WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

«К 90-летию со дня рождения народного артиста СССР В. И. Стржельчика Санкт - Петербург 2011 год Когда я поселился в этом доме, мне говорили, что здесь водятся призраки, но я не ...»

-- [ Страница 5 ] --

Девятьсот рублей, по-моему, стоила... Ну так вот — у нас был самый первый «москвич», он и скорость-то не мог развить. Сто в час — это уже предел, чуть выше — и такое впечатление, что машина уже летит над землей и неуправляема.

И вот, значит, мы сговорились со Стржельчиками...

— Какого цвета была машина?

— Бежевый. Малюсенький бежевый «москвичок», букашка. Сгово­ рились поехать в Таллин. У нас неделя была свободная. Это было летом, наверное, в отпуск... Несколько дней гуляли... Едем мы по Таллинско­ му шоссе, и Владик, значит, говорит: «Да, всё хорошо, но скорости не хватает! Не можешь развить-то, страшно? Наверное, не сможешь?!» Едем-едем, а он всё подначивает Кирилла: «О! Скорости не хватает, побыстрее бы... Ну, сто километров можешь?» Кирилл всё молчал-молчал, потом говорит: «Ну ладно!» — и вклю­ чил на полную, на сто! И было такое впечатление, что мы поднялись в воздух, полетели, и стало как-то не по себе несколько... А-а-а-а-а-а а-а-а-а! Владик: «Старик! Старик! Ну ладно, ладно, кончай шутить. Ну, старик, что за шутки... Что? Правда — сто? Кирилл?! Ладно-ладно! Ну, это не смешно, ну кончай, кончай...» Лавров едет молча. А тот перепугался. «Нет, ребята! Всё! Всё!» Встречных машин не было. Утреннее шоссе. Да и Кирилл выбирал, наверное, место попрямее и поглаже, без выбоин, потому не сразу и погнал.

(В одной из бесед Кирилл Юрьевич Лавров уточнил, что с того момента, когда машина набрала максимальную скорость, Стржельчик в автоматическом режиме повторял только одно: «Не хулигань! Не ху­ лигань!» Слово это, кстати сказать, было у него одним из любимых и употребляемых по разным поводам).

— Ещё что-нибудь, что вызывает улыбку?..

— Наивный был, конечно. Столько в нём было детского! Ребёнок!

Поэтому, наверное, и артист хороший.

Бабы его любили. И он любил, чтобы его все видели и замечали.

Во всех застольях он был первый и считал себя обязанным всегда пер­ вым встать и что-нибудь сказать, и это часто вызывало улыбку у лю­ дей.

— Иногда, это верно, говорил путано...

— Да-да, особенно в последнее время. Порой уже и не понимаешь, о чём это он.

— На каком банкете он играл на барабане?

— Не помню. Может быть, на своём предыдущем юбилее?..

— А что грустное вспоминается в связи с ним?

— Ты знаешь, грустного с ним не связано ничего. Когда мне гово­ рят: «Владик Стржельчик» — сразу улыбка! Я его только так и пред­ ставляю.

— Он вообще легко представляем?

— Очень! Он такой живой... Помню, последний раз на «Мудреце» забыл текст... Такого с ним никогда не бывало!

— Когда это случилось?

— По-моему, второго февраля. Он же никогда не задумывался на тексте, и вдруг — пауза. Смотрю на него, думаю: что такое? А я по мизансцене в этот момент должна смотреть в зал и только рукой по­ вести на словах: «А сами носите», то есть не глядя на него. А тут пауза затянулась — я и повернулась. И вижу огромные испуганные глаза. Он сидит и не шелохнется... Я ему текст тихонько подсказала, и он вру­ бился.

— Услышал?

— Услышал и начал дальше говорить. Но для меня случившееся было невероятным.

— У него много было друзей?

— Дружил с Копеляном...

— Они были большие друзья или соседи?

— Как сказать... Друзья — друзья, но... Главное, потребность делать добро была в нём большая. Он всегда помогал, если мог помочь. Квар­ тиру, больницу, пенсию, ремонт... И получал от этого удовольствие...

И всё делал с лёгкостью. В том числе и влюблялся с лёгкостью, и бес­ прерывно.

— А как, по-вашему, Людмила Павловна к этой лёгкости относи­ лась?

— С годами, я думаю, как к шалостям большого ребёнка. Она муд­ рая и любящая женщина... Любила!

Он и сам многое в жизни понимал. Всё понимал. Что — хорошо, что — плохо... И при этом оставался наивным. А она, глядя на него, улыбалась, во всяком случае, при людях было так.

— Байки его какие-нибудь помните? Рассказывал?

— Много рассказывал... Но, по-моему, рассказывая анекдот, как и Гога, начинал хохотать первым, ещё не дойдя до сути. И возникал у слушающих недоуменный вопрос: а о чём тут, про что?! Владик, рас­ сказывая, входил в такой темперамент, что главное ускользало. Я ни­ чего не понимаю, а он в полном удовольствии!

— Эмоции покрывали смысл?

— Да-да. Счастлив был очень — он-то знал, о чём рассказывал, и хохотал. Всё перекрывал хохотом... Об артистах много рассказывал, о стариках — Полицеймако, Ларикове, Казико. О его байках скорее Люся Макарова расскажет.

— Ей, по-моему, не до этого сейчас. Сыну нездоровится.

— Нет, она умеет собраться. Она мужественный человек. Она ищет повод и сразу переключается. Это ей и помогает. Этим и спасается.

— А Стржельчика вы когда-нибудь видели грустным? Я лично не видел.

— Видела напуганным, когда заболел... А грустным?.. Не вспомню.

А вот сердитым видела. Помимо своей весёлости, помимо своего уме ния быть весёлым, он ещё умел возмущаться. И возмущался всегда также очень темпераментно. Так что уже непонятно становилось, что его возмутило...

— Да, бывало...

— А вот ещё такой случай вспомнился... На гастролях в Швейцарии была поездка в горы. А там так сложилось, что я всегда старалась сесть на первое сидение, где широкое окно впереди и хороший потому обзор.

И никто, зная об этом, на эти места не претендовал. Там мы часто ездили на экскурсии...

— В автобусе?

— Да. И мне не надо было бежать, занимать место. Я знала, что оно будет свободно. И все знали: Лавров и я сидим там, на переднем сиденье. А тут выхожу из гостиницы, направляюсь к автобусу и встре­ чаю Владика. А он — весёлый и очень довольный, подозрительно до­ вольный. Ну, думаю, какую-нибудь гадость подложил. Иначе — отчего так радуется?! Вхожу в автобус и вижу: Владик на моё место сумку по­ ложил... Вот, оказывается, чему рад!

— То есть сознательно сделал и при этом необыкновенно галан­ тен?

— И при этом такой лукавый взгляд! Подумаешь, дескать, какая королева! Подумаешь, жена Лаврова! Не всё тебе ездить на первом си­ денье!

— Так и поехал на том сиденье?

— Поехал-поехал... Меня удивило, что слишком весёлый...

— По-моему, подлость вообще была ему глубоко чужда. Он мог поступить необдуманно, но не подло.

— Да. Он если и допускал бестактность, то по мелочам и на грани смешного...

— Злопамятным не был?

— Нет. У него главное, чтобы ему не мешали быть первым. Не мешают — и он счастлив.

ОТ АВТОРА Мы были на гастролях, когда скончалась Валентина Александровна.

Эта беда пришла в семью Лавровых и театра 5 июня 2002 года.

Я не знаю никаких подробностей жизни этой актрисы и женщины:

не успел расспросить.

Мы не так часто встречались на сцене. Последние годы это была только «Женитьба Бальзаминова». Её Матрёна была так же смешлива, как и мой Миша. Мои фантазии она без труда прерывала своей, ни на чью другую не похожей импровизацией. В ней соединялись озорство и мудрость. Право, не каждому это дано.

Её судьба в Ленинградском БДТ драматична. Она могла сложиться и удачнее. Видно, в семье двух удач не бывает, или она распадается.

Исключения бывают не столь часто, как хотелось бы. Валентина Алек­ сандровна и семья без затей выбрали друг друга. В последние годы сцена снова стала приближаться к ней, но...

Знаю, что она любила обсудить политические новости и выкурить сигаретку. Других «грехов» за ней не ведаю. Внутритеатральные дела в их семье не принято было обсуждать. Может быть, именно поэтому у неё со всеми были ровные и уважительные отношения.

Разговор о жизни, в продолжение интервью, я всё откладывал на финал работы над книгой... В который раз убеждаюсь, что откладывать ничего нельзя.

ИЗ БЕСЕДЫ С АЛИСОЙ ФРЕЙНДЛИХ 7 октября 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Ваше самое раннее и приятное, даже восхитительное впечатление детства?

— С какого возраста?

— С какого себя помните.

— Не знаю, было ли оно восхитительным или просто запомнилось, чёрт его знает. Я же тогда не в состоянии была оценить, восхитительное оно или нет. Я просто помню, что была страшно за это обласкана...

Тётушка моя, папина сестра, тётя Циля, заканчивала в то время кон­ серваторию. У неё как раз был дипломный период. И я была в обалде­ нии от её игры. Не помню, умела я говорить или ещё не умела, но соображать соображала. У нас дома стоял рояль, и была такая штучка — камертон, и старшие всё время проверяли, есть у меня слух или нету.

Они шлёпали в этот самый камертон и заставляли меня повторить ноту.

И я в голос точно повторяла. А потом дядька мой, он озорной был, в самый неожиданный момент, например, когда мы садились за стол, опять — тук-тук, и я эту ноту брала! И такой восторг за столом был, такая раздавалась похвальба... Мне это было очень приятно. Я была как царица. И все были счастливы. Мне было меньше трёх лет.

А потом они взяли меня на свой дипломный спектакль. Мне уже три исполнилось. Днём. У тёти Цили было замечательное контральто, она пела Полину, а дядя Ираклий, её муж, он грузин, у него был тенор, и он пел Германа... А взяли они меня на сдачу спектакля «Корневиль ские колокола». Папа, мама, бабушка — все пошли слушать и взяли меня, поскольку девать было некуда. И я потом во дворе всё распевала:

«Смотрите здесь, смотрите там...» и «Плыви, мой чёлн, по воле волн».

На всю жизнь запомнила, хотя после этого ни разу не видела «Корне вильских колоколов». Это приятное воспоминание.

Но, честно тебе признаюсь, гораздо больше запомнились страдания.

Например, помню, как я была драна за то, что удрала из дома. Бабуш­ ка по утрам ходила в булочную, и каждый раз, если она брала меня с собой, я получала пирожное — трубочку с кремом. А тут у меня была скарлатина. Меня, конечно, оставили дома, и я спала, когда бабушка ушла. Болезнь заканчивалась, шли какие-то последние мои сидения дома. И бабка ушла без меня, бабуля моя! Это тоже где-то на четвёртом году жизни. Проснулась — дома никого нет. Подставила табуретку, от­ крыла дверь и, оставив квартиру нараспашку — теперь нельзя так делать, а тогда можно было — побежала за бабушкой, по Мойке, мимо швей­ ной фабрики Володарского.

— А вы где жили?

— На Мойке, 64, угол Гривцова. Прямо на Исаакиевскую площадь наши окна выходили, красота необыкновенная... И я попёрла по набе­ режной, через мост, через дорогу, мимо фабрики, и бабушку нашла в булочной. И оттуда всю дорогу обратно была шлёпана по заднице.

— А вы страдали по поводу пирожного?

— И по поводу пирожного. Я побежала потому, что не получу то, что обычно получала. А уж потом была за это стёгана скалкой. С мамой помню — тоже однажды убежала из садика и тоже была бита, и бабуш­ ка всё руки подставляла, чтобы мне не попало. Меня обычно скалкой шлёпали...

А папа любил страшно гримасничать. И раненько, раненько меня к зеркалу посадил, и я тоже начала гримасничать, и это тоже было предметом моей ранней гордости — вот, я тоже умею так делать.

А потом война началась, блокада — это уже не раннее, это уже школа, и вот тут даже были экстремальные радости на фоне этого су­ масшедшего бытия... Конечно, ты себе не представляешь, и мы тогда, в том возрасте не очень понимали, что происходит... У нас соседка была дворничиха...

— По лестничной клетке?

— Нет. У нас коммунальная квартира была. То есть сначала отде­ льная, потом наш флигель разбомбили, и мы все съехались к папино­ му старшему брату в одну комнату, все три семьи. А соседка была двор ничиха. Ну, а люди умирали или уезжали, бросали квартиры. Квартиры стояли открытые. И она мне из какой-то квартиры однажды принесла куклу. Старинную, с фарфоровым лицом и дивным атласным платьем, совершенно необыкновенную куклу в кружевах. Это случилось после того, как нечаянно сгорел мой пупс. У меня был любимый пупс, цел­ лулоидный — помнишь, были такие тогда? Наверное, ты не помнишь или не играл в такие игрушки, естественно. Ну может быть, видел, они задержались довольно долго... Из буржуйки упал уголёк, и пупс сгорел.

Страдание было необыкновенное. И она мне выискала новую куклу.

Она была фантастической, я такой никогда не видела. Кринолинчик до земли, с ленточками, чёрт знает что! И личико фарфоровое или фа­ янсовое, представляешь? У кого-то в доме сохранилась такая старинная, несоветская кукла. Вот это был восторг!

— А вы всю блокаду здесь прожили?

— Всю войну.

— Когда произносят «блокада» — что это для вас?

— Для меня в основном бабушка. Она установила в доме совершен­ но потрясающий режим. Одно из главных блокадных впечатлений — часы. Нам всё выдавалось по часам. Не дай господь, чтобы кто-нибудь что-нибудь съел вперёд. Три-четыре часа ты сидишь или лежишь и сле­ дишь за стрелкой. И все так. Я самая старшая была, мне было шесть лет, когда началась эта зима, двоюродному брату — четыре, а сестрич­ ке двоюродной девять месяцев. И часы эти запомнились.

— Большие, настенные?

— Да, и мы смотрели. Особенно играть сил-то не было.

— Как звали бабушку?

— Шарлотта Фёдоровна... Фридриховна она была, но по-русски уже Фёдоровна. Их выслали потом в двадцать четыре часа, и мы с мамой остались вдвоём. Но самую тяжёлую зиму мы ещё были вместе, три семьи, трое детей, трое взрослых — бабушка, мама и папина младшая сестра с девятимесячной дочкой. Бабушка поехала с сестрой, и детей забрали, остались только мы с мамой до конца войны. Папа с ТЮЗом эвакуировался последним самолётом. А меня не было в городе, когда началась война. Я была с детским садиком в Вырице, и мама приехала за мной, а нас, детей, уже отправляли в эвакуацию. Мы уже сидели в вагонах... Помню, мама меня буквально вытащила из вагона за лямоч­ ки от сарафана. Нас ведь везли не в Питер... Кто знает, как бы сложи­ лась судьба дальше. Могли бы и потеряться друг для друга.

— Бабушка выжила?

— Умерла в эшелоне. Их везли куда-то под Красноярск или Сверд­ ловск. Не доехала. Мы даже не знаем, где её могила... Помню, когда мама провожала их на вокзале, там стояли большие котлы. Под ними были костры, и в них варились макароны, и они вываривались до состояния теста. Это тесто тут же замерзало, его рубили на буханки и выдавали вмес­ то хлеба... Ну, естественно, бабушка тут же отрезала кусок и дала маме.

— На каком вокзале?

— Ну, откуда идут в Сибирь. Не помню. Я знаю, что многие в раз­ ных местах осели. Кто-то из наших под Свердловском, кто-то в Казах­ стане, баба Мара, по-моему, под Красноярском.

— А где вы учились в блокаду?

— А вот здание со львами на Исаакиевской площади. Там отучилась первые два класса. Потом три года жили в Таллине, а с шестого я опять уже вернулась в старую школу номер 239, и её уже и заканчивала.

ИЗ БЕСЕДЫ С МИХАИЛОМ БОЯРСКИМ 1 мая 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Какое у тебя самое приятное воспоминание детства?

— Я просыпаюсь утром. Все дома — мама, папа, брат Сашка, бабушка. Коммунальная кварти­ ра... Солнце в окно, игрушек полно под крова­ тью. «Мишенька проснулся!» Все улыбаются, все здоровы, все живы. Всё хорошо. Скоро мож­ но на улицу пойти, в школу не надо. Мне лет пять-шесть... Где-то у Толстого в «Детстве» описано это ощущение, когда просыпаешься и то ли слёзы радости, то ли слёзы горя... И приходят артисты, и со мной разговаривают как с большим. Женя Горюнов меня всё мучил: «Миша, скажи мне по-французски...» Говорили, что он во Франции родился, что он француз... Они пили водку и заставляли меня показывать, где Москва на карте, где Пекин, и так постоянно. «Где Москва?» Я говорю:

«Вот там». — «Ну, правильно. А где Пекин?» Отвечаю: «Вон там», и снова то же самое. Это приводило их в дикий восторг, потому что я не задумывался ни на секунду. И в театре издевались надо мной. Как встре­ тят, так спросят: «Вот этот артист хороший или плохой?.. Правильно, вот парень-то понимает, он знает, где Москва, а где Пекин».

— У вас маленькая была квартира?

— Не то слово. Комната шестнадцать метров на Гончарной 17, квар­ тира 21. Телефон 24-64-12. Но это было такое счастье, такая доброта человеческая была в доме! Люди приходили интересные и хорошие, и оказывается, это были артисты.

— И весело было?

— Ой, не то слово! Я всегда был рядом с взрослыми. Спать нена­ видел. Я знал: если меня укладывают спать, я пропущу самое интерес­ ное. Когда рассказывали анекдоты, меня выгоняли из комнаты, но я забирался под стол и слушал... А с утра проснулся, значит, опять се­ годня кто-нибудь придёт — дядя Коля или тетя Лида, братья или ар­ тисты придут... Все просыпаются вместе, яички варят в чайнике, хо­ лодная вода на кухне... мама сейчас её согреет, помоет меня, почищу зубы, потом будет завтрак... Папа уходит на репетицию, мама говорит:

«Скоро в театр пойдём». Мама носила папе в театр еду.

— А чем мама занималась, прости?

— Мама работала у Акимова. Мелентьева Екатерина Михайловна.

До моего рождения была актрисой. Когда родила, перестала работать, ушла вообще из театра. Потом перешла на телевидение. Она была очень хорошая актриса. Даже снималась. Если бы не я, она могла бы стать...

Папа умер в семьдесят шестом. Я ещё долгое время с мамой вместе жил, потом она заболела, на руках у меня умерла... Отец умер, мама позвонила мне. Я только первый акт отыграл спектакля «Люди и страс­ ти»... А у папы мама, бабушка моя, умерла тоже во время его спектак­ ля. Это часто встречается среди артистов.

ИЗ БЕСЕДЫ С ВАЛЕРИЕМ ИВЧЕНКО 12 октября 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Какое самое приятное воспоминание вашего раннего детства? Одним помнится что-то с двух трёх лет, другим с пяти или даже... Да и прият­ ным сегодня может показаться не то, что тогда...

— Не знаю, сколько мне было. Год, полтора, два с половиной?.. Во время войны. Мы были в эвакуации, где-то за Волгой. Обстоятельств никаких не помню. Только помню: лежу в ком­ нате, какой-то свет матовый, может быть даже солнечный — какая-то среда светлая. Ощуще­ ние радостного состояния, и вдруг кто-то вскрикнул. Звук.

И ещё помню приснившийся в детстве цветной сон: я сижу на двук­ рылом аэроплане...

— «Кукурузнике»?

— Да... И летаю под водой... Удивительное ощущение.

— А связанное с родителями? Есть что-нибудь? Или просто с ок­ ружающими людьми?

— Я уже был постарше. Мама работала конюхом, и я, конечно же, крутился в конюшне. И пришли два солдата.

— Во время войны?

— В эвакуации. Года три мне было. Нас с Украины вывезли в Са­ ратовскую область. Остановились в каком-то немецком селении. Отту­ да немцев-то всех выселили... И пришли два солдата. Может быть, они были в отпуске. Не знаю, как они там оказались. Помню, они мне давали винтовку в руки и гранату подержать... и это ощущение и осоз­ нание, что я с солдатами, и они говорят мне: «Ну вот, Валера, пойдешь теперь с нами воевать»... Настало время расставаться, и они мне: «Пой­ ди к матери, скажи, пусть она тебе сумку даст и сухарей. И возвращай­ ся — пойдём воевать». Прибежал я к матери, всё рассказал, всё получил, вернулся, а их уже нет. Радость и трагедия, почти одновременно.

— А в чём приятность?

— Что я взрослый. Я солдат. Боец. У меня оружие в руках, и я с ними.

— А ваш отец воевал?

— Да, на Дальнем Востоке. Всю войну был там. Вернулся он в со­ рок шестом. Я родился без отца, то есть он ушёл, а я вскоре и родился.

В первый раз его увидел только в сорок шестом году. И запомнилось это ощущение: сижу у него на руках, с какими-то карандашами, кото­ рые он привёз... И ещё помню — помню как сейчас! — фиолетовый материал. Вытканный золотыми и серебряными нитями, и запах этого материала. Он привёз его сестре в подарок.

— А где вы родились?

— В Харьковской области. Районный город Купинск.

— Учились?

— Киевский театральный, но сначала была студия при Харьковском театре имени Шевченко.

— А до этого была ещё какая-нибудь профессия, другая?

— Закончил механико-технологический техникум в Харькове и стал техником по трикотажному оборудованию. Поработал месяца два и по­ шёл в студию.

— Насколько я знаю, вы работали с Владиславом Игнатьевичем только в трёх спектаклях — «Цена», «На дне», «На всякого мудреца...».

Что вы можете сказать о нем как о партнёре?

— Банально будет звучать. Партнёр он — замечательный!

— А чем один замечательный партнёр отличается от другого?

— Заботливый. Это интересное качество. В «Цене» я сидел здесь, в этой гримёрке, и он каждый раз, проходя мимо, уже в образе, загля­ дывал ко мне: «Ну, Валерочка, я пошёл... С богом!» — каждый спектакль.

Наши отношения никогда не были тесными, но расположенность его ко мне я всегда чувствовал.

— В творческом?..

— И в человеческом пространстве, в котором мы с ним общались, — перед спектаклем и во время спектакля — ощущал с его стороны лас­ ковое отношение. Я его больше таким знаю и люблю. Видел его и гнев­ ным, и очаровательным всеобщим любимцем, общественным деятелем и трибуном, но интонация ласкового отношения к партнёру связыва­ ется только с ним.

— Вас ведь вводили в «Цену»? Что запомнилось из репетиций?

— В «Цене» это было особенно сложно: я входил в спектакль, в котором всё время чувствовался Юрский. Хотя потом я и в «Ревизоре» входил тоже на роль Юрского, и я его себе очень представляю — как он играл, как организовывал вокруг себя пространство и актёров, и всегда старался быть, и был, центром спектакля — в своих ощущениях — и к этому привык. К тому времени, когда я входил, при том что уже появился и Басилашвили, спектакль уже сложился. Я с трудом находил своё место. Спорил с партнёрами, и они со мной спорили, вплоть до резких столкновений. Для них я был буквально новым существом, не заполняющим старую, сложившуюся форму, а пытающимся завоевать своё, новое пространство... Владислав Игнатьевич, казалось бы, самый значимый в спектакле, ни разу не позволил себе сказать: «Нет, знаешь, Валерий, тут было так, и давай сделаем так... вернёмся...» У него было понимание партнёра, того, что человек вошёл со своим взглядом, ува­ жение к творческим воззрениям и такт.

За знакомым и всеми любимым образом иногда приоткрывался че­ ловек, которого он не всем и не всегда показывал, который не впускал людей в свою творческую лабораторию и был как бы одет в такую обо­ лочку, за которую и не всегда удавалось заглянуть: что там происходит?

А многим казалось, что он прозрачен. Нет, он не был прозрачен. Там, за оболочкой, скрывалась ещё глубина, о которой я могу только дога­ дываться. Мне это пришло в голову на репетициях «На дне», где роль ему не сразу далась. Я же видел его задумчивые глаза и внутреннее серьёзное напряжение. Я не проник... туда, но в нём это несомненно было. Он не просто «шёл» по искусству, ему были знакомы муки твор­ чества...

— А что ему в Горьком не давалось, раз вы об этом заговорили?

— Мне кажется, он пытался уйти от привычного понимания Актё­ ра, ухватить трагизм судьбы... Мне казалось, он очень нервничал... Я всегда смотрел его сцену с Лукой, и он часто был неудовлетворён.

— Если помните, что он хотел узнать, услышать от Георгия Алек­ сандровича на репетициях «На дне» и в «Мудреце»? В застольный пе­ риод особенно. Ведь он любил поговорить и обсудить.

— Боюсь нафантазировать, но кажется... Ну, скажем, Олег Баси­ лашвили шёл ходом отрицания роли — ему досталась самая плохая, он ничего не понимает — и провоцировал Товстоногова на то, чтобы боль­ ше взять от него. Лебедев довольно часто «сражался» с Товстоноговым, отстаивая своё право на роль, так как у него всегда было своё видение...

А Владислав Игнатьевич полностью отдавал себя Георгию Александро­ вичу и радостно импровизировал в русле его видения и его понимания.

Он более всех доверял Товстоногову и более всех пытался исполнить и оправдать то, что режиссёр от него требовал. И когда что-то не по­ лучалось, он не искал в ком-то виновного, а только в себе самом. Ни­ когда не перекладывал вину на партнёра.

ИЗ БЕСЕДЫ С МИХАИЛОМ БОЯРСКИМ 1 мая 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Буквально с пелёнок я слышал в доме слово «Стриж». Так они называли его между собой. Я его не видел очень долго, но знал, что существует такой барин в России, и второго такого барина нет. Мама и отец рассказывали о нём в восторженных тонах.

В то время, когда я впервые попал в БДТ, мне больше всего запом­ нилась «Цена»... Я пришёл к нему за кулисы, и, что удивительно, он меня воспринял как человека давно знакомого. Наверное, Андрей, ты тоже это ощущал, потому что фамилия сработала и клан, который сто­ ял за мной... И после этого он долгое время называл меня Мишок. Не Миша, а Мишок. И я всегда в комплиментарных словах с ним изъяс­ нялся, вставая на котурны, падая перед ним на колени, произнося при этом: «Здравствуйте, самый великий артист земного шара!» А он: «Хо хо-хо! Ну, Мишок, Мишок!» Причём он воспринимал это как должное.

Понимал, что это действительно так, относился с юмором, но без вся­ ких таких: «Ой, да перестань! Да ну что ты?!» — Да, он самый великий артист!.. Я его очень любил. Я принимал его всего. У меня к каждому артисту могут быть претензии. А вот этого природа так создала... Это был «иноходец», и второго такого, с иноходью, — нет.

Всё, что делал, и голос, и манеры — всё с «плюсом» всегда. Это не бытовой человечек. Если входит — Артист, русский артист, из какого то другого века. За ним всегда стоял огромный пласт вековой русской традиции. Если он и сознавал это, то интуитивно, потому что в жизни он был довольно скромен...

Как-то, помню, я, давно уже, метался по Московскому вокзалу, мне было не уехать, то ли на озвучание, то ли на съёмку, и он на весь вок­ зал громко так: «Дорогуша моя, милый, ну отправь ты артистов-то, давай-ка, помоги артистам!» Это была первая помощь, оказанная мне.

Без билета посадили в «Стрелу». Его знали все начальники поездов, его всегда было видно на перроне. Стржельчик, с его голосом, был хозяи­ ном там. А когда были похороны Высоцкого и действительно не было никаких мест, тогда я уже помогал другим садиться в поезд. И ночью мы уже встретились в купе... В тот день он, наверное, пил очень мно­ го, но и со мной не отказался. Мы не спали до утра. Вспоминали Вла­ димира Семёновича...

ИЗ БЕСЕДЫ С АЛИСОЙ ФРЕЙНДЛИХ 75 ноября 1995 года.

БДТ. Гримуборная № — 11 сентября. Утром я поехала за грибами, по-моему, субботний или воскресный день был, и где-то примерно в половине седьмого или без четверти семь, где-то от половины до семи, потому что, помню, в семь я уже была дома... мы проезжаем мимо гостиницы «Ленинград» и заворачиваем как раз на Неву, в районе вот этого самого отделения ней­ рохирургии... Я ещё сижу в машине и говорю: «Вот здесь Владик лежит, надо бы завтра его навестить», а он в этот момент как раз умирал, потому что ровно в семь я была дома, и раздался звонок Мары, что Владички нету... без четверти семь... И я уже думаю: что ж это у меня за душа-то такая корявая, что никакого удара в этот момент не произошло?! Я так благостно сказала: «Завтра навестить», как-то так... никак...

Я помню, когда мама у меня умерла, у меня тоже ничего не удари­ ло. Я ещё стояла в подъезде и разговаривала с соседкой, а мама уже два с половиной часа лежала на полу. Почему не ударяет?! Всё-таки актёрская психика должна быть и восприимчивой, и подвижной. Нет же, ничего не ударило: ни тут... ни там... хотя в момент смерти я про­ ехала мимо. Мы, наверное, «передатчики», а не «приёмники». У нас, наверное, сильнее антенна передачи, чем антенна приёма. Ну почему?!

Лежит моя мама, почти уже мёртвая, на ней лежит Варька — ей было три года, видно, ревела-ревела и на маме уснула... Ну почему?! Я когда вошла в дом, увидела мамины ноги, которые из-под стола торчат, и на ней Варьку... Представляешь, что со мной было?.. А меня ничто не ударило. Я минимум пятнадцать-двадцать минут болтала с соседкой.

Как объяснить?

Странно. Не работает интуиция...

ИЗ БЕСЕДЫ С МИХАИЛОМ БОЯРСКИМ 1 мая 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Для меня Стржельчик — нечто особое. И ещё — Евстигнеев...

Такое ощущение, что у каждого была какая-то своя школа, никому не ведомая. То ли их Бог учил, то ли они сами... Мы-то все играем одну игру, кто лучше, кто хуже, кто профессиональнее — как на бильярде.

Но у них была своя игра, чёрт его знает! Когда они выходили монолог читать, один — Сатина, другой — Сальери... Выключите все свои све­ та, неоны, американскую аппаратуру, оставьте одного артиста на пять тысяч зрителей — так может только он! Без микрофона... В глазах слё­ зы, которые не капают, потому что у него всё осознанно. Он может и послать тут же всех... И тишина в зале.

Представляешь, такая глыба выходит со сцены, и ты с ним здорова­ ешься, и имеешь право ехать с ним в одном поезде, и ещё он тебя называ­ ет Мишок. Конечно, я припёр в больницу. Мы пришли с Алисой. До нас был Михаил Сергеевич Горбачёв. Хотелось самому пойти, но я понял, что одному мне не справиться. И вот Варька, Алиса и я пошли вместе.

Меня все пугали, что Стриж говорит только «да-да-да». Я себя дол­ го готовил и уже знал, какой он должен быть. Но я увидел, что ему всё шло, и короткая прическа ему тоже безумно шла, и он очень улыбчивым был и жал руку мне — по существу, был абсолютно нормальный, весё­ лый человек, который говорил на своем языке. Иностранец какой-то, который слушает тебя и отвечает: «Да-да-да, да-да-да». Наверное, он думал, что он отвечает... Но я всё время думал: узнает он меня РШИ не узнает? И я всё пытался не то что понравиться ему, а быть нужным.

Вот зачем-то я нужен ему! Хотя кругом там все ходят, женщины бега­ ют, они, как все бабы, приходили с едой, у них комплекс накормить его, они готовили по три, по пять часов дома, заворачивали во всякие бумажки-целлофаны...

Я пытался всё-таки выудить из него что-то, добраться до сознания.

Мы с ним даже пели «Подмосковные вечера» и «Катюшу», то есть я сразу понял, что у него работает сам по себе компьютер, где записано всё, что он знал наизусть. Это я сразу определил. Он говорить не мог, но если нажать «кнопочку», скажем: «Мой дядя самых честных пра­ вил...», он тут же: «...когда не в шутку занемог, он уважать...» Этого было достаточно, дальше мозг сам продолжал и работал «без него».

— А напевал он мелодию или какие-то буквы прорывались?

— «Не слышны в саду даже шорохи...» Все слова! «...Всё здесь за­ мерло до утра...» Произношение было не очень хорошее, но слова пом­ нил абсолютно. Вот как у Андрюши Миронова произошло, когда он упал на сцене и договорил текст до конца. У артистов есть какой-то механизм, которого нет у остальных нормальных людей. Они живут для профессии, которая для них самое главное. Может быть, это страх за­ быть текст и вообще быть ненужным.

— Музыка стиха в нём жила. Она осталась в нём навсегда. И вне мелодии он не говорил?

— Нет. Я его всё спрашивал: «Вы меня узнали, Владислав Игнать­ евич? Кивните, чтобы я успокоился, что вы меня узнали, что не прос­ то приходила какая-то тень к вам. Скажите, что узнали». — «Да-да-да да-да-да-да».

Я ещё пытался что-то сказать, мол, мы с вами ещё не весь коньяк выпили...«Да-да-да-да». В течение часа я с ним так говорил, и вроде реакция точная была... Я рад был себя обманывать, что он меня узнал.

Мне нужен был последний кивок, и он так, в общем... Если говорить по-нашему, по-актёрски, то он точку не поставил в этой сцене. Не доиграл ту игру, в которую я пришёл с ним играть...

Там не очень было похоже на больницу, потому что была чрезвы­ чайно чистая, ухоженная постель, он был выбрит гладко, очень чистый был, цветов огромное количество, на столе каждая чашечка к чашечке, ложечка к ложечке, вилочка к вилочке. Очень приятный запах в боль­ нице, цвет приятный. Атмосфера не домашняя, но и не та больничная, к которой привыкли все.

Все приходили к нему прощаться, именно прощаться, и я это знал, когда шёл, и я именно поэтому и пошёл. Иначе меня потом бы совесть замучила. Я сказал себе: это просто бессовестно, человек, которому ты поклонялся и который является тунгусским метеоритом на этой земле, это единственный такой самородок, — и чтобы ты не пошёл к нему?!

У меня уже нет ни отца, ни матери, и есть ещё он...

Я как в церковь сходил... Рука его в моей руке. Я начинаю читать:

«На берегу пустынных волн...» Рука с перстнем жмёт мою, в такт...

ИЗ БЕСЕДЫ С ТАТЬЯНОЙ РУДАНОВОЙ Осень 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Такого профи я ещё не знала. Ты професси­ онал и другие профессионалы, но такого — нет.

Все вы профессионалы, но когда человек при­ ходит и каждый раз вытаскивает текст роли...

человек, который никогда не бросал костю­ мы, — ты меня извини!

Я его помню в последний день. Я его видела в гардеробе. Мы с ним тесно общались после Нового года, потому что мы шили ему новые костюмы на «Пылкого влюблённого». Страш­ но, но директор отказался покупать костюмы, когда он уже заболел.

Один ему купили, за один миллион восемьсот тысяч, а потом два дру­ гих по четыреста тысяч каждый, — их отказались покупать. «Идите к Лаврову, если он позволит, вы их получите». Пошла к Лаврову. Говорю:

для Стржельчика. У Лаврова не было вопросов. Купили. Могу показать.

Они у нас так и висят.

Третьего января девяносто пятого года мы приехали с ним в мага­ зин, костюмы ещё не были готовы. Но он с бешеным упорством тре­ бовал подкоротить брюки у того, уже купленного...

А в гардеробе он сказал: «Детка, меня хватил удар». Он просто так пришёл в театр. Не знаю, зачем. Ему казалось, что его хватил удар.

По-моему, он пошёл тогда на компьютер. Вернее, пришёл с компью­ тера. С Люлей пришёл. По-моему, после меня его в театре больше ник­ то не видел.

— Это страшно. Я думаю, что его зря оперировали. Такой, как он, должен не так уходить... А почему у тебя висит портрет Габена?

— Да нравится мне Габен. У него Наполеон, у меня Габен.

— Скажи, он был похож на Наполеона... в последние дни свои?

— Очень, очень, но не в последние. Он же не зря этот портрет повесил. И давно повесил. По-моему, обожал этого человека... Обожал сладкое. Я от жены знаю — холодильник дома всегда был забит слад­ ким...

После того, как сшили костюм на «Макбета» и он его примерил, я стала звать его «Ваше превосходительство». Но не хотел Дункана иг­ рать... Любимая роль у него была одна — Соломон в «Цене». Я этот спектакль выпускала. С ним никогда ничего не происходило, но один раз тряслись руки. Но как! На премьере «Цены». Я первый раз такое увидела. У него никогда не тряслись руки. Он же не алкаш был... не пьяница, не что угодно... Один раз видела: актёр психует. Я ведь знаю вас всех как облупленных... Вот так вот ходили руки! В «Амадеусе» — по другому, доходил до истерики, но — как Сальери. Ему даже нашатырь приносили за кулисы...

Когда-то, очень давно, мы дружили с Павлом Петровичем Панко­ вым. Он мне сказал — а он был Артист: «Ну вот я всё понимаю, я только не понимаю, как это делает Смоктуновский». Потом, через много лет, то же самое повторил Юрский, сказал по телевизору, что он не понимает, как это можно сделать...

— Играть?

— Они о профессии: как это «сделать» можно?! Вот Смоктуновский в этом точно гениален. Никто не мог объяснить, даже актёры, как э т о делается. Не играется, а именно делается.

— Может, это и есть бес?

— Думаю, что самый большой актёрский бес жил в Смоктуновском.

А актёрского беса объяснить невозможно. И в Стржельчике, и в Бори­ сове тоже был бес. Но в Стржельчике немножко другой — открытый, и звали его Актёр Актёрыч. А в Борисове — почти замкнутый и злой...

Как они это «делали», даже сами актёры объяснить не могут. Ни сами не могут объяснить, ни коллеги... Андрюша, я со всеми работала. Я думаю, что «бес» совсем не в отрицательном смысле слова. Конечно, в актёре должен сидеть бес. И в твоём папе он был. Может быть, более спокойный, с другим взглядом. Ты актёр хороший, но расчётливый очень. В тебе беса нет...

Страшно, что театр становится другим. У вас другое, вы — другое поколение. Вы — прагматики...

ИЗ ЗАПИСЕЙ АВТОРА 31 июля 2002 года.

Приозерский район. Посёлок Пюхи (Отрадное) Этим летом я посетил Учителя. Единственный раз, в июле. 30-го договорился с Олегом, его племянником, что он разузнает о возмож­ ности встречи с Игорем Олеговичем и походатайствует за меня перед женой. По словам Олега, они не хотят, чтобы его видели таким, каким сделала его болезнь.

На следующий день в третьем часу пополудни он постучал в моё окошко и сообщил, что Людмила Ивановна разрешила, — дескать, при­ ведёт его в порядок (побреет и приоденет) и выведет на скамеечку пе­ ред домом. В крайнем случае, мастера можно повидать на озере. Ещё сказал, что, когда последний раз его видел, едва не заплакал. Ждут к семнадцати часам.

Без четверти пять собрался. Думал взять с собой палку от собак, так как в той, нижней части посёлка их попадается больше, чем людей (прямо по Гоголю), да как представил себя со стороны, тут же усом­ нился. Нелепо как-то... Двинулся так.

Спустился с горы и уже прошёл далее владений самого племянни­ ка, как вдруг из-за поворота по дороге, куда путь держу, несутся прямо на меня две большие охотничьи собаки шоколадного цвета (полагаю, доберманы), а сзади подал голос старый спаниель, и уж на подмогу сам Олег появился. «Давай, — говорит, — провожу». И добавил: «Иногда собаки меня слушаются». Я понял, что не всегда, и двинулся через кус­ ты в сторону озера, то есть в обход. Дольше, но спокойней. Да и вдруг он сидит на берегу?!

Давно я там не ходил. Всё заросло. Попадало. Бурелом. Припёрся к чужому дому. Опять в сторону. И наконец оказался перед густыми зарослями всякой зеленой разности, отделявшей меня от веранды гор­ бачёвского дома. Туда-сюда потыкался, обогнул дом, и только вышел к воротам, вижу, несётся на меня белая, шустрая такая собачонка...

Выручил меня шофёр учителя по имени Миша. Много лет он помога­ ет ему. Думаю, из сострадания. Не из-за денег. Мише и самому за шесть­ десят, но мужик бодрый. Словом, отогнал тявкалку, когда та уже за­ шлась от желания хватить за ногу.

Поздоровались. Тут и узнал, что учитель мой на берегу. Стало быть, чуть-чуть не дошёл до него, свернул раньше.

Пошёл к нему. Тропинка, не в пример моей (от моего дома к озе­ ру), ровненькая, без камней и хляби.

Вот уж и мостки увидел...

На длинных и узких деревянных мостках, стрелой идущих в озеро к границе камышей, лежало тело. Голое распластанное тело. Ну впрямь как Иван Иванович из бессмертной гоголевской повести. Сейчас по­ дойду, а он и пробухтит: «Извините, что перед вами в натуре, извини­ те...» Тело глядело в небо или покоилось с закрытыми глазами.

Людмила Ивановна, сидевшая под деревом у начала мостков, пер­ вая заметила меня и с улыбкой привстала навстречу. Она, вероятно, ничего не делала на скамеечке, не занимала себя, а просто наблюдала за ним, точнее караулила, ждала звука, когда беспомощная человечья глыба подаст еле слышный голос — спросит или попросит.

— Я очень рада, Андрюшенька, что ты пришёл, — и посмотрела в его сторону. — Это Андрюша!

— Это я! Не стесняйтесь, учитель! Сейчас самая благодать!

Подошёл к нему и не знаю, что делать. Нагнуться к щеке — нет возможности. Он распластался, как кит, выброшенный на сушу. Боль­ шой и обессиленный... Видно, понимая безысходность своего положе­ ния, медленно приподнял руку. Я нагнулся и, с трудом сохраняя рав­ новесие, прикоснулся к ней губами.

Озеро было спокойно. Кругом солнечно и жарко. Он молчал. И через длинную сценическую — несколько секунд — паузу:

— Здорово, Андрэ... Как ты?

— Третий день в отпуске. Два из них день рождения старшей праз­ дновали. Хорошо выглядите. Да не прикрывайтесь вы! — как можно бодрее выдавил я, видя мятый носовой платок, опускавшийся на низ живота. — У меня всё меньше, и то не стесняюсь...

А он и впрямь выглядел лучше. Не дряхлым старцем и не развали­ ной. А ещё год назад казался умирающим.

Говорит плохо, не очень внятно и, главное, тихо, хотя, кто его зна­ ет, может, и я плохо слышать стал...

Понятное дело, сразу о здоровье. И тут он поведал, что никогда не являлось секретом, — к врачам лучше не попадать... Привезли его, бе­ долагу, в клинику, как он сказал, к Финляндскому вокзалу. Поскольку кивнул в мою сторону, то я понял, что в одну из клиник Академии.

Учитель стал подниматься, чтобы сесть. Спустил ноги в воду.

— Покрутили-повертели, и умудренный еврей долго смотрел на меня. Потом сказал, что лечить не будет. Дескать, вы не сможете про­ держаться в строгости — не пить, не курить, принимать по минутам предписанные лекарства, причем не в одноместной палате, их попрос­ ту нет, так как вся клиника забита страждущими и по большей части не простыми... понимаете, натура ваша не такая!..

Горбач, как величают его все театральные люди, резонно согласил­ ся с этими доводами, особенно с последним, наиболее убедительным.

Я, сказал доктор, отправлю вас к другому еврею, — буквально как в анекдоте из «армянского радио». «У того и лекарства нужные есть, и условия другие, и соображает по вашей части лучше меня». От такой прямоты уже легче. И отправил к другу на Песочную... В «раковый корпус».

В бормотании не уловил, но по каким-то делам Мастер оказался там на день раньше обусловленного срока и столкнулся, по случаю, с этим понимающим человеком. А тот: «Раз уж пришли раньше, не будем от­ кладывать». И по полной программе из всех мест материю на анализы.

— Вспоминать страшно... Иглы — толщиной с палец и ещё на кон­ це с утолщением!.. В конце концов призвал на следующий день лечь к ним в палату. Лёг. Ещё прилежней стали смотреть. Через неделю от­ крывается дверь, входят человек шесть-восемь, в белых халатах, в гал­ стуках, торжественные. «У вас, — говорят, — рак. Нашли!» — «Где?» — «В лёгком. Шесть на шесть. Мы вас очень любим. Вы великий артист.

Вы наша гордость. Вы наша юность. Шесть на шесть. Мы решили — вы должны знать». — «Конечно...» — «Вы человек мужественный...» — «Операбельный?» — «Нет». — «И что теперь, помирать?» — «Зачем помирать? У нас лекарства есть. Химию делать будем... Только для хи­ мии у вас сердце слабое — не выдержите. Мы вас сначала к терапевтам, укрепим мышцу — и к нам». На этом и раскланялись.

— Ну, подлечили вас терапевты?

— Подлечили... Прокололи всего — дыра на дыре! И через неделю входят торжественные, в галстуках. «Вы наш любимый... Нет у вас рака!

У вас инфаркт... Лёгкого!» Может такое быть, Андрэ?

— Может. Шесть на шесть?

— Шесть на шесть.

— Не знаю, что лучше.

— А я не знаю, что у меня! Спрашиваю: «Звонили онкологам?» — «Звонили». — «И что?» — «Они говорят — рак». — «Так вы соберитесь у меня и договоритесь».

— Собрались?

— Пришли. В халатах, подтянутые... Не договорились. Одни — рак, другие — инфаркт.

— И что теперь?

— Не знаю. Если опухоль, то такая и осталась. Не увеличилась, наверное, остановилась. Метастазов нет.

— Может, её и не было?

— Может, но те настаивают... Да шут с ним! Я до пояса в порядке, ещё Лира могу сыграть... Что-то с ногами. С позвоночником надо делать что-то... Из меня будто стержень вынули. В сентябре Гайдару покажут...

— Игорь, хватит тебе лежать на солнце, — напомнила в который раз Людмила Ивановна.

— Правда, Игорь Олегович, хватит, сейчас на солнце опять какие то взрывы. Вредно. Обострения даёт...

Помолчали.

И продолжил медленно:

— Мне в театре предложили юбилей сделать. Семьдесят пять... К ноябрю... В апреле или мае предложили. Приглашайте, кого хотите, ставьте что хотите! И здоровому за это время ничего не поставить... А вот в Александринке встарь была традиция — кто играл Хлестакова, потом играл Городничего... Не брать, конечно, всего «Ревизора», а толь­ ко ключевые сцены, «Я пригласил вас, господа» или «встречу», напри­ мер. А между ними фрагменты из фильма... Партнёров моих уже ни­ кого нет... и сил нет. По кускам сыграть если?..

— Вполне можно успеть.

— Кто делать будет? Я ходить не могу. Более ничего не успеть...

Я хочу искупаться.

Плавал, сколько его помню, всегда отлично. Рождён для воды. И на земле был более чем устойчив даже в самые тяжелые или, точнее, абсурдные брежневские годы. Государство тогда прилаживалось к адек­ ватному ядерному удару по идеологическому противнику. А таким про­ тивником не только зарубежье всякое, но и почти всё население стра­ ны потенциально было, за исключением стоящих у «кормушки». И при этом мой учитель руководил старейшим театром России. И нам каза­ лось, что так будет если не вечно, то уж при нас — всегда. И России на планете не было. Была РСФСР в составе, как всем внушалось, не­ рушимого союза друзей и единомышленников...

Я печатаю этот текст на компьютере, и он только что отметил «бреж­ невские» красной волнистой чертой, давая понять, что такого слова либо совсем не существует, либо что-то в нём не так... Я нажал на клавишу проверки, и машина тут же выдала: «Варианты отсутствуют».

Экое совпадение, и в той ситуации варианты отсутствовали. На смену одному больному человеку править нами пришёл другой больной, затем третий, с аппаратом искусственного поддержания жизни...

Теперь патриарх советской сцены, почти забытый своими соратни­ ками и брошенный вместе с орденами на руки жены, с трудом перево­ рачивался на бок, а уж войти в воду помогла только оставшаяся ещё сила рук, на вид тоже безвольных. Я смотрел на него и понимал, что он мне бесконечно дорог. Этот, тогда ещё блистательно красивый че­ ловек, в один прекрасный день соблазнил меня сценой, доказал, что это единственное, чем я могу заниматься с любовью, вытащил меня из почётной, но не моей службы, втащил в институт на Моховой и привёл меня в Театр. Я не принадлежал к числу его жертв. Я был его добрым делом. Ради меня он совершал поступки: ходил, просил, устраивал, выступал, осложнял свою жизнь в спорах с моим отцом. Каждый из них желал, чтобы я был счастлив. Только понимали они это счастье по-разному. Отец кричал Горбачёву, мешая доказательные слова с пос­ ледней бранью: «Что ты делаешь, Игорь! Опомнись, куда ты его тянешь?

В болото... твою мать! У него же профессия в руках, кусок хлеба... твою мать! Горбач, одумайся, не сбивай с пути!..» А Горбач при встрече со мной твердил только одно: «Андрэ Стиль, когда в артисты? Не откла­ дывай, пока жив...» Я не отложил. Он выучил меня вместе с другими дорогими мне учителями. Потом он приходил, пока здоровье позволяло, на все мои премьеры, не предупреждая, и скромно сидел в ложе, и после не захо­ дил в гримёрку. Никогда. Не хотел за кулисами ходить. Какие-то вос­ поминания, хочется думать, были ему не безразличны. Мне только говорили, что он был на спектакле... И, даже когда сообщали в антрак­ те, что он в зале, мне это не мешало... Знаю, втайне он гордился уче­ ником. Спектакли ему не все нравились, и он, как правило, потом объяснял, почему. Я его понимал, но не всегда соглашался. Он добрее относился к персонажам, чем я.

Горбач выбрал меня в председатели государственной экзаменаци­ онной комиссии в Школе русской драмы, которой он руководил. Три или четыре раза я принимал там экзамены...

Он погрузился в воду и отдался ей. Лежал какое-то время непод­ вижно. Нам впору было забеспокоиться. С ущербными лёгкими-то и больным сердцем!

Вода, вероятно, принесла облегчение. Он перевернулся на живот и погрузил голову в зеркало озера, как бы пытаясь разглядеть, что там на дне. Снова перевернулся.

— Я бы поплыл, но в воде надо уметь управлять телом, а ноги мои...

Не дают...

— Игорёк, хватит, может быть?

— А зачем я сюда пришёл, Люда?! — донеслось из камышей.

Хорошо, там неглубоко. Можно вытащить. Ещё подумал: он, поди, тяжёлый, если спасать. Скоро я в этом убедился.

Горбач наотрез отказался подниматься на мостки по трём ступень­ кам, ведущим в воду: «Вчера еле забрался, больно...» Людмила Ивановна протянула ему палку местного изготовления, и, опираясь на неё, поша­ тываясь, как король Лир в бурю, он направился к берегу. На глаз недале­ ко, но для него путь явно немалый, а у сухого края, на самой кромке помимо его трости покоился всякий природный сор, принесённый при­ боем. Ступать, конечно, неудобно, и определённая ловкость и болезно­ му, и мне самому может ненароком пригодиться. Я туда и устремился.

Взял его за руку, что-то мы вместе преодолели, и положился он на моё плечо... Вот тут я понял, каково его жене, — грузен всё-таки му­ женёк. А она не гостья, с утра до вечера с ним неразлучно, и каждый божий день крест несёт. Добрели до скамеечки, обтерла его полотенцем с головы до ног, одела, обула, и мы втроём успокоились. Посопели, отдышались, и опять неторопливый разговор потёк о театре, о парт­ нёрстве: кто из великих в глаза смотрел и в душу, а кто в лоб собесед­ нику, а то и вовсе поверх него. Помянули и Симонова, и Черкасова, и Толубеева старшего, и других тогдашних корифеев. На сегодняшний день перескочили: что, где и кто ставить будет. Даже о символическом в современном театре обмолвились. Тут Мастер бросил: «Символ сыг­ рать просто, а ты натуру сыграй!» Я согласился. Вдруг он спросил, от­ чего я из председателей СТД ушёл. Как мог, объяснил: дескать, из всех искусств выбрал театр, сцена требует времени, а время куда-то ката­ строфически уплывает...

Время идти к дому, в самом деле, незаметно подоспело. Только дви­ нулись, тут же перешли в разговоре на лекарства. Всем понятно, что они требуют денег, и немалых... Мы уже в обнимку поднимались в гору, и оба дышали напряжённо. Горбач остановился у камня и произнёс:

— Попроси у Бурова на лекарства. Мы же с ним целуемся при встре­ че...

— Просить надо у Москвы, но мы попробуем, — пробурчал я и потянул его выше.

— Может, мне ещё один курс назначат. А он дорогущий, сволочь...

Я уж не говорю о других лекарствах.

— Бумагу нам только подмахните какую-нибудь...

— Да лекарства-то ко мне через восьмые руки попадают! Достают откуда можно и откуда нельзя... Всё равно попроси, может, на сердеч­ ные пригодятся.

И почти без перехода:

— У меня студенты хорошо играют «Годы странствий»... Арбузова...

Разные есть места, но есть — без слёз смотреть нельзя. А не пустить ли молодых в юбилей первый акт сыграть?! Их ведь хвалят!.. Большая сце­ на, правда...

— Ну, если растеряются, бог с ними! На самом деле, замечательная мысль.

— Правда? С чего начинал, тем и закончу.

В этой арбузовской пьесе он дебютировал на сцене Пушкинского театра много лет назад, в 1954-м.

У самого порога Людмила Ивановна перехватила Горбачёва на свои плечи.

— Рюмочку хочешь, Андрюша?

— Если учитель будет.

— Нет, он не пьет.

— А чего ж я без него? Спасибо.

— Ну, иди...иди... Спасибо. Хорошо, что зашёл... Он устал.

С горы помог Олегу и Мише стащить лодку к воде. В благодарность меня на ней же подвезли к моему берегу.

«А ведь в самый раз тяпнуть!» — подумал я, но почему-то не тяпнул.

Он тоже был когда-то в нашем гнезде — в Большом драматическом, пусть и недолго, всего два года. Потом улетел. Летал-летал, клевал вре­ менами что-то несъедобное, схватывался не с теми, любил и бросал, но не бросался в стороны. Помогал другим взлететь и сбивал тоже.

Помогал чаще.

И упал. И не стало.

Он умер в Петербурге 19 февраля 2003 года. Похоронен на «Лите­ раторских мостках» Волковского кладбища. Недалеко от своих коллег по театрам на набережной Фонтанки и площади Островского.

Последний раз я видел его на сцене Александринского театра 30 ап­ реля 2001 года в спектакле по пьесе Островского «Не всё коту масле­ ница». Это его последняя премьера, состоявшаяся в 1991 году. За десять лет у него не было ни одной новой роли на сцене, которой он отдал почти полстолетия.

На театральной программке того дня он неровным почерком напи­ сал: «Мальчишка! Щенок! Любимый! Оставайся таким!» ИЗ БЕСЕДЫ С ВАЛЕРИЕМ ИВЧЕНКО 12 октября 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Вы что-нибудь помните о первой беседе с Товстоноговым, о своём первом приходе в БДТ?

— Помню, весной 1982-го Киевский украинский театр имени Ива­ на Франко, где я работал, приехал на гастроли в Ленинград, и Георгий Александрович увидел меня в роли Астрова. О том, что Георгий Алек­ сандрович хотел бы переговорить со мной, я услышал от Михаила Рез никовича, который в БДТ репетировал «Кафедру». Он мне позвонил в Киев. И ранней весной я приехал в Питер... Ира Шимбаревич повела меня в Свердловку, где лечился Георгий Александрович. Мы встрети­ лись с ним на проходной больницы. И возле окошечка вахтёра состо­ ялся наш первый разговор. Георгий Александрович сказал, что из те­ атра ушёл Олег Борисов, есть вакансия, и мне предлагалось занять это место. Дебютировать я должен буду в роли Сатина в пьесе Горького «На дне». Я вернулся в Киев и написал Георгию Александровичу пись­ мо, где высказал свои тревоги и опасения. И он ответил мне...

— О чём тревоги, если не секрет?

— О том, что для меня это переход в иную культуру, хотя я и ра­ ботал в русском театре несколько лет, о том, что в Киеве я благополу­ чен как актёр, а что со мной будет в Ленинграде и как будет? На что он ответил: «Мы тут рискуем с вами оба. Я рискую. Вы рискуете. Но есть риск оголтелый и есть разумный. Вам нужно настроиться на длин­ ную дистанцию... Орленев сыграл семьсот ролей, а Хмелев — семь. Наш театр — это театр, в котором семьсот никто не играет. Надо ждать и быть терпеливым...» Он верит, и риск его и мой будет оправдан...

— Письмо сохранилось?

— Вероятно, да, но кто-то из критиков взял почитать и не вер­ нул.

Потом мы встретились с ним ещё, в Киеве. Он приехал туда отды­ хать в какой-то правительственный санаторий вместе с Евгением Алек­ сеевичем и Нателой Александровной и посмотрел меня ещё в спектак­ ле «Моя профессия — синьор из высшего общества». И после этого решил, что я буду играть Глумова в его постановке «На всякого муд­ реца...». Дескать, он ставил эту пьесу уже несколько раз, в разных мес­ тах, но в собственном театре не было актёра... Затем, уже в сентябре, я пришёл в труппу БДТ. Страшно волновался. Шли репетиции «Смер­ ти Тарелкина», театр готовился к гастролям в Японии. Меня пугала перспектива безделья, актёрского простоя. Ведь репетиции спектакля, в котором я должен буду дебютировать, начнутся только в январе, пос­ ле школьных каникул, и спектакль этот будет называться «Порог» по пьесе Дударева.

— То есть обещал Горького, Островского, а реально получался пер­ сонаж Дударева?

— Да, Глумов и Сатин были потом, а вначале Буслай Дударева. Вот я и спросил Георгия Александровича: «А что же я буду делать полгода?» — «Как это что? — отвечает он. — Осваивайте город!» — «А может, я для начала сыграю чего-нибудь в „Тарелкине"? И бездельничать не буду и в труппу войду». — «Вообще-то это идея... Пожалуй, вы правы. Тем более, что и Алиса Бруновна будет дебютировать в роли одной из дочурок».

Кстати, эта идея не осуществилась. «Тогда я, если позволите, хотел бы прочитать либретто». — «Валерий Михайлович, запомните, пожалуйста, — у нас ролей не выбирают». — «Да нет, что вы, Георгий Александрович, я не для этого. Просто познакомиться». — «Ну и отлично! Тогда позна­ комьтесь с ролью Особы. Правда, там уже назначены два исполнителя — Богачёв и Заблудовский. Ну, да это не имеет значения».

Я выучил партию, репетировал. Потом уехал в Киев доигрывать спектакли. И в ноябре звонит Марлатова и просит приехать. Речь шла уже о роли Тарелкина. А Товстоногов при встрече сказал: «Так сложи­ лись обстоятельства — Лебедев уже играть не будет. Будете вы». Так что мне повезло. Сразу в работу, и не пришлось думать, кто и как на меня смотрит.

ИЗ БЕСЕДЫ С МИХАИЛОМ БОЯРСКИМ 1 мая 1996 года.

Гримуборная № — Я запомнил, как он приезжал на съёмки. На белом снегу — как Шаляпин на картине стоит. Вот он отчасти и был такого плана чело­ век — жил с распахнутой грудью.

— Кстати, что за съёмки?

— «Гардемарины, вперёд!» Он Лестока там играл. Холодно было в павильоне. Коньячок принимал с удовольствием... Я ни разу не видел его подшофе. Он говорил: «Мишка, я когда пью, я совершенно сумас­ шедший, наверное поэтому никогда не хмелею. Фантастично ем, на­ чинаю жрать всё подряд. Мне просто не остановиться».

Мужикам не идут кольца на руках, это как-то по-бабски выглядит, а у него это было необходимой деталью, потому что руки Стржельчика без кольца какие-то пустые. Вот у Васьки Ливанова тоже кольцо смот­ рится... Все эти сегодняшние колечки на руках мужчин — они смешны и неоттуда. Его кольцо было знаком какого-то ордена.

Был период, когда мы с ним по гастрономам ездили в застойные времена. Народный артист и ваш покорный слуга имели честь выступать за то, что нам потом в коробках выдавали колбасу и консервы. Однаж­ ды он обмолвился: «Ну, я, слава богу, выступаю иногда в магазинах, Михал Сергеич, бывает-с, бывает-с такое...» Ну и помог мне, познако­ мил меня с какой-то начальницей в управлении торговли. Мы там кон­ церт на восьмое марта давали. И началось. Спасибо ему. С голоду не помер. Вообще, он хлебосольный был.

— А ты у него дома бывал?

— Никогда... Всегда был уверен, что этот мужик надолго. Я так гордился тем, что он в такой прекрасной форме, всегда говорил: «Вла­ дислав Игнатьевич, как вы выглядите потрясающе! Как вы ухитряе­ тесь?» И он довольно так: «Хо-хо, Мишок...» Я думал, ещё лет пят­ надцать, о-го-го! Ещё мечтал: вот бы мне так в его возрасте выгля­ деть...

Когда я пришёл к вам в театр на похороны, убедился, что и смерть ничего не смогла с ним сделать. Этой бабе с косой он остался таким же недоступным. Он был красив, благороден, спокоен, как будто с пре­ зрением относился к этой старухе, которая должна была его изуродо­ вать, но у неё не получилось. Естественно, я горевал, но... чёрт!.. и в этом он сильнее оказался.

Мы с женой зашли буквально на полчаса, на мгновение, положить цветы. Кругом было слишком много глаз и телевизионных камер, а когда на меня начинают глазеть, как я прощаюсь, мне это не нравится.

Я лучше в церковь пойду.

— Как ты думаешь — как к нему относились коллеги?

— Могу сказать только о коллегах из других театров. Очень лю­ били. «Наш Стриж» — как часть города, как памятник Пушкину Ани кушина, он украшает, и за ним стоят все поэмы, стихи, биография.

О нём никто не мог и не хотел сказать плохого. Дома это имя всегда произносилось с огромным уважением. Отец всегда обращал моё вни­ мание: «Ах, Миша, посмотри, как он здорово играет!» Какой настоя­ щий бум был в Петербурге, когда он «Цену» играл! Все ломились на спектакль, ночью обсуждали дома. Сегодня говорят о курсе доллара, инфляции, выборах, а тогда не только в институте, но и в школе, и дома всегда говорили о культурных событиях в городе: «Клиберн при­ ехал, вы слышали, как он играл первый концерт, с какой лёг­ костью?» — «А как Стржельчик?!» — «О да. Это надо смотреть!» — «А вы видели, как Копелян играет там?» — «О-о!..» — «А Луспекаев?» — «Да-а-а!» БДТ был у всех на устах, хотя я не так часто его посещал.

В Пушкинский ходил больше, потому что там был брат, в Комиссар жевку к папе, и всё-таки и у них разговоры шли о БДТ. Театр, бес­ спорно, возглавлял город.

— Чего не хватает БДТ сейчас? Помимо Товстоногова?

— Как и всем — стать современным. Это сложно, но нужно, через «не могу», но прощаться с прошлым, с тем, что было. Большие театры медленно всё переваривают. Они подобны огромному, тяжёлому, ка­ менному колесу и не успевают за временем. Все, кто поменьше, пере­ страиваются быстро. Полунин, скажем, может позволить себе менять маски и устраивать новые шоу. Они быстро реагируют на изменяю­ щийся мир, на меняющуюся жизнь. БДТ тогда успевал идти ровно со временем. Спектакли были актуальны.

— Стало быть, сейчас он отстаёт? Или он не понимает времени?

— Да, и очень сильно. Со стороны посмотреть — он стал каким-то музейным... Он — театр актёрский, прежде всего. И когда мне начина­ ют преподносить режиссуру... Так я не пойду на режиссуру, я на ар­ тиста пойду смотреть. Когда на сцене Юрский, Луспекаев, Трофимов, Медведев, Копелян, Лебедев, какая мне уже разница, что за пьеса и какой там режиссёр?! Сиди и смотри, рот раскрыв. Помню, как я смот­ рел «Идиота» — что мне было до Достоевского? Смотрите, как артист пишет письмо! А как Стржельчик Ганю играл!

Все их спектакли были сыграны «сборной страны», театральной сборной. У них всё кипело. А сейчас потеряли «игроков», понимаешь?

Выбили их из строя. Они ушли. Это как во рту — вывалились зубы, а других не успели вставить... Рот остался, а вот так, чтобы скрежетнуть на пол-Петербурга...

Масштабных актёров нет! Время меняется быстро и так сильно, что нужна бы уже и новая форма. К тому же большая конкуренция. Это на фоне того, что шекспировские страсти кипят и на улице, и в Государс­ твенной Думе, а театр их и не стремится отражать.

ИЗ БЕСЕДЫ С ВАЛЕРИЕМ ИВЧЕНКО 12 октября 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Что вас сейчас беспокоит как актёра?

— Это такое дело... Понимаете, мне скучно. Мне надоел театр в принципе. Я не то что разочаровался в профессии... Взгляд мой изме­ нился вообще.

— А какой взгляд на профессию был?

— Ну как какой? Распространённый — я любил её, она самая за­ мечательная... могу сказать что-то людям. Театр — кафедра, гоголевская традиция. Я был убеждён в этом искренне и в служении театру тоже...

Да и время ещё не так давно было такое, когда у писателей и артистов искали ответы на вопросы жизни. Пример тому — многочисленные встречи со зрителями, поток записок из зрительного зала. Какие гран­ диозные встречи с писателями в Останкино и через телевидение — на всю страну! Народ требовал от литературы и искусства ответов. И мы все гордились этим. И учили народ, рассказывали — как надо.

Потом всё рухнуло, и ты понял, что сам ничего не знаешь и что учить других, собственно, и нечему. Потому что «врачу, исцелися сам».

Но спесь и самонадеянность остались. Привычка поучать сделалась второй натурой. От этого так сразу не избавишься. Это мучительное состояние. Гармонии нет. Той гармонии, которую я переживал в первые годы в БДТ. Мне было интересно. Всё вновь. А теперь нет у меня того счастья на сцене, которое было. Сложно. Переходный момент. Поме­ нялась идеология, а артист...

— Может быть, она вообще исчезла с ушедшей жизнью, раствори­ лась в новом понимании жизни?..

— Артист без идеологии жить не может! Во имя чего он работает?

Творит?! Сверх-сверхзадача?! Для меня это важно было всегда. В пору работы с Георгием Александровичем я разделял его взгляды на театр и подписывался под его девизом: театр не разрешает проблемы, а ставит их. Театр должен разбудить человека... Но жизнь кардинально измени­ лась. Да, собственно говоря, жизнь-то не изменилась, а изменилось наше восприятие, мы её стали воспринимать по-другому, мы словно перестали узнавать её. И человек предстал в ином свете. Да и сам себя ловишь на мысли, глядя в зеркало: а кто это так пристально смотрит на тебя? И что такое театр в этой ситуации? Зачем он?.. Может быть, я ошибаюсь, но есть времена, когда «не до театра».

— Мой отец лет за десять до смерти говорил это. Я тогда не пове­ рил.

— Лично для меня — как раз сегодня это время и наступило.

— Не до театра — государству, людям-зрителям?

— Про себя говорю.

— То есть вам лично — не до театра?

- Да.

— То есть появились мысли и заботы важнее, чем каждый день выходить и что-то говорить со сцены?

— Да-да.

— А если, например, сесть и заняться писанием книги или взять в руки кисть, натянуть холст и так далее?

— Нет, я в состоянии, когда ясности нет. В сумерках.

— Вплоть до того, что вообще уйти из театра, не быть актёром?

— Говорить — одно, а преодолеть в себе театр — это не так прос­ то...

— Как думаете, у вас есть единомышленники?

— Если человек выходит на определённый уровень самосознания именно в профессии, то он неминуемо будет решать для себя вопросы:

а кто я? почему я? зачем я?

— Это и есть божеские вопросы.

— В том числе. Кто-то может пойти и в политику, врачевание, учи­ тельство... Происходят серьёзные сдвиги. И богоискательство — поис­ ки опоры — это не только дань моде: раньше на партсобрания ходили, а теперь будем ходить в церковь. Нет!.. Было время, когда театр решал вечные вопросы бытия, а теперь пришло время самим людям театра решать для себя эти проклятые вопросы, в том числе и «быть или не быть?».

— А вы уверены, что театр в то время решал проблемы бытия? Мы ведь зачастую задавались вопросами «искусственного» бытия. Нам их навязывали через школу, общественные организации, печать, книги, радио...

— Но в лучших своих проявлениях, ставя, например, Шекспира, мы не могли не касаться именно вечных вопросов. Другое дело, нам казалось, что мы знаем ответы на эти вопросы. И дело заключалось только в том, чтобы всё, что мы знали про это, дать народу, чтобы он тоже в свою очередь узнал и всё понял, и тогда всё будет хорошо.

— Это и была «кафедра»?

— Да. И сегодня мы оказались перед фактом: если сам для себя не решишь, то с чем и для чего выйдешь к людям?

— То есть, в вашем понимании, если я сам вас правильно понял, за нас тогда решали, что хорошо и плохо, а мы были только «передат­ чиками»?

— Мало того, мы сами были искренне убеждены, что мы знаем.

Хотели мы этого или не хотели, мы были бойцами идеологического фронта, во всяком случае, нас так называли. Ведь сказано: «Все мы вышли из сталинской шинели». И функционеры, и диссиденты.

— Можно сказать, Любимов, Эфрос, Товстоногов, ранний Ефремов были «сталкерами» в той ситуации? Выводили нас иногда на «разведку мыслью»?

— Когда я думаю о Георгии Александровиче, мне представляется высоковольтная линия электропередач. Величественное зрелище: спо­ койно и уверенно, сквозь непогоду, через реки и леса шагают ажурные металлические мачты — опоры, несущие на своих могучих плечах тяжё­ лые провода, по которым течёт огромная сила тока, дающая людям тепло и свет. Люди масштаба Товстоногова — те же мачты, несущие во времени из прошлого в будущее высокие токи духовной культуры. Ря­ дом с такими людьми и сам начинаешь ощущать себя участником это­ го таинственного процесса. Когда я играл Глумова, мне казалось, это я лично знаком с Островским, через рукопожатие: я с Георгием Алек­ сандровичем, он с Немировичем-Данченко, а тот с Островским.

Георгий Александрович умер за рулем машины, в пути, в дороге. И его смертью словно завершилась, для меня во всяком случае, эпоха в моей жизни, жизни театра, города, театрального искусства страны. Он жил и умер как классик.

— Завершилась эпоха. И опять всё заново?

— Не опять, а дальше.

— Может, это и есть закон вселенной? Сердечная мышца так ра­ ботает — расслабившись, наполняется кровью, а собрав её, накопив, снова сжимается и гонит её в сосуды...

— Знаете, Андрей, мне сейчас пришло в голову, что каждому по­ колению выпадает увидеть жизнь на изломе, в катастрофе. Я иногда с ужасом думаю, что было бы, если бы не дожил до этих времен! Я бы так никогда и не узнал, что тот «храм искусства», в котором я прожил всю свою сознательную жизнь и, как мне казалось, прожил не напрас­ но, на самом деле жалкая каморка, большая иллюзия.

— Стоп, стоп, Валерий Михайлович, простите, но это уже было, это что-то из области «Дяди Вани», это уже знакомо: «Пропала жизнь...» и так далее...

— Нет, Андрей, я не про то. У Чехова есть и другое: «Неси свой крест и веруй». И ещё у Чехова есть: «Только бы знать!» Узнать бы, в чём мой крест? Может, это и есть театр?

ИЗ БЕСЕДЫ С МИХАИЛОМ БОЯРСКИМ 1 мая 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — А кого ты запомнил из режиссёров, в театре прежде всего?

— Владимирова, конечно. Это было здорово. Рядом с Петренко, с Фрейндлих, Дьячковым, Равиковичем, Солонициным... Когда ты делал неграмотно, как студент, тебя сразу как бы дельфины подхватывали, носами вытаскивали. Тебе объясняли за кулисами, мяли тебя как гли­ ну, делая из тебя человека сцены. Мне очень помогли артисты. Тогда была студийная атмосфера в театре. Не просто каждый сам за себя.

Вместе делали спектакль. Все вместе собирались за бутылкой водки про спектакль поговорить. «Да, вот как надо! А вот тут не то... А вот там, помнишь?.. А мне кажется, точнее здесь надо. Немножко... Да нет, про­ верь». И тут Алиса Бруновна говорит: «Да вы не правы». И в конце концов, она всегда оказывается права. Конечно, нужно пройти через все свои ошибки, чтобы потом добраться до этого.

— А тебя Алиса в БДТ не тянула?

— Нет. Нас два раза с ней приглашали к Марку Захарову. Мы оба отказались, хотя сделали это индивидуально каждый. Он поти­ хонечку подходил, сначала к Алисе, потом ко мне. Потом мы с ней поделились. И Ефремов меня два раза приглашал, но я правильный сделал выбор. Я остался в Питере. Я и поступал-то сразу в Москве и Петербурге. Поступил во МХАТ. Когда начал забирать документы из Питера, мне сказали: «Как же вам не стыдно? Тут и отец, и брат, и мать...» — На совесть надавили?

— Конечно. И не пожалел, потому что у нас профессию давали неплохо. Знать ремесло — это очень важно. Старею, наверное, — мне кажется, что молодые артисты теперь плохо знают ремесло. Старые артисты роли свои переписывали. У отца все роли от руки переписа­ ны.

— Ты делаешь это?

— Нет. Просто отец запоминал, когда переписывал. Он за ночь вы­ учивал роль. У меня память такая же. Я за ночь выучивал до шестиде­ сяти страниц текста.

— То есть память у тебя отличная.

— Сейчас просто нет необходимости в этом. Теперь нет такого ар­ тиста, который заболел сегодня ночью, а завтра утром будет играть.

Отменят спектакль, и всё! Сейчас стали к этому относиться спокойно.

Это раньше: «Как это?!» И играли со сломанными ногами, больные, с температурой и без зубов. Только смерть твоя являлась уважительной причиной. У тебя умер родной человек, и ты всё равно выходил на сцену. А сейчас: «Извините, пожалуйста, у меня с желудком что-то пло­ хо, я на обследование ложусь на месяц». Всё! Это при мне случилось.

Когда я уже стал работать в театре, где-то на седьмом-восьмом году, личное стало важнее театра, кино стало важнее театра, и концерты важ­ нее... Это окончательно разрушило Театр. Отец говорил: «Как я могу сниматься в кино, если у меня спектакль? Как можно утром и днём сниматься в кино, а вечером играть спектакль?» Это не в их принципах было.

— Они правы всё-таки?

— Думаю, что да. Мы тоже к концу жизни успокоимся, поймём, что есть суета сует.

— И будем учить всех, чтобы не суетились?

— Наверное. Но нужно до этого дойти. А те, до нас, они чуть рань­ ше поняли, чем мы. Сегодня артисты говорят: «Платите нам деньги, тогда будем работать». Отчасти правы. Но это и рубит сук, на котором мы сидим. Ведь у нас театр, с нашей драматической школой, был единс­ твенным способом общения с Богом.

— Публичного.

— Счастливые нищие были артисты. И гордый был народ, очень гордый. Другие люди... Кепка, рваное пальто, рваная подкладка. И пью­ щие, потому что всё-таки трудно было... Мама всегда ругала отца за то, что он пьет, а он в ответ: «Катя, неужели ты не понимаешь, что этого председателя колхоза играть мне вот как! — с соответствующим жестом.

— Не могу я играть председателя колхоза!» Но приходилось совмещать как-то и на свою совесть наступать. Отказываться было сложно. Дави­ ли ведь. Было. Сколько артистов убежало от этого. А сейчас другая волна: давай разрушим всё до основания, а затем снова театр построим!

Но разбегаются при этом, потому что нет результата. Артисту обяза­ тельно нужен результат.

— А ты допускаешь возможность для себя снова вернуться в боль­ шой театр?

— Рано или поздно этим закончится. У меня был удивительный звонок от Зямы Корогодского. Предложил мне два дня назад у него на кафедре преподавать. У меня такие мысли были, но не с ним, а может быть с Алисой Бруновной, если она наберёт курс. Сам я пока права не имею, а к ней старшим педагогом пошёл бы. У неё бы поучиться.

— А кто вам давал ремесло?

— Профессор Макарьев Леонид Федорович и Шведерский Анато­ лий... Два разных человека. Макарьев давал всё очень эмоционально, а Швед — педагог-педант, поверял гармонию алгеброй. Один — эмоции, другой — само ремесло. И всё это надо было самому перемешать. Отец дома что-то подсказывал, Копелян советовал, смотрел репетиции у Ага мирзяна, сценические работы других артистов.

— А Копелян подсказывал потому, что у него сын там учился?

— Может быть, и поэтому тоже. Просто я часто Кирку доводил до дома, а там мы с Ефим Захарычем... «Садись, посидим». Я задавал ему такие глупые вопросы, какие мог задать только человек несведущий.

«А как вы входите в образ?» Что-то в этом роде...

— Что отвечал?

— Я же не сумасшедший. Никакого там образа нет. Я чудесно вижу всё, что происходит за кулисами и ориентируюсь на сцене... Вообще, выхожу на сцену и ничего не знаю, что там происходит. Смотрю на сцене — кто они такие сегодня, для того чтобы реакция была не за кулисами надуманная. Конечно, с каким-то знанием и желанием я вы­ шел, но при этом какой вышел, такой и вышел!

— Это и Юрский говорит.

— Да. Вот мы брали какой-нибудь отрывок из пьесы и «мяли» его с педагогами... «А теперь давайте попробуем на сцену выйдем...» Мы выходим, и вдруг Макарьев с места: «Деточка моя, неправда, ноги врут.

Так нельзя, ноги не так ходят». Это уже непосредственно физика тела.

И к Товстоногову бегал на курс, и смотрел всё, начиная от экзаменов и заканчивая дипломными спектаклями «Люди и мыши» и «Вестсайд ская история», которая меня немного разочаровала. Мне показалось, что Георгий Александрович очень много почерпнул из фильма, но это всё равно не умаляет значения этого спектакля как события того времени.

— А как ты относишься к легенде, что в тот момент, когда никого не пускали за границу, Товстоногов ездил, смотрел и здесь сильно этим пользовался?

— Ну и молодец. Думаю, что и Никита Михалков, и Андрон Кон чаловский имели тогда уже видеомагнитофоны или другую возможность посмотреть, и смотрели.

— Может, это и есть учёба?

— Наверное. Человек увидел и перевёл на себя. А как ещё иначе учиться? Художники тоже приезжают во Флоренцию, Венецию, Рим и смотрят: ах вот как он кладёт мазок... Без этого никак. Только нужно не грубое повторение, а через себя пропускать. Школа. Хороший ре­ жиссёр всегда учится.

— Я когда смотрю твои картины, такое впечатление, что ты большое удовольствие получаешь во время съёмок. Тебе приличные всё время попадались компании и ты получал от кино удовольствие?

— Получал, получал. Последний был «Тартюф» со Стржельчиком.

Но я не буду пока сниматься в кино. Мне не интересно. Кино стало производством, там всё на поток поставлено. Раньше мы делали пирог к празднику. Тщательно, старательно и радостно. А сейчас серийное производство пирожков. Мне это не интересно уже. Наверное, я оши­ баюсь во многом, но я живу больше ощущениями, запахами, чувствами, а не логикой. Она сейчас давит всё. Почему театр сейчас такой? Не та и не такая толпа стоит у БДТ. И за кулисы меня пропустили, ничего не спросив, раньше бы двадцать раз переспросили: к кому идёте?! У вас появились уверенные и наглые артистки, которые считают, что им всё позволено. «Я знаю, я наглая, я могу сказать, могу в морду дать» — таких в БДТ не было. Была Эмилия Попова отважной женщиной, но всё же в пределах разума. Я же многих помню и знаю. Алису вообще знаю со студенческой скамьи. Когда она пришла из Комиссаржевки в Ленсовета, я её увидел и сказал: «Здрасьте, тётя Алиса». Она позвони­ ла папе: «Скажи своему мудаку, чтобы меня тётей не называл». Мне было двадцать два года. Я влюбился в неё. Она много играла, стала звездой, пела: «Что-то непонятное носится в эфире...» При следующей встрече говорю: «Здрасьте, Алиса Бруновна». — «Ну, ещё лучше! Зови меня просто — Алиса. Понимаешь — Алиса. И на ты».

И это очень мне помогло... Когда я сыграл в «Дульсинее Тобос ской», мы как-то объединились все, Гена Гладков, Вася Ливанов, и такая компания заварилась! Такого уже не будет. Я жил в театре, я ночевал там. Приходил утром и никуда не уходил. После репетиций обедали в буфете и садились с Равиковичем писать капустники. Зани­ мались чем угодно, но только бы в театре. В театре! Какое-нибудь кино — да будь оно проклято! «Мушкетёры» — это не важно, это потом.

Важен театр.

— То есть театр был домом.

— Да, и отдача была, понимаешь?! Я не помню, чтобы какие-нибудь свободные места были в зрительном зале. Никогда! У зрителей каждый раз был праздник, и мы должны были соответствовать этому.

А как стремились в БДТ?! По Фонтанке полно народу, билеты стреля­ ют! Если в БДТ просмотр, в театрах отменяли репетицию: идём в БДТ. Азарт был почти спортивный: «Вот это да! Ребята, и мы должны постараться! В Комиссаржевке видели? А „Чайку" у Опоркова?! А как этот играл!..» А сегодня?! «Ты знаешь, сколько он получает? А этот сколько?! О-о-о, этот много... А этот вообще!» То есть ценности изменились. Мне не важ­ но было, сколько получал Юрский, — сто пятьдесят, двести, двести со­ рок рублей, это не имело значения. Главное: «Вы видели, как он играл?

А вы второй состав посмотрите, он там интереснее». Вот такие были раз­ говоры. Я увлекался и бабами, и роком, но театр — это было основное. А потом всё изменилось, и романтика ушла из театра.

— А без романтики театр...

— Не то... Театр был в центре событий.

— И сам был событием.

— И звание какое — артист театра! Когда сейчас какой-нибудь те­ левизионный холуй называет себя артистом, меня прямо трясёт. «Мы, артисты...» Тогда кто же я?! Когда питерские театры приезжали в Мос­ кву, конную милицию вызывали. В залах зрители висели гроздьями. И это зрительское желание посмотреть спектакль вызывало у артиста та­ кую ответственность — это всё равно, что толпы людей идут к врачу, зная, что ему помогут. Настолько театр был необходим.

Сегодня существует явный дефицит драматического искусства. Воз­ родить его можно, только если закрыть все театры в Петербурге и от­ крыть один и очень дорогой, на уровне Кировского театра. И в Моск­ ве не может быть пятнадцать балетных театров. Может быть только один — Большой!

— А додинский театр не восполнит этот дефицит?

— Нет. Я не из зависти говорю. Он не петербургский, он «зарубеж­ ный» театр. Сам Додин не актёр, и он на сцену не выйдет. Его актёров в России никто не знает. А я хочу смотреть не режиссуру, а актёров.

— Единичный, штучный актёр исчезает. Штучный по таланту.

— Да, да. Когда в БДТ возникал новый артист, сразу летело по городу: идём смотреть, какой он. Было явление артиста, роды проис­ ходили... В БДТ ему доверили роль... Ведь недаром же я пробовался в БДТ, и меня не взяли. Мы вдвоем с Юшковым пробовались. Его взяли, меня нет. Сразу после института. На Малой сцене это происходило. Ну какое там поступление в театральный институт, это не так страшно, а вот в БДТ... Брали уже на какую-то роль. Я не подошёл. Я даже не помню, что показывал...

У Владимирова я точно помню, что показывал. Он даже не посмот­ рел на меня, сидел молча. Я сыграл Островского, Шекспира, ещё чего то, а потом он говорит: «Ты что-то ещё умеешь?» Говорю: «Я пиа­ нист». — «Ну-ка, сыграй что-нибудь». — «А на гитаре?» Как раз у них парень в армию уходил, и была роль, где он играет на гитаре. Я с длин­ ными волосами был...

— Спасла гитара?

— Да, музыка. «Ну, ладно». И взял. Но потом всё время говорил:

«Вот смотрите, к нам пришёл артист, ничего не умеет, а на гитаре и на рояле играет. Вот учитесь тому, что кроме профессии своей основной нужно ещё что-то уметь». Немножко обижал меня этим, говорил: «Учись у моих студентов». Я ему: «Ладно, поучусь, посмотрим, что получится».

Музыка меня выручила.

— А Стриж сам ведь ни на чём не играл, по-моему.

— Нет, но по-актёрски был очень музыкальный. Это очень важно.

Артист не может быть не музыкальным. У Владимирова была склон­ ность к музыкальному театру, и у него была Алиса — поющая актриса, понимаешь, и ей был необходим партнёр... Я получил там огромный опыт на сцене. Опыт — серьёзнейшая штука. Даже если ничего не де­ лаешь, а «уровень воды» под названием «профессионализм» падает, ты всё равно как камень, который стоит в воде, всё время выше и выше становишься. То есть не ты лучше становишься, а просто остальные хуже. И это так заметно.

ИЗ БЕСЕДЫ С ВАЛЕРИЕМ ИВЧЕНКО 12 октября 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Скажите, что у вас за иконы висят?

— Это — Спаситель. Это — Илья.

— Пророк?

-Да.

— Почему именно Илья Пророк? Это ваш покровитель?

— Нет. Мне подарили. Костюмер подарила. А это — Николай Угод­ ник. Мне они очень нравятся.

— А «Пьеро» откуда?

— Он до икон появился. Тоже от костюмера... Георгия Александ­ ровича портрет я сам заказал.

— А эти деревья белые на чёрном фоне?

— Это Спасское-Лутовиново. Лунная ночь. Липовая аллея. Турге­ невская... С гастролей в Орле. Художник на спектакль принёс и пода­ рил. Странность и загадка есть в этой картине. Она о душе.

— Вы были когда-нибудь в гримёрке у Стржельчика?

— Заходил.

— Одним словом — какая она? Что в ней?

— Только то, что она — Стржельчика. Я не разглядывал... Но в ней был какой-то «перевёртыш». Объяснить я не могу, вспомнил портрет из фильма или спектакля в виде игральной карты. Вероятно, король червей... Но помню Владислава Игнатьевича в халате и всегда в хоро­ шем, приподнятом настроении: «Валерка, зайди, сейчас мы с тобой рюмочку коньячка выпьем...» — После спектакля?

— После.

— Мог сказать?!

— Мог, мог! И смачно мог рассказать и про жизнь, и про женщин, и про театр... Да-да-да...

— Анекдоты рассказывал?

— Истории и случаи из жизни.

— Что-нибудь помните?

— Владислав Игнатьевич всегда кому-то в чём-то помогал. Это я слышал не только от него. Однажды, может быть в пору «Адъютанта его превосходительства», он хлопотал насчёт чьей-то квартиры. Нуж­ но было пойти на приём к председателю райисполкома. И рассказы­ вает: «Слышь, Валерка! Я его никогда не видел, его только что назна­ чили. Знаю только, что он воевал и ранен был, что-то с рукой. Захо­ жу к секретарше, красивая девка такая, знаешь... Узнала сразу меня.

Я ей коробку конфет. Спросил, на каком фронте воевал её шеф, рас­ пахиваю дверь кабинета и с порога кричу: „Здравствуй, земляк!" С распростёртыми руками к нему... Он растерянно поднимается из-за стола, я обнимаю его и взасос целую, и со слезами, да, клянусь, на­ чинаю вспоминать войну. Он от такого напора ошалел. Я ему сунул бумажку, и он подписал её. Мне потом его секретарша рассказывала, что он её вызвал и спросил: кто это? Она ему: это известный артист.

Он рассвирепел и заорал: „Чтоб я его никогда больше не видел!" Да!

Представляешь?» — Вы были в больнице?

— Да. После операции. Я увидел, что это тот же Стржельчик и с ним произошло что-то невероятное... Но тот же глаз, взгляд, всё то же, и он не «маразматик» какой-нибудь... тот... Георгий Александрович мне как-то сказал: старость пришла, а он не готов, не приемлет её и не может понять — как это? То, что раньше слушалось, теперь не слуша­ ется?!

— И Стржельчик не готов был к болезни?

— Не готов. А это серьёзное дело — подготовка к смерти... Это же единый комплекс — рождение и смерть. И есть свои отрезки пути, определённые и подготавливающие, которые требуют к себе в н и м а н и я. И то, что сейчас в стране убивают ни за что ни про что, — это именно оттого, что нет уважения к смерти. Жить — да! А умереть — тьфу, и всё! Но ведь цена смерти определяет цену жизни. Это два неразрыв­ но взаимосвязанных начала.

Из жизни уходит целый пласт христианской культуры, и когда весь этот ужас надвигается, ты оказываешься не готов...

— А он осознавал, думаете, что с ним «что-то случилось»?

-Да.

ИЗ БЕСЕДЫ СО СВЕТЛАНОЙ КРЮЧКОВОЙ Осень 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Я начинала в Москве, там училась и там ра­ ботала с Виктюком, с Эфросом, с Ефремо­ вым.

— Успела с ними поработать?

— Да, Виктюк тогда только начинал, а Эфрос и Ефремов скорее заканчивали...

— А как тебя вдруг надоумило сюда? Из-за кино?

— Я приехала пробоваться на картину «Стар­ ший сын». Ты меня знаешь, я сумасшедшень­ кая: увидела кинооператора Векслера, влюбилась в него, бросила все и приехала к нему, хотя у меня даже театра тут не было.

— А в Москве уже была комната какая-то?

— Я была замужем в Москве. Я развелась и ушла от мужа, и жить мне было негде, у меня была только прописка.

— Сразу пошла в БДТ?

— Я снималась в «Старшем сыне», и тогда главным редактором те­ леобъединения был Яков Рохлин, и он сказал Товстоногову, что в Ле­ нинград переехала хорошая артистка. Меня вызвали к Товстоногову на переговоры в конце сентября или начале октября. Это был семьдесят пятый год. Елена Даниловна ещё вызывала. Она тогда была секретарём Товстоногова. Пришла, и он говорит: «Мне сказали, что вы хотите у меня работать. Это правда?» — «Конечно. А кто ж не хочет у вас рабо­ тать?» — «Я вам предлагаю эксперимент на Малой сцене, в спектакле Юрского, по договору, на три месяца». По тем временам, для меня это было... ну, могла бы и обидеться. Уже двенадцать фильмов, уже извест ная артистка в стране!.. «Вот сыграете роль, возьмем вас в труппу. Не сыграете — расстанемся друзьями. Согласны?» — На три месяца?

— «Да». Я говорю: «Согласна». Это была роль в спектакле Юрско­ го «Фантазии Фарятьева». Вместе со мной, даже раньше меня, была взята девочка на эту же роль.

-Кто?

— Мила.

— А, да-да.

— И она эту роль не сыграла. Хотя Сергей Юрьевич сначала отно­ сился к ней с большой теплотой. Он считал, что меня взяли по дикому блату, и относился ко мне несколько презрительно. Пока я не попала в больницу по «Скорой помощи».

При первой встрече Георгий Александрович спросил меня: «А вы не могли бы показаться нашему худсовету?» Я набрала полные лёгкие воздуха и с трудом выдавила из себя фразу, что, мол, я сейчас снялась в картине по пьесе Вампилова, где полноценная театральная работа, и если худсовету интересно, могу организовать просмотр на «Ленфильме».

Вот так я ему ответила. И он сказал: «Нет, спасибо, не надо».

В больницу меня положили с аппендицитом, но не с той стороны разрезали, представляешь? Потом, когда я уже лежала в палате, выяс­ нилось, что они дошли в «Фантазиях Фарятьева» до финальной сцены и Мила не смогла эту сцену сыграть. Юрский пришёл ко мне в боль­ ницу — я лежала с температурой сорок после операции — и сказал:

«Светлана, я вас очень прошу: если можете, встаньте. Потому что она это не может, а нам надо выпускать спектакль». И я дошла до завотде ления по стенке и вышла от него под расписку... Не с той стороны разрезали, представляешь?! Ещё и накричали перед операцией. Ну хо­ рошо хоть шов красивый сделали, аккуратный.

— Он сказал: «Если можете, встаньте»?

— Да. «Потому что она не может сыграть». Там дошли до шестой картины, где уже кроме обаяния молодости требовалось что-то более серьёзное. Но самое поразительное было потом. Когда я вышла из боль­ ницы и ходить ещё не могла толком, Юрский приезжал за мной, как сейчас помню, на жёлтых «жигулях» на Кронверкскую, где мы тогда жили у Юриной сестры, и, буквально сволакивая меня по лестнице, отвозил в театр. И так же точно он меня обратно домой отвозил, чуть ли не на себе. У нас кровавые были репетиции. Помню, у нас был очень серьёзный конфликт с Кочергиным и с Юрским по поводу моих белых ресниц. Векслер категорически настаивал на том, чтобы я играла роль с белыми ресницами, не красилась вообще. Он сказал мне: «Твой грим — это чистая голова». А Юрский всё время просил, чтобы я хоть немножечко подкрасила глазки. И Кочергин настаивал на том же — ина­ че их не видно. Но мои подкрашенные глазки делают из меня смазли­ вую женщину, а когда ресницы белые, получается детская рожица, некрасивая детская мордочка.

— Векслер прав был?

— Он оказался прав, и Серёжа потом это признал.

— «Фантазии Фарятьева» хорошо помню. Несколько раз специаль­ но ходил на репетиции, смотрел. Мне пьеса нравилась. Я тогда дружил с Соколовой.

— Это всё на договоре я играла. А Соколова кричала, что ей катего­ рически не нравится, как я играю. Только после того, как пять диплом­ ных работ было написано о моей роли, она успокоилась. Она периоди­ чески всем устраивала скандалы, и кончилось это на Юрском. Алла вста­ ла на банкете и сказала: «Я жалею о том, что этот спектакль поставил не Товстоногов». Ну, она вообще странная очень. На неё обижаться нельзя.

А начала она с меня. Но поскольку я была молодая, то меня было не про­ бить. Я сразу сказала: «Пошла она, и всё! Будем играть, как играем».

И «Дом на песке» я ещё играла на договоре. И только после «Дома на песке», где я играла уже не шестнадцатилетнюю девочку, а старую тридцатипятилетнюю деву, только после этого Гога взял меня в штат.

Там он мне эпизод дал.

— А что о Гоге вспоминается теперь, когда уже прошло столько времени? Когда уже понятно, что он великий, что он классик.

— Гога был для меня — «спина». Товстоногов однажды сказал Юре такую фразу: «Юра, я думал, вы женились на женщине. Она же просто большой ребёнок. Ходите с ней на репетиции». Он хорошо чувствовал или понимал — уж я не знаю, умом или сердцем, — моё нутро. Меня поражала одна вещь: Георгий Александрович никогда не репетировал со мной любовных сцен. Вот это удивительно, верно? То есть отпускал, куда понесёт. Никогда не останавливал, никогда не поправлял, никог­ да не мешал. В «Тихом Доне», когда мы репетировали в репзале навер­ ху, он сказал: «Завтра мы переходим на сцену». Я тут же: «Как на сце­ ну?! А мы последнюю сцену ещё не репетировали, с Григорием». А он:

«Ну что, вы мне не заплачете и не сыграете любовь?» То есть до такой степени доверие было. Видно, он действительно знал, на кого нужно кричать, а кого нужно похвалить.

Однажды когда-то, на «Хозяйке Нискавуори» — я почему-то запом­ нила — Людмила Павловна Шувалова сказала: «Ну что вы ставите ей такую задачу? Для неё это слишком сложно». И вдруг Гога ответил:

«Она прекрасная артистка и делает всё, что я прошу». Я запомнила это на всю жизнь. Меня это так подстегнуло, я сделала действительно всё, что он просил, хотя пьеса была очень тяжёлая. И конечно, там напи­ сано, что постановка Витикка, но на самом деле это была разминка. А Георгий Александрович сначала сел в зал, потом взял стул и сел ближе к сцене в проходе, а потом вместе со стулом переместился на сцену и всё переиначил, и спектакль стал смотрибельным.

Он же находил какие-то точные вещи. И что касается, например, «Волков и овец», какую он мне дал неожиданную роль — голубую ге­ роиню, Купавину! Ну какая я голубая героиня? Кто бы, кроме него, так рискнул? Я вообще не вижу режиссёра, которому в голову бы при­ шла такая безумная мысль: назначить Крючкову на Купавину. Она такая кошечка, и вдруг он мне даёт эту роль! Я противилась, я забо­ лела, у меня нейродермит начался на руках. Я не ходила на репетиции без уважительной причины. Он меня вызвал и сказал: «Что вам надо?» Я сказала: «Мне нужно хотя бы десять дней. И дайте мне второй со­ став». Он говорит: «Нет, вы эту роль будете играть одна и с удоволь­ ствием». И я её играю с наслаждением. Но тогда это было ужасно.

Однажды мы с ним встретились в раздевалке и я сказала: «Георгий Александрович, я не понимаю...» Он, конечно, разозлился, я уже до­ стала его этими своими «не понимаю». Он говорит: «Что вы не пони­ маете?!» — «Я не понимаю, какая у неё логика». — «Какая, к чёрту, логика? У неё логика такая, что у неё нет никакой логики». И до меня вдруг дошло что-то.

Его безграничное терпение, конечно, меня потрясало, когда мы работали над этим спектаклем. Он никак не назначал второй состав, категорически. И когда я вышла на сцену за неделю до премьеры, у меня ещё не был найден образ. Играла из рук вон плохо. И вдруг он мне говорит: «Светланочка, вы вошли, скажите фразу и засмейтесь».

— «А почему я должна смеяться?» — «Вы не спрашивайте, почему, а делайте». Я так и поступила. Он говорит: «А теперь ещё раз: сказали следующую фразу, опять смейтесь». И у меня пошла роль. Она пошла!

Возник образ, который потом я так любила и в котором я купалась.

Ведь ни в одном театре, ни в Малом, ни в Вахтанговском, эту сцену — Купавина и Мурзавецкая — просто никто не помнит. Она никакая, она достаточно слабая и у Островского, а у нас она была яркая. Он умел какой-то такой штрих подарить, понимаешь?.. Почему вдруг сме­ яться? Бог его знает. Но вдруг всё поехало...

Помню, у нас был с ним такой разговор на репетиции «На всякого мудреца...». Тогда ещё приехал Лакшин, он же всегда обязательно вы зывал Лакшина — Чехов ли это, Горький, Островский. Приезжал Лак­ шин и рассказывал нам об эпохе, рассказывал о прототипах, об истории создания пьесы и так далее. И вдруг Георгий Александрович мне: «Что вы странно так ходите? Вы должны быть королевой. Какая у вас плас­ тика?» Они как раз с Лакшиным рядом сидели. Я говорю: «Знаете, Ге­ оргий Александрович, я не могу ни в такой юбке, ни в такой рубахе ощущать себя королевой». — «Только вы мне не говорите, что костюм для вас так много значит». — «Да, для меня он значит много». — «Хо­ рошо, дайте ей завтра костюм какой-нибудь». И мне дали какой-то там «верх исторический» и платочек. Я пришла на следующий день. Репе­ тировали ту же самую сцену. Товстоногов уже не делал никаких заме­ чаний по пластике, а в конце сказал: «Да, оказывается, действительно, костюм для вас значит очень много». То есть всё пошло по-другому.

При том что он был резкий руководитель, он всё равно прислуши­ вался к актёрам. Потом у него было ещё одно хорошее качество, о ко­ тором ты знаешь. Он не мог заменить любого артиста на любого. Хотя раньше он говорил: «Если кто-то думает, что он в театре незаменимый, то я хочу вам сказать, что незаменимых нет». А потом он же сказал, через несколько лет: «Я вам говорил, что в театре нет незаменимых, а теперь я могу сказать: незаменимые есть». Если что-то в исполнении шло в ущерб качеству спектакля, он предпочитал не вводить в спектакль новых исполнителей, а снимать сам спектакль. Пусть лучше останется легенда о хорошем, чем он переродится в плохой и все будут говорить:

да, я это видел и ничего там особенного нет!

И ещё одно его качество достойно уважения и даже преклонения:

то, что он женщин любил самих по себе, а артистки у него были со­ вершенно отдельно. Это всем главным режиссёрам надо зарубить на носу: если хочешь, чтобы театр существовал нормально, люби одних, а играют пусть другие, которые могут играть. Если по-другому, то в девяноста девяти процентах случаев любовные отношения идут непре­ менно во вред.

— Ты не слышала, Стржельчик мечтал о какой-нибудь роли? А ты сама о чём мечтаешь? Или мечтала, и прошло мимо...

— О мечте Стржельчика ничего не слышала. Что касается меня...

Я сейчас скажу для тебя неожиданное. Я, например, очень хотела сыг­ рать Аманду в «Стеклянном зверинце». Считаю, это моя роль. Как-то я узнала вдруг от Вульфа, что, когда Бабановой сказали о «Стеклянном зверинце», она произнесла: «Почему я? Это роль Фаины или Симы Бирман». А я тоже почему-то думала о Раневской... Ведь считается, что Аманда маленькая и хрупкая. Дело не в фактуре! Значение имеет суть.

И пьеса интернациональна. Когда она говорит дочери: «Девочка моя, в этом платье я танцевала с твоим папой кейкуок...», — зал должен рухнуть от смеха и через следующую секунду задохнуться от слёз и жа­ лости. Вся жизнь Аманды — трагифарс. И у всей пьесы такой жанр.

Героиня не может быть красивой, хорошо одетой, нет. Она нелепа, смешна, и пьеса называется «Стеклянный зверинец». Это другие люди, люди, не уживающиеся в этом мире, они не могут к нему пристроить­ ся. Ни к себе мир пристроить, ни себя к нему. Они обречены, они стеклянные, они другие. Распадутся от малейшего дуновения. Аманда пытается цепляться за жизнь, но все попытки смешны, нелепы, жалки, трагичны. И я знаю, как это надо делать. Например, сцену скандала с сыном, когда он говорит: «Ты полетишь на метле над городом, ты, про­ тивная старая ведьма...» Всегда играется, что она обиделась на него, да?

Но это не так! Она должна к нему броситься, жалея его — это её ребе­ нок, это её сын! Знаю как мать... Актриса должна всё пережить, и ма­ теринство тоже... Она вообще себя в этой жизни не интересует. Неле­ па и безумна, трогательна и симпатична именно потому, что себя прос­ то не помнит. Для неё существуют только дети. И когда он говорит такие гадости, ей его в этот момент жалко, что он в таком состоянии, а не себя. И природа их обоюдного молчания — не бытовая ссора, а глубокая внутренняя обида и непонимание. Они не звучат в нашем спектакле. Понимаешь, о чём я говорю? И по этому поводу у меня есть сожаление. Есть сожаление, что я не сыграла Варвару в «Дачни­ ках». Представь себе Варвару, которая, как писали, не получилась даже у Комиссаржевской. Но Комиссаржевская могла себе позволить не сыграть одну роль... Ты помнишь, как говорит Басов: «Жена-то у вас царица». И она начинает с того, что говорит: «Я жду его, как весну».

И весь спектакль получает по морде с разных сторон от жизни, от лю­ дей. И доходит до того, что, когда он говорит: «Варя, ты что? Здесь же люди!», — она бросает: «Здесь нет людей». Помнишь? Она говорит правильные вещи, но говорит их очень эмоционально. А если сдав­ шийся человек убитым голосом мямлит: «Господа, мы неправильно живём», она никому неинтересна, и зрителю в первую очередь. Ведь ребёнок, который приходит с глазами, полными слёз, и говорит: «Папа, что же ты делаешь, папа?», — и говорит тебе какую-то прописную истину, он же интересен тебе в этот момент!.. У меня давнее сожаление о том, что я не сыграла эту роль. Аманду, ещё надеюсь, где-нибудь и сыграю...

На этом разговор остановился, и мы расстались на восемь лет. Я перестал заниматься книгой, а Светлана Крючкова практически поки­ нула театр...

ИЗ БЕСЕДЫ С ВСЕВОЛОДОМ КУЗНЕЦОВЫМ 6 декабря 1996 года.

БДТ. Гримуборная № В Большом драматическом готовится премье­ ра. «Матушка Кураж и её дети» Бертольта Брехта в постановке москвича Сергея Яшина.

Когда я печатаю эти строки, я уже знаю, что премьеры не будет. Вернее, будет, но месяца через полтора. По недоброй традиции заболе­ ла Светлана Крючкова, а сегодня она — ма­ тушка Кураж...

Но 6 декабря, днём, я заманиваю Всеволода Анатольевича в свою гримёрку и завожу беседу.

Он сидит передо мной в странном средневековом кафтане, и мы пы­ таемся сосредоточиться...

Недавно гримёрка Владислава Стржельчика перешла во владение Всеволода Кузнецова. Он теперь её новый хозяин. Но сидим в 14-й.

— Ваше самое приятное впечатление детства?

— Моё?!

— Раннее.

— Батя в девять лет подарил мне бутсы.

— Увлекались футболом?

— Да! И ещё, примерно в это же время, отец заказал лапти — всей семье. Ходить за грибами. Принёс лапти...

— А вы на даче жили?

— Где-то в Калининской области... или под Псковом... Отец любил забираться в глушь.

— А футбол во дворе?

— Конечно.

— Где этот двор?

— Двор Дома радио.

— Вы там жили?

— Родился, и меня туда принесли. Тогда — улица Пролеткульта, 2.

На углу Малой Садовой и Ракова, теперь Итальянской.

— А в школу какую ходили?

— Теперь и не понять. Раньше — рядом с Фонтанным домом. Где фи­ лиал Публичной библиотеки. Школу закрыли с началом Финской вой­ ны. С колоннами большой дом... А в Финскую войну там был госпиталь.

— Значит, как и Владислав Игнатьевич, росли в центре, в Петер­ бурге, можно сказать... А когда вы впервые с ним встретились?

— Естественно, я его знал, вернее, видел, ещё до работы в БДТ...

даже в студенческом спектакле «Старые друзья»... и там же Ольхину молодую. Ну, а в пятьдесят шестом году пришёл в театр.

— А как попали в театр?

— Пригласил Товстоногов. Наверное, увидел в Театре Ленсовета...

У меня БДТ уже четвёртый театр. Первый — Брянский областной дра­ матический, второй — Театр Балтфлота, третий — Ленсовета и...

— В чём он вас увидел?

— Не помню... Это, наверное, как-то было связано с Игорем Вла­ димировым, он тогда работал в БДТ, а я его знал ещё по институту.

Товстоногову нужен был парень на роль в спектакле «Когда цветёт ака­ ция».

— Искали специально?

— Очевидно. У них был актёр Гена Малышев, хороший актёр, но по фактуре их не устраивал. Правда, он тоже мощный, но вид менее мальчишеский.

— Значит, Илья Шатилов — ваша первая роль в БДТ?

-Да.

— А институт закончили?..

— В сорок девятом. Начинал у Бориса Михайловича Сушкевича.

Потом он умер, и я заканчивал у Оды Израилевны Альшиц... Макарь ев за нами присматривал.

— Ну а в самом театре когда вы столкнулись со Стржельчиком в работе?

— Наверное — «Синьор Марио пишет комедию». Я играл героя — солдата, а он моего противника. По сюжету я его в конце концов душил, а меня казнили...

— Остались какие-нибудь воспоминания?

— Интересно выстроен был спектакль... Копелян впервые играл «благородного отца семейства», писателя — до этого всё какие-то ко­ медийные роли и яркие эпизоды.

— А что отличало Стржельчика от других артистов?

— Озабоченность всем в театре. Краник ли течёт, крысы ли бегают...

Когда входил в коридор, первое его слово — «Хулиганство!» — «Что, Владик?» — «А там гвоздь не загнут!» Или: «Машину кто-то поставил так, что никому никуда не проехать!» Его всё беспокоило... Не говоря уже о ревностном отношении к сцене. Его даже рассмешить нельзя было.

—- Интересно, почему?

— Самое большее — губу скрючит.

— Он же с юмором был человек?

— Есть люди... Другая ответственность, может быть...

— Больше, чем у нас?

— Да-а... Скажу, и больше, чем у Лаврова... А Копеляна вообще нельзя было остановить — с ним никто не сравнится. Эти двое у нас герои были по этой части. Я уж третьим в хвосте плёлся.

— Стржельчик, значит, не поддавался истерии смеха.

— Даже успокоит. Успокоит своим взглядом: дескать, улыбнулся и хватит, и ладно... Правда, один уникальный случай я всё-таки помню.

Когда Нина Ольхина в спектакле «Четвёртый» вышла и сказала:

«Ксанф!», из «Лисы и винограда», из пьесы про Эзопа, а на сцене — лёт­ чики!.. Я тоже был на сцене в это время, отвернулся от зрителя и грыз спинку кресла. Гриша Гай, видно, подумал, что плохо расслышал и долго хлопал глазами, а Рыжухин пищал от смеха. И впервые прыснул Стржельчик. К счастью, случилось это в конце картины, к её финалу, и пораньше дали затемнение. Он нашёл в себе силы ещё и договорить сцену... Потом Нину спросили, почему сказала «Ксанф!». — «А я из этой же кулисы выхожу в „Лисе и винограде"». Выплыла красивая жен­ щина и по привычке... Остальные в «Лисе» не играли, а я играл, и мне было смешно до дурноты — сразу представил её в тунике...

— Теперь о другом. Почему Стржельчик, с вашей точки зрения, вступил в партию? В позднем возрасте, при всех званиях? У вас лично по тем временам была определённая логика: октябрёнок — пионер — комсомолец — коммунист. А он? У него какая логика или мотив вступ­ ления?

— Отчасти, наверное, по себе буду судить... Одни чувствовали — что то разрушается, другие ничего не чувствовали. Одни — расшатывали, а другие — хотели укрепить, в том числе и своим вступлением в пар­ тию.

— Государство расшатывали?

— Да! Это носилось тогда в атмосфере... Сейчас те, которые бежа­ ли, гордятся: я диссидент, я диссидент! А ведь великие-то не бежали, их выдворили! Солженицын не сам уехал. Многие побежали, а Лиха­ чёв — остался. Так вот, на этой волне ему, может быть, и хотелось — не в разнос, а в укрепление.

Взять нашу парторганизацию: мы штаны просиживали, чтобы пре­ мию дать по справедливости, чтобы квартиру распределить по нужде, справить ремонт по необходимости... И взносы платили, по тем време­ нам большие... И нервы на собраниях тратили...

Посмотри теперь на наших «демократов» — они чем занимаются?!

В том же театре? Конкретно? И к кому можно прийти и сказать, что ему директор, скажем, нахамил?

Тогда мы чувствовали свою полезность — даже при распределении крохотных премий... Нервотрёпка! Для артиста вредно этим занимать­ ся. Но зато, когда действительно поможешь и говорят спасибо, ощу­ щаешь удовольствие. Думаю, у Стржельчика было такое же ощущение, что надо сделать что-то полезное... Конечно, в партии было много и недалёких людей. Не вредных, а недалёких... Сейчас многие говорят:

для карьеры. Какая карьера? Вперёд меня сколько беспартийных звания получили?! И играли меньше меня... И квартиру я тоже получил один из последних...

У Стржельчика характер был неуёмный. Ничего не пропустит! И я не пропущу! Текущего бачка в туалете — не пропущу.

— Ну, а теперь — лучшая роль Стржельчика?

— Лучшая — Цыганов. И в «Трёх мешках» нравился мне очень.

Нетрадиционный был председатель колхоза. Как его там ни «заклеи­ вали», ни «портили» гримом, всё равно был импозантен. Впервые уви­ дел другого председателя... Репетилов — в «Горе от ума» и «Цена», конечно.

— Ну, а из этих — какая? Про Смоктуновского говорили — Мыш кин. Кстати, он хорошо играл, по-вашему?

— Очень. Но с точки зрения актёра... у него всё было как в кино...

После «Идиота» у нас в театре говорили: есть две школы — громколо ги и шептологи. Громкологов возглавлял Полицеймако, а шептоло гов — Кеша Смоктуновский. По сути, в спектакле так всё было выстро­ ено, что всё внимание было только на нём, и он мог позволить себе тихо говорить... Но он замечательный актёр. Правда, если бы его пар­ тнёром был Павел Луспекаев, то неизвестно, кто бы победил. Может быть, и громкологи. Они были два гиганта, и неизвестно, как бы по­ вернулась судьба в их противостоянии. Да и до Смоктуновского репе­ тировал тоже великий артист — Пантелеймон Крымов. Двадцать шесть дней репетировал, но когда наступил просмотр, видно, испугался и...

сорвался, запил.

— А что отличало Георгия Александровича от других режиссёров?

Не зря ведь театр носит его имя.

— Великий — потому что шёл от актёра. Любил актёра, как бы на него ни кричал в минуту раздражения. При нём, если тебя снимали с роли, на тебе крест не ставили. Через некоторое время, на другом рас­ пределении, получаешь одну из главных ролей, если ты не совсем иди­ от и лентяй.

Мы же видели, как он ходил по залу. Когда артист нравился, на лице улыбка. Даже спиной артиста чувствовал. Ходил по проходу зри­ тельного зала, курил и «похрюкивал» от удовольствия — как-то по особому, неповторимо «делал» носом... И разбирал хорошо. За столом ведь разговоров было много. Старались прийти к общему выводу и ре­ шению. Ему нередко убеждать приходилось. Выслушивал и доказывал.

Современный режиссёр приходит — или деспот, или полный кретин, выстраивающий непонятно что. А Товстоногов шёл от актёра, поэтому и побеждал. Конечно, в общих чертах он знал, что делал, но оконча­ тельные решения приходили позже, во время работы с актёром. Кар­ тина выстраивалась постепенно и сообща. И в нас крепло ощущение, что мы придумываем и рождаем вместе. А современные режиссёры на­ рисуют себе дома картинку и вгоняют туда живого актёра, исключая его из процесса творчества.

— Какова беда нашего сегодняшнего театра?

— Нашего конкретно?

-Да.

— Отсутствие главного режиссёра. Я понимаю художественного ру­ ководителя. Он (К.Ю.Лавров — А.Т.) в затруднительном положении — даже труппу формировать по-настоящему не может, не зная, кто нужен, кто нет, какие задачи предстоит решать и кому. Труппа фан­ тастически старая. И даже в самом работающем среднем поколении ощущается острая недостаточность. В БДТ среднее поколение всегда считалось самым рабочим. Мы в своё время играли по двадцать ролей в месяц, и больших ролей! А теперешнее среднее, исключая единицы, по две. Нет силы, подпирающей уходящих «стариков» и практически уже ушедших.

И ещё — отсутствие долгое время мощного директора, способного держать хозяйство в крепких руках и организовать дело так, чтобы лишних людей не набирали пачками. Посиди у нашего буфета — сколь­ ко кофе выпито посторонними людьми, якобы работающими. Пре­ жний штат выпускал по шесть премьер в год, а сейчас еле-еле одну.

И постановочная часть даже с этим не справляется. К тому же на таких зарплатах очень трудно удержать настоящих специалистов своего дела.

— А Товстоногов ходил по цехам, по гримёркам, по театру?

— Конечно. Часто бывал за кулисами. Последние годы, может быть, не всегда на общение тянуло. А раньше после спектакля задерживались, поднимались в буфет... На такси домой доехать — не проблема была.

Коньяк тоже дешёвый... И там за столиком фактически тоже говорили о театре, не о теории относительности...

ИЗ БЕСЕДЫ С ЭРОЙ САФРОНЕНКО 15 апреля 1996 года.

Улица Достоевского, дом В ноябре 1956 года Эра Сафроненко, приехав, а точнее, сбежав с «освоения целины», бродила по родному городу и искала работу. На набе­ режной Фонтанки на первом этаже Большого драматического, прямо у ворот, возле проход­ ной, находилась столовая, почти общедоступ­ ная, так как вход в неё был свободен почти всегда и почти для всех. Переступив порог, Эра сделала шаг, который и определил её судьбу — судьбу выпускницы библиотечного технику­ ма. Она имела счастливую неосторожность почему-то спросить у офи­ циантки, нет ли работы в театре. «Ой, — отвечала та, — нужен рекви­ зитор».

— А что это такое?

— Ну... Чашки подать... тросточку...

И официантка привела её к Лидии Эдуардовне Курринен, бывшей в то время начальником реквизиторского цеха. Эра попросилась до февраля, на три месяца. В феврале ей обещали место в желанной биб­ лиотеке...

— А театру временные не нужны.

— Ну, всё равно, мне бы попробовать...

— Попробуй.

Эра Павловна Сафроненко прослужила реквизитором тридцать де­ вять лет, до самой пенсии... Попробовала...

Старинные часы отбивают восемь вечера.

Мы сидим в кабинете петербургской квартиры, при неярком до­ машнем свете настольной лампы втроём. Её муж, Олег Петрович, во многом замечательная личность — специалист по английскому языку и человеческим душам, консерватор, любящий политику, литературу, чай с молоком и хорошую водку. Мы с ним не сошлись только по вопросу чая, я пока предпочитаю без молока. А в хрустале перед нами хорошая водка...

— Первое моё знакомство с ним — это Лель. Я пришла в театр пятнадцатого ноября, в этом году было бы сорок лет, так вот — в этот день шла «Снегурочка» Островского... Всё женское население было влюблено в него. Такой стройненький...

— И ждали поклонницы у подъезда?

— Ждали.

— И что же Лель?

— Я стояла в кулисах и принимала спектакль. Стояла, как случай­ ный человек, на минуту зашедший и задержавшийся. Он вдруг выбе­ гает со сцены, обнимает меня, и убегает.

Я ещё подумала: как же это он выбегает со света в темноту — и так безошибочно, и нежно... Совершенная случайность для него, а для меня — потрясение. Так, приобнял, и всё, а для меня — шок. Пятьдесят шестой год. Мы ещё молоды... Я ещё застала два последних спектакля «Девушки с кувшином». На него и на Ольхину смотреть было одно удовольствие. Она и сейчас красивая.

— Что вы сейчас думаете о театре?

— Плохо думаю. Всё исчерпано. Всё, что можно. И не только у нас, в БДТ. Время прошло.

— Ваше детство совпало с войной?

— Да, в сорок первом мне было девять лет.

— Где жили?

— На Лиговке. Наш дом стеной прилегал к кинотеатру «Север». Он был и «Пчёлка», и «Норд», и «Север». Нашего дома сейчас уже нет. А тогда именно наша комната прилегала к стене кинотеатра, и я могла слышать, как идёт фильм, если прижать ухо...

— Какой фильм запомнился?

— «Новый Гулливер».

— Что ещё памятно из тех лет?

— Папа много водил по театрам.

— Кто он был по профессии?

— Техник по радио. Мы садились в такси — ещё были такие, где пассажиры сидели друг против друга, — и ехали в театр... Папа погиб в сорок втором...

— Вы же работали с ним на «Цене» и, по-моему, с самого выпус­ ка?

— Да, с самого начала.

— Говорят, он сам проверял всё перед этим спектаклем — весь рек­ визит.

— Он всю пьесу проверял, не то что реквизит! Всегда! В «Цене» у него был портфель, и там лежало всё самое игровое — пакетик с двумя яйцами, апельсин, вначале был бутафорский, но он потребовал насто­ ящий — и ещё бумажник с долларами. Он по-своему перекладывал всё, и если бы я даже и пропустила что-то, он не пропустил бы никогда.

— Когда вы входили в гримёрку, что видели сразу?

— Я приходила, когда уже были гримёры.

— И что?..

— Вхожу. Он сидит над экземпляром пьесы или роли, его грими­ руют... Разговор был примерно такой: «Владислав Игнатьевич, вот вам чай». — «Деточка, спасибо!» А иногда: «Я стакан помыл, забери его».

Или: «Стакан у зеркала». И всё. Я не мешала ему. Он ведь рано при­ ходил, и я всегда приносила ему чай. Это был ритуал.

— А чай у себя внизу заваривали? Какой чай он любил?

— Внизу, в реквизиторской. Чай приносил свой, в баночках.

— Ароматный?

— Нет-нет.

— Сахар клали?

— Очень мало, и некрепкий.

— Печеньица не просил никакого?

— Нет.

— У него был специальный стакан?

— Да. Это наш стакан в подстаканнике, и на все спектакли... Если честно, было два одинаковых с двумя подстаканниками.

— Одинаковые?

— Да. Я вносила чай и забирала предыдущий стакан, а он говорил:

«Спасибо, деточка». У него все были «деточки»... Был такой спектакль «Шестой этаж», просто невезучий, там всегда что-то происходило.

— Стржельчик ведь играл там...

— Играл, играл. Жонваля играл, в очередь с Малышевым... А там, значит, по пьесе, с шестого этажа падала кошка, и эту кошку герой приносил девушке... у них завязывался роман... А я эту кошку носила в оркестровую яму, он спускался, я отдавала ему её, и он — наверх, к героине.

— В тот вечер играл Стржельчик?

— Малышев. Кота я всегда давала рыжего, как написано в тексте пьесы. Кто-то, уже не помню — кто, приносил кота в театр, мы завя­ зывали ему бант и держали наготове... Я слышу реплику: «Не волнуй­ тесь, сейчас я вам принесу вашу рыжую Франсуазу». Но кот вдруг вырывается, то есть в самый неподходящий момент, и удирает в трюм, под сцену. Я ему: киса-киса, кис-кис-кис! И откуда-то появляется чёр­ ный, облезлый, помойный кот... А ещё там оказался как-то театраль­ ный радист. От безысходности хватаю чёрного кота, он царапается и шипит. Радист кряхтит: «Не волнуйся!», завязывает передние лапы у кота изоляцией и суёт этого бедолагу господину Жонвалю. А девушку, Соланж, играла Лариса Светлова, которая жутко не любила котов и смертельно боялась их. И вот Малышев приносит этого страшного «любимого» кота и отдает ей. Она швыряет его на сцену. А кот идти не может, потому что у него лапы связаны... А в это время всё насе­ ление «шестого этажа» собралось на сцене. Что было с Копеляном!

Рыдал и плакал от смеха. А кот ни в какую не уходит... К счастью, это был финал картины.

— Какие роли у него вам нравились больше?

— Все хороши.

— Какая всё-таки лучшая?

— «Варвары». Цыганов... Везде нравился!

— Разве так бывает?

— У него — да. Он так трепетно ко всему относился. И требова­ тельно. И он вправе был требовать.

— Его боялись?

— Нет. Уважали... Я боялась Копеляна, и он знал, что я его боюсь.

Ефим Захарович обо мне даже анекдоты рассказывал.

— Надеюсь, хорошие?

— Глупые. Ну, например. Есть такая реквизиторша, которая его боится, а он пугает её: «Почему вы не принесли мне престиж?!» А она, испугавшись, отвечает: «А он в ремонте у нас». — «Он что у вас — один?» — «Нет. Один у нас в ремонте, а другой... не помню где...» — Это его придумка?!

— Да, и ему очень нравилось, что я дрожала перед ним, хотя все знали, что он был очень добрый человек... Я никого так не боялась, как Копеляна.

— Лаврова не боялись?

— Не-ет!

— Ладно... А ведь Стржельчик мог и накричать...

— О! Однажды, помню, шла «Цена», первый акт. А в директорской ложе уселась молодая пара, и им спектакль был...

— До фени.

— До фени. И они мешали ему работать. У них были свои дела. Он терпел-терпел, а в антракте заставил привести их к себе, туда, где у нас расписка о явке, в этот «предбанник». И было что-то страшное... Па­ рочке этой, надо думать, осталось впечатление на всю жизнь.

— Кричал?

— Да-а!

— Они ушли?

— Он кричал: чтоб духу их здесь не было! Ложу закрыть! Чтобы дали ему работать!.. Он вообще, вне зависимости от настроения, любил крепким словом приложить и обласкать. Порой забавно выходило.

Были мы на гастролях в Свердловске, а Владислав Игнатьевич дол­ жен был из Парижа вот-вот прилететь, прямо к открытию. А открыва­ лись «Ценой». И вот уже день спектакля, а его всё нет и нет. Мы все наготове. В театре бабушка уборщица последний раз метёт шваброй сцену. Всё готово, а его нет... Вдруг появляется. Золотые запонки, гал­ стук от Кардена или Диора, без единой пылинки... Первое, что я спра­ шиваю у Владислава Игнатьевича: «Как Париж?» — «Деточка, охуенный город!» И у бабушки выпадает из рук швабра...

ИЗ ЗАПИСЕЙ АВТОРА Лето 1996 года Как-то перед спектаклем я подошёл к директору театра Геннадию Ивановичу Суханову и сказал, что, дескать, трудно представить себе воспоминания о Владиславе Игнатьевиче без его участия. Но меня сму­ щает, что он сам склонен к написанию мемуаров и если найдётся тема или отдельные мысли, которыми без ущерба для себя он может поде­ литься, буду признателен, и так далее...

29 июля, в понедельник, я встретил его во дворе театра. Сам театр был одичало пуст и беззащитен. Почти все в отпуске. Директор на пос­ ледней вахте — он уже подал заявление об уходе на пенсию, и оно было подписано. Мы прошли в его бывший кабинет, и он дал мне в руки два отпечатанных на машинке листка стандартной бумаги.

Текст привожу почти без купюр.

«Я видел его в моменты высшего напряжения духа, когда всё его существо казалось сжатой до отказа пружиной. Так он молился перед чудотворной иконой Марии Ченстоховской в Польше. Таким он был на сцене. Таким он был на трибунах его общественных выступлений.

Конечно, как человек театра, он был ещё и политиком в театрально житейских делах. Тактиком был...

До конца раскрывался только на сцене и дома со своей женой, ко­ торую не только любил, но верил свято во всем. Она была высшим для него авторитетом.

На сцене помню его сразу после войны, в период руководства БДТ Н.С.Рашевской. Блистал он тогда в „Девушке с кувшином" Лопе де Веги. Был ослепительно красив и пылок. Да, именно пылкость, это понятие, наиболее точно отражающее, по-моему, характер его эмоци­ онального настроя в этой роли.

Но особенное впечатление он произвёл на меня в роли Павла Гре­ кова во „Врагах" Горького. Конечно, его пылкость проявлялась и здесь, но в образе этого рабочего парня я тогда ощутил впервые возможности Владислава Игнатьевича в будущем воплощать разные человеческие характеры. Эта роль его как бы прорывала „броню" персонажей Лопе де Веги и Виктора Гюго, которыми славен был в ту пору Стржельчик.

Тогда просматривалась эстафета поколений петербургско-ленинг­ радских актеров — романтических героев. Юрий Михайлович Юрьев, Владимир Эммануилович Крюгер и Владислав Игнатьевич Стржельчик.

Старшее, среднее и молодое поколение. Конечно, все они были раз­ ными, но романтическое начало их дарований роднило этих замеча­ тельных артистов.

Во мне и сейчас звучат некоторые интонации В.Э.Крюгера в роли Карла Ван дер Ноота в пьесе В.Сарду „Граф де Ризоор" (в спектакле Александринского театра она называлась „Фландрия") и интонации В.И.Стржельчика в роли Рюи Блаза в одноименной пьесе В.Гюго.

Очень схожие состояния души, порывистость и страстность прояв­ ления чувств у этих актеров разных поколений в ролях разных авторов как бы подсказывают нам: мы — романтические герои. У нас „одна группа крови". Мы — вымирающее амплуа, но мы прекрасны и непод­ ражаемы. Хотите вы или нет, господа режиссёры и критики, но мы истинные властители душ на театре. Вот такой маленький монолог, я думаю, сказали бы они нынешнему театру. Сказали бы, если б мог­ ли...

Впоследствии, с приходом в театр Г.А.Товстоногова, Владислав Иг­ натьевич сыграл много ролей самых разных характеров в эстетике рус­ ского реалистического театра. Но мне так хотелось продолжить роман­ тическую линию в репертуаре Стржельчика, которую я так любил, что однажды попросил Георгия Александровича поставить „Маскарад" для Владислава Игнатьевича. Как сейчас помню, Георгий Александрович глубоко затянулся неизменной сигаретой, без которой его трудно было представить, и сказал: „Сильнее Мейерхольда с Головиным нам спек­ такля не поставить, а хуже — я не хочу". Вопрос был снят.

Был и другой план. В нашем театре работает Н.Н.Трофимов. Удиви­ тельно сочетание дарований Николая Николаевича и Владислава Игна­ тьевича. Оно напрямую говорит, даже диктует, что в театре, где работают вместе два таких артиста, необходима постановка „Леса" Островского.

Этот спектакль шёл в своё время в Александринском театре, потому что там были два таких актёра, как Ю.М.Юрьев и Б.А.Горин-Горяинов.

Мне казалось, что наличие такой уникальной пары, как Стржельчик и Трофимов, просто обязывает нас тоже поставить „Лес". Идея эта об­ суждалась, но до реализации её так и не дошло.

А потом трагически рано ушел от нас наш Владик. Я сказал рано и подумал, что лет-то Владиславу Игнатьевичу было немало... Но всё таки интуитивно правильно и честно сказал. Жизнелюбие Стржельчи­ ка, жажда работы в театре, жажда жизни во всех её ипостасях остались у него юношеские. Не существовало для Владика никакого возраста, он готов был к творчеству, к борьбе, к любви, готов был к жизни во всей её полноте...» ИЗ БЕСЕДЫ С ВСЕВОЛОДОМ КУЗНЕЦОВЫМ 6 декабря 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Вы в худсовете давно?

— Давно.

— Что такое Стржельчик на худсовете?

— Да что и в жизни! Он не солжёт.

— Не солжёт?

— Да. Другое дело, что его правда, может, кому-то была и неудоб­ ной. Он же всегда был очень индивидуален в своём мнении и выска­ зывал его невзирая на лица.

— Мог сказать правду?

— И очень резко.

— И Гоге?

— Ну, Гоге, может быть, в другой форме...

— И в жизни...

— Как всякий человек, он иногда выражал не только своё мнение.

Что-то услышит от жены, что-то от близких людей или друзей, и это естественно. Мы все приглашаем гостей на премьерный просмотр — мо­ гут и «напеть». Но двусмысленности в его высказываниях я никогда не замечал. Абсолютно честный человек. А кому помогал, за тех просто бросался в бой. Чего не скажешь про других.

— Вам не приходилось обращаться к нему?

— Практически нет... Но я не сомневаюсь, что он сделал бы всё, что мне понадобилось. Путёвку сыну в санаторий, лечение — бесспор­ но.

— Вы бывали у него в гримёрке?

— Конечно.

— Что можете о ней сказать? Чем она отличается от других?

— Каждый украшает по-своему...

— Некоторые вообще не украшают.

— У него всё было аккуратно. На его рабочем месте всё было там, где надо. А на стенах... Можешь зайти и посмотреть. Там многое оста­ лось.

— А что бросалось в глаза?

— Во-первых, большой портрет Наполеона...

— Он вам нравится?

— Да. Необычный какой-то... Я ничего не убирал. Немножко пе­ реставил. Зеркало было слева и закрывало часть окна. А я стол пере­ двинул к окну, а зеркало поставил справа, между раковиной и столом.

Стало просторнее... Убрал поздравительные щиты, а так — всё на мес­ те... Вот! Стул ещё сменил. Свой перенёс. Старый стул, из ещё старого зрительного зала. Мне его жалко. Я его заметил когда-то у рабочих и говорю: отдайте, я вам кресло взамен! И поменялись. У Стржельчика был стандартный стул. Обычный. А у меня из красного дерева, «быв­ ший»...

— А чай любите пить в гримёрной?

— Это нет.

— Водочку? Как и я.

— Пиво! А что чай распивать...

— Но он любил.

— Так это — отдыхать. А я никогда не любил в гримёрной отдыхать.

И с детства не привык. Первые годы в театре в волейбол отыграешь — и на спектакль. И четыре акта «чешешь». Всё равно не уставал.

— Энергии хватало?

— Всегда. Да я и дома чай не пью. Сырую воду. Ледяную воду из морозилки. А к чаю горячему и не приучен как-то...

— А я, грешным делом, люблю и в гримёрке...

— Так это для очень занятых людей, которым всегда некогда. Они вынуждены взять бутерброд, чаю выпить и тут же поспать.

— Скажите, а вы что-нибудь о его взаимоотношениях с дачами зна­ ете?

— Знаю о безумных метаниях. Вот тут он не был постоянен. И со­ вершал безумства. Молодого его пленили места в Отрадном, где Копе лян жил и Лебедев, а теперь и мы с тобой. И он купил дачу Янцата.

Это же рай! Озеро перед тобой...

У него шляпа с пером была и охотничий нож, и он ходил за гри­ бами. Наслаждался... А мечтал, наверное, о том, чтобы дача ближе к городу была, при той же природе, чтобы сесть на машину и через час или меньше — дома. Искушение взяло верх — и поменялся на Мар­ тышкино. Поменялся с академиком Мыльниковым. А в Мартышки­ но слева дорога и справа дорога, посередине дача. Какой отдых?! И ездил-то он туда мало. Да ещё и обкрадывали постоянно. В год три раза. У него же запасы там были, консервы и прочее. Любил же ком­ форт! Туда забирались воришки, ели, пили, халаты надевали, что нравилось — забирали. За здорово живёшь! Так мучился с этим «до­ мом приёмов». Потом его какой-то начальник агитировал в Луге по­ селиться. Потом снова интересовался, нельзя ли обратно в район Отрадного... Потом строил в Репино и проклял всё. А практически ездил всю жизнь на юг, в дом отдыха. Своё, о чём мечтал, не полу­ чилось.

— А мечтал?

— Да, хотел хозяином быть.

— Сломала его последняя дача.

— Да... и никаких средств теперь не хватит построить. Ещё и в Ре­ пино!

ОТ АВТОРА Всеволод Анатольевич Кузнецов ушёл из жизни 4 июля 2003 года.

Я сидел в своём домике у озера и узнал.

Один раз он тоже бывал здесь и заходил в этот домик с печкой буржуйкой. По сути, наши деревни не так уж и далеки друг от друга, километров пятнадцать или чуть более. Его ближайшими соседями были Марлатова и Куварин.

Мне кажется, Всеволод Анатольевич был доволен своей судьбой, семьёй, театром. Как многим актёрам, крупных ролей ему не хватало, то есть хотелось больше. Но признание было, и прежде всего от Товс­ тоногова.

В театре, если подниматься в закулисье от расписки и выхода на сцену, восходящему глазу открывается картина, написанная маслом.

На ней Георгий Александрович Товстоногов изображён в самый на­ пряжённый репетиционный момент. Он всем телом, глазами и мысля­ ми устремлён к подмосткам. Он пристально наблюдает за чьей-то им­ провизацией, и вот-вот прозвучит его реплика в адрес исполнителей его замысла... А за спиной у Товстоногова отчётливо виден только один человек, одно лицо, которое ни с каким другим в этом театре не спу­ таешь, — Сева Кузнецов в роли Ангела из «Божественной комедии».

Это знак свыше. Кузнецов был нужен великому режиссёру. Второго такого у него не было.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.