бояться, я ни в каких группах в театре не участвую, ни в каких группировках.

— А они есть, Нина Алексеевна?

— Ну, наверное... Я не знаю. И сейчас, наверное, есть. Вообще я многого не слышу, потому что я прихожу за делом. Я так привыкла. Я играю спектакль и ухожу. У меня в театре нет посиделочек. Я не пью в театре кофе.

— Расскажите, как вы поступали в студию. Папа и мама знали об этом решении?

— Папы у меня вообще не было. Папа был арестован и расстрелян, как потом выяснилось, в тридцать восьмом году. К тому же родители были разведены. Поэтому, наверное, нас и не тронули, и мы остались живы. У мамы, вдобавок, была другая фамилия. У папы — Ольхин. Он был инже­ нер-железнодорожник. Мама — учительница в начальных классах... Нет, ничего я ей не говорила. Когда она узнала, только и причитала: боже мой, боже мой, когда ты начнёшь заниматься делом?.. Хотела, чтобы я пошла в медицинский институт. Она меня простила, когда посмотрела «Беспри­ данницу» в сорок восьмом году. Тогда простила... А в октябре сорок треть­ его я вошла в кабинет к Валериану Ивановичу Михайлову...

— Он и тогда был завтруппой? Я ведь тоже входил к нему, но в семьдесят пятом!

— Он всегда был... И там была такая приступочка, за которую я зацепилась и пролетела на животе к его столу.

— Там, где теперь кабинет Марлатовой?

— Нет-нет, это кабинет Рудника был. А Валериан Иванович сидел внизу, где сейчас актёрская курилка, около сцены... Подлетела как лас­ точка, брякнулась, и первая фраза, которую я услышала в театре, была от него: «Господи, все люди как люди, а эта...» Я стыдливенько подала заявление и убежала... Жила на 5-й Крас­ ноармейской и училась всю блокаду в 272-й школе на 1-й Красноар­ мейской... Училась я в классе с Яной Умистовской, которая всё время мечтала о театре... В войну идти в школу пешком — знаешь что такое?

Темнота, бомбёжки... Кошмар! И был прекрасный мир Музыкальной комедии... Этот театр работал в помещении Александринского. Конеч­ но же, мы бегали на все спектакли.

— Народу было много?

— Всё-таки был. Всегда был... Когда из Вятки вернулся БДТ, они привезли два спектакля: «Дорогу в Нью-Йорк» и «Давным-давно», и начались аншлаги. Зал битком. А когда поставили симоновский «Рус­ ский вопрос», то он шёл почти ежедневно, я уже в студии училась...

Конечно, бегала в Филармонию. Конечно, я была на том знамени­ том концерте, когда исполняли «Ленинградскую симфонию» Шостако­ вича. Дирижировал Элиасберг. Сидели все полуголодные, плохо одетые, в ватниках и тёплых платках — не принаряженные, и оркестранты тоже были утеплены и не в концертных туфлях. Тогда это всё прощалось, на это и не смотрели. Необыкновенный концерт! Потом начался обстрел...

БДТ уже приехал, и у нас в театре была столовая, где все эти музыкан­ ты и питались, когда готовились к этому концерту. И Элиасберг там тоже бывал... Так вот, когда приехал БДТ, мы стали бегать туда и смот­ реть, смотреть, смотреть... Однажды Яна сказала, что она очень хочет быть артисткой, но боится идти сдавать экзамены. Хорошо, сказала я ей, пойду с тобой.

— Утром дело было?

— Днём.

— В чём были одеты?

— Ой! Какая-то шерстяная кофточка, две косюли торчали... Была очень худенькая, но голос всегда был низкий.

— А юбка длинная?

— Не-ет! Какая длинная? Коротенькая юбочка. Совсем-совсем не­ приглядная.

— Чулки? Носки?

— Чулки. Туфли. Правда, ходила тогда косолапо.

— Туфли ваши были?

— Мои, мои, мои.

— Почему же косолапо?

— Ну, вот так!

— А исправили походку уже в студии?

-Да.

— Кох исправил?

— Нет. Решила, что так больше ходить нельзя, и исправила.

...Когда пришли на экзамен, я, естественно, записалась в послед­ нюю группу, где буква «у», чтобы Яне было не страшно одной. Нужно сказать, что была чудная комиссия — и Грановская, и Казико, и все, кто был свободен от спектакля. Много народу. Все, кто выходил из этой комнаты, первое, что говорили: мне этот улыбнулся, мне тот... Все улыбались! И пробегало между нами: а этот посмотрел... а этот спросил...

Когда я вошла, мне никто не улыбнулся. Я была последней в семёрке.

Все уже устали. Села у входа, в уголочке... Всё происходило там, где сейчас Малая сцена. Вдруг из комиссии говорят мне: «Девочка! Вот ты!

Поди-ка сюда». Я знаю, что хожу нехорошо, и быстро, бегом, и встала перед ними. «Ты откуда явилась?» — «Кончила десятый класс». — «Тебе сколько лет?» — «Семнадцать». — «Почитай».

Читаю: «Погасло дневное светило...» — несколько строчек — и вдруг слышу резкий голос: «Довольно! Ясно! Идите». Я в ужасе выскочила:

всех просили показать какой-нибудь этюд, а меня и не спросили даже ни о чём... ни о чём! Вышла в полном отчаянии и говорю: «Меня во­ обще прогнали. Никому не понравилась!» Оказалось, приняли. Един­ ственную. Единогласно, с первого тура. Мне ещё потом сказали: «Какой у вас низкий голос!» И я подумала, Андрей, что мне надо его стеснять­ ся. Боже мой! Детские страхи.

— Яну приняли?

— Да. Она училась. Потом вышла замуж. Уехала в Москву и там умерла... У нас была очень хорошая студия. Верховодил Илюшка Оль швангер. Он был у нас самый умный... Это было замечательно, что нас все так любили. Даже когда мы шумели у себя на галёрке, а рядом шли репетиции, артисты говорили: ничего, они молодые, пусть там пошу­ мят... Нас и на сцене все очень любили. Помню, когда мы репетиро­ вали «Бесприданницу», Елена Маврикиевна... Ой, отвлекусь сейчас!..

Как мне повезло, что встретилась с Ильёй Юльевичем Шлепяновым!

Работать с ним было поразительное наслаждение.

— Вы Ларису играли?

— Да, конечно. Паша Панков Вожеватова играл, Бруно Фрейн­ длих— Паратова. Какой состав был! Грановская, Никритина, Софро нов, Лариков...

— Премьера?

— В мае сорок восьмого.

— Стржельчик не играл?

— А кого ему там играть?.. Чудно было! Как Шлепянов говорил — урок на всю жизнь. Во-первых, он надел на меня корсет ещё на репетициях, когда сидели за столом. Поэтому я обожаю корсет. Мне он никогда не мешает, а только помогает. Во-вторых, он говорил ис­ тины, которые вроде бы все знают, но забывают. Например: нельзя вдвоём двигаться по сцене, нужно, чтобы был один ход, разумеется, если нет специальной задачи. Нельзя стоять на сцене фронтально. Если стоишь фронтально, ты играешь дурака. Надо обязательно «ломать» фигуру — нельзя стоять просто так, кроме того случая, когда это, опять таки, задано и ты играешь глупого человека. Я потом смотрела много «Бесприданниц» и думала: как жаль, что они не знают того, что рас­ сказывал Илья Юльевич.

Он решал «Бесприданницу» интересно даже по сегодняшним мер­ кам. Представьте, до неё никто не имел права дотрагиваться! Её трога­ ли всего два раза. Мать, когда поворачивала её голову в сторону Пара­ това, и поцелуй самого Паратова. Всё! Она — одна, она — предмет торговли!

У нас был любопытный случай... Карандышева играл Полицеймако, человек чрезвычайно темпераментный, в сцене с «шампанским» его иной раз и перехлёстывало. Илья Юльевич меня предупредил: «Если его захлестнёт темперамент и он переступит условленную границу на полу сцены, — он обозначил половицу, — вы уйдите со сцены вообще!

Я вас прошу. Вы не имеете права допустить его до себя!» Так и про­ изошло. Я однажды ушла, когда он перешагнул эту половицу. Поли­ цеймако перепугался насмерть...

Перед этой премьерой, помню, Елена Маврикиевна Грановская принесла мне отварное яйцо и какой-то бутерброд. А я и не знала, что у меня диатез. Реакция была такая, что вся я неожиданно покрылась сыпью, а мне на сцену через час-другой. Она и говорит, милая наша, прелестная Элен: «Вот видишь, это я, может быть, сама хотела Ларису вместо тебя сыграть».

Тогда все смотрели за мной, вернее, присматривали, так как я была очень худенькая. Талия была — пятьдесят восемь. Считали, что после блокады у меня сил было мало. Так вот для «силы» руководство велело кормить меня в буфете каждый день котлетой или бифштексом за счёт театра... Получали мы тогда по пятьдесят четыре рубля в месяц...

ИЗ БЕСЕДЫ С ВЛАДИМИРОМ РЕЦЕПТЕРОМ 18 октября 1996 года.

Пушкинский театральный центр в Санкт-Петербурге — Вы не ловили себя на том, что он, как ни странно, был одиноким человеком, разумеется, где-то в глубине души?

— Всякий художник неизбежно одинок. Не испытав своего худо­ жественного одиночества, не создать художественного мира. Одиночес­ тво — это особость, отдельность. Неповторимость — это и есть одино­ чество. Поэтому без него ничего не создать. Ни за столом, ни на сцене.

И как необходимое качество художника оно в нём присутствовало. Точ­ нее не могу сказать, ведь по-человечески он был очень контактный и общительный.

— Вы в быту когда-нибудь с ним встречались? Жили вместе в гос­ тинице?

— Вместе — нет. Он при мне уже всегда жил отдельно. Нас сбли­ зила последняя поездка в Японию. Не взяли его жену, и он чувствовал себя обиженным. «Некоторых жён взяли, а мою не взяли...» Всю поез­ дку то я к нему заходил, то он ко мне, и мы к моему другу ездили, однокласснику, который там работает.

— Что он больше любил: слушать или говорить? Ну, вот в Японии, например, когда вам ничего не мешало — ни театр, ни быт.

— Он был человеком чрезвычайно воспитанным. Всегда слушал и считал своим долгом ответить, рассказать. Слушать умел, безусловно.

Не знаю, умел ли дослушивать, выслушивать, но слушать умел. Мог поразмышлять, сообщить что-то. Не могло быть так, чтобы в разгово­ ре Стржельчик отмолчался.

— Это был акт уважения или самоутверждения?

— Не думаю, что самоутверждения. Я не застал Стржельчика в плохом актёрском качестве. Несмотря на то, что он долгое время служил в труд­ ном театре, в котором часто менялись режиссёры и он играл романтичес­ ких героев. Его Товстоногов стал «поворачивать», и после «Синьор Марио пишет комедию» он приобрёл новое качество. Он стал одним из любимых и самых пластичных артистов Товстоногова. Товстоногов уже любил его как своё создание. Он любил особенно тех, кого он создал. Я застал Стржельчика, когда они друг другу уже стали дороги как соавторы.

— На какой работе?

— На «Безымянной звезде». Он блистательно играл, как бы превра­ тив свои природные свойства в характерность, не эксплуатируя их, а именно превращая в характерность. Блистательно воспользовался воз­ можностью.

— А может быть, в характер?

— Характерность — это путь к характеру.

— Странный вопрос: как вы можете охарактеризовать его походку?

Вы помните, как он ходил? Что вы можете сказать о человеке, который так ходит?

— Я застал его уже знаменитым, а когда уходил — прославленным.

Я никогда не знал его в каком-то другом качестве, поэтому он и ходил, мне кажется, ощущая сначала свою знаменитость, а потом свою славу.

Мне кажется, что помимо всех других была у него ещё одна роль — роль Стржельчика в городе Ленинграде, а потом в Санкт-Петербурге. Он был обязан соответствовать, его знал весь город.

— Его легко представить себе в пушкинские времена? Или в более поздние?

— Мне любого легко представить себе в пушкинские времена, и это зависит от меня, а не от человека. Какие были люди? А такие же!

Просто одного можно представить среди камер-юнкеров и флигель адъютантов, а другого — среди крестьян Тверской губернии, вот и всё.

— А его среди кого?

— Понимаешь, я лицо заинтересованное. Я был причастен к рож­ дению одной из его ролей, о которой мало говорят и которая осталась только как легенда. К рождению роли Чаадаева... А вообще, ну не зря же он играл царей разных, порода-то всегда имеет место быть и обоз­ начает себя.

— В этом что-то знаковое есть?

— Нет, не как знак. Порода — это не знак. Порода — это природа.

Знак можно нацепить и снять, а породу не нацепишь и не снимешь.

— Вы были на похоронах Стржельчика? Что такое похороны артис­ та со стороны?

— Есть в этом свой театр. У нас, видимо, немножечко разные взгля­ ды. Я смотрю сквозь театр, а не со стороны... Они мне запомнились чувством утраты, личного горя, а не тем, как это происходило. В этом случае детали как-то ушли. Это был последний спектакль, который он вынужденно дал на сцене Большого драматического театра.

ИЗ БЕСЕДЫ С НИНОЙ ОЛЬХИНОЙ 77 марта 1996 года.

Каменноостровский проспект, дом — С приходом в театр Рашевской что-то в театральной жизни Вла дика изменилось. Она сразу угадала, что этот актёр после студии займёт своё место в театре. Не угадать было нельзя. Я тоже немножко догады­ валась. Все догадывались, кто останется, кто нет. И при ней, за три года её руководства, он сыграл пятнадцать ролей... У него была врож­ дённая пластичность, та, что не воспитывается в стенах института. Она бросалась в глаза.

— Насколько я понимаю, вы тоже Богом не обижены.

— Меня тоже не воспитывали особенно, а носить платье я умею... Он всегда приносил с собой праздник, и с ним становилось легко. Празд­ ничный человек. Но он глубоко и серьёзно думал о деле. Однажды мы сидели в кулисах на «Дачниках», и он, всегда бывший в бодром настрое­ нии, вдруг, смотрю, мрачный и просто непохожий на себя. Я говорю:

«Стрижуня, что с тобой?» — «Представляешь, мне предложили... — и на звал какую-то роль, сейчас не помню... — не знаю, что делать. В конце фильма этот тип от расстройства идёт в бардак! Что за чушь?! Он никогда не сделает этого при своём положении, при своём воспитании и взгля­ дах...» Через несколько дней встречаю и узнаю, что его послушали и вы­ марали эту сцену совсем. Названия фильма не помню.

Мог дурить, сколько угодно, но когда начиналась работа, кончалось всё — работа есть работа! Сбить его на иной тон было уже невозможно.

Мы много ездили на концерты, и он был чрезвычайно внимателен к партнёрам, с которыми работал, и даже заботлив: «Ну, как ты себя чувс­ твуешь? Тебе удобно играть здесь? Каким номером хочешь, чтобы мы пошли?» Не замечала, чтобы «тянул одеяло» на себя. Впрочем, когда работала с Лавровым и Медведевым, они тоже обращались со мной бережно... А ведь мы со Стрижуней в десятке спектаклей были в «лю­ бовных отношениях».

— То есть вашим персонажам есть что вспомнить... Что для него было больше домом? Театр или домашний очаг?

— Конечно, театр. Конечно. Но очаг у него всегда был очень хоро­ ший. Люля вообще по натуре своей созидатель. Он всегда был ухожен.

Но главное, они были нужны друг другу. Мне кажется, Владик очень боялся её...

— Редкий муж не боится жены, если не хочет потерять её.

— Да. Считаю, что он очень хорошо и интересно прожил жизнь и был использован на сто процентов. По-моему, нельзя сказать, что ему что-то не додали. Хотя у него самого, может быть, было подобное ощу­ щение.

— Вы мне хотели ещё что-то сказать о «Безымянной звезде».

— Тихо и спокойно, хорошо и серьёзно работали с Розой Сиротой.

Она всерьёз всё разрабатывала и основательно, как всегда... Ещё Женя не играл мадемуазель Куку, её репетировала Анна Борисовна Никри тина, и мы с полной отдачей «вскапывали» материал. Наконец, как полагается, показали Георгию Александровичу, и он всё «перерыл».

Назначил Женю Лебедева на мадемуазель Куку и очень сильно пере­ вернул Стрижуню. Меня и Патю Крымова не очень трогал. Патя его устраивал. Товстоногов сделал из Стржельчика циника и фанфарона.

До этого он играл всё буквально всерьёз. И вдруг пришла замечательная ирония!

— Когда Стржельчик перестал быть прежним Стржельчиком?

— Перестал быть Рюи Блазом? Не знаю... Повезло, когда пришёл Георгий Александрович... Но в «голубизне» тоже были свои прелести.

«Девушку с кувшином» играл прелестно... Я не считаю, что это про­ изошло в «Безымянной звезде». Она была пограничной. Может быть, первой нащупала другой нерв в Стржельчике Рашевская. У неё в горь ковских «Врагах» он появился не как романтический, а как социальный герой. И до Гоги был расцвет театра, во времена Рашевской, потом все руководили и никт о — чистое междуцарствие, наконец пришёл Товстоногов и сказал, что он несъедобен. И все поняли, что он дейс­ твительно несъедобен, да при его художественном диапазоне, широте мысли и безусловном таланте! Но и при Наталье Сергеевне театр ра­ ботал хорошо, и «белая головка» везде появлялась — то здесь, то там, то в ложе, то на сцене. Всегда прибежит и что-то кому-то скажет: у тебя здесь неверно, а здесь хорошо. Сама следила за спектаклями.

— И она параллельно работала в Театре Пушкина актрисой? А здесь руководила?

— Да! И прекрасно!

— А почему ушла?

— Потому что «вдруг» обнаружилось, что у неё в Париже живут мама и дочка. А дочка, говорили, чуть ли не замужем за великим кня­ зем! Будто не знали об этом, когда назначали?! А театр был на взлёте.

Нам стали авторы приносить пьесы. Даже Симонов принёс. Жизнь за­ бурлила... И Георгий Александрович её ценил и позвал ещё раз поста­ вить спектакль — тот уникальный случай, когда не взял режиссёра слабее себя. Ты заметил, что он никогда не приглашал сильнее его.

Исключение — Эрвин Аксер, но Аксер приехал и уехал. Рашевскую, правда, только на один раз.

— А какой зритель тогда был?

— Одержимый искусством, как, впрочем, и актёры тоже. И отно­ шение к театру было совершенно другое.

— В чем зрительская одержимость заключалась?

— Были люди, которые не пропускали ни одной премьеры. Прихо­ дили и рассказывали о своих впечатлениях. Не писали рецензий, но писали письма. Они жили этим. А сейчас — от случая к случаю. В зрительном зале много случайных людей...

Я как-то прочла у Малютина, что никому из молодых актёров не полагалось приходить в театр пешком. Поэтому они всегда встречались у «Метрополя» (Ресторан неподалеку от Александринского театра. — А.Т.) и по три-четыре человека нанимали извозчика и так подъезжали к театру. Понимаешь? Я и сейчас после спектакля не позволяю себе, чтобы бежать или идти куда-то вместе с публикой... Но мне ещё по­ везло — у меня был муж, который подъезжал за мной на машине... То есть не было амикошонства, этого панибратства.

— Нельзя было смешиваться с толпой?

— Нельзя. Дурной тон.

— Насколько я понимаю, Стржельчик был демократичен, но тоже не смешивался?

— По-моему, не смешивался, и жаль, что это благоприобретаемое свойство в настоящее время утрачено. Всё-таки должно быть какое-то расстояние. Я не люблю, когда одевальщицы или гримёры начинают посторонние разговоры в гримуборной. Они должны понимать, что я пришла работать и незачем говорить про какие-то тру-ля-ля. Незачем.

Я на спектакле никогда в жизни не поднимаюсь в буфет. Может быть, это и дурацкая привычка... Я должна быть немножечко особняком, по­ тому что я работаю. И к этому должны относиться уважительно. А хо­ рошо или нехорошо я работаю, это уже совсем другой разговор.

И я не понимаю, почему сегодня в театр приходят в таком виде. Я лично всегда для театра стараюсь принарядиться. Люди позволяют себе приходить с немытыми волосами! И в самом БДТ изменилась культура поведения... Нельзя так приходить, так разговаривать. Меня ранит, что рабочие сцены, труд которых важен и прекрасен, вдруг пробегают мимо меня, когда я, собравшись мыслями, иду на сцену. У нас этого не полага­ лось. Человек, идущий на сцену, идёт на работу. Даже если я выхожу со сцены, я обязательно пропущу того, кто идёт на сцену работать! Понима­ ешь?! Может быть, я действительно держу людей на «вытянутой руке»...

— Может быть, это не так плохо?

— Пожалуй, что нет.

— Нина Алексеевна, сколько вы сыграли ролей в этом театре?

— Около шестидесяти. Больше половины — главные.

Актриса открывает альбом с фотографиями. Беру в руки одну из них.

— Ну, а вы-то где?

— Как?!

— Это...

— Да. А это — Нина Хохлова, Рыжухин, Стрижуня, Францев...

Это — я.

ИЗ БЕСЕДЫ С ВЛАДИМИРОМ КУВАРИНЫМ 3 апреля 1997 года.

БДТ. Мастерская заведующего постановочной частью — А почему он нервничал в Сальери?

— Может, я не то слово употребил?

— Именно то. У нас, у актёров, всё по нервам.

— Хотелось сыграть хорошо, но бывают же особенные случаи. У каждого из вас, артистов, есть какие-то проходные роли, которые за­ бываются...

— А в чём тогда особенность этого случая?

— А спектакль Гогой ставился как гала-представление. Такая пом­ пезность была в этой работе!

— В этом был какой-то отрицательный момент?

— По-моему, нет. Может, я глубоко ошибаюсь, Андрюша, но если время пребывания Товстоногова в театре делить на периоды, то первые годы он был занят становлением театра, причём честно. Он делал шля­ геры: «Шестой этаж», «Когда цветёт акация», «Безымянная звезда», «Синьор Марио пишет комедию». Для того чтобы привлечь зрителя.

Потом другого рода шлягеры: «Варвары» и «Идиот». Когда он почувс­ твовал, что театр уже в силе, он начал ставить другие пьесы, другие названия, то, что ему самому нужно было.

Наполнив зал, начал ставить то, что сам хотел: «Горе от ума» и «Мещане», «Генрих IV» и «Три мешка сорной пшеницы» — это уже второй период.

— «Варвары» и «Идиот», считаете, тоже для популярности?

— Это была грань. А третий период был уже, когда сделал много хороших и много плохих. Были и плохие, чего греха таить. Например, «Когда горит сердце», восемь раз прошёл спектакль, «Ситуация» и «Дом на песке»...

— «Горит сердце» сам ставил?

— Сам. «Ситуацию» ставил Сандро, и Гога вмешивался, но всё рав­ но ничего не получилось. Закрыли, чуть ли не со второго спектакля.

К третьему периоду он уже устал ужасно. Устал бороться. Тогда сняли эпиграф к спектаклю «Горе от ума». Помнишь? «Угадал меня чёрт родиться в России с душой и талантом», пушкинские слова... Сня­ ли «Римскую комедию»... Боролся всё время. Романов запретил ему ставить «Мещане» в Голландии. Намертво запретил. Я туда макет успел отвезти, и они начали делать декорации. И на этом всё закончилось...

Это семидесятые годы...

И он ухватился за «Амадеуса» как за спасение. Загорелся он, пони­ маешь?.. А до этого ещё и «Оптимистическая трагедия» была. Думаю, что он и не понял, что она ему не удалась.

— Он сломался на ней?

— Надломился. Не удалось ему достичь той высоты, которая была в Пушкинском театре... И вдруг почувствовал, что может выдать пред­ ставление! И выдал. А дальше... Ну, а дальше — «На дне».

— Ну, а если двинуться дальше, что для Стржельчика означали «Призраки»?

— Кажется, ничего.

— Но он уже давно не играл больших ролей.

— Ему надо было выбирать другую пьесу. Надо было что-нибудь полегче. Эта роль, при кажущейся комедийности, очень сложная и глу­ бокая.

— Вы считаете, он не справился?

— Не могу сказать, что он не справился, но... Тут не только его винить надо. Задачи были поставлены не совсем точно.

— Он её, кстати, не очень хотел играть.

— Значит, в какой-то степени мои ощущения правильные.

— А почему он отказывался от «Макбета»?

— Это совсем другое дело! Я присутствовал при этом разговоре, когда он отказывался. Мы в зале сидели втроём — Темур, Стриж и я...

На сцене что-то делалось, и он Темуру говорит: «Темур, я прошу не занимать меня в этой роли. Я очень плохо себя чувствую, я забываю тексты, я не могу выучить, я плохо чувствую себя на сцене. У меня болит голова. Я просто прошу меня освободить». И я ему ещё говорил:

«Слава, да брось ты! Ну что ты? Весна скоро, всё пройдёт... Всё нор­ мально!» А это был едва ли не март месяц.

— Февраль.

— И Темур ему: «Ну, Владислав Игнатьевич, ну что вы?» — «Я умоляю, я не смогу». Он чувствовал, что болен, и других причин не было.

— Я о другом. Он ведь отказывался ещё при распределении.

— Боюсь сказать. Со мной он не делился этим.

— Скажите, ему кто-нибудь завидовал в театре? Разумеется, в его «весовой» категории.

— Понимаю, о ком ты говоришь, но все они очень разные люди...

Лавров, я совершенно точно знаю, не завидовал никогда.

— И никому.

— И никому. У него было самое высокое мнение о Стриже как об артисте. Это потом, когда Кирилл стал руководить, появилась пробле­ ма, которой он мучился постоянно, — Лебедев и Стриж. Надо было на них искать пьесы. Стриж обижался: «Совсем не играю! Такого артис­ та — и не занимают в репертуаре?!» И Лебедев: «Не дают играть! Я могу это, могу это! А мне не дают!» И Кирилл мучился этим: «Вот тут у меня Стржельчик! Надо ему давать играть, а что? Ему предложишь, а он не хочет. Надо ещё считаться с тем, что он хочет играть!» ОТ АВТОРА 11 сентября 2005 года, около 23 часов, умер Владимир Павлович Куварин.

Почему около? Потому что незадолго до этого пошёл прилечь. Ус­ тал. Слабость. Нездоровилось, одним словом. Солдат последней Оте­ чественной войны уснул навсегда. Ему будет что вспомнить в грядущих снах. Впечатлений у него накопилось великое множество.

Он любил мир театра, его людей, любил своих товарищей. Обожал свою Олю. Он нашел её в театре. В театре и потерял. Приготовил себе могилу рядом с её последним пристанищем и нашёптывал своей люби­ мой, что осталось ей ждать недолго. И она дождалась. Теперь они вместе.

Ещё недавно, последней весной, предлагал Палычу сесть в мою машину и навестить Оленьку. Мы так делали не раз. Могила моей мамы метрах в пятнадцати от их могилы на Волковском кладбище. Время от времени приезжали и стояли: он — у своей, я — у маминой. Привозили цветы. И курили сначала врозь, потом вместе, выходя на общую дорожку. В мае он сказал мне: отдохну за лето, наберусь сил, откроем сезон и съездим.

Он отдохнул, собрал последние силы и отправился в путь, по ми­ лости Божьей, самостоятельно, никого не обременяя.

У нас были хорошие личные отношения, а посему встречались мы, разумеется, и в гримёрке — Куварин, Богачёв и я. А на святой праздник дня Победы уж лет как двадцать. Это был не повод, а ритуал. Поводы находили другие. Он был рад с нами поговорить, обменяться мнения­ ми. Слушать его всегда было интересно. Реальную жизнь он переска­ зывал нам как сказку. Куварин был самым читающим мужчиной в те­ атре. Мужчиной, перечитывающим классику. Он смаковал, вкушая её.

Таких людей в нашем стане, увы, всё меньше и меньше.

Лавров распорядился поставить гроб на сцене БДТ. Этой чести удос­ таиваются, за редким исключением, только народные артисты, то есть носящие эти почетные звания, утверждённые первыми лицами госу­ дарства российского.

Сцену театра на Фонтанке, 65 Владимир Павлович Куварин знал лучше артистов, всех вместе взятых. Он отдал ей жизнь.

Гражданская панихида — казённое сочетание слов. Нередко она проходит как собрание у гроба, чего не скажешь об утре этого дня.

Вечером на этой же сцене состоялась первая премьера нового се­ зона — «Квартет» Рональда Харвуда. Зритель смеялся и плакал соглас­ но своим чувствам и мыслям. Актёры достойно правили своё ремесло.

И мало кто в партере, в ложах и на галёрке знал, что у них на душе.

Знали только собратья по цеху и горю.

Поминки и банкет проходили разом поздно вечером. Такое может быть только в театре.

Я не помню, чтобы спектакли в дни прощаний отменялись. Так было и будет всегда. Такова суровая традиция. Так мы поддерживаем друг друга в тяжёлую минуту. Так подтверждаем свою веру в бессмертие Театра, которому служим.

ИЗ БЕСЕДЫ С ВЛАДИМИРОМ РЕЦЕПТЕРОМ 18 октября 1996 года.

Пушкинский театральный центр в Санкт-Петербурге — Вы работали со многими режиссёрами. Чем отличается Товсто­ ногов от всех них? В чём его особенность? Почему его так любили?

— Это вопрос, на который я всю жизнь стараюсь ответить. Товсто­ ногов для меня главный человек, с которым я тогда вступил в диалог и продолжаю этот диалог после его смерти.

Чем он отличался от других? Наверное, тем, что искал роль в ар­ тисте, а не в себе и своей концепции. Он от природы был устремлён к живому, а не схематическому. Он обладал счастливым свойством — под­ хватить и развить в артисте то, что в нём уже завиднелось, замаячило, и подсказать следующие шаги, которые ещё не видны и не слышны исполнителю. Это ещё время, когда он может в нужную клавишу по­ пасть, а может и промазать. И вот с этого момента, когда актёр попа­ дает в нужную клавишу, вот тут его подхватывает Товстоногов. Но сначала они ищут вместе вслепую. По-моему, так и создавались самые лучшие вещи. Конечно, при этом он мог и подтолкнуть к чему-то, и подбросить что-то такое, отчего заиграет вся сцена.

Я просто помню, как появлялся первый раз в «Мещанах». Пётр там должен появляться заспанный. Я как-то замешкался и случайно на­ ткнулся на стул, а он сразу сказал, что это надо закрепить. Вот так он спотыкается с самого начала, сослепу, спросонок... Через две реплики Товстоногов говорит: «Возьмите шкаф и попробуйте его сдвинуть». Я его начал сдвигать и сдвигал до тех пор, пока у меня не родилось: «Не шкаф, а какой-то символ, чёрт бы его взял!» — Чтоб не мешался на дороге, да?

— Я не могу этого определить, понимаешь... Подсказка иррацио­ нальна.

— После того, как уже упал стул? Вроде всё мешает, всё не на месте.

— Да, всё не там. То есть это случилось невзначай, но повлекло за собой такое огромное включение, и он сразу подсказал.

А Сирота подсказывала проблемы — о чём он, персонаж, думает, чем озабочен, куда устремлен. Потом я этому сам уже научился. Если ты заинтересовался артистами, то я, например, в одном случае крайне неудобный, а в другом такой, до которого другим не дотянуться. По­ тому что, если я открыл что-то для себя в роли и мне кажется, что именно это и надо играть, я совершенно не могу играть предложенное мне чужое. Что и было в «Генрихе». С чего и началось. Я хотел играть одно, а мне было предложено другое.

— А Стриж в этом смысле был удобный артист для режиссёра?

— Безусловно.

— Податливый?

— Безусловно.

— А каким образом вы оказались в БДТ, как это произошло? Пер­ вая встреча с Товстоноговым? Коротко. Я знаю, что вы книгу пишете.

Но я всех об этом спрашиваю. Стриж в этом гнезде родился, а приле­ тевшие-то кто?

— Были гастроли Ташкентского русского театра в Москве, и я до­ статочно много был в них занят. Как у нас шутили, в театре на этот момент был не репертуар, а «рецептуар». В том числе играл и Гамлета.

В Москве от столичных театров у меня было десятка два различных приглашений. И вот как-то позвали меня в кабинет зарубежной дра­ матургии ВТО и соединили по телефону с Товстоноговым, который тут же сказал, чтобы я не принимал никаких приглашений, потому что я уже работаю у него. Он сказал: «Не принимайте никаких предложений, я верю своим информаторам, считайте, что вы уже работаете в Большом драматическом театре. Единственное, о чём я вас попрошу, это приехать показаться худсовету. Просто соблюсти все правила перехода, соблюс­ ти формальности. А вы уже работаете». Это было лето шестьдесят вто­ рого года.

— И когда вы появились впервые в БДТ?

— Осенью. Работать начал в театре пятнадцатого ноября. Поселил­ ся в гримуборной, в которой была совершенно потрясающая атмосфе­ ра. В центре патриарх — Сергей Сергеевич Карнович-Валуа, Павел Борисович Луспекаев, Григорий Аронович Гай и я четвёртый.

— Рядом с гримёрным цехом?

— Да-да.

— Был худсовет, и кто же тогда пришёл?

— Весь театр. Много народу пришло.

— А Стржельчик был?

— Да, конечно.

— А кто первый подошёл и пожал руку в театре?

— Григорий Гай, это неоценимо, конечно. А первое слово мне ска­ зал Серёжа Юрский. Я показывался над большой сценой, в большом репетиционном зале. Андрюша, я тебе подарю эту повесть, там всё это написано. Я играл Гамлета и обращался прямо к артистам: «Здравс­ твуйте, господа. Рад вам всем, здравствуйте». «Ба, старый друг!» — об­ ращался я к Копеляну, и он хмыкал... «Барышня моя, вы на целый венецианский каблук взлетели в небо с нашей последней встречи...» — это я говорил Серёже Юрскому, и он первый, убегая с худсовета, про­ ронил: «Поздравляю, единогласно».

— А вы сидели, ждали?

— Я не сидел, я спустился вниз и бродил по пустой сцене... Я бес­ трепетно примеривался к этой сцене.

— Значит, приговора ждали на большой сцене. Потом вас провели в кабинет Товстоногова и была беседа?

— Ты знаешь, да. Но он уже говорил о каких-то совершенно кон­ кретных, прагматических делах.

— Сразу пообещал какую-нибудь роль?

— Нет.

— А какая роль получилась первой? Ввод или роль?

— Это была роль в спектакле по пьесе Розова «Перед ужином».

— Насколько знаю, это была дипломная работа Вадима Голико­ ва...

— Да. Ольхина играла мою маму, Кузнецов играл дядю, ещё Корн был занят...

— Стржельчика не было?

— Нет-нет. Там играли Басилашвили и Алина Немченко. А глав­ ного героя практически играл я. Антагониста — Басилашвили и Волков, по-моему...

— Что определял Стржельчик в этом театре?

— Стржельчик, собственно, и был театр. Одно из первых лиц. Не­ отъемлемое что-то. Впрочем, трудно себе представить театр без каждо­ го, кого могли бы сейчас перечислить. Например, Заблудовский, кото­ рого я считаю совершенно замечательным артистом, вьщающимся, у которого не так всё складывается, как бы надо было.

Знаешь, как называли себя старики? — Большедрамовцы. Я много разговаривал со стариками. Мне было очень интересно заглянуть в ис­ торию Большого драматического театра, где Блок работал. И мне ка­ жется, что в какой-то момент, когда я ставил «Розу и крест», я вошёл в это время и узнал очень многое. Единственный человек, с которым я говорил под магнитофонную запись, была Нина Флориановна Лежен, актриса, с которой мы переписывались, которую я навещал в Доме ве теранов сцены. Она с 1918 года работала в БДТ и участвовала в трёх репетициях «Розы и креста», которые провёл Александр Блок. Он сам хотел ставить, а потом у него отняли постановку.

— В БДТ?

— В БДТ, и этого никто не знал даже из блоковедов.

— Кто-то отнял и сам поставил?

— Никто не поставил. Просто они не допустили до постановки. По моим впечатлениям, к Александру Александровичу относились в БДТ скверно. С одной стороны, почитали и уважали, с другой — держали на «шестом» месте. Но он мечтал о постановке... У меня есть книга «Прошедший сезон, или Предлагаемые обстоятельства», посмотри там...

ИЗ БЕСЕДЫ С ГЕОРГИЕМ ИЗОТОВЫМ 5 июня 1997 года.

БДТ. Гримуборная № В ведении Георгия Васильевича Изотова — зву­ ки, шумы, музыка и трансляция в здании БДТ.

Знаком со Стржельчиком с марта 1957 года.

Пришёл в театр, когда выпускали «Синьор Ма рио пишет комедию» и «Пять вечеров».

Пришёл радистом. Его начальник Чемоданов был хорошим инженером, умел многое, но спектаклями не занимался — не имел склон­ ности к этому, — а Изотов сразу начал прини­ мать участие в выпуске спектаклей. Стало быть, был всё время на виду у Товстоногова. Видно, прежний начальник радиоцеха не удовлетворял Г.А., и он очень быстро, в том же пятьдесят седьмом году назначает Георгия Васильевича (люди театра, давно знающие Изотова, зовут его Юрой) заведовать всем радиотехническим и шумовым хозяйством БДТ.

То есть рядовым радистом он пробыл всего два-три месяца. Товстоно­ гов задал заместителю директора только один вопрос: а почему Изотов не начальник? Вечером он стал начальником. В этой должности и вы­ пускал знаменитые «Пять вечеров» Володина.

— Когда я пришёл в театр, Стржельчик жил у нас во дворе в обще­ житии. Окна над гаражом — это стартовая площадка для многих наших актёров. Потом ему дали комнату в коммунальной квартире, и он при­ гласил меня посмотреть радиоприёмник, что-то с ним случилось... В этом же доме жили Смоктуновский и актриса Василькова... Стржельчик ещё не был киногероем, денег у них не было, и обстановка была ещё бедненькая, но всё было чистенько и аккуратно и, главное, гостепри­ имно. Это было первое моё знакомство с актёрским миром не на сце­ не, а в частном порядке... Надо подчеркнуть, что я не был приглашён починить приёмник «Радиотехника», а именно в гости и заодно взгля­ нуть на сломавшуюся вещь... Ничего там чинить не надо было. Оказа­ лось, какая-то ерунда. Радиоприёмник надо было просто подсоединить к розетке.

— Вы что-нибудь смешное, связанное с ним, помните?

— Над ним не расхохочешься. Над такими людьми не смеются. Всё, над чем, казалось бы, можно смеяться, было его нутром, его устоями.

Он мог попасть в смешную ситуацию, потому что не просчитывал каж­ дую минуту своей жизни. Например, на собрании. Пошуметь у него было в крови.

— В жизни он, вероятно, мало просчитывал своё поведение... А в роли, на сцене он просчитывал?

— Думаю, не всегда. В обыденной жизни частенько ввязывался в «драку» и дальше — как понесёт...

— Ему, наверное, было проще сказать, чем промолчать.

— Я думаю, да, проще. А если и молчал, то всем своим видом по­ казывал, как он к этому относится. Мог пробурчать что-то, по тону вполне понятное. Однажды только он сделал ошибку. Его по какой-то разнарядке послали на профсоюзный съезд, и мы стали свидетелями, как артист клеймил с трибуны диссидентов. И делал это с пафосом, красиво. Ему заморочили голову, и он сыграл роль. А мы всё это ви­ дели по телевизору... Он был артистом и зависим, как очень многие.

— Сыграл — и все забыли. К нему это не приклеилось.

-Да.

— Каким он виделся из окошка вашей всеслышащей радиоложи?

— Для нас, радистов, очень важна реплика, точность её подачи — это даёт нам возможность вовремя наполнить сцену звуками и музыкой.

Если эта реплика принадлежала Стржельчику, у меня не было никакой боязни, что я попаду в историю. С ним можно было просто догово­ риться о каком-то движении, служившем для меня знаком. И этот Ар­ тист Артистович, как я его уважительно про себя называл, выполнял наш договор неукоснительно. Он сам делал себя винтиком большой театральной машины. И в чём-то он был суеверен, например в испол­ нении традиции каждый раз перед спектаклем говорить какие-то ком­ плименты нашим девочкам и смотреть в наш кругленький «глазок».

Особенно заметно его волнение было перед «Ценой» и «Амадеусом».

Он хотел получить какую-то информацию от зрителя. Знакомство со зрительным залом стало ритуалом.

— Может быть, это имело ещё и какое-нибудь «энергетическое» значение?

— Может быть. Я говорил своим девочкам, чтобы в этот момент его не трогали. В эти секунды у него происходил первый контакт со зрительным залом. До поднятия театрального занавеса он уже вклю­ чался в работу. Уже в гриме, последний раз откашливался в нашей ложе.

Как он это делал, все знали — это было знаменитое откашливание, прочищение голосовых связок и носоглотки. И он шёл на сцену.

И сколько раз по нашей части надо было репетировать, он никогда не возмущался. Если надо попасть движением в выстрел, он будет пов­ торять столько, сколько нужно, пока мы не совпадём.

— Вы уже более сорока лет в театре. Какая его работа вам больше всего нравилась?

— Не «Амадеус».

— Почему?

— Потому что в постановке была некоторая оперность — всё было чуть на котурнах. И у него постоянно присутствовала многозначитель­ ность. На премьере её было гораздо меньше, потому что Товстоногов боролся с ней, постоянно напоминал ему об этом. Но в процессе эксплу­ атации тенденция многозначительности взяла своё. Последний раз Гога возник по этому поводу на гастролях в Сочи. Там почему-то все так на­ чали играть. Товстоногов сидел на скамеечке перед театром и долго слу­ шал. Потом ему надоело, и он пошёл смотреть в кулисы. Шувалова всё это тоже видела, и в гостинице они с Георгием Александровичем разра­ зились громом. Конечно, в оправдание можно сказать, что мощная оперная музыка влияла на артистов. И музыки к тому же было много. А у Стржельчика — камзол, парик, белые чулки и трагическая роль!

— Вероятно, и курортная публика влияла. Как тут удержаться?

— Конечно. Как только ослабевал режиссёрский контроль, его, ес­ тественно, уносило в сторону. А в «Цене», мне кажется, он ударился в другую крайность — в излишний психологизм... Правда, чем подробней играл, тем сильнее углублялся в существо живого человека. Так что я от­ даю предпочтение «Цене». Но легче всего он работал в «Римской коме­ дии». 28 мая 1965 года состоялась генеральная репетиция, и спектакль партийные власти закрыли. Там он делал всё, что ему угодно, всё, что ему нравилось. В том числе пел. Купался в материале. В пьесах про со­ ветскую действительность ему было тяжело, становился никакой.

— За исключением «Традиционного сбора» и «Трёх мешков сорной пшеницы»?

— Пожалуй. Там всё удалось... Да, пока не забыл: ему была прият­ на удачная работа партнёра и коллеги! Он не работал только внутри себя и для себя.

— Старался для всех.

— Ещё любил свою машину и порядок в ней. Чистый коврик, чис­ тая щётка, чистые стёкла. В неё всегда было приятно сесть... Про меня и мою машину так не скажешь. Я в грязной езжу месяца по два.

— Грешен, и про меня тоже.

— Он никогда не был гонщиком, но у него были специальные ав­ томобильные кожаные перчатки с дырочками. На руле была особенная обвёртка, и это хорошо. У него была «выходка»!

— Насколько я уловил, был ещё целый ряд артистов с таким же отношением к театру, к работе и, в частности, к вещам. Вкупе они и создавали атмосферу и среду Большого драматического.

— Именно так. И во главе был Товстоногов, который носил клет­ чатую кепку, которые в то время ещё никто не носил... Вадим Медве­ дев с трубкой в зубах и неизменным шлейфом дорогого табачного аро­ мата... Данилов Миша в громадных кожаных ботинках, каждый из которых весил килограмм по десять... Панков со своими сигаретами, чаепитиями и вечными посиделками... Владислав Игнатьевич в неза­ бываемом одеколоне... Это эмоционально, психологически влияло на окружающих. Это были другие люди. Они были крупнее. Они чи­ тали книги, о которых другие и не слышали.

У нас ныне артиста в кроссовках и спортивном костюме нельзя заставить лечь на сцену, а при Гоге любой, и прежде всего Стржель­ чик, в любом костюме, не раздумывая, проделал бы всё, что угодно.

А к тексту как они относились! С каким вниманием и почтением!..

Стржельчик мне напоминал чем-то Кторова. Он так же мог быть и в смокинге, и во фраке, в накидке, плаще. Всё это сливалось с ним на сцене.

Ещё я помню, как он приходил ко мне в радиоцех и читал «Гайдна» Стефана Цвейга... Он настолько боялся этого концерта, этого выступ­ ления!.. Приходил и читал на все лады, и слушал запись по несколько раз. Это было стороннее выступление, но он не относился к нему как к халтуре. Люля сидела сбоку и помогала ему. Забирал кассету домой и дома с ней работал. Там очень сложно было разложить на музыку. И когда приехал Спиваков с оркестром, он дрожал от страха. Он боялся своего присутствия рядом с оркестром и Спиваковым. И, шутка сказать, какие величины сошлись — Гайдн, Цвейг, Стржельчик и Спиваков! И мне было приятно видеть, что человек боится, нервничает, но пытает­ ся сделать то, чего раньше не делал.

— А он никогда не говорил, что ему хотелось бы сыграть определён­ ную роль?

— Только намекал, что есть живой артист, а вот не дают...

- Что?

— Шекспира. Конкретно не говорил. Мне кажется, он знал, что Товстоногов не всегда одобряет выбор артистов, поэтому и не решался ему сказать.

ИЗ БЕСЕДЫ С МАРИНОЙ АДАШЕВСКОЙ 12 мая 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Что хотите для начала?

— Древние воспоминания. О Стржельчике до Товстоногова.

— Помню гастроли в Одессе. Тогда блистала «Девушка с кувшином» Лопе де Беги. Играли её в Зелёном театре. Это очень далеко от того места, где мы жили. Это сейчас считается, что тогда не страшно было ходить. И тогда было страшно! Когда спектакль кончался, шли все кучкой. Конечно, кого-то отвозили, но автобу­ сик был маленький, мы его звали «антилопа гну», и основная часть людей просто шла пешком в гостиницу. Однажды мы идём, и Владик вдруг вспомнил, что в театре осталась Нюра Мителькова с дочкой и внучкой. Нюра работала заведующей реквизитом. Очень простая жен­ щина. Спектакль в тот день задержался, и они не успели уйти со всеми.

И Стриж, уже сыгравший центральную роль, на полдороге остановил­ ся и произнёс: «Нет, это так нельзя оставить! Ну где же они там будут с маленьким ребёнком?» Он вернулся и тащил всю дорогу эту девочку на руках. Это его характер.

В Донбассе, помню, театр дико прогорел. Это уже после Одессы, год пятьдесят пятый. Большинство уже уехало, но оставили два спектакля, чтобы заработать хоть какие-то деньги. База у нас была в Лисичанске, а играли в Горловке и Макеевке — «Разоблачённого чудотворца» и «До­ мик на окраине». Гастроли так и назывались — «Чудотворец на окраи­ не». И вот после спектакля «Домик» приехал на базу, а «Чудотворца» всё нет и нет. Час ночи — нет, два ночи — нет! Все волнуются. У Владика вся выручка была, он был ещё и кассиром, брал деньги под свою ответствен­ ность. Никто не ложится, мужики уселись в преферанс играть, а бабы на крыльцо. И вдруг голос в темноте: «Это хулиганство!» — Владькин голос, он чуть в нос говорил. Оказывается, они где-то по дороге потеряли коле­ со в подсолнухах и долго искали с факелами... На всю жизнь запомни­ лось: «Это хулиганство! Касса при мне, а колеса нет!» — А ваша первая встреча?

— Война кончилась. Конец сорок пятого, наверное. Где-то в сере­ дине недели к нам в студию БДТ пришёл Женя Иванов, Владик и все, кто был на войне. Поскольку Владик и до войны был связан с театром, он сразу пошёл на другой курс. А мы были младше на курс, да и час­ тично по возрасту. Второй набор в студию, хотя в результате кончили с разницей в два-три месяца.

— Кто на вашем курсе учился?

— Панков, Заблудовский, Володя Труханов — сейчас он в Театре ко­ медии. Остальные разъехались по провинции. Один, Наравцевич, попал главным режиссёром детского театра в Горький. Вера Ефимова уехала в Челябинск и там играла, со званиями и со всеми привилегиями.

— Как он выглядел?

— Ну, красавец! Бешеного темперамента и любвеобилен. Всё ему нравилось! Ему нравилась жизнь вообще. Но иногда темперамент за­ хлёстывал, и случались скандалы. Но не такие, чтобы он долго помнил.

— Что из ранних работ помните?

— «Девушку с кувшином»! Он же до Товстоногова шёл на чистого героя-любовника. Товстоногов ему сразу сказал: «Вы у нас героем не будете. Вы у нас характерный артист. Вы не Чацкий». И он играл Ре петилова. Но это было сказано ещё лет за шесть до «Горе от ума».

А до Товстоногова его стихия была «Флаг адмирала». Сенявина иг­ рал. Красавец, и только! Он на этом спектакле ещё и шумовиком был.

Гром на сцене и завыванье ветра — это тоже Владик. Мы, студенты, ему помогали. Стоял громадный барабан, на нём что-то наверчено было, за верёвку дёргали, и раздавался гром... ещё какое-то железо трясли...

Нас, студентов, брали помогать в разных делах. И в бутафорских цехах сидели, траву нашивали для половика на сцену...

— Вам платили за это?

— Ни боже мой! Что вы! Мы за счастье почитали, что нас взяли...

Когда мы пришли в студию, мы практически сразу попали во вспомо­ гательный состав театра, и нас бросили на сцену. Во всех театрах были вспомогательные составы, и в прежнем театре была какая-то градация.

Вспомсостав играл массовки, маленькие эпизоды, а артисты играли героев и героинь. Герои и героини не лезли на маленькие эпизоды, это было недопустимо. Раньше я знала своё положение эпизодической ак­ трисы и никуда не лезла. Когда хотела, я подавала заявку и показыва лась. Исход показа мог быть не обязательно положительным, но я при этом знала, что если ставится спектакль и там есть какой-то эпизод, я его буду играть, и первого ранга актрисы, народные и заслуженные...

—...дорогу перебегать не будут...

— Потому что они будут считать это для себя снижением ранга. Я играла эпизоды, я не простаивала и потихоньку росла в мастерстве.

— А сейчас всё размыто?

— Очень сильно размыто.

— То есть народные стали претендовать на...

— Когда стали ездить за границу, тогда уже с чем угодно, хоть «ку­ шать подано», лишь бы поехать. Я сама погорела на этом когда-то с английской поездкой. Но не ссориться же с примой из-за слов: «Я се­ годня выпью три бокала».

— Но ведь делали это и из экономии тоже... Интересно, вместо кого мы с Юрой Демичем поехали в Японию с «Ревизором». Мы ведь толь­ ко в массовке и выходили. Значит, у меня тоже грех на душе? Нам сказали, что берут в награду за хорошую работу, стало быть, вместо кого-то... Что вы скажете о Стржельчике как о партнёре?

— Блестящий. Он всё на сцене видел и чувствовал. Он всегда слы­ шал партнёра и вёл себя по обстоятельствам.

ИЗ БЕСЕДЫ С НИКОЛАЕМ ТРОФИМОВЫМ 15 октября 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Я открыл форточку, ничего?

— Ничего. А вас не просквозит?

— Нет.

— Ну смотрите... Вам сейчас?

— Семьдесят шесть лет.

— Вы родились?

— В Севастополе, 21 января 1920 года.

— Самое раннее воспоминание детства? Из на­ иболее ранних?

— Дело в том... я очень рано, в десятом классе где-то... нет, в шестом-седьмом, участвовал в самодеятельности Театра юных зрителей. Так вот, я был очень рад, что меня приняли в этот кружок, в этот коллектив.

— Да, это событие, конечно... А из ощущений? Я говорю о первых ощущениях, которые запомнились.

— Запомнилось опять-таки, когда я в школе учился, мне очень нра­ вилось, когда я что-то рассказывал ребятам, а они восторженно всё это воспринимали.

— Смеялись?

— Смеялись... Да.

— А ещё более ранние? Может быть, связанные с родителями?

— Вот мне родители рассказывали, что когда мне было года три и приходили гости... а надо сказать, у моей матери было шесть сестёр...

— Шесть ваших тёток?

— Ну да. Так вот, когда приходили эти тёти, они садились за круг­ лый стол, пили чай и прочее, а я, маленький, забирался под стол, вы­ бирал какую-то мясистую женскую ногу и кусал эту ногу. И пребывал в эти мгновения в чудесном состоянии... Тётя только вскрикивала: «На­ талья, Колька твой опять кусается!» — А на вашем лице было написано блаженство?

— Блаженство! Оно и есть самое раннее впечатление души — когда впивался в женскую ножку!

— А кем была мама? Как её звали?

— Мама, Наталья Васильевна, была просто домохозяйкой, воспи­ тывала меня и брата.

— Как звали брата?

— Евгений Николаевич. Тоже увлекался театром...

— А ножками?

— Не-ет!.. Когда я уехал поступать в институт, он тоже хотел... но поступил в военное училище связи.

— А папа кем был?

— Николай Николаевич — рабочий, токарь по металлу, на морском заводе. И в семье никто искусством не увлекался. Единственное, что я помню, мама любила петь и всегда что-нибудь из оперетты или романс.

— Например?

— «Белой акации гроздья душистые...» — Что ещё помните из детства?

— Как войной ходили слободка на слободку, мальчишками.

— А что не могли поделить?

— А просто каждый отстаивал свою улицу и никого не пускал на эту улицу, никого из чужаков.

— А вам пришлось когда-нибудь потом отстаивать вот так своё мес­ то в театре, свои роли?

— В театре? Нет. Единственно, когда поступил к Акимову, он мне дал роль Перюшона в пьесе Лабиша («Путешествие Перришона». — А.Т.), а до меня эту роль уже играл актёр Кровицкий, причём ведущий был актёр, и хорошо играл, и вдруг — я. Назначили, я работал, но видел, как переживал Кровицкий: пришёл какой-то мальчишка и заменяет его?! До сих пор от этой истории у меня неприятное ощущение.

— Несправедливости?

— Да. Человеку пришлось так переживать!

— Да, я понял — бойцовский характер тут ни при чём... Ну, а дальше-то пришлось им пользоваться?

— Если говорить о профессии?

— Прежде всего.

— Да кто его знает?.. По-моему, нет. Мне нигде не надо было про­ биваться, но я всегда знал, что должен что-то показать — доказать, что я что-то могу делать. Поэтому и к Акимову, и к Товстоногову по­ казывался и доказывал.

— Товстоногову показывались в БДТ?

— Нет, в Ленком.

— И приняли?

— Да, но Товстоногов перешёл почти сразу в БДТ, так совпало, и я уже не стал говорить с ним на эту тему, а работать с ним хотелось...

Причём в Ленком он брал меня с моей женой... Она уже некоторое время работала актрисой в Театре комедии.

— Как её имя-отчество?

— Татьяна Григорьевна Глухова. Но потом она поняла, что работать вместе с мужем не очень хорошо и что это мешает и моему продвиже­ нию, и ей тоже, и она ушла из театра.

— Вообще?

— Вообще, да. Захотела работать в кукольном театре и стала делать там кукол.

— Когда вы пришли в Ленком?

— Там я был только один год, 1963-й. В БДТ с 1964-го.

— Как вы попали в БДТ?

— Мне очень нравился Георгий Александрович и его работы в Лен коме. Пересмотрел все его спектакли. Потом получилось так, что Аки­ мова сняли с работы за формализм, временно, и я решил перейти к Товстоногову. А ещё до этого в Комедии ставился спектакль «Помпа­ дуры и помпадурши» Салтыкова-Щедрина, и ставил его Товстоногов.

Там я встретился с ним по работе. Играл я главную роль — Феденьку Козелькова. После этого и решил связать с ним свою судьбу.

— А что вы тогда поняли главное про Товстоногова? Почему вдруг с ним? Почему именно эта идея захватила?

— Я понял, что помимо формы он ещё умеет и вникать в содержа­ ние. В Театре комедии чаще использовался приём, и спектакли шли в основном комедийные, иногда и совсем пустые. А мне хотелось пока­ зать себя ещё и с драматической точки зрения, и эту возможность, мне так казалось, мог дать только Товстоногов.

— Как это произошло?

— Когда он перешёл в БДТ, я позвонил ему по телефону: хотел бы работать с вами, а не в Театре Ленинского комсомола. Он сказал: «Хо­ рошо, вы поработайте год в Ленкоме, а потом я вас возьму...» Было ещё одно обстоятельство: когда Акимов узнал, что я хочу уходить от него, он предупредил Товстоногова просьбой не брать меня, и Георгий Александрович для того, чтобы соблюсти договор, и посоветовал мне поработать какое-то время на стороне. Дескать, Акимов успокоится и тогда придёте... Через год позвонил, напомнил, пришёл к нему в каби­ нет, а он был там, где сейчас кабинет директора, внизу... по-моему, в тот момент там ещё присутствовала Дина Шварц... Кажется, это было в сентябре, и брал он меня на этот раз без жены. Я согласился.

— Роль сразу предложил?

— Сразу предложил Чебутыкина в «Трёх сестрах».

— Вам понравилось предложение? Именно эта роль? Обрадова­ лись?

— Конечно! Но когда непосредственно столкнулся, не по себе ста­ ло: текста мало, в основном сидит и читает газету. И на репетициях мне всё время хотелось как-то оживить это дело, чтобы зрителю было не скучно на меня смотреть, но в ответ с режиссёрского места слышал:

«Стоп! Это не Театр комедии!..» — «Я понял! Понял». Начинали снова репетировать, и опять до какого-нибудь момента, когда я в очередной раз пытался «оживить» материал...

— И когда вы впервые встретились со Стржельчиком?

— Когда он посмотрел меня в «Трёх сёстрах». Мне потом переда­ вали, что он на художественном совете сказал: «Ну что вы взяли како­ го-то... такого... маленького актёра?! Что он может вообще?! Не умеет и не может...» Потом, когда уже прошёл Перчихин в «Мещанах», мне передали другие вести с худсовета: «Товарищи, у нас же свой Игорь Ильинский!» Это было, конечно, приятно.

— А до этого никаких контактов не было? Ни в Доме искусств, ни на встречах жизнь не сталкивала?

— Не сталкивала... Года за два до смерти Гоги Александр Белинский сделал с нами кусочек из «Леса» Островского и показал на телевиде­ нии — сцену Счастливцева и Несчастливцева. Стржельчик с Белинским тут и задумали весь спектакль сделать. Он очень хотел играть Несчас­ тливцева. И в театре уже призадумались над этим...

— Почему не состоялось?

— Наверное, смерть Гоги помешала.

— А судя по фрагменту, это могло бы состояться?

- Да!

— Вам самому-то интересно было?

— Очень.

— То есть в этот момент вы творчески сблизились?

— Да... Ну и на «Мещанах», когда его вводили на Тетерева, тоже сошлись по-человечески.

— В чём это выражалось?

— Сам он очень волновался, и тяжело ему роль давалась. Особенно монолог. И перед выходом на сцену он всё бормотал и бормотал. Я как то пытался его отвлечь. «Не-не, Коля, подожди, подожди, надо вспом­ нить...» Как будто пытался поймать что-то. А в одном месте действитель­ но путал текст. И, стоя на выходе, я уже старался ничем не беспокоить его. Но как доходил до какого-то места — обязательно путал.

— Не помните это место?

— Нет, не помню. Да где помнить?! Я и сам-то свою роль всегда еле помнил!.. Это было заметно только нам, конечно, и было видно по напряжению его лица. Краснело лицо, и было видно, что человек что то там вспоминает или сказал — и почувствовал, что не то сказал... Со мной то же самое происходит: скажу неправильно и сразу думаю — вот, чёрт подери!

— А краснеете?

— Не краснею... Но что-то там внутри падает-падает... для того, чтобы оттуда снова что-то поднять.

— Интересное ощущение. Вы же самый «опытный» в этом смысле артист — по опыту забывания.

— Я вам скажу: у меня это началось в тридцать пять лет, ещё ког­ да Гога ставил «Помпадуры и помпадурши». Он тогда заметил это.

— Так из-за чего?

— Нет, самое интересное — что сказал Гога после репетиции. По­ дозвал и говорит: «Николай Николаевич, я знаю индийский способ запоминания...» — «Какой?» — «Текст учить надо»... Так вот, я всегда ищу какие-то приспособления и нахожу их. Спустя время мне уже ка­ жется, что эти приспособления уже неверные, не годятся. Ищу новые...

и в этот момент забываю текст. В этот момент поиска, когда сегодня говорю так, а завтра иначе, всё и происходит, и особенно в темпера­ ментном месте, когда этот самый темперамент и захлёстывает меня!

— Выходит, губит импровизация?

— По существу, да... А если не импровизирую, то текст идёт, и идёт заученно и прекрасно.

— А Стржельчик умел импровизировать?

— Умел, умел...

— По каким спектаклям судите?

— Да по тем же «Мещанам» и сужу, по его глазам...

— То есть?

— Живые.

— А всё-таки?

— У нас там есть такая сцена, когда я раскладываю карты. Для многих это очень узнаваемо — себя узнают, видимо. Даже когда за гра­ ницей играли, в этом месте были аплодисменты, и по этим аплодис­ ментам все определяли успех. Если будут, город — наш. Все стояли тогда на выходе и смотрели: ну, Коля?! Ждали. Когда аплодисментов не было, настораживались...

— А бывало?

— Да-да... Но за границей чаще были, а приезжаем в Ленинград, играем у себя первый спектакль — никаких аплодисментов. Город — не наш?..

— Так как это связано со Стржельчиком?

— Когда иду играть, перепрыгиваю ему через ноги. Он так сидит — вытянув ноги. Делаю прыжок... прыжочек... и предлагаю играть в кар­ ты... Так он то так положит ноги, то этак, и я то так прыгну, то этак, и слежу за ним. А он сидит, прищурившись, и видно по глазам — ему это нравится! И, когда рассаживались, подмигивал — мол, всё в поряд­ ке!.. И тут аплодисменты!

— А когда не было аплодисментов?

— Не подмигивал.

— А в «Хануме»? Там же — простор?

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.