WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |

«К 90-летию со дня рождения народного артиста СССР В. И. Стржельчика Санкт - Петербург 2011 год Когда я поселился в этом доме, мне говорили, что здесь водятся призраки, но я не ...»

-- [ Страница 4 ] --

— Да, из-за политики. Соломон — это его потрясающая роль. Сей­ час мы играли, например, в «Призраках». Роль хорошая, и всё такое, но он играл так, как будто это Отелло. Я говорю: «Ну, ты уж поспо­ койней, Владик!» Там у него была сцена ревности, вроде делал всё просто, но выходил весь потный, его обтирали...

— Может, оттого, что уже болен был?

— Всё может быть.

— То есть вы считаете, что там надо было меньше затрачиваться?

— Меньше. Но с годами ему затрачиваться хотелось ещё больше...

Вот тоже про любовь хороший был спектакль — «Пылкий влюблённый».

Три сцены у него, и в каждой сцене он с Фрейндлих играл по-особому.

И в «Амадеусе» тоже здорово играл. Я был там тоже занят и знаю, что пока он репетировал с режиссёром, это был один спектакль, а когда в постановку вошёл Товстоногов, появился другой образ Сальери.

— А до этого репетировал Аксёнов?

— Да, у Георгия Александровича была такая манера, когда и Сиро­ та работала, и Юра Аксёнов, они разминали ему, а потом он всё «спра­ ва налево или слева направо». И получался спектакль.

— Вы у Стржельчика ни одной провальной роли не знаете?

— Были такие «Дали неоглядные», он должен был в них председа­ теля колхоза играть. Ставил Игорь Владимиров... Репетировал, репети­ ровал, и не выходил у него председатель. Уже на сцену вышли, а кол­ хозник у него всё не получался, и ввели Николая Семилетова. Он стал играть эту роль. А Стржельчик до конца не дошёл. Вообще у Владика всегда было стремление играть главную роль. И был у нас такой момент, когда отпадал Смоктуновский, а Стржельчик очень хорошо играл Гань ку, это было просто попадание в образ... И когда Смоктуновский отпал, он заявил, что только он должен играть эту роль.

— Он хотел играть Мышкина?

— Только Мышкина. «Или я уйду из театра!» — такое у него было сильное желание.

— Вы это слышали?

— Да, это я сам слышал — «Уйду из театра!» И так он думал всегда.

— Скажите, а вот у вас лично есть такая роль, которую вы хотели бы сыграть и не сыграли, но ещё в ваших силах?

— В силах ли, не знаю. Годы мои такие... Хотел бы Перчихина в «Мещанах» и Костылева в «На дне». Это моё. Но тут уже были артис­ ты назначены.

— А раньше о чём мечтали, когда вам было лет сорок пять — пять­ десят?

— Как раз вот то, что было в театре, я это и играл.

— То есть недосягаемой мечты не было?

— Не было такой.

— Вы не зарывались в мечтах никогда?

— Нет, нет, не зарывался.

— Исходили из того, что есть?

— Да, всегда приходил на первую читку и видел — вот эту роль я могу сыграть. И спокойненько её и делал.

— Когда вы стали актёром?

— 15 февраля 1938 года меня перевели приказом из вспомогательной труппы в труппу БДТ актёром. С тех пор.

— И перестали учиться?

— Учиться ещё немного ходил, но диплома я так и не получил.

Надо было получать после войны, а я уже был актёром. Уже была став­ ка второй категории, и мне не надо было этого делать. В то время как Стржельчик и Макарова из-за диплома далее сдавали какие-то экзаме­ ны. А я в тридцать восьмом получил звание артиста, в тридцать девятом ещё какое-то время играл, и началась Финская война. И я от звонка до звонка... Бабочкин ходил к нашему командующему, чтобы меня осво­ бодили от армии. Однако был приказ Сталина организовать финский корпус, а я по отцу остался финном, и уже в ноябре меня забрали...

Только-только, тридцатого октября, у меня была свадьба...

— Кем были в армии?

— Сначала солдатом в пехоте, в Териоках мы стояли... Потом зам политрука. Потом начальником библиотеки и начальником клуба.

— Но стрелять-то приходилось?

— Приходилось только вначале стоять часовым. Уже холодно было, стояли по два часа. Температура — минус тридцать два, и крутишься все эти два часа, потому что только что до меня финны увели солдата, за три дня до этого убили часового, лежал без винтовки... Ну, а потом узнали, что я актёр, и в клуб меня! Там уже даже зарплата была. Если в театре я получал двести семьдесят пять рублей, то в клубе уже шесть­ сот пятьдесят! После Финской осенью меня демобилизовали по семей­ ному положению. Отец — инвалид, брат — в армии, младший брат ещё в школе, а жена — студентка третьего курса юридического инсти­ тута. Но в феврале сорокового года попадает под трамвай, ей ампути­ руют ногу, и она тоже, выходит, беспомощная. С ней я уже живу пять­ десят восемь лет... Год я побыл на гражданке, а потом в Кирове снова меня призвали. Театр был уже там в эвакуации. И меня одного из всего театра приказом в сентябре сорок первого года послали на фронт.

— И куда попали?

— А там получилось так: нас построили и спросили, кто и кем слу­ жил в армии. Я служил помощником по политчасти, и меня отправили к комиссару. У нас был капитан, ленинградец, и он мне: «У вас знако­ мое лицо... Сейчас вас оденем, обуем, и пойдёте к Карелову, у него коллектив самодеятельности, им и поможете». Там я и начал работать.

У нас был лучший коллектив Уральского военного округа. В декабре освободили Подмосковье, а в феврале сорок второго мы с этим кол­ лективом приехали в Москву и обслуживали бойцов Московского во­ енного округа.

Потом я попал во фронтовой ансамбль Третьего Украинского фрон­ та. Туда собирали со всех воинских частей. Вот ведь, и война была, но и смотры были, и песни были, а я вёл концерты. Был Тёркиным, Ру кояткиным и Швейком. Как говорят, в хоккее пятьдесят процентов успеха — вратарь, так вот пятьдесят процентов всегда было у меня. Я стесняюсь об этом говорить, но, куда бы мы ни приехали, кругом слы­ шал: «Рукояткин приехал, Рукояткин!» И не раз слышал: «Вы любимец фронта, в вашем лице мы целуем всех солдат!» Были тогда Тарапунька и Штепсель, но командующий фронтом генерал Толбухин всегда гово­ рил: «А у нас есть Пальма!» Я даже Гитлера играл!

Мы прошли часть Украины — Николаев, Одессу, а дальше были Румыния, Болгария, Югославия, Венгрия, Чехословакия, Вена... Вы­ ступал перед Димитровым, даже у него в кабинете был, и перед коро­ лем Михаилом, и перед маршалом Тито, перед войсками Югославии.

И когда в Югославии 7 ноября 1944 года я на концерте произнёс от лица Тёркина: «Нет, ребята, я не гордый, я согласен на медаль», кто-то с первого ряда крикнул: «Получишь, сынок!» И через какое-то время я действительно получил медаль «За боевые заслуги», потом орден Крас­ ной Звезды, а потом уже и орден Отечественной войны.

— Во время войны ещё?

-Да.

— За актёрскую работу?

— За творческую работу. Я всегда чувствовал, что за мной театр и Ленинград.

— В каком звании закончили войну?

— Старшиной.

— Товарищ старшина, скажите, какое самое главное человеческое качество Владислава Игнатьевича?

— У него в душе всегда было желание помочь людям. Ненавидел беспорядок в театре и болезненно воспринимал его в быту. Если он вёл машину и кто-то рядом неправильно проезжал, он поворачивался и говорил: «У, такую мать, то-то!» Шувалова при мне его однажды одёр­ нула: «Осторожно, а то сейчас повернёшь и сам можешь въехать в Неву или в Фонтанку!» Вот он во всём такой был. Поэтому неудивительно, что последнее время был депутатом городского совета и второго, и тре­ тьего созывов. Он всё хотел улучшить, и нашу жизнь тоже. Он был настоящий патриот.

— А актёрское качество какое самое яркое?

— Молодёжи можно сказать: «Вот берите пример со Стржельчи­ ка — никогда не опоздает, назубок знает все роли и отношение к ра­ боте по-настоящему творческое. Вот такая любовь к театру!» ОТ АВТОРА Стриж любил его. Звал Ваней, иной раз при мне и Ванечкой. Кто знает, что их связывало? Военное прошлое? Хотя медаль «За боевые заслуги» Владик стеснялся носить, Ваня же ко Дню Победы надевал все свои знаки отличия. Думаю, главным образом их объединяло отно­ шение к делу, которому они оба служили самоотверженно. И тот и другой были неистовы в работе. Хотя и у того и у другого были месяцы и даже годы простоя в театре. Один не получал больших ролей, другой даже маленьких. Но у них никогда не было творческого застоя. Они оба были всегда готовы к работе, к выходу на сцену, днём и ночью.

Моя первая встреча с Иваном Матвеевичем на сцене — это мой первый ввод в спектакль на сцене БДТ. Событие неординарное в жиз­ ни молодого артиста. Если провалишься, другого случая может и не быть. А жребий пал на крохотную роль Телка в сцене рекрутского на­ бора в знаменитом спектакле «Король Генрих IV». Надо было стоять рядом с Лебедевым, Трофимовым и Рыжухиным. Такое не забывается...

Я ввёлся вместо Юры Демича. А Демич занял в спектакле место Пер­ си — Стржельчика, то есть пошёл на повышение... Конечно, я гордил­ ся этой «медалью» — первой ролью в прославленном театре.

Иван Матвеевич всем своим видом подбадривал и пасть духом не давал, как, впрочем, и Изиль Заблудовский, и Гена Богачёв. И тут же как всегда повторял про себя свой текст. Повторение перед выходом — железное правило Пальму, его визитная карточка.

Это только кажется, что в тридцать лет, когда за плечами Военно медицинская академия и армейская служба, ничего не боишься. Зал страшен в своей обиде на артиста, коварен в любви к нему, не проща­ ет заискивания и заигрываний. Каждый из нас играет на свой страх и риск, заключая свой индивидуальный договор со зрителем. Цена, ко­ торую Иван Пальму заплатил за право разговаривать со зрителем, из­ вестна только ему. Я восхищался тем, с какой отвагой он правил своё ремесло, не уступая по силе воздействия признанным мэтрам.

У меня была возможность увидеть и Владислава Игнатьевича в чёр­ ном квадрате отворённого окна помощника режиссёра. Он стоял и смотрел. Так, наверное, царь Петр оценивал сноровку нового плотни­ ка на Адмиралтейской верфи: сгодится, не опозорит ли? Что сказал и сказал ли вообще что-нибудь народный артист СССР после спектакля «Генрих IV», убей меня, не помню. А Иван Матвеевич Пальму пожал руку и, чуть наклонившись ко мне, таинственно, с намёком на что-то произнёс: «Молодец!» Спасибо ему.

Я тогда думал, что он только на сцене, для убедительности образа, как-то по-особому, быстро-быстро пальцами одной ладони трёт пальцы другой, иногда и замедляя ритм, позволяя пальцам жить своей отде­ льной жизнью... Нет, это оказалось привычкой, так же как и манера покусывать ногти. Это не проявлялось перед телекамерой или на офи­ циальных приёмах, это проявлялось только перед своими. Нервное.

Нервы. Он в общении с коллегами всё переживал, принимал близко к сердцу...

А его манера говорить — торопливо, с присказками, которые воз­ никали как припевы в песне. «И вот, первое что...» — а что второе, не договаривал. «И всё такое...» — но что, не объяснял. «И то-то, и то то...» — тем более не расшифровывал. «Но вот такое вот...» — дескать, было и это сущая правда! «И так далее, и так далее...» — ну, за этим вставала вся жизнь.

Долгое время он состоял председателем военно-шефской комиссии театра, был тесно связан с ленинградским Домом офицеров, при удоб­ ном случае повторял горделиво при всех: «Армию я любил и люблю!», и концертов для солдат, матросов, курсантов наши артисты сыграли мно­ жество. К слову сказать, часто выходили на эстрадные подмостки и в ин­ ститутах, на фабриках и заводах, в обеденный перерыв и в торжествен­ ный час. Развлекали людей даже в общежитиях и жилконторах.

Лучшая его работа последних лет была в «Вишнёвом саде». В этом спектакле, поставленном Адольфом Шапиро, он дублировал Лебедева, а уж после его кончины играл, понятное дело, один. Когда были вы­ ходы на поклоны и Пальму поднимал руки к зрителю — собственно, это делал и Лебедев, — зал взрывался аплодисментами. Настоящими аплодисментами, о которых он мечтал с ранней юности. И были цветы, одному ему — бывало и так.

Иван Матвеевич играл отменно. Лебедев, что бы и как бы ни играл, воспринимался как легенда. Всегда. Но в этой роли Пальму ему не уступал. В финале его было жалко до слез. Роль Фирса в своё время играл и мой отец в Театре Пушкина, но, грешен, она у меня не отпе­ чаталась в памяти, может быть потому, что были роли, которые Юрий Толубеев играл лучше.

На тот момент, когда мы с ним разговаривали, на конец октября года, он и Мария Александровна Призван-Соколова принадлежали к тем немногим, кто ещё помнил ушедших из жизни около полувека на­ зад. Пальму — единственного из БДТ — Борис Бабочкин пригласил в Малый театр на съёмки «Дачников». Иван Матвеевич был в хороших от­ ношениях с Алексеем Диким, прекрасным режиссёром. Лариков отно­ сился к нему по-отечески, и даже во время войны они переписыва­ лись — это дорогого стоит. Я вот сейчас с трудом могу представить себе свою переписку с кем-нибудь из коллег моего театра, особенно старшего поколения... Иван Пальму, с его слов, все встречи нового года проводил с Виталием Павловичем Полицеймако, тем самым, который стал леген­ дой товстоноговского театра после выхода спектакля «Лиса и виноград».

Полицеймако считал Пальму очень талантливым человеком и не раз своими публичными комплиментами вводил Ванечку в смущение. А вот и прямая цитата из Василия Яковлевича Софронова: «Ванечка, делай, что ты делаешь — и всё будет в порядке». Перечисленные актёры — веду­ щие мастера ленинградской сцены, сами достойные отдельных книг.

Только, боюсь, вспомнить о них уже некому.

Я видел в руках у Пальму список сыгранных им ролей. Их было больше ста. Что-то он и упустил случайно, например, ввод в «Жестокие игры» Арбузова. Несколько спектаклей он играл отца моего героя. До него исполняли эту роль Григорий Гай и Виталий Иллич. Справедли­ вости ради надо сказать, что он мало походил на папашу-алкоголика, несмотря на богатейший опыт жизненных наблюдений с младых лет.

Два других актёра были в этом плане убедительнее. Но в персонаже Ивана Матвеевича было море раскаяния.

Вводы в уже идущие, сложившиеся спектакли — мощное испытание для актёра любого поколения. Ивана Матвеевича они не смущали.

«Я, если мне нравится пьеса, если вижу, что вот эту роль могу сыг­ рать, смотрел актёров и во время читки, и в репетициях, и, конечно, в спектаклях. Ну, не назначил меня режиссёр, но я всё-таки потихонеч­ ку для себя готовлю. Прихожу на одну из первых репетиций и запоми­ наю, вижу, что хочет режиссёр, и поэтому я всегда готов. К тому же я знаю, что в театре не любят репетировать с артистом, которого вводят.

Но я уже всегда знал роль и знал мизансцены.

Как-то подходит ко мне Георгий Александрович и говорит: „Иван Матвеевич, вы хотели Щукаря играть?" А он уже видел нас с Луспека­ евым на концерте, видел, как нас здорово принимали. Лебедев в это время, наверное, куда-то сниматься уехал. Я тут же говорю: „Да!" Там было семьдесят шесть страниц текста. И две репетиции! Но я, бывало, играл и с одной».

Пальму нередко вводился после или вместо очень хороших артистов.

Это двойное испытание Иван Матвеевич всякий раз выдерживал с чес­ тью. Правда, никто из критиков это не замечал: критики, как правило, ходят на премьеры и удостаивают вниманием лишь первых исполни­ телей роли. Пальму достойно заменял не только Евгения Лебедева, но и Олега Борисова, и Николая Трофимова. Но вот самого Пальму заме­ нить уже некем...

Иван Матвеевич жил один и всё делал сам. Жена умерла раньше.

Однажды он не спустился к машине, которую прислали за ним из те­ атра, чтобы отвезти на репетицию. Несколько удивлённый водитель — Пальму и в свои восемьдесят два никогда не опаздывал — позвонил в квартиру, но никто не откликнулся. Когда разыскали сына и вскрыли дверь, Иван Матвеевич лежал неподвижно на полу в коридоре, одетый в пальто, — как всегда готовый к выходу. Случилось это 20 декабря 2000 года.

ИЗ ЗАПИСЕЙ АВТОРА 19 января 1996 года Сегодня вечером дают «Бальзаминова». Потрясения, дороги, сдвиг по времени дают себя знать. Меньше двух дней назад я ещё ходил по Венеции. Цветаева была права, вода в её каналах как слюда... Что-то в этом городе есть инопланетное, не от мира сего, неправдоподобное и даже кукольное.

Перед выходом на сцену посмотрел в зал через щель в заборе. Гля­ нул на лица, потом заглянул в себя и почувствовал, как безумно хочет­ ся спать.

Чтобы отогнать это непотребное чувство, вернулся к выходу на сце­ ну, наткнулся на Марию Александровну Призван-Соколову и привыч но справился про записку о Стржельчике. При наших встречах вопрос этот превратился за три с лишним месяца в почти ритуальный. И вдруг:

«Нет, принесла!» Поднимаемся в гримёрку. Она, довольная, берёт из угла ридикюль — сумочку свою и, оправдываясь, что мало и как могла, вручает белый прямоугольный конвертик, разрисованный лиловыми полевыми колокольчиками и ромашками. В нём двойной листок в по­ лоску — из тонкой ученической тетради. На удивление твердый, пра­ вильный, понятный почерк и буковки, одна за другой, красные.

Уже был третий звонок, поэтому бегу на сцену. Спать не хочется, но тяжесть осталась. С ней и залезаю на забор, начинаю лаять, делаю вид, что Мише страшно и смешно... Падаю с забора, скидываю сюртук, картуз, башмаки и галстук — делаю всё, что положено, приказано ре­ жиссёром... плюхаюсь, наконец, в кресло и «засыпаю».

Глаза мои закрыты. И чудится итальянское путешествие: туман в средневековых улочках Урбино, венецианский лев и каналы, вода, как медный купорос, гондолы, привязанные к обычным деревянным шес­ там у необычных домов, и даже укачивающий до тошноты спуск на летящем автобусе из крепости Сан-Марино;

дорога извивается, а по бокам только редкие хилые деревья да кусты, лишь изредка промелькнёт стройный ряд виноградных лоз, и если сорвешься вниз — нескоро ос­ тановишься, это же почти пропасть!..

«Да что с тобою, Миша? — слышу я рядом. — Что такое?» А у меня по тексту, по Островскому: «Помилуйте, маменька, на самом интерес­ ном месте...» Когда выскакивал от Марии Александровны, почти вдогонку услы­ шал: «Он часто мне говорил: „Спокойно, Маша. Я — Дубровский!"» Эту фразу на отвернутом уголке конверта я и записал. Наискосок.

В антракте добираюсь до своей гримёрки и читаю:

«Весь творческий путь Владислава Игнатьевича Стржельчика в Большом драматическом театре прошёл у меня на глазах, часто в твор­ ческом соприкосновении.

Он появился в БДТ ещё совсем юным, так называемым тогда „ра­ зовым сотрудником", но сразу обратил на себя пристальное внима­ ние.

Он был поразительно красив — голубые сияющие глаза, вьющиеся белокурые волосы, красивые черты лица, прекрасная фигура и фонта­ нирующий темперамент! В нём как бы находился творческий заряд на всю жизнь. Всегда был весел.

Помню: шёл спектакль по пьесе Ротко „Кубанцы", в котором он не был занят ни в какой роли. Но за кулисами он горел всем, что про­ исходило на сцене. В руках у него были деревянные „копытца", стуча в которые он изображал цокот мчавшихся коней. Он носился, прибли­ жался, удалялся, при этом „вваливая" всю душу в целую конницу.

Он творчески был прекрасен!

А ведь был не на сцене, а только за кулисами сцены. Я с тех пор полюбила в нем талантливого артиста.

А в спектакле по пьесе Тренёва „Любовь Яровая", где он исполнял просто «персонаж», он был в белой черкеске, в папахе, с кинжалом и на ступенях лестницы лихо, огнево отплясывал лезгинку.

Он был просто горящий факел!

Он вызывал у зрителей восторг!

Но время шло, он поступил в студию при БДТ, которую окончил, уже будучи в труппе театра. На моих глазах он углублял свой талант, осмысливал, роли становились глубокими, значительными и неизмен­ но интересными, а спектакли с его участием становились яркими, обо­ гащёнными. Он стал любимцем публики.

Я не буду говорить о его широком и богатом творчестве, о его ролях и творческих победах, их было множество, об этом много и прекрасно написано, оно ещё в памяти зрителей.

А человечески — он был очень добрым человеком, благожелатель­ ным, отзывчивым, охотно и много помогал людям.

Он очень любил свою красивую жену. Очень хорошо относился к людям, и особенно к товарищам.

Творчески был идеальный партнёр.

Для меня его уход огромная потеря.

Когда грянула война, я помню, во время собрания труппы в фойе театра на призыв «Добровольцы, на фронт!» Стриж первым шагнул вперёд. И всю войну был с действующей армией.

М.А. Призван-Соколова».

ИЗ ЗАПИСЕЙ АВТОРА 14 августа 1995 года.

Военно-медицинская академия. Дежурная клиника «Шестёрка» ехала нехотя. Мы понимали: едем прощаться. У кли­ ники стояла одна роскошная машина — и никого.

Дежурный терапевт спустился сверху. На белом халате, на карточке, должность и фамилия — Казанцев. Сразу вспомнился драматург и вся морока с его пьесой «Тот этот свет». Там кинорежиссёр умирал, умирал и всё не мог умереть, всё мешали воспоминания. Они, собственно, и не давали ему уйти. Воспоминания о детстве, о женщинах, о работе. И даже близкие отношения со смертью убеждали, что надо жить и жить, и гнать от себя всё неживое...

Гардеробщица, ворча, нехотя, по настоянию врача, выдала халаты, уверяя, что они генеральские. «Боже мой, боже мой — прямо на куртки!» Надели на башмаки бахилы и пошли. Наверх.

По дороге нам доходчиво объяснили, что сердце, лёгкие работают нормально, то есть справляются и могли бы, если бы то, что убрали, не выросло заново, да ещё в больших размерах и на прежнем месте.

Всё держится, то есть он держится, на Божией милости и ежесекундной борьбе с отёком. Как только «зверь» начнет пожирать жизнь быстрее, чем падают капли жизни из капельницы, всё кончится.

Наверх. По лестнице, по лестнице...

На площадке, этажом выше, столкнулись с начальником клиники — классный хирурге большим опытом. «Великий артист!.. Ну, ничего...» Наверх.

Кровать видна со входа. Великий артист лицом к входящим.

Перед ним на стуле сидел седой, полноватый человек в тёмном кос­ тюме. Одной рукой опирался на палочку, другой держал его ладонь — ту руку, которая была под капельницей. Мы поздоровались. «Кто это?» — спросил незнакомец женщину, тоже незнакомую, стоящую чуть сзади и в стороне. «Это артисты, это из театра — Гена Богачёв и Андрей Толубеев». Я, дурак, чуть было не ляпнул: «Это мы, Макбет и Банко!» Нагнулся и поцеловал его в левую щёку, похоже, он тоже чуть при­ жался ко мне, но не узнал. Правда, немудрено — я уже дней десять не брился. Посмотрел внимательно, как на чужого. Петрович тоже приник к нему, взял его за правую, лежащую на груди руку, пожал ладонь и, улыбаясь, как мог, выдавил из себя: «Ах, дед-дед! Дедуля наш!..» И отошёл. Потоптались и отступили за спинку кровати, к ногам, чтобы видеть лицо. Там и остались. «Вы кто?» — переспросил человек с па­ лочкой, он привстал, на груди его выделялся прямоугольник с наград­ ными планками. Стоявшая за ним оказалась его женой, она предста­ вилась и пояснила, что он почти не слышит и очень плохо видит. Мы протянули руки для приветствия... Это был Пётр, Пётр Игнатьевич — родной, старший брат Владислава Игнатьевича.

Для нас это было открытие. Я двадцать лет, Геннадий поболее того, работаем в театре и ни разу не то что не видели его (ну, разумеется, в за кулисье, на премьерах или юбилеях), а просто никогда ни от кого не слы­ шали о его существовании. Схожесть меж ними вполне уловима, но...

наш помощнее, повыше и артист, и профессия, или дух её, прочитывает­ ся сразу. Чем занимался брат, на глаз не скажешь, не угадывается...

Брат Пётр прощался.

Ещё когда целовались, Владислав Игнатьевич чуть улыбнулся Бо гачёву, это я точно помню, а меня всё-таки то ли не узнал до конца, то ли что-то другое... что?.. но позже показал на себе пальцами, что я небрит... борода, дескать... Впрочем, может, и пригрезилось, так как он периодически подносил левую ладонь то к щеке, то к носу, как бы проверяя машинально нечто непостижимое, как делал это, впрочем, и ранее, в полном здравии.

— Ну, расскажите, какие новости... Смешное расскажите что-ни­ будь. Ему же интересно... Что-нибудь весёленькое.

— Да что — вот положил отпускные в Северный торговый банк, и все накрылись. Дефолт...

— У меня тоже накрылись... Хотел на остатки сбережений прожить сентябрь. Может быть, через год отдадут.

Вроде не смешно...

— В отпуске мы... Новостей нет.

— Пытаемся работать, по мелочам.

— Пётр, расскажи что-нибудь, — вставила жена.

— Да... Вот так... — тихо сказал Пётр и двумя руками взялся за брата. А тот дремал, неслышно погружаясь то ли в пятнистый сон, то ли в другое измерение...

Его лицо было неузнаваемо, ещё розовое, но уже сникшее и непо­ хожее, даже на Наполеона с того портрета в гримёрке. Ещё 11 июля в «Дюнах» эта роль была ему по плечу... Но даже теперь он не стал самим собой. Все, кто смотрел на него в эти дни, всё равно видели только Артиста. За исключением жены и её сестры: они попеременно дежури­ ли, не оставляя его наедине с болезнью.

У окна, за спинкой кровати, на столике коробочки с ампулами, флаконы с растворами, немного ваты... А слева от входа, в углу — пус­ тая, застеленная белым кровать. Голые стены.

Разыгрывался последний акт трагедии, в неумолимость которой трудно было поверить.

— Петя, пошли, он заснул. Устал.

— А?.. Да.

Пётр нагнулся к нему, приподнял и обнял. Невольно разбудил.

Младший брат на некоторое время вдруг просветлел, как-то очень осоз­ нанно оглядел нас и сказал единственное за эти полчаса: «Да!» Пётр Игнатьевич потряс его свободную руку, погладил и, развернувшись, пошёл к выходу. Старший — почти слепой и глухой — уходил. Млад­ ший — почти неподвижный — оставался лежать...

О чём мы дальше говорили, не помню. Ни мысли, ни слова не скла­ дывались, только Владислав Игнатьевич пристально и долго смотрел то на меня, то на стенку, в сторону телефона, то есть в мою сторону, но совсем мимо... Может, я ему был не интересен, а может быть, мы оба в полную меру понимали, что сказать нам друг другу нечего.

Он опять медленно впадал в забытье. Влетал, как ангел, в полосу тумана. Мы попятились к дверям. Задержались на мгновение... Он ле­ жал, вытянувшись под одеялом, чуть наискосок, в жёлтых шерстяных носках. Дышал ровно, лицо покойное, с чуть полуоткрытым ртом...

Дверь осталась открытой. Мы спускались вниз.

Вниз.

Открыли машину. Сели. Через несколько минут молча ехали пить водку к Лене Поповой.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЕЛЕНОЙ ПОПОВОЙ 8 октября 1997 года.

БДТ. Гримуборная № — Он не мог не играть, не производить впечатления, и главная доминанта его жизни — «производить впечатление». Может быть, даже когда оставался один, он всё равно играл? Мы этого не знаем. Я толь­ ко предполагаю. Во всём было прежде всего «выступление». Его рабо­ чая гримёрка по определению должна была быть красивой. И этим он тоже «выступал». Всё должно было свидетельствовать для людей вхо­ дящих — здесь сидит Стржельчик.

Я тоже хорошо знаю эту гримёрку. Когда выпускали «Амадеус» и пока он шёл, я бывала там. Сидели и до, и после закрытия занавеса, повторяли текст, обсуждали промахи. Было время узнать его. Мы в какой-то период приятельствовали домами. Бывали у них с мужем. И дома у них атмосфера праздника и удивительного радушия. От них ис­ ходило ощущение, что людям нравилось принимать гостей. Они вы­ глядели и были красивыми и благородными. Это было искренне. Делать другим приятное для них было, несомненно, тоже приятно. И в этом тоже проявлялся артистизм... Он был не просто хороший артист — он артист особого настроения, склада, породы. Будут ли ещё такие?

Правда, у него была возможность целиком посвятить себя театру.

Так сложилась его творческая судьба. Она дала ему возможность быть популярным все эти годы. Почти без провалов! Наверное, были неуда­ чи. Но если и были... Кто возьмётся анализировать его творчество всерьёз, тот в итоге поймёт, что даже эти неудачи по нынешним вре­ менам — потрясающие работы, а тогда казались выше или ниже его возможностей. Владик — весь как пена морская, красивый, изящный, берёшь руками и... Человек не «жилистый». Его трудно описать, собрать словами...

Он любил творить добро. И был в своём роде рисковым человеком.

Мог отправиться куда-то и рисковать. Даже ради человека, которого не знал. Мало того, что он мне помогал неоднократно, — я как-то нахаль­ но попросила его помочь устроить в больницу маму моего приятеля.

Друг мой взмолился хоть кого-нибудь найти, кто похлопочет. Пришла к Владику. Он: «В чём дело?! Сели и поехали». Действительно, сел со мной в машину, приехали в больницу, где никого не знали. Но ему безудержно хотелось быть тем, кто помогает. Не получал за это ни де­ нег, ни взяток, ни конфет. У него всё было. Мог обойтись и без моих невинных поцелуев, хотя, смею думать, они ему были и приятны.

— А как он репетировал?

— Репетировал, как дитя. Вот кто меня поразил по-настоящему, так это он! Лавров тоже, кстати, такой же закваски. Воистину старая школа! Когда мы весной проходим застольный период, потом идём в отпуск и первого сентября заново включаемся в работу, то подавляющее большинство, как правило, текстов ещё не знает. Младшее поколе­ ние — сплошь. Но Лавров и Стриж знали в сентябре свои роли наизусть.

Лавров в «Вязах» меня поразил («Любовь под вязами» Ю.О'Нила. — А.Т.). Огромные монологи после отпуска, при выходе в репзал, он уже знал. Мог говорить безостановочно. И Стржельчик в «Призраках» весь текст знал. Удовольствие, с которым он шёл на этюд, непередаваемо.

Пробовал и так, и так... На редкость отзывчивая природа! Я даже не знаю, когда с Владиком было интереснее: когда он репетировал или когда он играл? Когда репетировал, всё было ярче. Конечно, когда на первые спектакли выходил, немножко нервничал. Высокие звания его несколько «тормозили» и обязывали. Начальные спектакли играл су­ дорожно. Боялся выпасть из роли и всегда шёл в «коридорчике», а уж когда освобождался внутри, то все получали от него много интересных сюрпризов. Имею в виду нюансы.

— Бывал неожиданным на сцене?

— Бывал очень искренним.

— Импровизировал?

— Только в комедийных ролях, например в «Хануме». Но в спек­ таклях, где мы вместе были на сцене, я этого не наблюдала. И потом, в драматических ролях не очень разойдешься. К тому же Люля его бес­ конечно учила и воспитывала.

— Она добрый гений в его жизни?

— Не знаю, но если они столько прожили вместе и без неё он шагу не мог ступить, то все его фантазии, разговоры, «романы», влюблён ности — это просто «подкормка», которая давала ему возможность кра­ сиво существовать. Причём Люля предоставила ему такую возможность красиво жить. И дело не в том, что она стирала и кормила. Было ещё что-то сверх того. Она всегда была — его дом.

ИЗ БЕСЕДЫ С ОЛЕГОМ БАСИЛАШВИЛИ 7 мая 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Как репетировать с ним было?

— Прямыми партнёрами мы были только в «Цене».

— За все годы?

— Ну, в «На дне» и в «Мудреце» сталкивались только... Один раз был срочный ввод на Серебрякова в «Дяде Ване». Один раз и сыграл...

На концертах мы часто встречались...

— Что он делал на концертах?

— Читал Пушкина. Рассказывал. Очень любил слушать, когда я читал.

— А сам он хорошо читал?

— В манере Юрьева, возвышенно-романтической, что ему очень шло. Всегда прислушивался, когда я читал то же самое, что и он.

Допустим, того же автора, но в моей, то есть другой манере, прибли­ женной к разговорной речи. Низким, так сказать, стилем...

Ему нравилось каждый раз на концертах предварять моё выступле­ ние: «Ну а теперь выступит артист, который замечательно читает, и мы услышим сейчас...» Я тут же, на выходе: «Владик, не говори так. Они начинают ждать чего-то особенного, а я выхожу — и ничего...» Он ос­ тавался в кулисах и слушал. Мне, конечно, было приятно, и иногда я читал даже не для зала, а для него. А слушал он замечательно.

ОТ АВТОРА Тогда, на площади Петровой, Где дом в углу вознесся новый, Где над возвышенным крыльцом С подъятой лапой, как живые, Стоят два льва сторожевые, На звере мраморном верхом, Без шляпы, руки сжав крестом, Сидел недвижный, страшно бледный Евгений.

Это из «Медного всадника». То, что он любил читать в концертах.

Вероятнее всего, дом этот — тот самый, что построен Монферраном.

На углу Адмиралтейского и Вознесенского проспектов. У него своя ис­ тория...

Какое-то время там была школа. Её называли «школа со львами».

Я получил среднее образование именно там. Выпускной вечер, Алек­ сандровский сад и белая ночь с запахом сирени — это там, неподалёку.

Вторая любовь жила тоже рядом, через дорогу. Потом она стала первой женой. Первая любовь жила на канале Грибоедова — а это тоже там, поблизости. Каналу Грибоедова вернули прежнее имя. Теперь он вновь зовется Екатерининским...

А «школу со львами» заканчивала и Алиса Фрейндлих, там же по­ лучала образование и Ольга Волкова. Смею думать, что нашу сцени­ ческую карьеру мы все начинали в актовом зале некогда роскошного дома. Зубрили немецкий, влюблялись, играли в «классики», гоняли в футбол на площади перед Исаакием, где рукой подать до вздыбленно­ го коня, про которого нам говорили, что это символ России.

В бытность, когда там учились две будущие звезды Северной Вене­ ции, школа была женской. Как вы думаете, кто руководил там драма­ тическим кружком? Актриса Большого драматического театра имени Горького Мария Александровна Призван-Соколова! «Спокойно, Маша!

Я — Дубровский».

Я решил всё-таки поговорить с ней. И не о Стриже. О ней самой.

И не за один раз. Потихоньку. Женщина написала письмо о мужчине.

Почему оно именно такое?

Она появилась в театре 1 декабря 1931 года. Задолго до героя. По­ явилась при главном режиссёре Константине Константиновиче Тверс­ ком — он же Кузьмин-Караваев, адъютант премьера Временного пра­ вительства России Александра Федоровича Керенского. «Разлом», «Ли­ ния огня», «Человек с портфелем», поставленные им, были расплатой за сложную биографию. До этого закончила художественный политех­ никум на Петроградской стороне. Ученица Николая Николаевича Хо дотова. В БДТ из выпуска попали Павел Суханов, тоже впоследствии народный артист, и Маша Призван-Соколова.

Занявший кресло главного режиссёра Алексей Дикий, по выраже­ нию самой Марии Александровны, «разогнал весь театр». Привёл за собой своих артистов из Москвы, свою студию. Здесь, на Фонтанке, «перетряс и сократил» труппу и устроил филиал БДТ в Мурманске...

Ехать, конечно, никому не хотелось... От разгрома Дикого мало кто уцелел, особенно в женской части труппы. Потом, правда, опомнился...

Но страх актёров остался.

Так что Георгий Александрович Товстоногов в попытке сотворить новый театр «хирургическим путём» не оригинален. Чутья и таланта оказалось больше, да и времена полегче. Счастье боевое оказалось на его стороне. Но страху тоже навёл, точнее — добавил.

Родилась Маша 1 апреля 1909 года, а всю жизнь было не до шуток.

Где родилась, там и жила, на Введенской улице. И крестили её там, в церкви Введения во храм. (Дома заглянул в справочник. Введенская церковь снесена в 1932 году.) И спросил я, кто были папа и мама, и попросила она выключить маг­ нитофон. Выключил... Страх остался, даже теперь. Сидит передо мной человек от начала века и смотрит в глаза с извиняющейся улыбкой. Гос­ поди, подумал я, а сколько людей должно перед ними извиниться!

— Самое приятное воспоминание вашего детства?

— Как будто всё в цветах и при солнце всё... Затеи... Театр. Мы с подружкой всё время играли в театр. У неё был граммофон и пластин­ ки, и мы их заводили. Всё, что там поют, мы разыгрывали. И потом всю жизнь был театр.

— А как подружку звали?

— Оля.

— И зрители были?

— Со всей округи. Полный театр. Опрокидывался стул, делалась касса, продавались билеты. И мы всё сами, сами, сами. Причём я и режиссёр, и главную роль, и какую-нибудь ещё, всё прихватывала себе.

Игра в театр всю жизнь.

— Заигрались, в общем.

— Заигралась. Теперь ни черта не играю. И стала бояться играть.

Мария Александровна Призван-Соколова скончалась в Петербурге 17 июля 2001 года...

Перед выходом на сцену в «Бальзаминове» я всегда обнимал её за талию и прижимал к себе (как говорится, «заигрывал» не по чину). Она вздыхала: «Ой! — Ах!», и мы выходили к зрителю. Перед последним шагом в свет она шептала: «Хоть один мужик есть в театре... Один ты только теперь меня и трогаешь...» И мы в свету!..

ИЗ БЕСЕДЫ С НАТАЛЬЕЙ КУЗНЕЦОВОЙ Конец ноября 1995 года.

БДТ. Гримуборная № — Конечно, внутри театра у нас возникали время от времени какие то вопросы и проблемы, и мы даже обговаривали их. Наступал опре делённый день, и я ему напоминала: «Ну вот, завтра у вас худсовет, пойдите и скажите». И когда он приходил на спектакль, я спрашивала:

«Ну что худсовет? Вы были на нём?» Он же ведь туда не всегда прихо­ дил. «Был». — «Ну, вы сказали?» — «Нет. Я всем своим видом показы­ вал, что я — против». Он не любил эмоций.

— Самый эмоциональный артист театра?!

— Самый эмоциональный актёр боялся пустить эмоции к себе во внутрь. Он думал, что это принесёт ему вред, понимаешь. Он как бы железным занавесом отделялся от всего. Он был скрытный человек.

— Любопытная точка зрения.

— Он же про себя ничего никогда не рассказывал, вообще никогда.

Конечно, что-то и узнавалось, но не от него.

Последнее время, года полтора-два, он начал вдруг подарки дарить в гримёрном цехе. Ты можешь представить моё состояние, когда они приехали из Израиля и он принёс мне пакет. Я его раскрываю, а там два серебряных подсвечника и серебряное блюдо. Я, видно, в лице изменилась. Наташа говорит: «Что с тобой? Тебе плохо?» — «Мне пло­ хо, потому что я от него давно ничего не получала, не нравится мне всё это». — «Знаешь, мне тоже привезли подарок...» Состояние было ужасное.

— Получить подарок от Стржельчика — плохой знак?

— Плохой. Потому что он обожал получать подарки! У него руки дрожали, когда он видел пирог с черникой, который я приносила надень рождения. Я собирала летом бруснику и знала, что принесу ему на от­ крытие сезона литровую банку и что у него наступит дисбаланс, потому что он набросится на неё и будет жадно есть. То же самое с солёными грибами. «Ну, ты что? Ты нам грибов-то насобирала летом?» — так встречал после отпуска. Но когда видел пирог с черникой, ему станови­ лось плохо. Владислав Игнатьевич был страшный сладкоежка.

— А с подарками этими... Тебе кажется, он чувствовал что-то?

— Когда начались на сцене репетиции «Макбета», я зашла в ложу к Нине Цинкобуровой и увидела, как Гена Богачёв сбрасывает убитого короля со сцены вниз и плунжер начинает опускаться. И я закрыла лицо руками — всё это напомнило мне крематорий. Я выскочила в коридор, прислонилась спиной к стене и подумала: «Господи, какой ужас!» Это была буквально предпоследняя репетиция.

И последний его уход из театра... Мы сидели с Натальей работали, он заходит к нам с портфелем... Где-то на гастролях ему подарили ма­ ленький чёрный портфельчик, и он с ним ходил, ну, жуткая портфе люга какая-то... Заходит и, как всегда, приобнимает нас. «А куда это вы собрались-то? А репетиция? Ещё до конца времени-то сколько!?» Он ещё раз прижал к себе, захохотал. «Ой! Да пойду вот к врачу, что-то посылают к нему. А может, и не пойду ещё, что-то плохо себя чувс­ твую». — «Вам давно надо было хорошему врачу показаться. Я вас ког­ да ещё посылала?!» — «Не знаю, не знаю. Может, сейчас не пойду ещё.

Вообще, может, не пойду». И пошёл в коридор. Это я последний раз его видела. В сознании.

— В больнице были?

— Да, в санчасти. Мы втроем поехали — Мирон (Мироненко, муж Кузнецовой. — А.Т.), Наталья и я. Помню первое впечатление... У него была ещё такая черта характера — если уж кого не любил, то не любил навсегда, то есть если к нему заходил человек, которого он не любит, так он всем видом показывал: я тебя не люблю.

— А такие были?

— Были. И в нашем коллективе немало. И первое впечатление было, что он нас узнал. Потому что оно было положительное, что называет­ ся — глаза зажглись... Потом немножко потухли. Потом он привстал на кровати, начал что-то говорить, но никто из присутствовавших ни­ чего из его речи не понял. Мы его расцеловали, уложили, начали что то рассказывать, и, когда я сказала наконец, что принесла ему пирог с черникой, взгляд его стал неожиданно осмысленный. Я достала пирог, поставила на стол, и с этого момента у меня появилось ощущение, что он на него неотрывно смотрит.

— Когда это произошло?

— Ближе к концу мая. В двадцатых числах. Мы, по-моему, с На­ ташкой ждали аванса, чтобы поехать. Это всё было после аванса. А потом, когда мы ушли, я поняла абсолютно точно, что он нас не узнал.

Мы там полчаса сидели и разговаривали с Людмилой Павловной, но он не присутствовал с нами, он куда-то «уехал». Мы были у него, но только не у него самого.

Конечно, я его помню другим. Я всегда приходила в его гримёрку раньше его самого, чтобы навести на столе порядок, проверить пуховоч ки для пудры, есть ли спирт во флакончике... Мы же с ним всё время воевали — он, когда разгримировывался, целый пузырёк спирта на себя выливал! Я каждый раз приходила и начинала ругаться, что он его вы­ пил. А в соседней гримёрной — Всеволод Анатольевич Кузнецов, и мы с Наташкой в свободную минуту нередко у него сидели и за жизнь вели беседу. И вот открывается дверь — на «Амадеусе», — стоит он в проёме и:

«Ну, если я приду после конца спектакля и если меня не будет ждать сто грамм, дирекции всё будет сказано!» И уходит на сцену.

Когда их стали возить со спектакля домой на машине, да ещё с кем-то в очередь, и первый, кто разгримировывался, кричал в коридор «Давай скорее!», Стржельчик с горечью возвышал голос: «Всё, лишили личной жизни! Лишили! Взяли и вычеркнули всё. Значит, нельзя пой­ ти помыться, когда хочу, посидеть, выпить, поговорить. Лишили». А на «Цене» чаще всего просто говорил Ковель: «Валя, езжай! Везите, везите её. Везите! А то сейчас начнёт кричать на весь театр. За мной потом приедете». Очень не любил торопиться. С удовольствием задер­ живался.

— А в картишки играл когда-нибудь? В театре?

— Когда я только пришла в театр — в шестьдесят шестом году, — он играл. Только не в своей гримёрке. В своей — никогда. В основном у Ефима Захаровича сидели. Но это в молодости и чаще на гастролях.

Но после смерти Копеляна — сомневаюсь... Дружба была какая-то не­ человеческая. Как он упал здесь, на «Генрихе IV»! Сказал: «Умер Ко пелян» — и осел на наших глазах, прямо у телефона. Больше он не переживал, наверное, ни по какому поводу. Такую реакцию я видела первый и последний раз... Мы в цехе, и кто-то в театре, уже знали, но никому ничего не говорили до конца спектакля.

— В театре это не принято.

— Да. А тут какой-то женский голос услужливо и поднёс: «Вы зна­ ете, что ваш друг умер?» Он даже не смог выйти на поклоны.

Каждый год 6 марта Владислав Игнатьевич отмечал день его памя­ ти. Утром накануне звонил в свой цветочный магазин на Невском, просил девочек сделать корзинку с цветами, заезжал к ним, брал её и ехал на кладбище один.

Почему-то у него, как правило, в этот день был спектакль, и он приезжал в театр и мне как бы отчитывался: мол, был и приеду домой после спектакля, выпью и помяну. И всё в одиночестве. Он и на бан­ кеты не любил ходить. Чтобы его зазвать, сколько усилий надо было потратить! Последний раз на «Призраках» — для института Пастера — был просто скандал. Марлатова приходила за ним раза четыре — не хотел, ни в какую!

И очень переживал по поводу переименования нашего театра.

Шестьдесят лет Большой драматический театр носил имя Горького.

Все большедрамовцы и все товстоноговцы гордились этим именем. Но сразу после смерти Георгия Александровича вокруг заговорили: а кто та­ кой Горький? Пролетарский писатель? Великий?! Да что он сделал для театра? Услышал бы Товстоногов! В этом театре шли «Враги» и «Дости гаев» в постановке Рашевской, «Мещане», «Варвары», «Дачники», «На дне» в постановке самого Товстоногова. Товстоноговские «Мещане» обессмертили имя одного из основателей театра и автора целого пласта В.Стржельчик в детстве В.Стржельчик (2-й справа) с товарищами по студии БДТ (З-й слева -- С.Свистунов). В.Стржельчик (в центре) на занятиях по военному делу. М.Эдлин, С.Свистунов, А.Климович, В.Стржельчик в спектакле БДТ «Дачники». Фронтовой концерт. Справа В.Стржельчик. Начало 1940-х В роли Стефана Прохазки. В роли Рюи Блаза.

«Под каштанами Праги». 1946 «Рюи Блаз» В.Гюго. В.Кибардина -- Донья Мария Нейбургская, В.Стржельчик Рюи Блаз.

«Рюи Блаз» В.Гюго. В.Стржельчик — Дон Хуан.

Н.Ольхина —Донья Мария.

«Девушка с КУВШИНОМ» Лопе де Веги. Л.Шуваловa. Cередина 1950-x В роли Грига.

«Безымянная звездa» М.Себастьяна. В.Стржельчик. Середина 1950-х В роли Эрнесто Тости.

«Синьор Марио пишет комедию» А.Николаи. Открытка с портретами В.Стржельчика в жизни и в ролях. Н.Ольхина — Лилия Павловна, В.Стржельчик — Цыганов.

«Варвары» М.Горького. Т.Доронина — Надежда Монахова, В.Стржельчик — Цыганов.

«Варвары» М.Горького. В роли Цыганова. «Варвары» М.Горького. В.Стржельчик — Кеннет, В.Полицеймако — Гус.

«Воспоминание о двух понедельниках» А.Миллера. I В роли Репетилова. «Горе от ума» А.Грибоедова. Перед выходом на сцену в спектакле «Горе от ума». С В.Рецептером перед спектаклем «Горе от ума». Фото конца 1960-х В.Стржельчик — Князь, T.Доронина - Груша.

Н.Симонов — Иван Северьянович.

Телеспектакль «Очарованный странник» по повести Н.Лескова. М.Волков, Г.Товстоногов, В.Стржельчик, Е. Копелян на репетиции спектакля «Три сестры». Т.Доронина — Маша.

В.Стржельчик — Кулыгин.

«Три сестры» А.Чехова.

В.Стржельчик — Генерал Епанчин, И.Смоктуновский — Kнязь Мышкин.

«Идиот» по роману Ф.Достоевского (вторая редакция). С С.Юрским в концертном номере.

1960-е В роли Наполеона. Кинофильм «Война и мир». 1966- В роли императора Александра II. Кинофильм «Софья Перовская». С.Юрский — Виктор Франк.

В.Стржельчик — Гpeгори Соломон.

«Цена» А.Миллера. В роли Грегори Соломона.

«Цена» А.Миллера. В роли Грегори Соломона.

«Цена» А. Миллера. В роли Генриха Перси. «Король Генрих IV» У.Шекспира. В.Стржельчик в гриме Рубинштейна. К.Лавров, И.Смоктуновский в гриме Чайковского поздравляют маршала Г.Жукова с днём Победы. 1970) (съёмки кинофильма «Чайковский») В.Стржельчик. 1970-е В cвоей гримуборной в антракте спектакля «Третья стража». Фото М.Призван-Соколова — Текле, В.Стржельчик — Князь Пантиашвили.

«Ханума» А.Цагарели. В.Стржельчик — генерал Ковалевский, Ю.Соломин — поручик Кольцов.

Кинофильм «Адьютант его превосходительства». В.Шукшин, В.Стржельчик, Вс.Кузнецов, Г.Товстоногов, Е.Копелян. В.Стржельчик, Г.Товстоногов, О.Борисов, Е.Копелян, К.Лавров на репетиции спектакля «Три мешка copной пшеницы» по повести В.Тендрякова. М.Данилов — Митрофан, В.Стржельчик — Адриан Фомич.

«Три мешка copной пшеницы» по повести В.Тендрякова. О.Борисов — Кочкарев, Б.Брондуков — Анучкин, В.Талызина — Фекла Ивановна, В.Стржельчик — Яичница, Е.Леонов — Жевакин, С.Крючкова — Агафья Тихоновна. Кинофильм «Женитьба». В.Стржельчик — Шалимов, О.Басилашвили — Басов. «Дачники» М.Горького. В роли Шалимова. «Дачники.» М.Горького. С женой, Л.Шуваловой. В.Стржельчик и И.Заблудовский на репетиции спектакля «Пиквикский клуб» по роману Ч.Диккенса. В роли Cэма Уэллера.

«Пиквикский клуб» пo роману Ч.Диккенса.

Перед спектаклем «Пиквикский клуб». С В.Ковель на гастролях БДТ в ФРГ.

Гамбург. В.Стржельчик и О.Басилашвили.

Конец 1970-х С.Крючкова — Купавина, В.Стржельчик — Беркутов.

«Волки и овцы» А.Островского. Н.Анненков — Жуковский, В.Стржельчик — Туполев.

Кинофильм «Поэма о крыльях». К.Лавров — Алексей Артамонов, В.Стржельчик — Илья Артамонов, А.Толубеев — Никита Артамонов. Телеспектакль «Дело Артамоновых» по роману М.Горького. С.Розенцвейг, Г.Товстоногов и В.Стржельчик на гастролях БДТ в Аргентине. В 1-м ряду В.Стржельчик, 3. Шарко, И.Заблудовский;

во 2-м ряду Л.Макарова, Г.Суханов, Г.Товстоногов, К.Лавров;

в 3-м ряду В.Рецептер, И.Пальму, Ю.Аксенов, Вс.Кузнецов.

Гастроли БДТ в Японии, А.Толубеев, А.Шкомова, В.Караваев, В.Стржельчик, О.Борисов. Ю.Демич - Моцарт, В.Стржельчик - Сальери.

«Амадеус» П.Шеффера. В роли Сальери.

«Амадеус» П.Шеффера. Е.Попова— Констанция Вебер, В.Стржельчик — Сальери.

«Амадеус» П.Шеффера. В.Стржельчик и Л.Макарова. Начало 1980-х Л.Шувалова, В.Стржельчик, Ю.Аксенов, Т.Лебедева на банкете по поводу семидесятилетия Г.Товстоногова. Е.Попова, Е.Лебедев и В.Стржельчик на съёмках телепередачи «Новый год с БДТ». В роли Городулина.

«На всякого мудреца довольно простоты» А.Островского. Э.Попова — Турусина, В.Стржельчик — Городулин.

«На всякого мудреца довольно простоты» А.Островского. Стржельчик. Начало 1980-х А.Фрейндлих — Бобби Митчелл, В.Стржельчик — Барни Кэшмен.

«Этот пылкий влюбленный» Н.Саймона. А.Фрейндлих — Бобби Митчелл, В.Стржельчик — Барни Кэшмен.

«Этот пылкий влюбленный» Н.Саймона. В.Стржельчик — Барни Кэшмен.

«Этот пылкий влюбленный» Н.Саймона. В.Стржельчик — Актёр. Е.Лебедев — Лука. «На дне» М.Горького. В.Стржельчик — Актёр.

Г.Богачёв — Васька Пепел.

«На дне» М.Горького. На Карельском перешейке. 1980-е Г.Товстоногов и труппа БДТ поздравляют В.Стржельчика с 50-летием работы в театре.

В.Стржельчик — председатель Ленинградского отделения Союза театральных деятелей.

В роли Паскуале Лойяконо.

«Призраки» Э.Де Филиппо. Вс.Кузнецов — Раффаэле, В.Стржельчик — Паскуале Лойяконо.

«Призраки» Э.Де Филиппо. С А.Фрейндлих. Начало 1990-х В.Стржельчик, Т. Зеньковская и Л.Шувалова. 1992. Израиль О.Попков, М.Волков и В.Стржельчик на репетиции спектакля «Макбет». Гримуборная В.Стржельчика. Фото драматургии. Сколько гастролей было с именем Горького! По всему миру! «История лошади» — спектакль великолепный, но он позже был, он был потом, после «Варваров» и «Мещан», когда уже все знали БДТ.

В 1992 году вместо Горького театру присвоили имя Товстоногова.

Сам голосовал «за». Не сразу, но голосовал. Одни говорили тогда — в угоду времени, другие — в угоду семье, чтобы Евгения Алексеевича не расстраивать, третьи — в светлую память. Истина же для труппы за­ ключалась в том, что она в одночасье осиротела и боялась остаться без прикрытия... хотя бы именем. В другую, маячившую жизнь всем нам поверить было жутко.

ИЗ БЕСЕДЫ С МИХАИЛОМ ВОЛКОВЫМ Зима 1996 года.

БДТ. Гримуборная № Этот человек даже оставил для меня свои вос­ поминания на листках бумаги. Где эти листки сейчас, я сказать не могу. Грешен — затерялись.

Вполне возможно, как и некоторые другие, во время ремонта. Ремонт — это бедствие. Помню только, что они меня не вполне удовлетворили, и мы всё-таки встретились с ним в его гримёр ке, и я стал что-то уточнять. Вот эти уточнения и остались. В них не так много Стржельчика, но много того времени. На мой взгляд, это имеет свою цену, поскольку герои воспоминаний и сами события стре­ мительно отдаляются от нас. И спросить о том, как всё было на самом деле, вскоре будет совсем не у кого. Полк очевидцев, растаяв до взво­ да, до одного солдата, уйдёт в вечность, и последнего похоронят чужие, может быть и с фанфарами, а может быть и кое-как, в спешке, забыв прикрепить табличку, кто здесь лежит...

— Какая черта вашего характера не устраивала Гогу, а может быть, не устроила и Стржельчика, как вы думаете?

— Прямолинейность моя. Иногда резкость. Говорю прямо в лицо. Те­ перь я уже так не делаю. Но раньше... И хотя Товстоногов знал мою цену, но он меня все-таки «макал», потому что я нередко огрызался... Помню, мы репетировали «Пиквикский клуб», репетировал Арье. Это был кош­ мар. Мы ничего не могли сделать, мы топтались на месте. Товстоногов только-только вышел из больницы после операции, а на сцене ставят свет и повторяют одно и то же. Ничего не понять, провал. У вас хоть характер был найден, а в наших сценах с женщинами полный провал. И в какой-то момент я не выдержал и отключился во время прогона. И он закричал:

«Миша, где вы находитесь? Вас же нет на сцене!» На что я ему сказал: «Ге­ оргий Александрович, я устал от этой белиберды». Вы не помните?

— Нет. В этой сцене я не участвую. Наверное, был в гримёрке.

— Сейчас вы вспомните, потому что он возмущённо закричал: «Он устал! Всё, он устал!» Схватил свой пиджак и — «Всё, конец репетиции!» И бросился из зала. Тут на меня набросились сидевшие в зале Эмма Попова и Зинка Шарко: «Как ты мог?!» Я поплёлся в кабинет к Товс­ тоногову, понимая, что всё-таки совершил хамство.

Он сидел в кабинете и пил чай с мёдом. Рядом Дина Шварц. Оба обиженные. Вошёл и сказал: «Георгий Александрович, я, конечно, не прав». — «Да уж, конечно». — «Я прошу вас меня простить. Конечно, я поступил довольно грубо». — «Ну уж действительно грубо». — «Но с другой стороны, Георгий Александрович, мы же ничем не занимались!» Тогда он сказал: «Миша, мне через три дня надо ехать в Финляндию и ставить „Дон Карлос", оперу, понимаете?» — «Вам? Оперу? Вы ког­ да-нибудь ставили?» — «Нет!» — «А как же вы поедете туда?» — «Я уже позвонил Покровскому, всё в порядке. Он мне рассказал, что надо де­ лать». — «А что надо делать?» — «Надо вывести этого героя и, когда он откроет рот, поднять ему одну руку, и пусть поёт, пока не сдохнет, а как закончит, пусть поднимет другую руку. Вот и всё. Финнам всё рав­ но, они будут сидеть и молча это смотреть». И я ему вдруг говорю: «Ну, тогда конечно надо ехать, а мы и тут давайте поднимать и убирать руки, и всё». — «Нет, ну что вы, в самом деле! Ну, мне надо поставить спек­ такль!» — «Раз надо, конечно, ставьте...» И разошлись обиженные.

Через какое-то время вывесили всем на доске объявлений премию.

И всем — двести-триста рублей. Я подошёл, смотрю и глазам не верю:

двадцать рублей. «Ребята, посмотрите, наверное, я ошибся». — «Нет, двадцать рублей!» Это он мне так отомстил. А я их не взял.

Пришла Панна Анисимовна, говорит: «Михаил Давидович, ну мы же не можем закрыть эту ведомость!..» — «А я не буду брать, зачем мне эти подачки? Он же мне сам говорил, что за один выпрыг мой в „Ис­ тории лошади", когда я вылетаю, надо мне платить по десять долларов.

И вдруг двадцать рублей?! Нет, я их не возьму». Как они там дальше решили, я уж и не знаю.

Вскоре мы летим в Польшу самолётом. Я подсел к Дине и шепчу ей:

«Слушай, Дина, как это можно? Грузин, широкая натура, талантливый че­ ловек — и такая мелкая месть, чтобы так меня унизить. Меня он этим уни­ зил? Нет, он себя унизил». Я ей говорил, зная, что она ему всё передаст.

Прилетели. Нас поселили в каком-то прекрасном шведском отеле.

У нас в Ленинграде погода ещё плохая, а там уже всё цвело. После хорошего завтрака Товстоногов вышел и закурил. И увидел меня. Мы ждали автобуса. «Здрасьте, Георгий Александрович...» Он бурчит в от­ вет что-то неразборчивое. «Что?» —«Здрасьте-здрасьте». — «Смотрите, какая погода, какое солнце!» — «Да, солнце прекрасное». Я нагнетаю всё больше и больше. «Посмотрите, на небе ни облачка, нет даже ве­ терка... Мы попали просто в лето». — «Миша, между прочим, вы тогда играли на двадцать рублей!» Вот тут я начал хохотать. Не мог он через что-то переступить. Наши отношения с Георгием Александровичем, должен вам сказать, чем даль­ ше, тем сложнее были. Он мне дал в последний раз роль Коня в «Те­ атре Нерона и Сенеки», и в итоге я ему благодарен за этого коня, по­ тому что прежде я не знал в себе такой муки, которую я вынес, так унижаясь, и вдруг нашёл в этом...

— Сладость определённую...

— Нет. Я нашёл ещё какой-то кусок себя, несчастного человека.

Человека, который живёт, чтобы умереть, понимаете? И иногда я играл неплохо эту роль. Тому подтверждение одна маленькая история.

Помните, у нас в разгаре была карточная система, и даже водку тогда давали на талоны, и крупу тоже... И пришёл я с женой в жилу правление, когда очередь уже спала, взять эти талоны. Сидела там жен­ щина. И когда она меня увидела, вдруг быстро-быстро заговорила:

«Боже мой! Я вчера была на вашем спектакле, как же вы там мучались, господи! Да как же вы себя мучаете! Да как же ваше сердце только терпит всё это! Да сколько слёз вы пролили! Да как же можно?» И выписывает мне и жене два талона на водку... И вдруг: «Я не могу!», бросается и выносит три ящика водки! Она дала за то, что я играл вот так... Мы у неё купили ещё на семь ящиков талонов.

— А я за Нерона получал у себя только по одному талону... Сила искусства!

— Да, представляете? Это было удивительно...

ИЗ БЕСЕДЫ С ЛЮДМИЛОЙ МАКАРОВОЙ 15 марта 1996 года.

Набережная Екатерининского канала, дом — В молодые годы в каких спектаклях вы вместе играли?

— «Благочестивая Марта», «Слуга двух господ»... Собственно гово­ ря, где были танцы, там и мы... две примы... Он брался за всё и мог делать всё, что угодно. И был дружен со всеми — очень компанейский человек!.. Про него все слова уже сказаны...

— Мне не слова нужны, а что-нибудь очень важное или хотя бы крупицы этого.

— Мы были молодые и весёлые. Мы всё время веселились. У нас была удивительно дружная атмосфера в театре. Нас очень любили наши старшие актёры — Казико, Грановская, Софронов, Лариков... Если у кого-то из наших студентов было хоть несколько слов в спектакле, Ва­ силий Яковлевич Софронов приходил смотреть в кулисы. Всегда смот­ рел. Они посвящали нам своё время и делали с нами отрывки. Они все были ответственными людьми и очень следили за нами. И между собой, между молодыми, у нас были очень хорошие отношения. Владик до­ вольно быстро и основательно занял положение актёра и молодого ге­ роя. Правда, я-то считаю его характерным артистом, и в середине жиз­ ни он блестяще доказал это... Однажды в трамвае мне уступил место пожилой мужчина с удивительным лицом. И где-то я уже его виде­ ла — так мне показалось... «Пожалуйста, садитесь...» — «Да что вы!..» — «Садитесь, садитесь, ну что вы! Я — отец Владика Стржельчика...» Он был абсолютным продолжением своего отца — ко всем внимательным и галантным.

— Когда началась его дружба с вашим мужем?

— Как только нас соединили в один дом. Вот тут по-настоящему началось общение домашнее, а не театральное.

— Какой это был год?

— Ух ты! Что ты! Разве я помню?!

— На Бассейной?

— Да. Когда Лавров с семьёй, Юрский с семьёй, Иванов Женя, Стржельчики и мы — пять семей в одном доме. С Владиком и Л юл ей мы жили в одном подъезде, они были этажом выше и часто устраивали по­ сиделки. Сейчас ни манеры этой, ни привычки не стало, но раньше...

После театра ужинали дома все вместе, пели вместе, и было поллитра или не было, не важно. Важно — вместе! И любили все петь, особенно Владик. У него был замечательный слух. Слух был и у Фимы, но с голо­ сом похуже. А петь Фима обожал тоже. И я. Вот мы брали песенник и пели песни. Мотивы-то все знали и помнили, ну а слова — хуже. Совре­ менные песни тех лет. Это, в общем, были комсомольские песни...

Уходили, расставались, Покидая тихий край.

«Ты мне что-нибудь, родная, На прощанье пожелай».

И родная отвечала:

«Я желаю всей душой, Если смерти, то мгновенной, Если раны — небольшой»...

— Это пели?

— И это пели... Перевернем лист — кто первый вспомнит мотив?

Да... Почти игра. И полночи могли сидеть так. Тогда не было маг­ нитофонов, и веселили себя сами. Получалось очень хорошо. Жен­ щины — Зина, Люда и я —переодевались и устраивали маскарады.

Нам эта трепатня доставляла огромное удовольствие. И всё всклад чину: кто кильки принесёт, кто масло и хлеб, кто картошку и огур­ цы... И тогда нам казалось, что мы живём нормально. И собирались часто. Потом переехали в другой дом, и там опять жили вместе и дружно...

— А памятная доска «Здесь жил Копелян» где висит, на каком доме?

— На втором.

— Вы что-нибудь слышали, как Стржельчик познакомился с Люд­ милой Павловной?

— Он привёз Люлю из Сочи. Нашёл в песке прелестную девочку и привёз.

— Вы никогда не ссорились?

— В дружбе всякое бывает. Бывали и недомолвки, и непонимание...

Смешная история приключилась, когда он уже играл Сальери. Я как-то Людочке сказала: «Знаешь, шепни Владику, чтобы он не кричал так».

И Люда на меня очень рассердилась. На весь театр: «Вы все делаете замечания и сбиваете его!» В общем, сцепились. И на следующий день по театру пополз слух, что Шувалова поссорилась с Макаровой. На что Юра Демич хорошо сказал: «Да нет, что вы! Они уже помирились и обменялись бриллиантами!» Все ссоры проходили быстро. Мы действительно часто бывали вместе. Нас как-то и приглашали вместе. Если Владика приглашают, должны и нас. И наоборот. Конечно, мы бывали и недовольны друг другом, но, когда работаешь вместе — всё пустяки... Это особенно теперь понятно стало, когда нет ни того, ни другого. Все наши ца панья и театральные амбиции — всё это ерунда по сравнению с жизнью и смертью. Всё можно выяснить и всё простить... Так и было.

ИЗ БЕСЕДЫ С ТАМАРОЙ ИВАНОВОЙ 15 июня 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Я никогда его ни о чём не просила, но у нас всегда были тёплые человеческие отношения. Когда я курила, часто болела воспалением лёгких и очень кашляла из радиоложи, он в какой-то паузе прибегал:

«Солнышко, это ты кашляешь? Ой, бедненькая, тебе лечиться надо...» Я знаю, что он тоже часто простывал, и он как бы жалел меня всегда, если слышал этот кашель... Ты помнишь, у меня в жизни были непри­ ятности. Была на больничном, вышла на работу, грустная была. И он прибежал в радиоложу в окошечко посмотреть. Ну, мы просто поздо­ ровались, я сидела тихая и понурая, и он так несколько раз глянул на меня и стал говорить, какая плохая погода, какие все грустные...

— Это во время спектакля?

— Перед спектаклем, то есть я-то знаю, что он пришёл на меня посмотреть. Добрый он очень был, понимаешь? Мы ни о чём не гово­ рили. У меня были неприятности, и он знал о неприятностях. Так было несколько раз. Он просто хотел поддержать меня. Вот и всё. Каждый раз при встрече улыбка и доброе слово. Этого так не хватает.

— Его улыбки?

— Да, и доброго слова. Очень не хватает. Я очень скучаю по нему, очень. Для меня его смерть — это смерть очень близкого человека.

— Больше из актёров никто так не относился?

— Нет... Борисов тоже любил подойти на зрителя посмотреть. Иног­ да говорил что-то. Но он был совсем другой человек...

Однажды Владислав Игнатьевич зашёл ко мне в момент, когда пор­ валась плёнка на магнитофоне, и она лентою лежала на полу. И я ему сразу, несколько бестактно: осторожно, плёнка! Он ведь всё понимал и ценил нашу профессию... и с таким выражением произнёс: «Деточка?!» Дескать, мне такие вещи можно не говорить. И мне самой стало не­ ловко. Другой, вероятно, и мог бы наступить случайно, а с ним такого не могло произойти. Ему таких вещей нельзя говорить, потому что он...

Он сам — театр...

— Ты в Петербурге родилась?

— В Донецке. Папа военный был. Его туда после войны послали.

Потом в Кронштадт. Если я в сорок восьмом родилась, то в пятидеся­ том уже была на этой земле. Сейчас в Ломоносове живу.

— Самое приятное воспоминание твоего детства?

— Прогулки с отцом. Я очень любила отца, и летом мы часто хо­ дили с ним гулять в парк. И когда детство своё вспоминаю, я вспоми наю отца. Потом отец был уже болен, лежал в госпитале, и я приходи­ ла к нему, и мы с ним так замечательно беседовали там... А потом мы собирали подснежники. И вот он эти подснежники собирал и давал мне... Всю жизнь помню, как это хорошо было... Осенью, когда он уже намного хуже себя чувствовал, лежал уже, не вставал...

— Он от чего умер?

— Рак лёгких... И он говорил: «Как хорошо, что у тебя свитер тёп­ лый и красивый, обувь у тебя хорошая...» Всё беспокоился, вся ли одеж­ да у меня есть: «Сейчас уже холода начинаются!» Он был очень хороший человек. Детство — это отец, конечно...

ИЗ БЕСЕДЫ С МИХАИЛОМ ВОЛКОВЫМ Зима 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Где вы родились?

— Я родился в Проскурове. Маленький городок на Украине... Но я всё время помню себя или как я на лошади сижу в седле, или я на траве и пахнет яблоками, и тут же катышки этой лошади. И папа меня сейчас возьмёт, и мы поедем опять на какой-то завод или по делу ка­ кому-то... Он хоть и служил в НКВД, не занимался никакими арестами, у него не было даже оружия, ему дали оружие только когда война на­ чалась... Мать была очень красивая, и он до конца дней своих любил её безумно. Он был счастливым человеком. Он всё делал за неё.

— Вы перевезли их сюда потом?

— Они приехали сюда, но им климат, конечно, не подошёл.

— И они в Киеве жили до последнего?

— До последнего.

— Сейчас у вас там никого не осталось?

— Никого.

— А сейчас вернулись бы туда, в Киев?

— Никогда. Больше всего мне всегда импонировала Москва. Но я, конечно, влюбился в Петроград очень... А звали меня в Москву не раз, но тут виновата моя жена. Алла Павловна боялась этого. Мне из Москвы говорят: «Зачем ты тут сидишь? Что ты высиживаешь тут?! Играешь эту хренотень?» Галя Волчек: «Вот же твоя роль! Приезжай». Кваша звонит:

«Ну что ты, в самом деле?» А жена: «Нет-нет-нет, уедем туда и пропадём.

Мы уже не в том возрасте. А если не получится?» Я ей: «Почему если? В Москве совсем другие отношения. Там свои заморочки, но там много театров, тем более что они меня хотят». — «Нет! Нет!» А результат?

— Она вас оставила в Питере, по сути. Терпеть, нести свой крест.

— Да... Ну и конечно, я виноват в своей судьбе сам. Я был грубым, скажем. Меня постоянно задевала даже какая-то мелочь... Вдруг Товсто­ ногов даёт мне какую-то роль с зонтиком. Там играл ещё этот...который уехал потом в Израиль... Юшков! Помните? Вы тоже играли там.

— Ещё бы мне не помнить! Первая моя большая роль в театре!

Спасибо Аксёнову и Гоге... «Жестокие игры» Арбузова. Вы играли там отца героя пьесы...

— Совершенно верно, и я даже из этого говна сделал целую пан­ томиму, помните? Всегда уходил под гром аплодисментов. А всего-то сосредоточился только на Даниловой. Я играл только её...

— Да и Наташа играла замечательно.

— Ну что говорить!

— А что вы показывали на худсовете Георгию Александровичу, ког­ да поступали в театр? Вы в Киеве работали в русском театре?

— Да, в ТЮЗе... Я показывал сцену из ранней пьесы Лермонтова «Странный человек». Играл Арбенина-юношу. Эта пьеса никогда не ставилась... Потом он написал «Маскарад».

Я играл сам, потому что никто из моих партнёрш не пожелал учас­ твовать в показе: «Миша, ты пойми нас, показываешься в БДТ. Все будут думать, что мы тоже показываемся, но не прошли. И нас выгонят из театра». К счастью, Райкин гастролировал в Киеве, и одна из его актрис подыграла мне по книге. А я сыграл кусок монолога из этой пьесы. И меня приняли. Никаких вопросов не задавали. Он сказал просто: «Всё, приезжайте».

Надо отдать ему должное, он умел увидеть что-то хорошее в артис­ те. Помню, когда выпускали «Ещё раз про любовь» Радзинского, у нас была такая актриса Валя Титова. О, это было чудо! Красивая, добрей­ шая...

— Это не та, которая потом вышла замуж за кинорежиссёра Басо­ ва и уехала?

— Совершенно верно. Играла она великолепно. Она не боялась ничего... Играла стюардессу, которую пользуют все, она не верит ни­ кому, и наконец — любовь. И она на глазах вырастала в другое суще­ ство...

Он когда увидел нас, схватил меня за руку, повёл по коридорам и стал кричать: «Вы знаете, что это за артист? Знаете, что он сделал? Вы придите, посмотрите, что он сделал! Какую роль из ничего сделал!» И я ему: «Георгий Александрович, да ну что вы?» Тогда он: «Что — „что вы?!" Ну ладно, плохо... Я говорю — хорошо, он говорит — плохо. Ну пожалуйста, пусть будет плохо!» Потом стала вводиться Таня Доронина. Она пыталась играть лидера.

Я ей сказал: «Таня, ничего не получится. Вы меня любите. Вы! А не я вас.

Вокруг меня сейчас вы должны крутиться, а я буду любить вас потом и терзаться, когда уже вас не будет. Но если вы меня сейчас не полюбите, ничего из этого не выйдет». Она сказала: «Мальчик, что вы понимаете?» — «Таня, какой я мальчик? Мы с вами почти однолетки. На пару лет вы стар­ ше меня. Вы прекрасная актриса. Подумайте...» Потом мы с ней подружи­ лись. Она ни с кем не дружила почти, только со мной и Владиком.

Шёл у нас в очередной раз спектакль «Ещё раз про любовь». В тот вечер в театре был Лоуренс Оливье. И после окончания Оливье с пе­ реводчиком пришёл ко мне в гримёрку и сказал: «Слушайте, вы очень интересно играете. Мне это нравится». Я говорю: «Что вам нравится конкретно?» — «Вы понимаете, вы очень ироничны в этом спектакле, вы ничего всерьёз не принимаете, поэтому ваша неожиданная останов­ ка — он так и сказал — конечно, очень многое сразу открывает. Чело­ век впервые ост ановился, потому что он влюбился».

— Как персонажа вашего звали?

— Электрон Евдокимов... И он пригласил меня сняться в его кар­ тине «Наводчик» в главной роли. Тогдашний министр культуры Фур цева разрешила ему пригласить русского артиста. Сказал, что они сни­ мают в Югославии, потому что там лошади дешевле стоят, и прерии есть, и всё, что нужно.

— Вы снимались?

— Нет. Я пришёл к Гоге: «Я вас прошу, Лоуренс Оливье прислал мне телеграмму — я должен приехать к ним, они меня берут без кино­ проб... Представляете, я имею возможность выйти на международный экран!» Вдруг он мне говорит: «Миша, я не могу вас отпустить. Вы будете играть в спектакле „История лошади"». Я говорю: «Ну отпусти­ те меня! Что там играть? Эту лошадь? Эти пошленькие слова?» А как раз после этого читка была. И я влетел в кабинет разъярённый.

Товстоногов сидел за столом и что-то ел. У него упала ложка от изумления, а я кричу ему: «Из-за этого говна вы меня не пускаете на международный экран?!» А либретто написал Марк Розовский, и там были, как мне показалось тогда, пошловатые куплеты. «Как вы могли, Георгий Александрович, да как же это? Я могу, я хочу выйти на меж­ дународный экран!» А Товстоногов: «Вот если вы сыграете это „говно", вы выйдете на международный экран!» Теперь уже я потерял дар речи и хлопнул дверью. А он мне вслед: «Ни черта не понимаете. Ни черта!

Я вас не пускаю!» И всё.

Ну что? Уходить из театра? Я ведь играю мало... Он мне не давал играть в силу опять же моего характера. Я его раздражал.

Когда уже репетировали «Дядю Ваню», я пришёл к Товстоногову, понимая, что Астрова будет играть Лавров, потому что он сделает ему звезду героя, а «звёздами» тогда заведовал Романов (в то время первый секретарь Ленинградского обкома КПСС. — А.Т.), и к тому же Лав­ ров— прекрасный артист, чего там говорить, это его роль... Прихожу и говорю: «Георгий Александрович, я Молчалина играл в очередь с Лавровым. Дайте мне возможность попробовать во втором составе сыг­ рать Астрова. У меня концепция есть». — «У меня нет времени слушать ваши концепции». — «Дайте мне минуту». — «Минуту? И вы всё рас­ скажете?» — «Да. Ну, минуту, пожалуйста...» И он тут же: «Опять не ходят часы». Тут же начал сбивать меня и уводить в сторону. Я собрал волю в кулак и говорю: «Представьте себе, в длинном балахоне, таком белом плаще, как раньше земские доктора носили, не такие, как у нас сейчас в спектакле, а длинный балахон, громадные сапоги, чтобы по лесам ходить, заросший, пропившийся алкоголик и несчастный чело­ век. И Соня, и все видят его в первом акте именно таким. Но во втором акте он выбритый, в сюртуке, от него пахнет великолепным француз­ ским одеколоном. Ему по его ощущениям лет двадцать».

— Из-за того, что влюбился?

— Да. Ему лет двадцать. Всё в нем живёт и горит. И то, что он ей го­ ворит о лесах, это всё хренотень. Она рядом, и это главное, и она видит огонь и сгорает... А конец — балахон и водка. И всё...» Он выслушал и сказал: «Вы очень талантливый человек, Миша. У вас характер тяжёлый, но вы настоящий актёр. Я не могу этого сделать, понимаете? Я должен получить эту „звезду"». Я ему: «На хрена вам эта звезда?» — Но вы же не вместо Лаврова просились? Вы же дублёром хотели быть?

— Он не мог так разрешить... При этой концепции Лаврову нечего было бы делать...

— Ну, это ещё вопрос... Это не факт.

— Кира — прекрасный артист, но я был моложе и я бы выиграл.

Он всё понял: «Я не могу. Мне нужна звезда». Без Лаврова Товстоногов не получил бы звезду. Романов его ненавидел.

— Звезда, конечно, больше всего нужна была всему театру. Гога прикрывал звездой весь театр. Товстоногов был великий театральный политик, и Кирилл Лавров это тоже прекрасно понимал.

— Но играть-то хотелось...

(Речь шла о звании Героя Социалистического Труда. К званию при­ лагалась звезда с серпом и молотом. В БДТ такую награду успели полу­ чить четыре человека: Лавров, Товстоногов, Лебедев и Стржельчик).

ИЗ БЕСЕДЫ С ЕЛЕНОЙ ПОПОВОЙ 8 октября 1997 года.

БДТ. Гримуборная № — Моё детство?.. Из всех впечатлений я выбрала бы два, одно свя­ зано с родителями, другое с искусством.

С родителями.

Был Новый год. Мне, наверное, лет семь. Отец мой был музыкант, он играл на валторне и ещё, прямо скажем, любил выпить... И вот сидели за новогодним столом мама и папа и мамины с отцом прияте­ ли и провожали старый год. Вдруг, часов в одиннадцать, он встал и куда-то исчез. Нет и нет его. Главное, ничего не сказал. Вдруг расстро­ енный куда-то убежал, и уже двенадцать ночи, а его всё нет! И мама, и приятели стали беспокоиться. Где-то около часа ночи входит и пла­ чет. Мне сейчас сорок один год, но никогда в своей жизни я не виде­ ла больше, чтоб так плакал мужчина. Дико плакал, и мы не могли по­ нять, почему. «Ну что, Ким, скажи, что, что?» А он плачет, захлёбыва­ ется, слёзы льются потоком, плачет и плачет. Наконец выдавил из себя:

«Я потерял свою валторну!» Забыл, видно, что пришёл без неё. Где-то с ней ходил, провожал старый год и потерял. Потом мать говорит: «По­ дожди, Ким, как ты её потерял? Оставил в театре?» И в два часа ночи всей компанией пошли в театр. Валторна стояла в оркестровой комна­ те на своём месте... Мы не были богаты. Валторна стоила громадных денег. Ему на заводе сделали на заказ личную, и это личное и бесцен­ ное, казалось, пропало навсегда.

И ещё одно, связанное с матерью. Мне также было лет семь-шесть...

Или восемь? Отец умер, когда мне было десять... Всё равно была ма­ ленькой.

С точки зрения актёрского восприятия это поразительное впечат­ ление, но тогда же я не была актрисой, а была девочкой.

Отец уходил на работу часов в шесть. Мы заканчивали ужин, ели какой-то винегрет. Шёл лёгкий домашний разговор, и ничего вообще не обещало никакого конфликта. Он нежно поцеловал маму в щёчку, ручку, шейку — всё было полно нежности, которую они не скрывали от меня. Мать молчала, выражение её лица было спокойное, даже весё­ лое. Потом он говорит: «Ну, пока. Я приду в двенадцать ночи». И ушёл, закрыл дверь. Повисла гробовая тишина. А я сидела себе за столом и сидела... И вдруг мать делает шаг, два и — падает на диван. Как под­ кошенная падает и плачет. Плачет, как я потом плакала в её возрасте, когда меня не понимали. Она так рыдала! Как девочка! Закрыв лицо руками, тряслась, и только плечики ходуном ходили. Она такая малень кая вдруг стала. А ей было уже за сорок... Я пропустила этот переход, совершенно фантастический. Они просто говорили ни о чём, а когда он ушёл, она зарыдала. Я поняла, что есть какое-то огромное простран­ ство, которым я не владею, особый мир, какая-то страшная беда, горе и обида у матери, которые она не могла ни показать, ни высказать.

Может быть, именно от того, что он так нежно с ней прощался, воз­ никли какие-то контрапункты, которые вот так неожиданно прояви­ лись, дали о себе знать...

— А светлое что-нибудь?

— Светлое было только одно. Я с детства — сплошная трагедия....

Я очень любила балет и сама хотела быть балериной, но этого не про­ изошло... Тогда было много фильмов-балетов, и показали сразу два балета с Улановой. Их сняли на плёнку, потому что Галина Сергеевна покидала сцену. И были сняты два настоящих художественных филь­ ма — «Жизель» и «Ромео и Джульетта». И когда я впервые увидела Ула­ нову на экране, в балете «Жизель», я сошла с ума от восторга. Я смот­ рела фильм восемь раз. В нём для меня было что-то мистическое и необъяснимое. Ни один спектакль в жизни больше так меня не потря­ сал. «Ромео и Джульетту» я смотрела четыре раза. В кино я ходила исправно, как на работу. Пока в кинотеатре показывали этот фильм, каждый день ходила. В «Октябре» шла «Жизель», а в детском киноте­ атре «Родина» — «Ромео и Джульетта». До сих пор помню свой вос­ торг...

Здесь наша беседа оборвалась. Нас вызвали на сцену...

ИЗ БЕСЕДЫ С МИХАИЛОМ ВОЛКОВЫМ Зима 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — После Стрижа вы с кем-нибудь подружились в театре? Есть ка­ кая-нибудь человеческая привязанность или вы так и остались в гордом одиночестве?

— Нет, так и остался.

— То есть вы сами по себе.

— У нас одно время были очень добрые отношения с Олегом Ба­ силашвили. Даже намечались дружеские, но его, вероятно, тоже раз­ дражал мой характер, и это правильно. Ведь у меня не хватало, Анд рюша, выдержки, такта иногда... Вообще, очень многого... Если гово­ рить по большому счёту, в какой-то степени я и провинциален. Тот же Бас — у него отец был архитектор, а мама великолепный филолог. У меня этого не было. Я только сам. Книги меня спасли. Я бы стал прос­ то бандитом, если бы не книги. И то, что меня взял на свой курс Ам­ вросий Максимилианович Бучма, — это подарок судьбы, удача.

Я кончал Киевский театральный институт. Я — еврей. Ни одного еврея туда не брали, ни одного. Вру, одного взяли, но он воевал, был фронтовик. Я не похож был на еврея. Я не говорил, что я еврей, но и не отказывался.

Товстоногов мне сказал: «Вам надо поменять фамилию, понимае­ те?.. У нас театр называют синагогой. Меня — Гогой. Театр — синаго­ гой. Всё нормально, но я вас прошу — поменяйте...» Я говорю: «Нет, я не буду этого делать». — «Ну я вас очень прошу. Что это меняет?» — «Я с отцом поговорю». Моя фамилия была Вульф. Волк.

Я сказал отцу. Папа говорит: «Ну так возьми фамилию Волков, если ты хочешь в этот театр». — «Папа, это лучший театр в стране. У меня есть шанс играть на сцене этого театра». — «Ну так возьми!» — «Ты не обидишься?» — «Ты же мой сын. Ты всё равно останешься моим сыном.

При чём тут фамилия? Ты всё равно русский человек. Тебе совершен­ но далека культура Украины, ты её любишь, ты её знаешь, но разгова­ риваешь ты на русском языке, работаешь в русском театре...» Отец у меня был большевиком, председателем сельсовета, воевал в Граждан­ скую войну. Он был советский человек.

— Так почему он оказался в НКВД?

— Потому что там набирали.

— Всех расстреляли уже до этого? А потом спохватились, что не­ кому работать?

— Может быть, и расстреляли, я же тогда ничего не знал. Мне было года четыре... Он же был деревенский, и его вначале направили воз­ главить крахмалопаточный завод, и деревенские ему оказали доверие:

«Давыдку мы знаем все, он работяга, он от плуга...» И направили его в какой-то спецотдел.

Я с ним ездил на лошади и всё время помню конский навоз, его запах. Он оставлял меня стеречь лошадь: «Сыночек, ты пока посиди, а я сейчас приду».

— Ваше самое приятное воспоминание детства?

— Свобода. Я был совершенно свободен. Я был в беленьких шта­ нишках, тут у меня был бант... Наш дом. Окна выходили в сад. Это на улице Ленина, самой лучшей улице. Окна выходили на особняк како­ го-то украинского партийного секретаря. Все остальные окна нашего дома были замурованы. Все замурованы! Кроме нашего, потому что отец работал в НКВД. Всех, конечно, проверяли в нашем доме на бла гонадёжность. Помню машину «М-1», кожу, которой она пахла... На­ стоящая кожа... Иногда отец возил нас в воскресенье покататься с ма­ терью или с друзьями...

— Как звали отца и маму?

— Давид Александрович и Анна Моисеевна. У меня был удивитель­ ный отец, а мама очень красивая женщина, но она не знала, что такое любовь, так и не узнала, к сожалению...

— Не очень любила отца?

— Она не умела любить вообще... Отца забрали на фронт на второй день войны. Уходя, отец сказал: «Если что-нибудь случится и ты оста­ нешься один — не дергайся, постарайся выжить. И жди меня. Если меня долго не будет, иди пешком в первую деревню, в городе не оставайся, особенно если мама не возьмёт тебя в госпиталь». Оставил мне денег. Я уже ходил в первый класс, много читал, и друзья звали меня «стариком»...

Мать была медицинский работник, и её тоже сразу мобилизовали. Когда их госпиталь стал полевым, все взяли с собой детей, чтобы не оставлять их в Киеве. Моя мама сказала, что бабушка из деревни приедет и меня заберёт. И оставила меня. Но немцы уже перекрыли всё...

Отец на пару часов появился в Киеве, чтобы достать машины и вывезти ребят своих пехотинцев из окружения. Он меня не застал и рассказывал мне всё позже... Он первым делом залетел в универмаг на Крещатике. Там в подвале сидело всё правительство Украины, и он им сказал: «Что вы тут сидите?! Через два часа немцы будут в городе. Что сидите? Дайте мне машины, мне надо из этого котла увезти людей!» К счастью, он разминулся с военным патрулём генерала Власова, части которого тоже обороняли Киев. Того самого, от которого потом и пош­ ли власовцы. Он и орал: «Ничего не бойтесь! Где этот паникёр? Что это такое?! Мы его сейчас расстреляем!» — Вот вам и ирония судьбы...

— Отец оставил мне только одну бумагу — чтобы я уходил сёлами к Луганску — Ворошиловграду, потому что дядя мой Илья закончил политехнический институт и направлен был в Ворошиловград на рабо­ ту, и написал адрес дяди. Если дяди нет, иди сразу же в детский дом, чтобы не потеряться.

Некоторое время я ещё был в Киеве и видел его при немцах. У них всё работало, даже кино. Это дальше уже начался кошмар. Они выве­ сили приказ, и «заработал» Бабий Яр.

— Что за приказ был?

— Всем евреям с вещами собраться на Подоле. Построиться в ряды для отправки в Польшу, где будут созданы хорошие условия и где они смогут работать, и так далее...

— То есть такой миролюбивый тон?

— Очень. А люди шли как на заклание.

— Многие понимали, что за этим стоит?

— Многие, но многие и не понимали. Мимо булгаковского дома шли ниже, туда, где Куренёвка. А там огромный обвал деревьев и зем­ ли — обрыв. И там стояли немцы с собаками, и слышались уже авто­ матные очереди.

— Это и был Бабий Яр? Так близко от Киева?

— Это в Киеве. У меня были два друга, чуть постарше меня, но они меня слушали, и я им сказал: «Мы уходим». Ребята были украинцы, а я не был похож на еврея, я был белокурый, совершенно белый. И мы пошли. По дороге нам давали поесть. Ночью нас приютили и тоже накормили, не помню уж где. Дошли до военкомата. Были у них пять дней, но там ничего не давали, даже поесть. Им было не до нас. В общем, было страшно. Ребята мои удрали. Удрали, когда нас отдали в детдом.

— А вы дошли до Луганска?

— Дошёл.

— И там не оказалось дяди?

— Дядя оказался. И туда приехали его родственники, и они все уезжали в Куйбышев. Я им был совершенно не нужен. И тем не менее одна из сестёр моей матери, тётя Женя, сказала: «Ну, давай, мы тебя возьмём, но я не знаю, как нам удастся прожить». У неё было два сына.

Я сказал: «Нет, нет, меня не надо брать. Я подожду ещё два дня. Мне отец сказал, чтобы я приехал к вам, вот я и пришёл к вам»... А натер­ пелись по дороге много. Уж до Луганска ехали по железной дороге на одной платформе с речниками. Речная флотилия переезжала... Видели, как моряки насиловали женщин. Женщины были старше их и кричали:

«Дети тут же!» Не могу забыть, как они кричали... Потом они прино­ сили нам на платформу еду. А мы не могли брать еду, мы не могли забыть этот крик, мы поняли, что они нас убьют, потому что мы их совесть. И мы сбежали и дошли пешком до Луганска.

Они уехали, а я остался в Луганске. И однажды открылась калитка, и вошел отец. У него рука была на перевязи. Рана была тяжёлая. Все было сбито — одна кость виднелась, но она гнила. Он сказал: «Меня отпустили подлечиться». А немцы уже подходили к Луганску. И он меня искал. Он знал, что я сделаю так, как он написал.

«У меня, — говорит, — есть десять дней. Я могу тебя отдать в детдом, или мы эти десять дней будем ехать в тыл. А оттуда я через военкомат вернусь на фронт». — «Папа, я хочу, чтобы мы эти десять дней были вместе». Он послушал меня. Устами ребёнка говорила жизнь... И так мы доехали до Бийска. Это Алтайский край. Эшелоны шли быстро.

Навстречу так же быстро с солдатами...

В Бийске наш поезд остановился. А напротив его встал санитарный поезд с теплушками. Отец знал номер маминого госпиталя и спросил, не такой ли это номер. «Да, такой!» — «А Аннушка где?» — «А вон деревянная теплушка, там у них аптека». И они ей крикнули: «Аннуш­ ка!» И она ответила отцу: «Давид!» И они бежали навстречу друг другу, как в кино. Все вылезли из вагонов, плакали и хлопали в ладоши... И стояли, обнявшись, и я возле них.

Дальше отец пошёл в военкомат. А там сидел... Вот что значит — рус­ ский мужик, да ещё сибиряк — он ему добавил ещё пять дней! И пять дней отец был с нами, а потом ушёл.

До Бийска у нас ещё был Свердловск. Мы могли и там погулять, и там он мог меня оставить. Но мы ещё искали маму, хотя не говорили об этом друг другу.

— Они пережили войну без «приключений»? И почему вы решили, что она его не любит?

— В конце войны, уже будучи в Вене, в звании майора, он попал в штрафной батальон. В Вене грузили «особняк». Всё выносили гене­ ралу — одежду, фарфор, статуэтки, картины... С шести утра. Генерал забрал бы весь этот особняк. И в восемь часов вечера отец подошёл и сказал: «Всё, конец. Люди не завтракали и не обедали на вашем объ­ екте, товарищ генерал-лейтенант. Хватит с вас, товарищ генерал!» А тот взял и сорвал с него ордена и погоны. А батька у меня был такой, что залепил ему в морду так, что тот улетел к едрене матери. Батю в штраф­ бат и усмирять бандеровцев. Он после первого ранения больше ни од­ ной пули не получил за всю войну, а бандеровцы ему грудь проби­ ли...

Я нашёл письмо отца, где он писал матери из Западной Украины, когда война уже давно кончилась, чтобы она прислала ему махорки. И я был потрясён: она ответила ему, что надо свои желания соизмерять с возможностями... Человек потерял в боях лёгкое, ему хотелось затя­ нуться настоящей махоркой... «Как ты могла, мать?» — сказал я потом.

И не мог ей этого простить.

ОТ АВТОРА Во время последнего разговора с Михаилом Давидовичем мы гово­ рили очень откровенно. Точнее, он. А я слушал и по его просьбе иног­ да выключал магнитофон. Может быть, он что-то предчувствовал, и ему хотелось, чтобы о нём узнали чуточку больше. Всё, о чём он просил, осталось между нами...

Мы не часто, если не сказать почти не оказывались вместе на сце­ нической площадке нашего театра. Припоминаю «Пиквикский клуб» Диккенса и «Жестокие игры» Арбузова. Да и в этих двух спектаклях не сталкивались в диалогах.

Исключение составил, пожалуй, один из самых близких мне спек­ таклей «Театр времён Нерона и Сенеки». До него я любил только «Пос­ ледний срок» Валентина Распутина. «Нерон» — предпоследний спек­ такль, которого коснулись мысли и рука Товстоногова. Последний был «На дне».

Но в «Нероне» роль сенатора и военачальника, по приказу импе­ ратора ставшего Конём, почти бессловесна. Главная его обязанность была — поддерживать одобрительным ржанием преступные решения тирана. Радзинский не дал коню никаких вразумительных слов. Ржание сквозь слёзы — и только. По иронии судьбы, как признался Михаил Давидович, у него с Эдвардом отношения складывались по-особому.

Насколько я понял, он не мог простить драматургу, что тот увёз Доро­ нину в Москву. Но догадывался ли об этом сам Радзинский, я не знаю.

В любом случае, сомневаюсь, что он писал эту трагическую роль в расчёте на конкретного исполнителя.

Во время репетиций артист Волков очень страдал. И не пригляды­ ваясь, можно было понять, что его личность была унижена таким рас­ пределением. Потом он признался мне, что очень хотел сыграть фило­ софа Сенеку.

За несколько лет до «Нерона», году этак в восемьдесят первом, мы сошлись с ним во время летней военно-шефской поездки по группе советских войск в Германии. На бывшей даче Геринга мы болтали с ним о том о сём, но больше о театре и женщинах, и время от времени он учил меня гимнастике йогов.

Каждый божий вечер мы посещали какой-нибудь гарнизонный клуб, и тут я имел удовольствие видеть, как он замечательно владел эстрадой, этим, право, нелёгким жанром. Потрясающе читал рассказ о военном параде на Красной площади в Москве. Зритель провожал его громом аплодисментов, похожим на артиллерийский салют. Так быва­ ло не только в воинских частях, но и при обычных зрителях. Всех за­ хватывало ненаигранное воодушевление артиста, преисполненного гордостью за нашу родину и нашу великую победу в Отечественной войне.

Его вокальные номера, его «шансон», безусловно, трогал женщин.

Волков «работал» под знаменитого Жака Бреля, и тембр его голоса за вораживал прекрасную половину. В этот вечер мужья ревновали своих жён на законных основаниях.

Помню, как он рассказывал о посещении его, лежавшего в боль­ нице, артистом Стржельчиком, находившимся в соседней клинике по поводу сердечных дел.

Была весна девяносто четвёртого. У одного впереди был год, а у друго­ го семь лет жизни. Они много гуляли и много говорили. Как только захо­ дили в холл, моментально вокруг Стржельчика образовывался целый «га­ рем». Этот немолодой человек, уже не совсем здоровый, вёл себя как без­ упречно здоровый. Он был очень красив. По словам Михаила Давидовича, он красиво ходил, красиво ел, красиво ухаживал. Мне кажется, что Миха­ ил Волков подражал Владиславу Игнатьевичу в этом. Он последние годы тоже старался выглядеть несломленным, но не всегда удавалось...

Когда БДТ был на гастролях в Испании, Волков и Стржельчик час­ то заходили в церковь. Владик говорил Мише: «Ты знаешь, легче ста­ нет». Однажды из какого-то городка они возвращались в Мадрид, ве­ роятно, были вместе со всеми на очередной экскурсии. И проехали какую-то церковь. Дело было к ночи. «Миша, ты устал?» — «Нет». — «Что мы всё ездим, да ездим... Давай подойдем к этой церкви». — «Ко­ нечно, с удовольствием». И они вышли из автобуса, и пошли обратно.

«Мы сейчас уйдем от всех этих мелочей, зайдём в храм, и нам станет легче, мы сразу ближе к Богу станем...» — сказал Стржельчик.

Они всё шли и шли. Дороге не было конца. Путь пешком оказался гораздо длиннее. Тогда они не дошли. Теперь у них есть возможность осилить эту дорогу.

ИЗ БЕСЕДЫ С АЛЕКСАНДРОМ РОЗЕНБАУМОМ 11 мая 1996 года.

Владимирский проспект, дом Розенбаум в городе один — Александр. Мы до­ говаривались о встрече несколько раз: в театре, на улице, на приёме у мэра, столкнувшись слу­ чайно и не случайно... Два занятых человека.

Наконец я в кабинете его офиса. Нам мешает только телефон. Я — в чёрном кожаном кресле.

Он — на чёрном кожаном диване. Между нами только низкий чёрный столик. На столике чай с лимоном — это моё. И чашечка чёрного кофе — это его...

— Ушедший Стржельчик и БДТ шестидесятых-восьмидесятых для меня — символ города, как кораблик Адмиралтейства... Я не рискнул бы его назвать самым ярким, при том количестве яркостей, которое было, но он равноценный бриллиант в короне театра. Жизнь выдерги­ вает их из оправы, кольцо тускнеет.

— Чем он отличался?

— Он у нас барин был. Лавров, Копелян, Луспекаев, Демич — они с другой «социальной печатью». Владислав Игнатьевич всегда был тем, кого не хватало советскому государству, советскому человеку, поэтому все к нему и тянулись. В том числе и я. Всегда играл привлекательных людей, даже если у них была, по тем меркам, «не та биография»...

— Как в «Адъютанте его превосходительства»...

— Как у этого генерала белой армии... Любое его появление — без­ дна обаяния. Всех других мы могли найти в жизни, а он со своими манерами был единственный на моей памяти артист такой породы, и это привлекало к нему зрителей... Да он и в своей жизни нёс этот об­ раз.

Я познакомился с ним в начале восьмидесятых. В 1980-м ушёл из медицины в артисты... значит, в восемьдесят втором или восемьдесят третьем. Мы не могли быть друзьями — он гораздо старше, но под конец его жизни были хорошими знакомыми, для меня это знакомство было почётным. Мне кажется, нас тянуло друг к другу.

— Вы помните, когда его видели до болезни в последний раз?

— До этой трагедии я его видел в Доме актёра. Мы снимались там в «Белом попугае». Это была осень девяносто четвёртого. Насколько понимаю, был тот самый единственный выезд этой программы из Мос­ квы в Петербург. Он уже тогда был с синими губами и очень красным лицом. Я, естественно, ничего не знал о его болезни, но «цианоз но согубного треугольника» как симптом определенной недостаточности я заметил и сказал ему об этом, дескать, давленьице померить надо и вообще последить за собой... Потом я уехал на гастроли. А гастролирую я восемь-девять месяцев в году. И администратор мой Раиса Григорь­ евна, бывшая в очень хороших отношениях с Людмилой Павловной — она возила их с Алисой Фрейндлих на гастроли в Израиль, — вдруг звонит и сообщает о болезни. Я доктор. Мне не привыкать к смерти.

Отношусь к ней нормально, с пониманием, что мы все к ней приходим.

Но когда это случается с людьми, с которыми, кажется, ничего не мо­ жет случиться, с неболеющими...

Помню, мы в Ялте купались в бассейне с Товстоноговым и вели долгие разговоры. Он был уже тяжело болен, но голова — светлая, и я понимал, что он готовил к своей кончине окружающих. К этому относишься с горечью, но, как доктор, я понимал закономерность хода болезни, хода событий. А тут погибает человек, который к это­ му не готовится. Он всегда казался пышущим здоровьем, и его «ги­ пертоническое лицо» принимали за здоровый румянец. Ни у него, ни у окружающих никаких опасений! При этом лощёный и ухожен­ ный...

Когда я появился в Питере, у него как раз было резкое ухудшение, и Раиса Григорьевна сказала: надо помочь, надо съездить в «Дюны» и дать шефский концерт. К Стржельчику и так все относились, в том числе и в «Дюнах», хорошо, но всё-таки лишний раз обратить внима­ ние никогда не помешает. Все мы нужны до той поры, пока мы в работе. Любой блистательный актёр, превратившись в человека, ко­ торому надо постоянно подкладывать судна и утки, перестаёт для са­ нитарок, обожающих народных артистов, быть предметом влюблён­ ности, он начинает им досаждать своей беспомощностью, и никто не хочет лишний раз подложить эту самую утку. Всех надо «подкармли­ вать», хотя бы морально... Вот такой подкормкой и должен был быть мой концерт. И эта подкормка касается не только медицины. Это и наш театрально-концертный мир, и всё кругом в нашей великой стра­ не — либо в «лапу», либо в «душу». К счастью, по отношению к Вла­ диславу Игнатьевичу это не проявилось только потому, что его обо­ жали почти все.

Я тоже не вечен как артист, но мой век популярности ещё позво­ ляет как-то воздействовать на людей, от которых что-то зависит, в час­ тности, в этом конкретном санатории.

— Когда это было?

— Было тепло. Я был в футболочке. Июнь.

— Он никогда не говорил, что какая-нибудь ваша песня ему осо­ бенно нравилась?

— «Вальс-бостон». Мы с ним говорили об этом. Песня и о его мо­ лодости, и о моей.

— Вы заходили к нему?

— И до, и после концерта. Я же приехал к нему!

— Что запомнилось?

— Говорил он уже только: «Да, да, да, да...» Я у многих инсультни­ ков наблюдал это. У одной моей хорошей знакомой мать вот уже двад­ цать лет после инсульта говорит только: «Да-да-да», но в остальном — абсолютно нормальный человек и контактный, всё понимает, на всё реагирует, но оперирует в общении только одним «да». Абсолютно аде­ кватна и коммуникабельна.

— Стало быть, и Владислав Игнатьевич всё понимал?

— Полагаю. До определенного периода...

— Что увидели, когда вошли?

— Сидел на кровати. Людмила Павловна копошилась что-то по хо­ зяйству... Сидел в халате и кушал. Мне кажется, ему там нравилось.

Хорошая, тихая палата. Птички, солнышко, уютно...

— Как он выглядел?

— Как больной человек с нарушением мозгового кровообращения...

Осунувшееся лицо, уже без привычного кока на голове. Никакого ба­ рина.

— Что-нибудь рассказывали ему?

— Что я мог ему сказать?.. Ляля-тополя... И он в ответ только: «Да да-да-да-да...» Гастроли. Погода. Во что одевают. Как кормят. «Фельд­ маршальский разговор» доктора с больным... В этот момент никакого Стржельчика для меня не было. Был больной пациент. Человек, загру­ женный лекарствами.

— Вы его два раза видели?

— Во второй раз в 122-й медсанчасти. Там он уже лежал. В «Дю нах»-то сидел самостоятельно. А здесь надо уже было поднимать, по­ ворачивать. Я и помог его перевернуть. Разговора почти не было. Сам я пару слов мыкнул... По-моему, узнал. От него вышел и сказал себе:

жить ему недолго...

— Необычный вопрос. Самое приятное впечатление детства?

— В пять лет я случайно поджёг дома ёлку. Зажигал свечи... Сгорел пол. Нянька еле затушила. Папа «протянул» ремнём.

— Что ж тут приятного?

— Это запомнилось.

— Как первый страх?

— Пожалуй. Но ярче всего — полёт Гагарина в космос. Вышел на улицу с уроков и вдруг — полно народу, поют, целуются, кричат, об­ нимаются... Всюду транспаранты, тепло, солнечно. Я шёл по Надеж­ динской...

— А самое страшное? Если можете?

— Когда в больнице погибала дочка от анафилактического шока...

Аллергия. Когда ребёнок задыхается, а ты... ничего не можешь сделать.

Я видел катастрофу. Пульс до двухсот двадцати! Периодически прихо­ дила в сознание и кричала: «Папочка, я здесь умру»... Хотелось выбро­ ситься из окна... Слава богу, спасли.

ИЗ БЕСЕДЫ С ГЕННАДИЕМ БОГАЧЁВЫМ 7 июня 1997 года.

Гороховая улица, дом В театре сидим в одной гримёрной, но спиной друг к другу. Связаны если не мыслями, то спектаклями, и если не одним призывом в те­ атр, то принадлежностью к одному поколению.

Помогаем друг другу чем можем и даже сове­ тами, что между коллегами допускается не так часто, как хотелось бы. Доверяем друг другу.

Засиживаемся после спектаклей там же, в гримёрке, где поставили круглый стол и есть кресла. Задерживаемся и не спешим домой не потому, что дом не дорог и некуда или не к кому спешить, а потому что есть о чём поговорить — актёру с актёром, мужчине с мужчиной.

Сегодня вечером последний раз в сезоне отыграли «Пиквикский клуб», на премьере которого в 1978 году в роли Сэма Уэллера выходил Владислав Стржельчик. Спустя несколько лет его сменил в этом кос­ тюме Юра Демич, тоже наш товарищ по гримёрке № 14. Бывший. По коридору за тонкой дверью уже никогда не прошелестит плащ Сальери, а из нашей «кельи» не выпорхнет легкомысленный Моцарт...

Стол сделал Гена. Ножку взяли от вертящегося красного кресла, от­ правленного завхозом в отставку. Крышку принесли с лестничной пло­ щадки общежития во дворе театра. Отмыли и отполировали. Геннадий Петрович придумал конструкцию, и теперь крышка как влитая входит в ножку кресла, и стол у нас вращается, словно колесо рулетки...

Но сегодня сидим у него на кухне, в его доме на Гороховой. Тут почти всё сделано его руками. У него золотые руки. У него дурацкая судьба. Но это его судьба. И она свела нас вместе.

Как изречено в Первом послании к Тимофею святого апостола Пав­ ла, «имея пропитание и одежду, будем довольны тем».

На столе спиртик, редисочка, свеженькие огурчики, лучок, укроп­ чик, икра кабачковая, салатик из свеклы, который он сделал сам, и маринованные огурчики, и помидорчики (насколько я помню, Владис­ лав Игнатьевич любил закусить — поэтому так подробно). Мы, два «старых», заскорузлых и не очень здоровых «мэтра», садимся отметить окончание сезона: у Гены немного-немало двадцать восьмого, у меня — двадцать второго.

Пропуск в БДТ отдел кадров оформил ему 1 марта 1969 года, в этом году, чуть позже, я заканчивал Военно-медицинскую академию имени С.М.Кирова в Ленинграде. Сегодня нам по пятьдесят два года. Мы оба родилась в марте. Между датами нашего появления на свет двадцать с лишним дней. Я — Овен. Он — Рыба. Разница в возрасте даёт ему повод время от времени насмешничать надо мной и проявлять элемен­ ты «дедовщины», но вывести из себя Овна — чрезвычайно трудно.

Возвращаюсь к столу. Рыбы сегодня нет, даже селедки, как, впро­ чем, и барашка, но душистые сардельки уже булькают в кастрюле, ва­ рится картофель в мундире...

— Ну, с окончанием! У меня ещё три спектакля, а тебя — поздрав­ ляю.

— Спасибо, дорогой!

— Давай начнём с тебя, а не со Стржельчика.

— Почему?!

— Потому что ты в том же гнезде, из которого он выпал. И мой первый вопрос: самое раннее воспоминание твоего детства?

— Детства?

— Приятное воспоминание...

— Я помню себя с трёх лет... Рига... Мой день рождения, и папин друг — они оба приехали из Германии, папа там служил после войны — подарил мне деревянную бабочку, которая махала крылышками...

— Игрушку?

— Да. Она была на колёсиках, и тащишь её за палочку, а она машет крылышками. Она казалась мне такой большой и такой красивой!.. Это и стало моим первым потрясением.

— Так что в ней привлекло?

— Яркая! Невероятно яркая, и каким образом — я никак не мог по­ нять — она машет крыльями?! Тащу — и машет! Только не взлетает.

— А когда подрос?

— Тоже приятное?

— Приятное.

— Мы переезжаем. Ещё в сталинские времена, почти в день смер­ ти Сталина. То есть день смерти застал в Риге, а похороны — мы уже были в Ленинграде. Батя мне говорит: «Мы переезжаем в другой город.

Мы будем жить в Питере, на берегу речки, будем ловить с тобой рыбу».

И я — ещё в Риге — рисую себе картину: большая деревня, речка, зелёный берег с маленькими домами... Всё это даже снилось... Кончи­ лось тем, что батя привёз нас всех на угол Измайловского проспекта и Фонтанки в жуткий дом Измайловского полка.

— А что страшное запомнилось?

— В Риге вешали немцев. Мне было три года, и я это помню. При­ чём я это рассказал матери, когда мне уже было порядочно лет. Гово рю: «Мать, ты меня брала на эту жуткую экзекуцию?» Я даже описал всё, что помню. Она говорит: «Точно! Неужели ты помнишь?» — Что помнишь?

— На площади, которая потом стала называться «Красных стрел­ ков», невероятное стечение народа... Тысячи... Тогда заставляли всех военнослужащих и их семьи — жён, детей, близких — выходить и смот­ реть, как вешают эсэсовцев. Это была уже поздняя волна, сорок вось­ мой год, когда вылавливали «лесных братьев» и выявляли их среди военнопленных... И на этой площади... Подогнали грузовики с откры­ тыми бортами, и на них... Все стояли молча. Тихое молчание. Никаких выкриков «Смерть фашистам!». Когда грузовики стали отъезжать и они задергались в петлях, я подумал: что же с дядьками будет дальше?

— С чем ты показывался Георгию Александровичу?

— Отрывок из «Иудушки Головлёва». Играл Иудушку.

— Сам выбрал?

— Да. Кацман сказал, чтобы я приготовил несколько отрывков. Но Георгий Александрович до этого видел меня ещё и в чеховском «Дип­ ломате» и даже работал со мной над этим отрывком перед экзаменами на своём режиссёрском курсе.

— А ты кого играл в «Дипломате»?

— Играл того, который сообщает... Кстати, это тоже уникальная история, потому что мой режиссёр был Урин.

— Володя?!

— В результате этого экзамена он был вынужден покинуть институт, во всяком случае, этот курс... Отрывок не удовлетворял Гогу, и он ска­ зал: «Смотрите!» И начал со мной работать: ставит задачу — я её выпол­ няю, ставит ещё задачу — я опять выполняю... «Ну, видите, он делает, значит, актёр меня понимает. Почему же у вас ничего не получается?» В результате проработал с этим рассказом целое занятие и выстроил его.

Урин получил «неуд», а мне Товстоногов предложил через Кацмана:

«Пусть он к нам покажется». Окрылённый, я и подготовил Иудушку, а вторым отрывком, интуитивно, по контрасту, Петруччо из «Укрощения строптивой». Совершенно разные вещи взял. Что-то там сработало внут­ ри по выбору материала, правильную «политику» избрал — резко харак­ терную роль и несколько героическую.

— Петруччо с Катариной?

— Ага.

— Кто Катарина-то была?

— Ой! Шикарная была! Моя сокурсница. Внешне — копия Доро­ ниной, Танька Игнатова. Это тоже интересная история. Нас взяли вдвоём! И ей говорят: нам бы хотелось восстановить «Сто четыре стра ницы про любовь». Дали Мишу Волкова ей в партнёры и назначили репетиции. У нас шёл ещё этот спектакль. Хотели её сразу ввести. И, представляешь, она на первую же репетицию опоздала, чуть ли не на полтора часа, и Валерьян (Валериан Иванович Михайлов. — А. Т.) го­ ворит: «Что?! Как это может быть?!» А у неё ерунда какая-то... По-мо­ ему, проспала... И ей сказали: «Нам вы не нужны». Сразу же и резко.

Представляешь, как повернулось. И она в результате не стала артисткой.

Я её как-то встретил в Москве ассистенткой на телевидении. Игнатова Таня... Могла бы быть очень хорошей артисткой. Симпатичная... И ничего нельзя было сделать. Когда доложили Гоге, тот: «Что?! Я ей дал профессионального партнёра! Хочу её ввести в спектакль, и она себе такое позволяет?! Нет — всё! Разговор окончен».

— Пожалуй, сейчас это было бы невозможно.

— У Гоги — возможно.

— Последнее время тебя угнетает эта мысль?

— Мысль о том, что иной раз и не хочется совсем говорить о теат­ ре?! Вообще о прошлом, и о нашем театре тоже... И больше всего меня не устраивает эта Гогина «добровольная диктатура».

— Как не устраивает? Наоборот, меня — устраивает!

— Нет, подожди секундочку. Меня тоже, можно сказать, до пос­ леднего момента устраивала. И когда ты сказал, что пора поговорить о Стржельчике и о театре, я стал думать, думать, что тебе сказать, и чем больше я задумывался, тем острее вставал вопрос: а чем мы, наше по­ коление, отличаемся от того поколения — Копеляна, Стржельчика и Лаврова?

— Интересный вопрос.

— Как говорится, не берём мы уровнем таланта. Но мы как бы заняли свою нишу. По всем параметрам — среднее поколение, но что то определённое в нас есть, мы же не «шестёрки»... Я думал-думал и понял: это страшные слова — «добровольная диктатура». Она могла появиться только в нашем жутком тоталитарном обществе. Ведь мы и жили-то в стране с добровольной диктатурой.

— Ну, в общем, да.

— Мы жили и понимали, что Сталин — диктатор, Хрущёв — дурак, Брежнев — маразматик. Так думали о них и молчали — это же добро­ вольная диктатура. Правильно?

— Наверное.

— Но почему-то она нас устраивала? И та и эта.

— И Гогина?

— Гогина тоже, и даже Гогина больше. Против государственно-по­ литической даже говорили, и чем дальше, тем больше. А против Тов стоногова — ни-ни... Против власти и анекдоты рассказывали. Руки «за» поднимали, но не одобряли... А здесь, под носом... Парадокс...

— Но так и есть.

— Так и есть. И кажется, в этой установке добровольной диктатуры есть какой-то страшный порок, который мы сами даже не можем ощу­ тить. И театры наши ведущие... Мы считаем репертуарный театр рус­ ским достижением, но это жуткий анахронизм какой-то.

— Думаешь?

— Именно жуткий.

— А Марк Захаров? Рвется к «западному» театру, охотно поддержи­ вает на словах, но сам всю карьеру сделал блестяще именно в государ­ ственном и репертуарном театре, с глубоко продуманным репертуаром.

— Есть исключения, но в принципе это не жизнеспособная струк­ тура. Она должна умереть потихоньку. Большинство репертуарных те­ атров — просто плохие, это что же за достояние такое?.. Так от чего всё зависит?

— От личности. Если хочешь, от диктатора...

— Я бы не назвал Захарова диктатором. Я бы назвал его тем чело­ веком, за которым идёшь, считаешь его учителем. Захаров, может быть, совсем новый тип руководителя...

— А Гога разве был таким уж сильным диктатором? Ему можно было и возражать.

— Он мог в одну секунду уничтожить.

— А разве учителем он не был?

— Был.

-Ну?

— Но в то же время ему нравилось быть и диктатором. И не отри­ цал этого. В результате мы и имеем то, что имеем... Он просто продик­ товал: после меня театра не будет, он должен умереть.

— Может, и прав был?

— Как же это?.. С другой стороны, к чему приводит демократия в театре, мы тоже знаем.

Дзинь-дзинь.

— Речь всё-таки о талантливой диктатуре, и я её предпочитаю вся­ кому другому виду руководства.

— А разве просто руководителем человек не может быть?

— Может. Сейчас у нас Лавров руководитель.

— Нет-нет, он не главный, он не режиссёр.

— И это плохо...

-Да.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЕЛЕНОЙ ПОПОВОЙ Сентябрь 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Он же попал ходячим в «Дюны», передвигался человек, но пос­ ле приступа в конце июня он ни разу больше не встал. В первых числах июля мы все уже приехали из Вятки. Стриж был очень плох, хотя вне­ шне он мог показаться и здоровым — очень вальяжно лежал на крова­ ти, закинув руку за голову, у него был очень осмысленный глаз, прав­ да, оба глаза смотрели по-разному. Один — мудрый, как будто человек знает всё и из другого мира смотрит на нас, на «муравьёв», а другой — с какой-то хитрецой. К тому же он мог улыбаться на какие-то вещи...

Я вошла и ничего не могу с собой поделать, просто фонтаном слё­ зы льются, и всё. Он даже как-то расстроился. Ну, я плачу, волосами прикрылась, так он рукой своей, которая и раньше была очень сильной и которую без конца демонстрировал, и если уж цеплялся, держался крепко, — стал пожимать мне руку, чтобы я успокоилась. Я ему стала что-то говорить, какие-то фамилии называть, и он будто что-то вспо­ минал, пытался улыбнуться. Я старалась говорить медленно, спокойно и доходчиво... Владик периодически отключался, задрёмывал. Просы­ пался и смотрел — не ушли ли.

Минут сорок возле него сидела, и он всё руку мою крепко держал.

И когда я сказала: «Вы положите руку-то, тяжело держать!», он опять резко её подхватил, в смысле — не отдам! И держал, и держал... Моро­ женое с большим удовольствием ел. Правда, сам уже не мог ложку поднести, даже здоровой рукой.

Самое страшное — увидеть, что Владик может быть таким безза­ щитным как мужчина. Этот импозантный человек всегда носил маску супермужчины. А сейчас он этого не может, прикрыться ему нечем. Он совершенно обнажённый лежит — не в смысле голый, а обнажённое существо человеческое.

Я в жизни не видела у него таких серьёзных глаз. Он играл роман­ тические роли, переживал на сцене, страдал, он много думал, но таких глаз я у Владика не видела никогда.

— Ты его Владиком называла?

— У меня были с ним странные отношения. Иногда на «ты», иног­ да на «вы», Владислав Игнатьевич, иногда Владик. В зависимости от ситуации...

Конечно реальность и наша фантазия — совершенно разные вещи.

Почему так дико страдает человек? Почему он так одинок, при том что все рядом? Одинок смертельно, тотально и беспросветно.

— Потому что он лишен возможности общения.

— Да, что бы он ни хотел, он не может свои мысли выразить. А если и пытался раньше выразить жестами и «мычанием», то теперь ус­ тал. Устал быть получеловеком, лишённым жизни и общения с людьми.

Что он надумал за всё это время? Упаси бог кому-нибудь всю эту тще­ ту жизненную познать в таком страшном обличье.

Когда дни его сочтены — мы с Люлей говорили об этом, — зачем он так долго мучается? Я просто по себе знаю: когда мне какие-то сны снятся, я не понимаю, то ли это сон, то ли явь. Откуда этот кошмар?

Проснёшься и долго не понимаешь, где ты и где реальная жизнь. Там или здесь?! Не физическая боль мучает во сне страшном, а какая-то психологическая зависимость от кого-то или от чего-то...

— Обычно от судьбы.

— И когда пытаешься познать неизведанное — вот это страх. И Владик познавал всё это в одиночестве.

Он существовал, у него функционировали все органы. Сердце было здоровое... Я Люле сказала, наверное, глупые слова: пока, мол, места для него нет, не освободилось, с вакансиями плохо.

— Вероятно, он психологически раньше стал умирать. С того мо­ мента, когда произнёс в гардеробе: «Я сегодня пришёл в этот театр в последний раз».

— Да, да. Зина, наша медсестра, рассказывала: «Он разволновался очень. Поворачиваюсь к нему со шприцом укол сделать, а он сидит и плачет: „Людочка, я в этом театре сегодня последний день"». И он долго боролся против своей гибели.

ИЗ БЕСЕДЫ С ТАМАРОЙ ИВАНОВОЙ 15 июня 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Я говорила: когда меня взяли в театр, я печатала на машинке.

— Хорошо печатаешь?

— Когда-то. Нас же учили в школе. Учили делопроизводству, сте­ нографии, машинописи... Как-то принёс Владислав Игнатьевич хал турку, попросил напечатать. Они тогда с Эмилией Анатольевной По­ повой «Макбета» хотели на телевидении делать.

— Давно это было?

— Очень давно. Лет двадцать пять назад или чуть больше.

— О господи! Он хотел играть Макбета?!

— И вот он мне принёс, и я печатала. Я к нему прибегала иногда.

Мы заранее договаривались... Ещё «Горе от ума» спектакль шёл... И в выходные дни приходила печатать. Что-то мне было непонятно, что-то зачёркнуто, и он мне объяснял, что печатать, что нет.

— С каким режиссёром, не помнишь?

— Нет, этого я не помню.

— И там много действующих лиц было убрано, да?

— Там очень много вычеркнуто было всего.

ИЗ БЕСЕДЫ С ГЕННАДИЕМ БОГАЧЁВЫМ 7 июня 1997 года.

Гороховая улица, дом Уже больше часа мы за столом. И не говорим о будущем. Мы всё о прошлом. Богачёв продолжает:

— Я себя ловил на том, особенно в первые годы, что, когда Георгий Александрович шёл по коридору, я старался смыться из прохода, я не хотел с ним встречаться, я его боялся. Его же боялись!

— И я уходил в сторону...

— Помню, когда Михаил Васильевич Иванов, уже заслуженный артист, выходил на сцену, у него... вот так... руки тряслись.

— Если Гога смотрел...

— Да... Ответственность замечательна, но не до такой же степени боязни. Могут дрожать руки, но от творческого волнения, а не от того, что тебя вот-вот выгонят... Были и случаи, когда он оскорблял людей, когда кричал на репетиции: «Барабан!» — Ты его, Гена, и сейчас боишься. Так понизил голос...

— Да? Тихо сказал?

-Да.

— До последнего дня боялся. Хотя иногда был с ним не согласен, и ничего. Похоже, он даже любил людей, которые не соглашались...

— По делу... Давай выпьем?

— Давай.

Дзинь-дзинь.

— Мы всё почему-то не о Стриже говорим, а о Гоге.

— Ничего, ничего. Может быть, он тоже испытывал нечто подоб­ ное...

— Я про Гогу это не сразу понял. И не то что когда понял, стал возражать... Может быть, я уже каким-то образом созрел как актёр... и мог позволить себе... Однажды произошла пренеприятнейшая история.

На Малой сцене вышел спектакль, который мне не понравился, — «Сад без земли».

— Был такой. Егоров, по-моему, ставил. Мне нравился...

— Я ещё не был членом худсовета. Я просто вышел и сказал: мне не нравится это дело.

— На собрании?

— Нет, в кулуарах.

— А, ну-ну...

— И кто-то ему донёс. Это, кстати, сопутствует диктатуре, и в нашем театре тоже. У нас всё это было. «Стучали»... И мне звонит домой Мар латова: «Срочно к Георгию Александровичу, вас Георгий Александро­ вич чего-то очень срочно требует». Я прибегаю, и он как стал на меня орать! «Какое вы имеете право?! Вы — мой единомышленник! Почему же вы ходите по коридорам и говорите, что вам не нравится спектакль?!» Я ему: «Простите...» А он: «Почему?!» Тут я и взорвался: «Единомыш­ ленник — не значит, что я должен молчать и скрывать своё мнение!

Во-первых, от моего мнения ничего не зависит, во-вторых, я имею право высказывать его публично. Я его имею!» — «Вы должны были прийти ко мне и сказать об этом, а ходить по коридорам и заявлять, что вам не нравится спектакль, вы не имеете право, если вы едино­ мышленник!» — Интересная позиция.

— Понимаешь?.. Вот страшно!.. Порой он не терпел другие мнения и других режиссёров в театре. От этого и Юрский ушёл, в очень боль­ шой степени. Я этого не понимаю. Если ты уж настолько талантлив, почему же не позволить кому-то ещё быть рядом с тобой? Боишься соревнования?

— Соревнование в одном театре, наверное, и не нужно...

— Неужели страшно, что кто-то станет по другую сторону лагеря?

Не думаю... Не думаю, что какие-то лагеря его страшили, что кто-то будет против него...

— Ты помнишь, Гена, как Борисов открыто перешёл на сторону Льва Додина во время репетиции «Кроткой» Достоевского? Не очень лестно отзывался о Гоге и очень громко.

— Я думаю, он тогда предал Товстоногова. В этой ситуации он — предатель. Я же помню, какой Борисов был, когда пришёл. Ноль. И только потом, спустя время, сыграл «Генриха IV».

— И «Общественное мнение»...

— «Мнение» было гораздо позже — в семидесятом. А «Генрих» — в шестьдесят девятом, и до него репетировал Рецептер... А до этого ещё разговоры доходили, что Борисов сказал: «Всё, больше не могу! Ухожу.

В Киеве играл всё, в кино снимался, а здесь я — никто». И вдруг пош­ ла волна, волна, волна, и он стал суперзнаменитым... И на него Гога потратил часть жизни, не один год! А тот его просто бросил. Его нельзя было в то время бросать. Все уже понимали, что Георгий Александро­ вич — больной человек. А Борисов тогда был главный актёр. Нельзя было так поступать, и его оправдания, что, дескать, в Москву из-за сына, у него там работа, всерьёз никто не принимал...

— Да... Помянем...

Помянули Олега Ивановича Борисова.

— Скажи, а Стржельчик мог возражать Гоге?

— Я бы так ответил: он был дисциплинированный артист.

— А ты что — не дисциплинированный?

— Секундочку... Он был дисциплинированный артист, и артист ста­ рой школы, и всегда прежде всего старался выполнить то, что просил Товстоногов, что просил режиссёр. Этого качества подчас не хватает молодым, когда, не понимая или не умея выполнить задание режиссё­ ра, они начинают спорить, уходить в дебри замысловатых рассуждений, вместо того чтобы взять и сделать, и доказать, что прав он, актёр.

Стржельчик выполнял, а потом мог сказать: «А теперь, Георгий Алек­ сандрович, посмотрите, я могу ещё и так... Простите, я всё-таки, по­ кажу свой вариант». Но Стриж всегда пытался выполнить именно то, что просил Товстоногов. Если и были возражения, то это чисто рабочие моменты. Не помню ни одного скандала на репетициях.

— А ты сам часто работал со Стрижом?

— Да-а, фактически мой первый ввод в спектакль, да ещё со сло­ вами, состоялся именно при нём. «Правду! Ничего, кроме правды!», семидесятый год.

— И у вас был диалог?

— Диалога не было, но были реакции. Он же был главный, а мы сидели рядом с ним, я там через два человека сидел...

— Он играл прокурора?

— Да, того, кто затеял весь этот процесс, а мы сидели как судьи, поэтому он всё время обращался к нам — за пониманием и подде­ ржкой.

— А потом что было?

— Сразу же «Ханума»... Нет... Перед этим играл без Стржельчика в «Валентин и Валентине», семьдесят второй год — «Ханума», потом «Тре­ тья стража». Я там играл во многих эпизодах, но в диалог не вступал.

И в «Дачниках», и в «Генрихе» вместе ходили по сцене, но и словом не обмолвились. Всё параллельно...

— Что можешь сказать о «Закате»? О его работе? Почему она не получилась? Он не мог работать самостоятельно, без режиссёра? Рас­ терялся после смерти Товстоногова?

— Дело в том, что он из тех артистов, кому надо ставить очень чёткую задачу, и надо было помочь найти ключик к роли. Воронцову это оказалось не по силам. В отличие...

— В отличие?

—...от Розы Сироты в «Цене», там ему помогли, и получилось что то непостижимое и уникальное. Сирота и Товстоногов...

—...сказали ему заветное слово...

— Сказали. Он всё-таки артист, которого иногда «заносило», он иногда не очень видел себя со стороны, понимаешь?

— Чего ж не понять? И меня заносит.

— Иногда он переоценивал одни свои качества и недооценивал другие, и задача режиссёра была одна — тихо шепнуть: «Слава, Слава, не геройствуй, не надо здесь Рюи Блаза, здесь попроще...» — А эта его роль в «Закате»?..

— По большому счёту, мне кажется, не очень... Это же просто че­ ловек... В Соломоне — шарм! Определённый аристократизм даже. А у Бабеля — кучер. У Владислава Игнатьевича слишком «голубая» кровь для кучера, для этой породы... Помню, он в пушкинской «Русалке» репетировал, и я тоже... в постановке Рецептера на Малой сцене...

— И кого же он играл?

— Да по-моему, Мельника. Ну — опера! Красивым голосом, стат­ ный... Ещё тогда я не мог отделаться от мысли, что надо снять с него «оперу». У него лучше получались благородные роли, и, что замеча­ тельно, у него такое было хорошее чувство юмора, что он мог и «раздеть» этого благородного человека, как грузинского князя в «Хануме», на­ пример, показать его смешные стороны. Но «конёк» его всё равно бла­ городство.

— А «Три мешка сорной пшеницы» помнишь?

— Адриана? Да-да... Но тоже был немножко Сусанин такой... Хо­ рошо это делал, но немножко благообразный, чуть святой был, иконо­ писный. «Земли» не было, грубо говоря.

— А как партнёр в чём запомнился? В «Призраках»?

— Нет, «Ханума»! Это, во-первых, первая моя значительная встре­ ча с большим мастером на сцене, потому что в «Валентин и Валентине» моими партнёрами были одногодки, одного призыва, что называется.

Чего их бояться? У кого получилось — у того и получилось. А тут я сразу попал в команду асов. Представляешь, да? Копелян, Стржельчик, Макарова, Трофимов, Кузнецов. И нас с Ленкой Алексеевой бросили в эту мощь, в эту стаю. И вдруг как партнёр он оказался тоже моего «призыва». Он со мной работал, как я с тобой работаю, как будто од­ ногодки, как с Юрой Демичем или с Леной Поповой. Работали абсо лютно на равных. Владислав Игнатьевич ни разу не показал мне «моё место» — это потрясающе, это главное, что я запомнил.

— Вообще он кому-нибудь когда-нибудь показывал «место»?

— Нет. Он, естественно, не терпел разгильдяйства и хамства, но как партнёр всегда был на равных. Правда, был очень требовательный и своей требовательностью заставлял и других быть такими же требова­ тельными к самим себе... Лишнего не позволял на сцене ни себе, ни другим. Он был из т о г о Большого драматического театра.

— И наверное, выкладывался всё время?

— Всегда. На репетициях тоже. А иной раз ведь очень сложно най­ ти жанр...

— И в «Хануме» не сразу нашли?

— Не сразу. История достаточно простая и водевильная, но смеш­ но становится только тогда, когда играют всерьёз. И в результате ока­ зывается, что там заложена и высокая лирика... Это его стихия была.

— Да, купался в этом...

Дзинъ-дзинъ.

— Он вообще незлобивый человек был.

— Ты знаешь... Разгильдяйства и пьянства на работе не выносил и помнил, если кто-то пришёл на спектакль «поддатым». Он очень резко с ними разговаривал, особенно с людьми попроще... С Деми чем — своя история, и тут Бог судья. А так — не прощал... Я заме­ тил — он всегда был руководителем в спектакле. Всегда брал на себя эту миссию и не стеснялся этого, и вёл уж себя так, чтобы комар носа не подточил. И атмосфера при Стржельчике была такая, что ничего предосудительного себе позволить было нельзя — не дай бог! Не го­ воря о том, как он относился к внешнему виду артистов и особенно артисток. По легенде он однажды произнёс такую фразу: если я вижу, что у артистки на чулке шов сзади кривой — она для меня уже не женщина. Вот так — не женщина, потому что стрелка на чулке не прямая, а она позволила себе выйти в люди! Рубашку несвежую надел?!

Мы привыкли видеть его в свежайшей и накрахмаленной сорочке. Он таким образом поддерживал театр. Думал не только о себе, о своём имидже, и в этом смысле помогал Гоге. Костюм, одеколон, носки, ботинки и носовой платочек — это вызывало восхищение, и хотелось ему подражать. Не зависть, а именно желание подражать. Он ощущал себя мужчиной. И всем своим видом показывал это... Вызывал вос­ хищение! И когда я увидел его, бедного «партизана» с перебинтован­ ной головой, и этот его взгляд: ну, ребята, ну, скажите мне, я поп­ равлюсь?! Там, в его зрачке было так много вопросов! Что же проис­ ходит? Да как же это?..

— У тебя нет ощущения, что прошло полтора года — и забыт? А тем, кто помоложе, был он, не был — всё равно...

— Когда Копелян умер, я думал, театр рухнет. Как это — без Ко пеляна? А когда стали вспоминать, в каких спектаклях он занят, ока­ залось — раз, два и всё. Но он был такой артист, что казалось, он во всех спектаклях...

— Всё собой занимал?

— Да... В один спектакль быстро ввели, в другом быстро заменили.

Это были не Копеляны, но это были достойные вводы. Сняли только один спектакль — «Третью стражу»...

— Помянем...

— Давай.

Помянули Ефима Захаровича Копеляна.

— Вот я думаю, Андрей, чем мы отличаемся от того поколения?

— Тем, что труба потоньше и дымок пожиже. Тем и отличаемся, что у нас нет Гоги, больше ничем.

— Ты думаешь?

— Есть и какие-то исторические отличия. Например, нет чувства такого страха в самом обществе. Мы вышли из «режима». У нас лучше материальные условия, чем у них были.

— Ну, не скажи...

— Да у нас с тобой?!

— Не-е-ет, Андрюша, к сожалению, нет. Не могу с тобой согла­ ситься. Они материально были абсолютно независимыми людьми...

— Да? Гога не подпишет — и никто не повысит.

— Я о другой независимости. По достижении опыта и своих вершин их зарплата позволяла им быть независимыми.

— Может, талант? Да? Ты хочешь сказать, что мы хуже?

— Конечно!

— Ладно, оставим в покое общество. Может, и победнели. Давай о театре. У нас есть глава, который сам не претендует на этот крест. Он исполняет волю коллектива. Но худсовет, в который, кстати, входим и мы с тобой, бесконечно говорит о продолжении традиций Георгия Алек­ сандровича. А бесконечно нельзя. Товстоногов был и стратег, и тактик, и сам уже предложил бы что-то новое, это при том, что все уже стали забывать и хорошее старое...

— Да, я помню, как Стржельчик рассказывал о «стариках», как он в своё время говорил: «Я помню Юрьева! Я помню Ларикова и Софро­ нова, и я, мальчишка, к ним на цыпочках подходил. Какие они были!..» Они иногда, видя, что он голодает, угощали его бутербродом, покупа­ ли пиво. Это было счастье — «старик» угостил! То есть у его поколения такой пиетет был к старикам. У Стрижа, у Копеляна и других... И ког­ да я пришёл в театр, у меня это тоже было! Юрский мне как-то вдруг предложил: «Ген, давай на „ты" перейдем?» Я говорю: «Я не могу... Я не могу!» — «Почему?!» — «Не могу. Вы учитель, а как я, ученик, могу называть вас на „ты"?» С моей стороны, поверь, это не было подха­ лимством. Я не мог «тыкать».

— Ты о том, что идущие за нами... Что мы для них?.. А если и в самом деле мы не представляем для них художественной ценности?..

— Я об этом и задумываюсь...

—...без ложной скромности.

— Да, Андрюша, может быть, в этом всё дело!

— Значит, вопрос в том, кто мы и что мы сами. И неча на зеркало пенять... Ну, поехали!..

— Поехали!

— На посошок.

— На посошок.

ИЗ БЕСЕДЫ С ВАЛЕНТИНОЙ НИКОЛАЕВОЙ 24 декабря 1995 года.

БДТ. Гримуборная № — На одной машине ехали?

— Да. Люля, Владик, Лавров и я.

— У него ещё не было машины?

— Не-ет! Они позднее купили — Копелян, Стржельчик... Тогда ни у кого не было. Только у нас. Молодые артисты, приехали на «москви­ че» из Киева в пятьдесят пятом году сюда. На нас смотрели с восхищением и... Ну! Машина!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.