WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |

«К 90-летию со дня рождения народного артиста СССР В. И. Стржельчика Санкт - Петербург 2011 год Когда я поселился в этом доме, мне говорили, что здесь водятся призраки, но я не ...»

-- [ Страница 3 ] --

— Нет, прохладную. Душ в основном. Потом натянет какой-нибудь спортивный костюм и ходит... Но минуты эти были так редки, и имен­ но в эти минуты был очень неорганизован, и организовать его было очень трудно. В эти моменты я подчиняла всю жизнь только ему. Всё — как хочет он.

— И в этой расслабленности что он делал?

— Телевизор. Масса газет. Иногда даже смеялась: что можно прочи­ тать в десяти газетах? Одно и то же пишут! На что он: «Ты этого не пой­ мёшь». Штудировал сверху донизу. Ну и, уже сказала, книги и музыка.

— Читающий был человек?

— Да. Да. Во всяком случае, классику знал смолоду. И мы рано начали собирать книги. Всегда выписывали журналы — «Новый мир», «Иностранную литературу», «Москву». Всё новое прочитывалось.

— Не в обиду ему будет сказано, но слышал мнение, что литера­ турные вкусы прививали вы и библиотеку составляли вы, то есть ли­ дерство было за вами.

— Конечно. Ему иногда попросту было некогда, и он просил: «Про­ читай вот это и расскажешь». Это было.

— А какие пластинки он собирал?

— Были помоложе — были пластинки, а потом пошли записи.

— Какую музыку любил?

— Классику.

— Каким композиторам отдавал предпочтение?

— Предпочтений не знаю. Всю хорошую музыку! Теноров любил слушать, и у него были хорошие записи. Любил слушать «Реквием» Верди и «Реквием» Моцарта. Баха любил. Часто ходил в оперу и не забывал оперетту. Короче, всё талантливое, включая эстраду.

Мне, например, он открыл Леонтьева. Однажды пришёл с какого то концерта: «Появился мальчик. По-моему, очень талантливый». А Леонтьев тогда только-только начинался, и как-то мы увидели его по телевидению: «Вот! Вот! Вот! Он!» Владик хорошо чувствовал всё та­ лантливое, неординарное. Человек он был музыкальный.

— Учился в музыкальной школе?

— Учился, но очень мало. По классу скрипки. Но был лодырь — бро­ сил, не для него оказалось. Мальчиком пел в детском хоре при Капел­ ле. В школьные годы — драмкружок.

— А что вообще он рассказывал вам о детстве?

— Мало. Что мама его работала в Эрмитаже, но кем — я не знаю.

Может быть, и смотрительницей. И с детства он ходил в Эрмитаж, при­ бегал к маме на работу и болтался по этим залам... Рассказывал, что в доме всегда витал страх, чтобы не арестовали отца. В их доме всех поля­ ков арестовывали, но, видно, отец никакого большого поста не занимал — был обыкновенный человек, и ему этот страшный жребий просто не выпал. А волнения в семье по этому поводу были, и даже случались раз­ говоры: а не переменить ли польскую фамилию отца на русскую мамину.

Отец категорически возражал. Знаю, что брат Петя всегда был отличник, а Владик был шалопай в школе. Петя за книжками сидел, а Владик всё больше по улицам бегал. Но подробностей не знаю.

Жили они на улице Гоголя, в сердце Петербурга. Учился в школе на Плеханова (теперь Казанская. — А.Т.). Там, в квартире отца, у него была комната. Туда привёл первую жену. Там родилась дочка. Оттуда пришёл в театр. Когда в его жизни появилась я, мы перебрались в об­ щежитие театра.

— Что рассказывал о студенческих годах?

— Они у него были какие-то рваные. Студия, армия, война, студия, и сразу на четвёртый курс... Короче, учился мало.

— Настоящее образование началось с Товстоногова...

— В общем, да.

ИЗ БЕСЕДЫ С ДИНОЙ ШВАРЦ 17 февраля 1996 года.

БДТ. Кабинет заведующего литературной частью Сижу напротив Дины Морисовны Шварц. Подпольная кличка — Бабушка русского банкета. На протяжении десятилетий — правая рука Товстоногова и репертуарный мозг театра. Несёт «уголовную» ответ­ ственность за все победы и поражения. На старом диванчике в её ка­ морке сиживали начиная с 1956 года практически все писавшие для театра современники: Володин, Радзинский, Розов, Арбузов, Симонов, Гельман, Тендряков, Шукшин, Вампилов, Зо­ рин, Штейн, Распутин, Соколова и Разумов­ ская... Не сидели Горький и Шолохов. Один не дожил. Другой не доехал.

Родилась в один год с Владиславом Игнатьеви­ чем Стржельчиком, в Петрограде. Образова­ ние — высшее. В 1945 году закончила театро­ ведческий факультет Ленинградского театраль­ ного института.

Отец — Шварц Морис Абович. С 1 января 1932 года директор фабрики имени Вилли Мюнценберга, на сегод­ няшний день — объединение «Первомайская заря». Расстрелян в году вместе с восемью товарищами по фабрике. Реабилитирован посмертно.

Мать — Рубина Любовь Израилевна. Медицинская сестра в годы Гражданской войны. В годы построения социализма — домашняя хо­ зяйка. Скончалась в 1950 году.

Дочь — Елена Шварц. Поэт по призванию. В русской поэзии более тридцати лет, половину из них без публикаций. Член союза писателей с 1990 года. Член русского Пен-клуба с 1994 года.

Трудовая деятельность — с 1945 года. 14 апреля 1996 года испол­ нится сорок лет работы в БДТ. Из них тридцать три — с Товстоноговым.

Автор многочисленных публикаций и ряда инсценировок.

Особые приметы — сигарета во рту.

В партии не состояла.

Ценит — преданность театру, талант, юмор и чувство коллективиз­ ма. Любит — театр, Товстоногова, Лаврова. И водку.

— Я, конечно, знала его ещё до прихода в этот театр. Знала, как и многих артистов. В то время я работала в Управлении по делам искусств.

Видела в «Рюи Блазе» и «Девушке с кувшином»...

Поражал своими внешними данными, своей необыкновенной кра­ сотой, отличавшей его от всех молодых артистов. Это была какая-то белая ворона, лорд Фаунтлерой — осанка, лицо, золотистые волосы, улыбка, ямочки на щеках. И от него веяло такой добротой!

Наталья Сергеевна Рашевская, с которой мы дружили, приглашала меня на репетиции, прогоны... Мы тогда проводили в обязательном порядке смотры молодых артистов. С некоторыми я была знакома. Ко пелян, Макарова, Корн — с ними даже встречались в компаниях и вы­ пивали. А он был такой далёкий — только на сцене. Вокруг всегда поклонницы. Настоящий мужчина, в которого влюблялись и который мог влюбляться и любить. Признавал женщин как цариц. Его вечное и излюбленное — «Солнце моё!» Он купался в романтической стихии, в громаде текста и стихах «Рюи Блаза»...

Никогда не забуду: у меня появилась дочка — я ещё здесь, в БДТ, не работала, — и у него родилась дочка. Лена чем-то заболела. Естес­ твенно, я не афишировала это в городе, никому не говорила, что ребё­ нок болен, и вдруг телефонный звонок: «Это говорит артист Большого драматического театра Владислав Стржельчик... Вы знаете, у меня тоже дочка болела. Марине было два с половиной месяца, и мы нашли очень хорошего врача. Вот его телефон. Пожалуйста, обратитесь к нему от моего имени, и он посмотрит вашу девочку». Я просто заплакала. «Вла­ дислав Игнатьевич, откуда вы узнали?!» — «Это совершенно не важно!» И повесил трубку. Я позвонила... Тогда, в сорок восьмом году, я ещё не думала, что буду работать в БДТ.

ИЗ БЕСЕДЫ С ТАТЬЯНОЙ ДОРОНИНОЙ 26 февраля 1996 года.

Гостиница «Санкт-Петербург», номер — Когда у него был юбилей — шестьдесят лет, он заранее прислал приглашение, звонил в театр и домой. Ему безумно хотелось, чтобы мы обязательно сыграли вдвоём.

— Да-да, вы тогда вышли на сцену в красной шали. Море аплодис­ ментов, и долго. Играли из «Варваров».

— Да... Он безумно волновался по этому поводу. Для него это был знак. До того, как пришёл Георгий Александрович, ведь он играл «Де­ вушку с кувшином». Девушкой была Нина Ольхина, а он Дон Хуан, и текст звучал примерно следующий. Громко через всю сцену: «Исабель, куда спешишь?», а та так же громко посылала в даль: «За любовным объясненьем», держа на плече картонный кувшин. Это было чудовищ­ но. Потому что в зале народу сидело... Ох! В партере сидели собранные со всех ярусов. У меня самой был куплен билет на третий ярус, и я тоже спустилась вниз. Это до прихода Георгия Александровича. Сотня зрителей. Всё, больше никого. Потом чуть-чуть побольше. Полпартера, когда играли «Рюи Блаза», тоже ещё до прихода. Играл ещё Игорь Гор­ бачев, играла Кибардина. Они были в очень красивых костюмах, но смотреть было почти некому...

Что сделал Товстоногов?! Он сделал блистательную, гениальную ро­ кировку. Потому что если Фимочка Копелян до прихода Товстоногова играл роли только характерные, то далее, в «Марио», Георгий Александ­ рович ставит Копеляна в центре, точно даёт ему направление взгляда на верхний софит — на всю сцену семейных скандалов — и всё сразу стано­ вится на свои места. В фокусе, освещенный, сидит Фимочка, по бокам безумствуют Призван-Соколова, Николаева, игравшая дочь, молодой Юрский — сын... Фима точно смотрит, куда сказали, а параллельно идёт сцена потрясающая, якобы из созданной им пьесы, где как раз отрица­ тельного героя, офицера, который «портит» девочку, играл Слава Стржельчик. Распределение неожиданное — эффект потрясающий!

— Он перевёл его в характерные герои?

— Он перевёл его в фаты, но при этом Стржельчик остался очень убедительным в Баумане (в спектакле «Третья стража». — А.Т.). Сцены с Копеляном были очень интересные. Сказать, что Товстоногов огра­ ничил его диапазон, нельзя. Наоборот, поставил в очень выгодный диапазон. Широкий. И это сыграло гигантскую роль. Так же как изме­ нил Копеляна. Все эти ущербные характерные уроды были забыты!

— Самая последняя встреча?

— На юбилее. Мне надо было уже на «Стрелу». А у него тоже очень мало времени. И другой сказал бы «спасибо» и побежал бы скорее и сел в это самое кресло на сцене, но он так подробно говорил мне это самое «спасибо», так трогательно благодарил... до слёз. Это была наша последняя встреча.

На похоронах Георгия Александровича я если и видела его, то фак­ тически не общалась. Обстоятельства...

Обстоятельства были чудовищные. Мы вышли после панихиды во двор, там стояли машины и автобусы — ехать на кладбище, и я думаю:

кто так громко хохочет? кто ржёт?! Какой страшный рок! Почему такое сочетание страшное?.. Один столичный делегат. Со товарищи.

— Почему?

— А им всё равно было. Они с ним не работали. Они его не люби­ ли. Приехали все, чёрные платья надели, от театра представились. Соб­ люли, и всё! Многим всё равно было... И на кладбище к могиле я уже одна подошла.

— Что-нибудь весёлое, связанное с ним, помните?

-Нет.

— Он ведь не был смешлив на сцене, не «кололся»?

— Но вполне мог подвести под это... такое запузырить в бок, и сам потом отворачивался от зрителя. И он — в образе, а все остальные «колятся»... У меня осталось ощущение его воспитанности. Всегда де­ ржал форму, был необыкновенно любезен, красив и... Люля...

— Кто она для него была?

— Всё. Потому что создала такой дом, который хорош и удобен.

Помогала в работе. Честно помогала. Она ведь человек одарённый. Я помню её первую роль в БДТ, в «Яблоневой ветке». Слава играл героя, она — героиню, Люся Макарова — характерную роль... Замечательный спектакль... Она...

На этом месте запись прервалась. За нами пришли. Беседа закон­ чилась, надо было ехать на вокзал. В Москву. Взяли цветы и пошли вниз.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЛЮДМИЛОЙ ШУВАЛОВОЙ 30 августа 1996 года.

Петровская набережная, дом 4/ — Вся история с «Макбетом» вашими глазами? Знал ли он легенду об этой пьесе — о том, что все, кто к ней причастен, подвергают себя опасности?

— Он не был суеверен, к сожалению. Он этого не знал.

— Вы сказали: к сожалению?

— Да. Он не знал, но ведь есть вещи, которые предостерегают... Он был земным человеком.

— Как ни странно...

— Как ни странно... Далёк был от предрассудков. Но я поняла, что он не с восторгом отнёсся к этому предложению. Он очень не хотел это играть. Это на моей совести, Андрюша.

Темур очень хотел и очень его уговаривал. С гастролей в Швейца­ рии Владик приехал весь взвинченный: «Я не могу. Темур на меня просто „садится", он хочет, чтобы я играл... Я не хочу! Не хочу! Ну что это за роль? Что я там сыграю? Столько лет ничего не делаю! Ну по­ чему я должен это дерьмо играть?!» И я сказала: «Владичка, ты не прав. Знаешь, театр есть театр. Если Темур так хочет и так видит, и объясняет тебе, что король — добрый, славный, светлый, красивый, у всех должно появиться возмущение, когда его убивают... Я понимаю Темура, и ты помоги ему. Это же твой театр!» — «Понимаю, понимаю всё это, но как мне не хочется этого делать...» Короче, уговорила. И всё шло нормально. Репетировал и был даже весел, в хорошем настроении...

— Конечно, всё лучше работать, чем не работать.

— Да! В работе, в коллективе! Настроение хорошее. А потом, вдруг, наступил момент, когда он стал приходить с репетиций совершенно угнетённый и убитый. «Ничего из этого не выйдет. Неинтересно мне это. Не хочу играть». — «Зачем ты себя так настраиваешь? Премьера на носу!» — «Я роль выучить не могу!» — «Но ты ведь знал уже роль?!

Мы с тобой вместе знали и учили. До отпуска уже всё знал...» — «Не помню и ничего не понимаю, что я говорю».

Садимся в кресло. «Ну, давай почитаем...» Читаем. Всё произносит.

Ешё раз... И вдруг запинается. «Владик, да ты что?! Ну, по логике по­ смотри...» — «Да никакой логики нет! Ужасный перевод, и никакой логики нет!» Опять начинаем мучительно складывать слова. «Ну, по­ смотри, это — сюда, это — сюда, это — сюда. Видишь, какой смысл получается?» — «Да. Понимаю». Начинает повторять и... забывает. Тог­ да я начала волноваться. «Владинька, что-то не то?.. Надо идти к вра­ чам. По-моему, у тебя прогрессирует страшный склероз. Так же не может быть! Ты тысячами страниц роли заучивал, а тут две страницы текста! Как же это?! — стала даже сердиться. — Давай к врачам!» К врачам не идёт и с репетиций приходит мрачный.

Начались эти последние и трагические репетиции на сцене, когда он практически ничего не мог сказать. Забывал. Приходил домой прос­ то чёрный. Тогда я сама стала говорить Темуру: «Надо что-то делать».

Владик сам пришёл к Темуру: «Отпусти меня с этих репетиций и с этого спектакля». Темур ещё не понимает, что назревает трагедия: «Да, перестаньте, Владислав Игнатьевич!» И заставляет его работать...

Когда пошли к врачам, сразу всё и открылось, но он уже дошёл до предела.

О приметах болезни я знала, но не думала, что такое может быть...

с нами. (Длинная пауза.) Такая история была ведь и с «Призраками»... Какая-то странная манера у Темура разговаривать с артистами о назначении на роль. Он сказал Владику такую фразу: «Я нашёл для вас пьесу».

Владик читает дома пьесу и говорит: «А почему он, собственно, для меня нашёл? Если для меня искал, так спросил бы, что я хочу играть.

Лучше бы дал мне „Перед заходом солнца". А это зачем мне играть?

Мне это неинтересно. Не буду я играть». И Чхеидзе жутко расстроился.

Как так? Он не хочет играть?! Я говорю Дине: «А что это за манера в театре? Человек шесть лет не играл новых ролей... Как можно говорить ему: я нашёл для вас пьесу?! Какая это ответственность для актёра — для него взяли пьесу, он должен сыграть и доказать при этом, что он ве­ ликий артист?» Потом я прочитала пьесу. «Нет, — говорю, — Владик, ты это будешь играть. Это надо обязательно играть. И ты это интерес­ но сделаешь». Он говорит: «Не буду!» Я им: «Вывешивайте распреде­ ление! Он артист и обязан подчиняться дисциплине, и не надо его спрашивать, хочет он или не хочет, потому что вы его поставили в дурацкое положение».

Он ведь сразу испугался! Столько лет не выходил... «А если, — гово­ рит, —вы бы меня спросили, я бы сказал: хочу играть короля Лира!» Но в результате получил удовольствие и хорошо сыграл. И полюбил эту роль.

— О чем же он мечтал? Каков был список неосуществленных ро­ лей?

— Мечтал сыграть Лира, и давно.

— Когда вы впервые об этом услышали?

— Лет десять назад.

— И он говорил об этом Товстоногову?

— Нет, не говорил. Даже не пытался. Он безумно хотел играть и в «Карьере Артуро Уи».

— Самого Уи?

— Как он хотел сыграть эту роль!

— Да... А вышел у него — Актёр... Давайте вернемся к началу, к его молодости. Как он отзывался о Наталье Сергеевне Рашевской?

— Очень хорошо. Очень! Знал и любил. Товстоногов только что пришёл в театр, а она как раз выпускала «Обрыв». Владик играл Рай­ ского, а Нина Ольхина — Верочку... Это был первый спектакль, выпу­ щенный при Товстоногове в ранге руководителя театра, и её последний в БДТ. Много ролей Владик сыграл и у Александра Васильевича Со­ колова. В те годы он был хороший режиссёр. Крепкий.

— Он ведь совсем недавно умер — двадцать восьмого июля. Ровно за месяц до своего дня рождения. Загорелся дома у газовой плиты. Умер страшно. От ожогов. Умер в девяносто лет. Это он ставил с Владисла­ вом Игнатьевичем «Девушку с кувшином»...

— Не только... Его спектакли были сильные, мощные — «Разлом», «Флаг адмирала», «Пролог»... Хорошо прочерченные. Он понимал толк в профессии. Может быть, крупных откровений и не было, но прочитаны и исполнены были сильно. «Флаг адмирала» — шикарный был спектакль...

На моем выпускном курсе он ставил «Сталеваров» Бокарева, и я был у него на одной из главных ролей.

В течение многих лет, когда все собирались в отпуск на даче, летом хо­ дил с ним на рыбалку и за раками на лесное озеро. Какое-то лето семья То­ лубеевых жила у него на подворье в сарайчике. Приютил. У отца своего дома ещё не было. Начитанный, остроумный, повидавший на своем веку, доб­ рейший человек с хриплым голосом и неповторимым чувством юмора.

Только глупейшая, чиновничья, советская, партийная установка на то, что два отрицательных персонажа не могут быть награждены одно временно, не позволила ему получить Ленинскую премию (высшая на­ града по тем временам) за исполнение роли Сиплого в «Оптимистичес­ кой трагедии», поставленной Товстоноговым в Пушкинском театре.

У меня и сейчас перед глазами, как мы сидим ночью у костра...

собираем хворост... крадемся к воде, чтобы не спугнуть раков... тут же варим уху, а он всё рассказывает и рассказывает... Жаль, разговоров не помню. Помню, что заслушивался.

Между собой артисты и жители поселка Красное звали его «тётей»...

Всегда ласково.

Вечная ему память.

— Какая роль или какие из сыгранных Владиславом Игнатьевичем были ему более других по душе?

— Из ранних очень любил Рюи Блаза. Потом — «Воспоминания о двух понедельниках» Миллера. Играл там Кеннета. «Варвары» очень любил.

— А какие вам из его ролей кажутся наиболее удачными?

— Кажется... в каждой роли были удачные моменты.

— Всё же?

— По большому счёту блестяще играл Грига в «Безымянной звезде», замечательно — Ганечку в «Идиоте», это его недооцененная работа. Он уловил там Достоевского, его ноту. Ведь перед славой Смоктуновского там всё померкло. А работа была хорошая. И работа Владика тоже.

Потом Цыганов, конечно, «Варвары». Весь спектакль был великой сим­ фонией. Потом «Цена» — это лучшая работа!

— Как вы отнеслись к «Амадеусу»?

— Двояко. Мне кажется, что в самой режиссуре есть ошибка. Спек­ такль получился несколько оперно-помпезный. Этот стиль перешёл и на Демича —Моцарта, и на Сальери — Владика. Помню, что Георгий Александрович хотел всё «опустить на землю», но оформление, костю­ мы и что-то ещё мешали спектаклю сделать это. Получился он возвы­ шенно романтический, а суть трагедии ушла. Может быть, я ошибаюсь.

— Нет. Я с вами согласен.

— Хотя я эту работу любила, и он любил. Он прекрасно всё делал, но... мог ещё лучше играть. Да, видно, это были уже годы, когда Геор­ гий Александрович был болен, ему попросту не хватало сил, и он не мог дать актёру того, чем блестяще владел раньше. Не мог уже побороть в актёрах привычные штампы. Не доработал. Не довёл до конца...

Но по сравнению с тем, что имеем теперь, это, конечно же, был спектакль! И даже «На дне», когда Товстоногов уж совсем был болен, — и то! За этим стоит что-то такое огромное и глубокое... и почерк мастера. А сейчас — порхаем по поверхности.

ИЗ БЕСЕДЫ С НАТАЛЬЕЙ КУЗНЕЦОВОЙ Конец ноября 1995 года.

БДТ. Гримуборная № — Из спектаклей ненавидел «На дне».

— Почему?

— Не знаю. Просто ненавидел. Приходил в театр, и уже было ис­ порченное настроение. Из последних, что играл, очень любил «Мудре­ ца». К «Цене» трогательно очень относился, трепетно, тяжело, но лю­ бил. И «Амадеуса» любил, как бы ему тяжело ни было. «Пылкого влюб­ лённого» тоже нравилось играть, но понимал прекрасно, что там он не играет первой скрипки, а только подыгрывает. И он с удовольствием это делал!

На берегу Женевского озера мы говорили с ним о «Закате». Я ему сказала, что спектакль ведь состоялся, особенно по сравнению с тем, что выпускаем сейчас. И если сегодня посмотреть на него нашими гла­ зами, мы бы его, вероятно, приняли. «Вы же столько мучались...» Он странно к этому отнёсся... И он с самого начала знал, что не будет играть в «Макбете».

— Почему?

— Потому что на «Закате» он обсуждал со мною грим. Он всегда принимал в этом участие. Особенно это касается наклеек, усов и бород.

И всегда заранее! У нас всегда были какие-то искания. Вот с «Призра­ ками» мы мучались безумно — он хотел выглядеть значительно моложе, хотя Чхеидзе ему постоянно твердил: «Не надо, не надо... Мне нужно, чтобы вы были такой, какой есть, чтобы я видел этот ваш хохолок!» А он всё равно убирал этот хохолок.

— Стало быть, «Макбета» не обсуждали?

— Я его ни разу не заставила прийти. За все репетиции... Чхеидзе ведь ходил с ним восемнадцать дней в Женеве и всё уговаривал играть Дункана. А он от него убегал ко мне, под видом того, что мы Людми­ ле Павловне должны покупать подарки и надо опять идти в магазин.

Чхеидзе по магазинам не ходил категорически. А мы с ним шли не в магазин, а сидеть на лавочке. Я его спрашиваю: «Чего он от вас хочет?» — «Как он замучил меня этим „Макбетом"! Ну не хочу я это играть!

Не хочу! Не буду». А я всё в шутку переводила: «Ну и правильно!» Он мне: «Детка, там текста три страницы!» — «Так это же счастье! Вышли, блеснули и ушли». Но не любил он таких ролей. Очень переживал по этому поводу... И ведь вышли на сцену, а он ко мне ни ногой. И если я что-то приносила, он: «Убери с глаз!» — Это впервые.

— Да... Я думаю, что он боялся смерти. Безумно боялся. На моей памяти, пожалуй, это единственный человек, который боялся смерти.

Он мне как-то сказал: «У меня давление теперь повышается. Глядишь, то да сё, сразу раз — и меня не станет». Он никогда не думал, что вот так будет умирать.

Владислав Игнатьевич знал, что в «Призраках» у него последняя роль. Каждый раз, когда гримировался: «Как ты думаешь, а кто из нас будет следующий?» — «Что вы имеете в виду?» — «Как? Ну вот это и имею в виду — кто у нас следующий помрёт в театре».

ИЗ БЕСЕДЫ С АЛИСОЙ ФРЕЙНДЛИХ 15 ноября 1995 года.

БДТ. Гримуборная № Он очень жадно репетировал «Старомодную комедию». Просто жадно. Мы репетировали её коротко так, сжато. Он был свободен от репер­ туара, и я была свободна. Конечно, всё сочи­ няли вместе. И музыку искали вместе, и пьесу адаптировали — старались избавиться от арбу зовских длиннот, сентиментальности.

Он трудно воспринимал советы. Очень трудно.

Я через Люлю всегда говорила что-то. Да и в жизни, в общем-то, так же, сразу возражал. Но потом, видно, западало ему что-то: тихо-тихо — и сделает то, что со­ ветовали.

На сцене был очень эмоционален и заразителен. Теперь жалею, что наприглашали друзей на премьеру — нам тогда было важно проверить, но спектакль-то потом стал другим... Сколько мы сыграли, не знали, со счёта сбились, но Владик очень разыгрался... У него были такие пронзительные места. В «Цене» я видела такие... Был очень подвижен в смысле эмоций. Как в таком возрасте сохранить пластичной душу?

Каждый раз, сколько ни играли, бурлило у него вот здесь... Не могу забыть в последней сцене: «Я благодарю вас, Лидия Васильевна!» — «И это всё?» — «Повторяю тост. Я благ...а...да...мм...» Не мог сказать: «Благодарю вас!» — у него клокотало всё. Омут у рта! Заразительный был мужик на сцене. В жизни, конечно, тоже — озорство, шутки с прибаутками... Не часто бывает, когда в семьдесят лет у человека, что называется, «омут у рта». Обычно, души черствеют с возрастом... Они не то что черствеют, но...

ИЗ БЕСЕДЫ С ДИНОЙ ШВАРЦ 17 февраля 1996 года.

БДТ. Кабинет заведующего литературной частью — Когда пришёл Товстоногов, мы с ним стали смотреть спектакли.

Два раза на сцене было больше народу, чем в зале. Даже директор Кор кин Георгий Михайлович, жестокий и опытный, и тот сомневался, можно ли поправить положение. Театр ведь никто не брал. Уже хотели повесить замок на театре. И почему-то Владислав Игнатьевич тогда был мало занят. Даже не помню, в чём мы его видели... И Товстоногов сказал: «Труппа ужасающая. Не знаю, что делать. Восемьдесят человек, а играть некому. Правда, опору можно найти. Есть три молодых артис­ та, с которыми хочу работать. Все новые приглашения будут на основе этих трёх человек».

Это были Копелян, Стржельчик и Рыжухин. Не считая «стариков».

Ему очень нравились Казико, Лариков, Грановская, Софронов — к ним относился с громадным уважением.

— А Полицеймако?

— Ну, это целая история. К нему он тоже с уважением относился, но на его примере он строил весь разгром тогдашней методологии БДТ.

С 1949-го, когда сняли Рашевскую, по 1956 год актёры были, по сути, без главного режиссёра. При Рашевской театр был на большой высоте.

Её место занял Иван Ефремов, а потом Хохлов. Но Константин Пав­ лович был уже очень старый и больной человек. Его сжирали, интри­ говали против него... Он только что и успел пригласить Николаеву и Лаврова. Фактически семь лет было безвременье. В то время как при Наталье Сергеевне это был один из самых посещаемых театров. «Рус­ ский вопрос» Симонова шёл на аншлагах. Сама она замечательно пос­ тавила «Враги» Горького. Сняли Рашевскую, потому что у неё дочка жила в Париже, а объяснили это плохим отношением к советской пье­ се. Она поставила «В окнах горит свет» Аграновича, и с этим спектак­ лем поехали в Москву. Пьеса имела колоссальный зрительский успех, но в «инстанциях» почему-то считалось, что она идеологически вредна.

Уже по возвращении в Ленинград из Москвы приехал чиновник, и её сняли. Я при этом присутствовала...

И в наступившем безвременье Полицеймако воплощал собой всё самое худшее. Товстоногов не знал, что с ним делать. Вот тогда он мне и сказал: «Буду вести в театре большую воспитательную работу, но не с какими-то второстепенными артистами, а возьму Полицеймако, ко­ торый чувствует себя хозяином, сам выбирает пьесы, сам распределяет роли, и стал самым-самым главным...» А он действительно распустил свой темперамент и делал бог знает что. В «Разоблачённом чудотворце» в ночной рубашке бегал по сцене и творил что-то жуткое. Наигрывал невероятно! И все общие собрания Георгий Александрович проводил с полным уничтожением существования Виталия Павловича Полицей­ мако на сцене. И длилось это довольно долго. И Товстоногов не знал, удастся ли его укротить.

Но Стржельчика он сразу принял. Понял, что с ним можно строить репертуар, несмотря на то, что он молодой и знаменитый артист. А их было не так много. Кино ещё не вошло в силу, телевидения не было.

По театру знамениты были Лариков и Казико. Но кто их помнит сей­ час?

— Да. Сколько замечательных актёров так и не сыграли своей ве­ ликой роли. Полицеймако удалось. Каким образом?

— Когда появилась эта пьеса, «Лиса и виноград», Георгий Алексан­ дрович сразу в неё влюбился. «Будем ставить!» Идёт читка на труппе... А труппа была свидетелем жесточайшего раз­ грома Полицеймако, и все говорили о том, что, конечно, пьеса хорошая, но у нас нет Эзопа. До этого Георгий Александрович дал ему только ма­ ленькую роль трактирщика в «Преступлении Энтони Грэхема» — эпизод в три реплики, и больше он ничего не играл. В знаменитых товстоногов ских спектаклях он не был занят. И на читке, помню, он всё время кру­ тился на какой-то жуткой табуретке, и, когда все стали говорить, что нет Эзопа, Георгий Александрович, всех выслушав, встал и сказал: «Я не по­ нимаю, что вы говорите, когда у нас в театре есть артист, который безу­ словно должен играть эту роль!» Немая сцена — кто это? «Виталий Пав­ лович Полицеймако». Боже мой! Он потом пришёл к Товстоногову и на колени упал перед ним. И более преданного друга у Георгия Александ­ ровича уже не было, и он уже стал одним из тех, на кого Товстоногов опирался. Это был смелый и сознательный ход. После своего прихода он провёл страшную акцию — уволил из театра тридцать восемь человек.

Правда, во многом это случилось благодаря директору Георгию Михай­ ловичу Коркину, очень суровому и жестокому человеку. Даже Георгий Александрович хотел некоторых людей оставить, но Коркин настоял, чтобы они тоже были изъяты из театра.

— Они вместе пришли в театр?

— Нет, его немного раньше назначили, буквально за месяц, чтобы он давил на Товстоногова, чтобы тот перешёл в БДТ. Коркин ходил под окнами Театра Ленинского комсомола и уговаривал нас. И угово­ рил. Георгия Александровича уже тяготили и большая сцена, и большой зал. Он семь лет там работал и последние три года хотел уйти. Он не мог там ставить классику, что удалось здесь, в БДТ. Русская классика в Ленкоме была самым слабым местом. Приличный спектакль был толь­ ко «Униженные и оскорбленные», а «Таланты и поклонники» — провал, «Гроза» — провал. Коробка огромная. Звук надо форсировать.

— А в Москву не хотел уезжать...

— Хотел. Но его учитель Алексей Дмитриевич Попов предложил ему Театр Советской армии. И он сказал: «Зачем я с одного аэродрома перееду на другой аэродром?» Конечно, отказался. Он думал о Театре Вахтангова или МХАТе. Если бы ему предложили... Посмотрел на эту сцену. Увидел настоящий ярусный театр. Мы всегда говорили с ним:

как хорошо работать в старом ярусном театре! И он согласился.

— А что было со Стржельчиком?

— Георгий Александрович сказал, что он эксплуатирует свои вне­ шние данные, и все режиссёры тоже эксплуатируют его внешность и голос, его склонность к романтической пьесе, к романтическим ролям.

Он уже стал героем-любовником, начал «петь» и чувствовал себя в этом как рыба в воде, как будто ничего другого и не мог. И Георгий Алек­ сандрович говорил: «Или в нём есть данные характерного артиста и тогда он будет большим артистом, или будет просто хорошим, профес­ сиональным романтическим героем». Товстоногов, исходя из этого, даже не дал ему героя-любовника в «Шестом этаже», а в «Преступлении Энтони Грэхема» дал роль на грани перехода от романтизма к реализ­ му. Сначала он дал её другому. Но тот артист потом спился, и всё рав­ но пришлось играть Стржельчику. А вот потом он сыграл в «Безымян­ ной звезде» роль Грига и всех потряс в этой роли. Сколько было юмо­ ра в этом красивом, респектабельном человеке!

Мы думали, что «Безымянная звезда» будет иметь огромный резо­ нанс, в том числе и в прессе, но даже при нашем с Георгием Алексан­ дровичем опыте оказалось: угадать ничего нельзя. Мы ставили «Шестой этаж» для души, думали, что на эту мелодраму никто ходить не будет, а «Безымянная» будет шлягер. Всё получилось наоборот: чуть не раз­ несли театр. Вы себе не представляете — это можно было сравнить только с «Идиотом», ломали двери и вызывали милицию. А «Безымян­ ная звезда» прошла очень спокойно. Правда, герой запил, и ввели Ры жухина, но это было уже совсем не то... В общем, первым номером оставался Стржельчик. В нём появилось что-то новое и свежее. Мы все бегали смотреть его сцену.

Но какая-то профурсетка всё-таки написала в рецензии, что Стржель­ чик не знает, куда руки девать. Это было так смешно! Потому что он с малолетства знал, как управлять своим телом, руками и ногами, это было у него в крови. Григ был сыгран очень экономно — он почти не двигался.

Сохранилась запись на телевидении. Это было искусство диалога.

Потом был «Синьор Марио пишет комедию», пятьдесят восьмой год. Сначала Георгий Александрович не хотел ставить эту вещь. Позвал режиссёра Васильева из Театра Ленсовета, очень симпатичного чело­ века. Он начал репетировать, хотя Георгий Александрович по-прежне­ му был настроен скептически. Это была пьеса, сделанная из двух пьес, в неважном переводе. Мы потом всё переписали. Сам Товстоногов хо­ тел ставить «Рождество в доме синьора Купьелло» Эдуардо Де Филип­ пе, а я была за «Марио». И, представьте, худсовет поддержал меня, а не Товстоногова. Тогда Георгий Александрович ещё раз выступил:

«Ставьте, но без меня!» Однажды Товстоногов пришёл на репетицию, а там — кто спит, кто читает... И он, что называется, засучил рукава. Перераспределил роли.

Марио дал Копеляну, а Стржельчику — Эрнесто Тости, коварного соб­ лазнителя и плохого человека. И вот тут, по заданию Товстоногова, мы очень много сидели вдвоём с Владиславом Игнатьевичем и работали над ролью. Попросту переписывали её. Я человек пишущий, но меня поразила его интуиция. Он поразительно попадал в зерно. «Нет, деточ­ ка моя, это не так, это неточно, это надо иначе. Надо вот так». И ког­ да он говорил: это надо вымарать, это действительно оказывалось лиш­ ним. То есть — безупречная интуиция в отношении литературного текста пьесы. Я редко с артистами правила тексты. Мы этим занимались с Георгием Александровичем. Но со Стржельчиком такая работа вош­ ла в традицию. Последний раз переписывали «Амадеуса». Ещё ему ну­ жен был слушатель. Он читал роль вслух, проверял ритмы и темпы.

Из героев-любовников он стал великим характерным артистом. Тов­ стоногов его ломал внутренне. И настал момент его триумфа — в «Вар­ варах». А Стржельчик ведь не хотел играть Цыганова. Он хотел играть Черкуна. У него ещё оставались ощущения, что он герой. Герой в лю­ бой пьесе! И Черкун — это он! Стржельчик злился и нервничал: «Этот старый Цыганов — не моя роль. Её всегда играет старый артист». По пьесе Цыганову — сорок пять, а Владиславу Игнатьевичу было мень­ ше — тридцать восемь. Он нервничал, психовал. Георгий Александро­ вич его убеждал. Убеждал всех. Причём Черкуна у нас настоящего не было. Был назначен Лавров. И Владислав Игнатьевич ужасно на это реагировал — дескать, какой Лавров — Черкун, пусть лучше он играет Цыганова... Сыграл Луспекаев. Лавров и привез Луспекаева на эту роль.

Он чувствовал, что это не его материал. Будучи уже назначенным, он поехал в Киев к отцу и там увидел Луспекаева в пьесе Крона про мо­ ряков. И вернулся в Ленинград уже вместе с ним. Луспекаев сбежал из Киева после какого-то скандала с дракой. Лавров, по сути, его спас.

Показал его Товстоногову.

Товстоногов доказал всем, и Стржельчику в первую очередь, что ему надо идти по этому пути. Если бы Владислав Игнатьевич был жив, он сказал бы сейчас: «Что ты ерунду говоришь? Что я, не любил Цы­ ганова?!» Он потом действительно полюбил эту роль и прекрасно её играл. Цыганова артисты всегда играли по-другому. Все находили в нём гурмана, «льва», соблазнителя. А в Стржельчике была человеческая тос­ ка по настоящей любви. Тоска от того, что жизнь проходит, а ничего настоящего нет, кроме этих инженерных работ, которые его совершен­ но не волновали.

А Луспекаев блестяще сыграл Черкуна. Правда, многие говорили, что он не подходит к этой роли. Не знаю, почему так говорили. Глав­ ное, ансамбль получился. У Стржельчика и Луспекаева сразу наметил­ ся и контакт с Дорониной. Георгий Александрович согласен был с Лавровым, что Черкун не его роль, но никого другого не было, пока не появился Павел Борисович.

Раньше как-то появлялись... как с луны. И в трудный момент.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЛЮДМИЛОЙ ШУВАЛОВОЙ 30 августа 1996 года.

Петровская набережная, дом 4/ — Ваше самое приятное воспоминание детства?

— Приятного было много.

— Самое приятное.

— Самое ошеломляющее было — день рождения в доме одной де­ вочки, в Горьком. В нашей семье тоже праздновали, но всегда с родс­ твенниками и знакомыми да одна-две мои подружки. А это был день рождения, когда собрали весь наш двор! А двор большой — каре из современных пятиэтажных домов... Зимой заливали каток, ставили де­ ревянную горку и резвились на коньках, лыжах и санках.

— Сколько вам было?

— Девять-десять лет. Все знали друг друга, хотя, может быть, и не все дружили, а пригласили весь двор! Две девочки, Неля и Ёлка, при­ гласили всех. Такого я никогда не видела... В большой комнате накрыт громадный стол, и на нём торты, фрукты, бутерброды, лимонад — море вкуснятины, и вокруг все дети двора, включая сопливых и грязных...

— А повод?

— Десять лет исполнилось Неле. Такого праздника я не видела ни до, ни после.

— А они считались богатыми?

— Видимо, да... Трёхкомнатная квартира... Но кто был отец, не знаю.

Среди детей это не обсуждалось — мы не знали этого. Мой папа рабо­ тал в горисполкоме, я дружила с дочкой сапожника из грязной комму­ налки, и мы ходили друг к другу в гости... Я потом спросила маму, почему у меня не бывает столько народу. — «У меня нет столько де­ нег».

— Вы сейчас вспомнили о подруге... Как её звали, кстати?

— Лиля.

— А потом, уже в зрелом возрасте, у вас были отдельные друзья от мужа?

— Нет, и у него тоже. Для подруг необходимо свободное время. У меня свободного времени без него не было. К тому же я сама работала, и на мне был дом и он. И в нашем доме всегда были семейные пары, чтобы мы могли общаться все вместе.

— Ваши родители его в итоге приняли?

— Обожали. Может быть и потому, что я с ними никогда не дели­ лась своей личной жизнью, даже если и были какие-то огорчения. Я всё умела пережить сама и выяснить всё с мужем. Я на него никогда не жаловалась, в том числе родителям.

— Вы, наверное, с ним долго молчать не могли, если ссорились?

— Нет, не могли.

— День-два, и всё?

— Какой день?! Полдня от силы.

— И кто же первый шёл на попятную?

— Чаще всего я. Может быть, чувствовала свою неправоту, потому что могла иногда и обидеть его, наговорить что-нибудь... Потом кая­ лась.

— Муж любил цветы?

— Ему просто нравилось, когда дома много цветов. Любил всё кра­ сивое.

— Я знаю, что он любил поэзию... А хорошо ли он читал её на подмостках, с вашей точки зрения?

— Думаю, не очень. Его захлестывали актёрские эмоции. Я не люб­ лю, когда артист играет в чтении. Мне не нравится, как Юрский чита­ ет «Евгения Онегина» и вообще поэзию, он её играет в лицах. В рас­ сказах он, по этой же причине, более интересен... У Владика сильный, открытый темперамент, высокая эмоциональность, и при их включении уходила мысль. Может, я и не права. Дело вкуса. Мне, например, без­ умно нравится, как читает Светлана Крючкова. У других мнение про­ тивоположное. Она несёт мысль и ничего не красит. Лучше, когда ар­ тист лаконичен и четок. У Алисы чтение с музыкой получается лучше.

Ей её эмоциональность там помогает. Без музыки эмоциональность актрисы тоже несколько уводит в сторону от мысли.

— Кстати, об Алисе. Они нашли друг друга как партнёры?

— Они с трудом притирались. Владик не сразу нашёл общий язык и поэтому на «Пылком влюблённом» долго волновался и нервничал.

Это, конечно, субъективно, но... он больше артист ансамбля, она боль­ ше звезда. Таковы были условия становления её в Театре Ленсовета.

Но в результате они нашли золотую середину. И Алиса подчинилась чему-то, и Владик подстроился. Иначе бы они не стали получать столь­ ко удовольствия от общения в работе. Они поняли друг друга...

— Приходит вечером сюда?

— Он не уходит отсюда... Я начинаю убирать квартиру с его ком­ наты. Там всегда чисто... Как он любил.

ИЗ БЕСЕДЫ С ДИНОЙ ШВАРЦ 17 февраля 1996 года.

БДТ. Кабинет заведующего литературной частью — Стржельчик нёс в себе всю культуру БДТ в самом высоком смыс­ ле слова. Ещё от Монахова, которого он, пусть и мальчиком, но всё-таки видел. Он работал и с Бабочкиным, и с Рашевской, но это был актёр, работавший каким-то старым методом. И вот появился новый артист...

Да, до этого был ещё Ганечка Иволгин в «Идиоте» — второстепенная роль, но играл он изумительно. Играл человека, одержимого страстью, и уже появилась в нём сдержанность и экономность внешних вырази­ тельных средств. Он уже обходился без украшательств и наигрыша.

Я помню, когда в Сочи, на гастролях, он в «Амадеусе» дал как-то «дрозда»... Георгий Александрович редко смотрел свои спектакли, но тут неожиданно пришёл к финалу. И застал момент, когда Владислава Игнатьевича вдруг, как говорится, «повело». Он не знал, куда девать свой темперамент, и буквально грыз кулису! Мы вместе смотрели — Товстоногов, Шувалова и я. Когда вышли на улицу, Георгий Алексан­ дрович стал на Люду кричать: «Что это?!» — «Я ему говорила, говори­ ла... Я с вами абсолютно согласна — это безобразие!» В общем, Георгий Александрович не зашёл к нему, с ним не попрощался, так и разошлись.

А в этот день у нас была очередная тусовка. Наша актриса, Елена Ге расимовна Агаронова, справляла свой день рождения. Там был и Геор­ гий Александрович. Он, голодный, пришёл раньше всех. Сидел злой, ждал, когда все соберутся. Я тоже пришла. Вдруг звонок по телефону:

«Дина, это Владик... Что там произошло на „Амадеусе"?» Рядом сидит Товстоногов, и я ничего не могу сказать. Нашлась только произнести:

«Люда всё знает, спроси у неё». Боже мой, что было! Они всю ночь ругались. Он обозвал её «пятой колонной»... Ужас!

На другой день мы с Валей Рыжовой пришли к ним. Люда говорит:

«Он со мной не разговаривает. Ушёл куда-то. Его нет. Я не знаю, что делать. Обозвал меня предательницей. Я ему сказала, что тоже считаю, что он перебрал в темпераменте и так нельзя. Всё время ему говори­ ла: чем сдержанней, тем лучше. Но он же Сальери — заиграла музы­ ка, и его понесло!» Наконец он вернулся, уже добрый, и помирился с Людой.

— А с Георгием Александровичем они так и не поговорили?

— Потом обсудили, и он признал, что перебрал. И Георгий Алек­ сандрович сказал: «Ну, ладно-ладно...» Он же выплеснул всё Люде и мне. Весь крик вышел из него на улице среди колонн сочинского те­ атра.

Вот видите, в нём иногда прорывалась стихия прошлого. Возвра­ щение к Рюи Блазу! Но вот в «Генрихе IV» его Перси не имел ничего общего с прошлыми ролями. Настолько он был сдержан, настолько он по существу всё делал, что это никак не смыкалось с его прежними ролями.

В «Цене» он в сорок семь лет играл девяностолетнего старика. Ре­ петировала Роза Абрамовна Сирота, и репетировала долго, и наконец мы с Георгием Александровичем пришли посмотреть. Это было пло­ хо.

— Первый показ?

— Да. Весь спектакль, и Юрский в том числе, был на месте. А у Владислава Игнатьевича что-то не клеилось. Георгий Александрович ему тогда сказал: «Владислав Игнатьевич, чтобы сыграть такого старо­ го человека, надо определить малый круг физических действий. Ста­ рики всё делают сосредоточенно и подробно. Надо направить внимание на то, как он открывает портфель, как вынимает завтрак, как он ходит.

Вы сейчас молодой артист, играющий старика, а нужно, чтобы стали им. А стать им можно, если вам удастся найти вот это зерно роли, малый круг физических действий, свойственных старым людям».

Вы, наверное, сами это наблюдали, Андрей, — то, что в молодости делаешь мимоходом, в старости это уже надо сделать специально. Тут не упасть, тут не ошибиться, тут сказать что-то, тут надо вынуть запис­ ную книжку и записать... И с первой же репетиции всё пошло. Конеч­ но, Розину работу отрицать нельзя. Она многое подготовила. Но Вла­ диславу Игнатьевичу в этой роли помог именно Товстоногов. Он дал подписать афишу Сироте. Но Люля и Слава, конечно, понимают, что сделал Товстоногов. И Стржельчик явился как действительно великий артист. Многие критики писали, что очень хорошая пьеса и спектакль, но то, что делает Стржельчик, выходит за рамки. Это не просто удачная работа, это великая работа. Действительно чудо!

Не знаю, был ли он согласен с тем, что Товстоногов его «сломал и перевернул» и сделал великим артистом. Может быть, он и без него стал бы хорошим артистом. Он ведь сразу заявил о себе в городе.

Стржельчик, Ольхина и Сошальский гремели на весь Ленинград! Но когда он провёл эту трудную внутреннюю работу, он сам начал испы­ тывать творческую радость.

«Амадеус» был, конечно, очень трудный спектакль, и всё равно, когда он играл сдержанно, всё было значительно интереснее. Стржель­ чик по натуре был Моцартом, и темперамент у него был моцартовский, и ему было самому так жалко Моцарта, что версия Пушкина об убийс­ тве гения у него становилась несостоятельной. Он наделял Сальери и добротой, и творческим потенциалом. Эта роль доставляла ему огром­ ное счастье.

У Копеляна было подобное состояние в спектакле «Луна для па­ сынков судьбы», несмотря на то, что этот спектакль как-то не очень прозвучал у критиков. Но он хорошо играл и был счастлив. Обычно он никогда не появлялся у меня перед спектаклем, а тут он знал, что я в пять часов уже сижу здесь, и приходил, и час мне рассказывал о своём счастье в этот день — что он уже с утра счастлив и счастлив сейчас, что бы ни писали критики. Он говорил: «Про меня много хорошего написано, и сейчас мне это уже не важно. Это моя исповедальная роль и просто физическое наслаждение!» Вот так же и у Стржельчика было в Сальери, что бы ни говорили и ни писали. Особенно когда они были в паре с Демичем, когда они ещё целовались, уже репетируя и переписывая эти свои монологи.

У Стржельчика была великолепная память, он всё хватал на лету.

Поэтому так страшно сделалось, когда он забыл...

После спектакля Люля постучалась ко мне в кабинет и сказала:

«Пошли к нему. Он опять забыл текст. Я не могу одна...» Подумаешь, все забывают! И я ему это сказала, понимая, что он — не все. Он ни­ когда не забывал! Утром он забыл слова на репетиции и вечером — мо­ нолог на спектакле. Алиса как-то выкрутилась... И он мне говорит:

«Дело не в этом. Я не знаю, что я играю. Кого я играю. И почему я играю». Это были последние слова, которые я от него услышала 14 фев­ раля 1995 года. Я ответила: «Перестань, перестань... До свидания» — и сразу ушла. Мне это слышать было совершенно невыносимо. Я не по­ нимала, что происходит. Если у него инсульт, то почему он так трезво и здраво это сказал, глядя в зеркало? Он раздевался, мылся и в одних брюках, полуголый смотрелся в зеркало и произнес всё это, не глядя ни на кого из нас.

ИЗ БЕСЕДЫ С АЛЬБИНОЙ ГАТИЛОВОЙ 13 декабря 1995 года.

БДТ. Гримуборная № — Да вы не бойтесь. Я дам вам прочитать всё, что запишем.

— Курить можно?

— Можно.

— Осветители с актёрами близко общаются только в поездах, когда едем на гастроли. А так:

здрасте — здрасте, до свиданья — до свиданья...

Мы не костюмеры, не гримёры... мы где-то там... Нас даже ругают редко. Мы — далеко. И в смысле цветов нас тоже забывают...

— Понимаю вас... И всё же... Что при упоминании о нём сразу же вызвало у вас улыбку? Что вспоминается?

— Не секрет, что Стржельчик очень любил женщин.

— Не секрет.

— И ни одну женщину не пропускал, чтобы не чмокнуть в щёчку.

Есть история, которая для меня могла бы плачевно кончиться. Это было во время гастролей в Аргентине. Шикарный зрительный зал в Буэнос Айресе, но совсем не оборудованный по нашим понятиям и нуждам.

И регулятор света установлен прямо на сцене... Рядом маленькая ска­ меечка, вдвоём на ней сидеть просто невозможно. Галя поэтому сиде­ ла за пультом, а я притулилась сбоку... И Стржельчик, проходя мимо на выход, всегда старался меня приобнять, ну а я как могла старалась защититься... И как-то раз не мне, но для меня он сказал: «Передай своей подруге: жалко ей что ли, что я дотронусь? Зато выхожу на сце­ ну уже созревшим для работы...» Ему-то, конечно, что. Но ведь тут же рядом стоят аргентинцы из обслуги и глазеют. Мне, понятно, неудоб­ но...

У этой истории есть предыстория... У меня была комната, совер­ шенно непригодная для жилья, и я уже четырнадцать лет простояла в очереди на получение отдельной квартиры. В это время приняли оче­ редное постановление: каждой семье отдельную квартиру, и надо было как-то пробивать этот закон для себя. Ведь мне лишь предлагали взамен моей непригодной комнаты пригодную в коммуналке, а потом ещё за­ явили, что на Ленинград новое решение не распространяется. А для меня вопрос квартиры стал вопросом жизни и смерти. Пошла к юрис­ ту. А когда тот узнал, где я работаю, просто воскликнул: «Господи, единственный выход — обратиться к вашему депутату». А депутаты — Лавров и Стржельчик. К Лаврову подошла к первому. Он выше был.

Это как раз перед Аргентиной было. Мы ещё в городе, работаем на выпуске «Амадеуса». Объяснила Лаврову: такая вот ситуация. «Где живёшь?» — «На Петроградской». — «Отдельную квартиру вам с му­ жем — это нереально... Тем более что я депутат не вашего района».

А Стржельчик жил тогда в Московском районе, на Бассейной...

Первый раз к Стржельчику я обратилась в самолёте, над океаном, когда летели в Аргентину. Он бродил по проходу — там все ходили и изнывали от долгого и утомительного перелёта. Так вот, он ходил и, как всегда и как всех, чмокнул меня в щёчку. Я к нему: можно по личному вопросу? Так и так... рассказала всё... «О чём вопрос?! Столь­ ко лет проработала! Конечно, помогу, когда нужно будет. Я всегда!» То есть дал добро обратиться. А тут, в Аргентине, я не ответила взаимно­ стью. И подумала, конечно, что всё, накрылась моя квартира... При­ ехали с гастролей, и даже подходить неудобно...

Сразу после гастролей на выпуск пошёл «Амадеус». Стржельчик — Сальери, вживается в образ. Да к тому же измучен. А меня сроки поджи­ мают в оформлении квартирных документов. Завязала себя в узел, на­ бралась решимости и после репетиции подошла: «Помните, Владислав Игнатьевич, такой разговор?» — «Да-да-да. Конечно, в любой мо­ мент...» — «Я понимаю, что вы сейчас так заняты, но у меня жизнь сей­ час решается...» Записалась к начальнику на приём. Сказала ему, в какой день и что возьму такси. «Ты что, ненормальная? У меня же машина!» — «Ну, я оплачу вам бензин...» Он только ахнул. Пока ехали, он посто­ вым рукой помахивал, особенно девочкам-милиционерам в будке...

Приехали в исполком. Спрашивает, как фамилия начальника. Я сказала. «Ага. Где-нибудь на сессии виделись». Открывает дверь — и с порога: «Иван Иваныч, здравствуйте!» Встретились, как лучшие друзья, а ведь только что спрашивал об имени... Поговорили о том, о сём. «По­ могите!» — «Сделаем, конечно, но без удобств». Я даже обмерла. Как без удобств?! Вижу, Стржельчик подмигивает мне. «Хорошо! Без удобств, но отдельную!» Потом, когда уже из кабинета вышли, втол­ ковал мне: «Хорошо, что не стала сопротивляться. Пусть даёт без удобств, но отдельную. Но даёт! А потом будем бороться за удобства».

Получилось, однако, что предложили квартиру в подвале. Пришла за ключами, чтобы посмотреть, а меня спрашивают: «А вы на каких основаниях получаете? Четырнадцать лет в очереди? Ой, что вы! Тогда и ключей не дадим. Не смотрите даже, там всё рушится и падает, водой заливает... Это для тех, кто только что приехал в Ленинград, чтобы хоть как-то ухватиться, а так там жить невозможно».

Я снова к Стржельчику... «Ну что же, поехали, дальше будем раз­ бираться». Инспектора растаяли, увидев самого Стржельчика, и месяца через два дали квартиру, правда, на первом этаже... Сегодня, с разме­ нами, у меня уже двухкомнатная квартира и с удобствами. Но если бы он тогда не пошёл со мной, ничего бы этого не было. Я боготворю его!

В цехе тогда все переживали за меня, но случалось слышать: «Ты же понимаешь, Стржельчик для тебя сделает квартиру?! Будет он этим заниматься!» У нас же в театре есть белые и есть чёрные! Никто не верил. Знали, что я — чёрная. А он за два раза всё решил... обаянием.

И нашёл время на выпуске тяжёлого спектакля... Работающие в театре знают, что такое «тяжёлый спектакль». Когда я пришла к нему тогда в гримёрку, с него же пот градом катил, и он никакой был. Через пару дней отпуск начинался. Для него всё, с чем я пришла, было лишнее, но на моё смущение — может быть, потом? — он ответил однозначно:

«Нет-нет, только сейчас, потом уезжаю»...

А так чаще виделись в поезде, в самолёте, в гостинице. Осветители, как правило, едут в одном купе, а уж актёры заходят к нам в гости, поговорить, побалагурить... Как нас смешил Копелян! До колик! И Стржельчик не забывал. Входит, бывало, благородный, интеллигентный и с порога: «Ну что, девки?!» И дальше такое расскажет — святых вы­ носи! В нём всё уживалось. Всё было уместно.

ИЗ БЕСЕДЫ С ДИНОЙ ШВАРЦ 17 февраля 1996 года.

БДТ. Кабинет заведующего литературной частью — Помню, в Женеве повела я его в гости к одной богатой очаро­ вательной женщине. Он был, Люся Макарова и я. Шикарная пятиком­ натная квартира. Она говорит нам, что ей очень тесно, а живёт одна.

Что столовая «небольшая», а столовая — давай бог! Двенадцать стульев и большой стол... Богатейшая баба! И как она в него влюбилась! И как он там веселился! Как он там острил и в каком он там был ударе! Вы­ глядел настоящим рыцарем. Сплошное преклонение перед женщиной.

А она-то старая и страшненькая, со следами былой красоты, но всё равно он вёл себя как настоящий кавалер. Она только твердила, что в Швейцарии нет таких мужчин: «Где вы его взяли?!» А ей под восемь­ десят. В театр она не ходила и ничего не видела, но им она была пот­ рясена. Потом повезла нас в деревню красоты показывать...

Он был такой немелочный! Все за границей бегают, хлопочут по магазинам. А он в этом смысле вёл себя шикарно, так же как и Люля.

— Может быть, потому что у него всё было?

— А у других тоже всё было. Вы посмотрите на некоторых, на их глаза. Для него другое было главное — улицы, люди, общение. И его, конечно, узнавали везде. И он это любил. И ещё он мог растопить лёд в отношениях с посторонними.

Он не мог жить вне общения с людьми, поэтому и хотел быть пред­ седателем СТД. Хотя вслух мог произнести: «Зачем мне это надо?» Люля думает, что из-за этого у него и здоровье ушло. Надо сказать, что и эксплуатировали его многие, и он всем помогал, никакой благодарнос­ ти за это не получая. Помогал, главное, людям совершенно неизвест­ ным. Когда меня в трудную минуту спрашивали, кто может помочь, я всегда говорила: «Спросите Владислава Игнатьевича». И он не отказы­ вал.

Иной раз его заносило, когда он выступал перед общественностью.

Однажды Толя Юфит написал ему какую-то речь, и он с таким темпе­ раментом её произнес, что дух захватывало... А на юбилеях? Я ему по­ могала устраивать два его юбилея. Он стеснялся и очень боялся ответ­ ного слова. Я ему писала их, и он выигрывал финал. Такого наплыва гостей, стремящихся поздравить его публично, ни к кому не было. Зри­ тели висели гроздьями. И не потому, что я старалась. А просто его все любили. Кому я ни звонила по телефону, все охотно откликались. Все театры! А Никитенко и Милиндер сочинили гимн Стржельчику, пожа­ луй, лучший текст о нём. Хранятся ли эти тексты?..

ИЗ БЕСЕДЫ С АЛЬБИНОЙ ГАТИЛОВОЙ 13 декабря 1995 года.

БДТ. Гримуборная № — Ваше отношение к Стржельчику-актёру?

— Как у актёра в основном были победы. Я застала ещё такие спек­ такли, как «Синьор Марио...», «Идиот», «Варвары»... Самый дивный спектакль за всё время моей работы — это «Варвары». Шедевр! Как актёр Стржельчик долго шёл героем-любовником, обольщающим всех и вся. И стал серьезным и разноплановым постепенно... Ещё до пос тановки пьесы в театре я читала «Цену» Миллера и, когда вывесили распределение ролей, была в крайней степени изумления: боже мой, как он будет играть почти столетнего старика?! В очередной раз Геор­ гий Александрович интуитивно предвидел всё — и получилось сверх­ гениально... Он тогда ещё играл любовников — и вдруг согбенный старик! Руки его запомнились... Не могу забыть и «Генриха IV»! Он делал такие кульбиты в сценах боя! На этом вынесенном вперёд по­ мосте, помнишь?

— Ещё бы! Я играл там Телка после Юры Демича...

— Мы всегда переживали за него. Однажды он уже в последний момент ухитрился задержаться в падении на краю помоста и не упасть на зрителей. Мог и в зал улететь... Такое владение телом! Это искусст­ во... Ну а в комедийных ролях просто купался... «Амадеус» — это, ко­ нечно, очень хорошо, но после «Цены» он меня уже нигде так не пот­ рясал.

— Кто-нибудь из вашего цеха фотографировал его?

— Были фотографии...

— А из «Заката» нет ли хоть какой-нибудь?

— Нет... Не знаю...

— «Закат» ведь дошёл до худсовета, но у кого ни спрошу — нет, ничего нет... А какое впечатление на вас произвела вся эта история с «Макбетом»? Вы могли бы пересказать её «вашими глазами»? Вы были свидетелем последних репетиций?

— Нет. Я не участвовала в выпуске этого спектакля. Но я работала на последнем спектакле «Пылкий влюблённый». Во время действия зашёл ко мне в регулятор Месхишвили и говорит: «Интересно, в „Пыл­ ком влюбленном" играть может, а в „Макбете" — нет?!» — «Как это — не может играть?» — «Но он же отказался играть... Вот спектакль может, а репетиции — нет...» И в этот день ещё, помню, помреж мне сказала: «Ой, что-то со Стржельчиком делается... Будь внимательна». Я-то издали, из регуля­ тора смотрю, но тоже замечаю: что-то не то, а что не то — не понимаю.

Ведёт себя немножко странно, и потом, для Стржельчика забыть текст — весьма необычно. Я поэтому Месхишвили и сказала, что нездоро­ вится, наверное... Конечно, смотрела в оба глаза. Я же по его руке включаю и выключаю на сцене свет. У него рука тянется к кнопке, и У меня... И оказалось, он действительно был болен.

Однажды что-то подобное случилось и с Полицеймако. Он даже не знал, куда идти на сцене. Его просто подталкивали: туда... теперь сюда...

Текст он говорил, но его передвижения по сцене всё время контроли­ ровали актёры. Текст крепко сидел в голове, но в географии роли (так на актёрском языке называются все переходы, проходы и проч. — А.Т.) не ориентировался. По-моему, случилось это на «Варварах»... И тогда тоже всё происходило на моих глазах... Получается, что я работала на двух последних спектаклях двух больших актёров.

— А какие есть воспоминания, вызывающие улыбку? Из разговоров в купе, например?

— Такого, пожалуй, ничего нет... Чаще приходил Копелян. Вот он и до колик, и до слёз смешил.

— А Стржельчик дружил с Копеляном?

— Этого я не знаю. Я не знаю, кто у вас с кем дружит... живёт... Я далека от этого. В гостях иногда спрашивают: кто у вас с кем? На такие вопросы у меня один ответ: знать ничего не знаю и знать не хочу. Это дела актёрские.

— Так что мы потеряли или, точнее, кого?

— Гениального актёра. И пик был в «Цене». Мне нравилась «Третья стража», но... Копелян был там интереснее, вернее, роль у него была интереснее, и он перебивал Стржельчика.

— В вашей работе случаются страшные накладки?

— Страшные или не страшные, но они неизбежны. Мы живые люди.

Для вас, актёров, как определяется значение нашей профессии? Ну, есть осветители — и есть... Но так бывает до тех только пор, пока что то не произошло. Пока всё работает, все в свету, так вроде всё само собой делается, но вот произошла накладка и сразу: «О, где этот Тяп кин-Ляпкин?! Подайте его сюда! Что такое?!» У меня накладки были редки, могу по пальцам пересчитать. Один раз ходила к Лаврову и извинялась. Тогда это было чревато послед­ ствиями. Можно было не получить прогрессивку, то есть денежную надбавку к окладу. А зарплата была мизерная, семьдесят два рубля, так что двенадцать рублей потерять было жалко. Но в тот раз, в том случае с Лавровым, я почти и не виновата была. А вот со Стржельчиком на спектакле «Пылкий влюблённый» в Выборгском ДК — виновата, от­ влеклась. Он держит руку на выключателе, а я отвернулась, кому-то что-то стала отвечать и проморгала. Стржельчик стоит на сцене и без­ успешно пытается зажечь светильник. До сих пор помню!.. Пошла к нему: «Владислав Игнатьевич! Умоляю... виновата... простите, пожалуй­ ста, зеванула...» — Шумел?

— Не-ет... Так... Не кричал. Я же признала свою вину.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЕЛЕНОЙ ГАПОНОВОЙ 8 октября 1995 года.

БДТ. Гримуборная № — Он лежал уже на Луначарского, в 122-й. Пришли с Альбиной Алексеевной в субботу, в начале мая, днём. Нам было страшно, больше боялись за себя и обрадовались, когда увидели, что он всё понимает.

Людмила Павловна посадила меня рядышком с ним: «Ну садись, садись, ты молодая... Садись рядом...» Он сразу же взял руку, и я по­ чувствовала — он говорит глазами. Там было очень много, в этом взгля­ де... Он был очень рад, и даже по Людмиле Павловне было это видно.

Мы подумали: ну, всё, пошло на поправку — улыбается, реагирует.

Правда, говорил только «да-да-да», но с интонацией, как нам показа­ лось, нужной. Даже посмеялся насчет анекдота...

Точно анекдот не помню, но только там было нецензурное слово.

На это он и засмеялся. Потом ещё какие-то шуточки пошли, и всё время он ручонку-то мою теребил, прижимал, глазом блестел своим.

Хорошим таким, мужицким глазом. Сидели минут двадцать. На про­ щание Людмила Павловна сказала: «Он очень хорошо себя почувство­ вал, приходите ещё. Ему нужны положительные эмоции».

Вот я и приезжала. Всё время брал за руку. А когда я про неё в разговоре забывала, он сразу начинал стучать и требовать её обратно.

Так и разговаривал глазами и рукой. Люля попросила рассказать, как дела в театре. Сказала, что его как личности не хватает, что его выру­ чает на время Лавров...

А потом сестра Людмилы Павловны говорит: «С ним надо попеть.

Он не может говорить, но выпевает песни». Через несколько дней мы уже с Настей пришли подготовившись, и я запела из «Ограбления в полночь»: «Спешит трудящийся на службу, несёт он с завтраком пакет.

А мне нести на службу нужно отмычку, нож и пистолет...» Я выбрала то, что он мог помнить по работе, но у меня беда со слу­ хом. И Владислав Игнатьевич рассердился и дальше сам допел слова, не только мелодию, а именно слова: «Это просто разговоры, что легко живётся вору. Чуть чего не доглядишь — суд идёт, и ты сидишь». И сам остался очень доволен. Бог свидетель! Пытались петь ещё из «Ханумы», но ему не понравилось. Как-то он не так на «Хануму» реагировал.

Он любил романс: «Клён ты мой опавший». Но мы не могли это спеть. Мара попросила про рощу: «Отговорила роща золотая...» Мы опять, по невежеству нашему, не могли слов вспомнить.

Пришли через день. Он не спал всю ночь. Болела рука. И он уже ле­ жал «без нас», был где-то очень далеко. Стали спрашивать: «Может, вам чего-нибудь хочется?» И начали перечислять. Сладенького — молчит.

Арбузика — тоже. А клубнички? Среагировал! У жены спросили: можно ли. А она: «Где ж её сейчас купишь?» — «Да святое дело, найдём!» Поздно вечером иду по улице. Думаю: как доставить человеку ра­ дость? А мимо плывет какая-то машина. Вижу — в ней сосед по дому, грузин. Давай, говорит, подвезу. То да сё... «Какие проблемы?» — «Рома, клубники надо купить!» Рома набрал в салоне телефончик и другу свое­ му: «Где у нас клубника есть?» Друг в ответ: «Есть голландская, но не качественная, в „Аяксе"». — «А ещё где?» — «В Москве вчера был, видел. А тебе для кого? Тебе надо?» — «Нет, болеет Стржельчик. Артист.

Плохо ему. Умирает... Ну всё, спасибо...» И мчит со мной в аэропорт.

Вместе и улетели. В ночь.

На Курском вокзале столицы в восемь часов двадцать минут утра купили килограмм ташкентской клубники. И самолётом вернулись об­ ратно. В пакетике она запотела и была почти тепленькой, когда при­ летели в Питер. Это было 21 мая 1995 года.

Прямо с самолёта я побежала к нему. Вбежала как бешеная. И Л юля, как увидела пакетик: «Да ты что, деточка, мы же только вчера говори­ ли с тобой о клубнике?! Да ты что? Сегодня?..» И он как увидел эту клубнику... красную, настоящую... как её увидел!.. Люля пока переби­ рала, смотрел не на меня, а на ягоды. Глазами весь уже был в клубни­ ке. По-моему, боялся даже, что мало положат. Так смотрел! Он рукой подтянулся за веревочку и привстал. Так хотелось!

Пока жена всё перебирала, я ей возьми и скажи: «А вы сами-то покушайте!» И на это «покушайте» он так посмотрел... Потом взглянул, сколько там осталось в тарелке. Запомнил: там осталось столько-то.

Наконец она помыла ягоды и протянула мне на блюдечке: «Ну, покор­ ми своего любимого. Покорми. Положи сахарочку». Я положила саха рочку и попыталась кормить. Он отодвинул ложку и здоровой рукой стал есть сам. В такое удовольствие! «Владинька, ещё положить?» — «Да да-да-да-да... да-да». И каждое «да» было разным.

Потом говорили, что клубника расстроила ему желудок. Но в те ми­ нуты!.. Больше он её не видел. Сказали — нельзя. Та стала последней.

ИЗ БЕСЕДЫ С НАТАЛЬЕЙ КУЗНЕЦОВОЙ Конец ноября 1995 года.

БДТ. Гримуборная № — Ты понимаешь, когда мы стояли на похоронах, я сказала про себя такую фразу, что сейчас ушёл, пожалуй, один из последних актёров, которому было не всё равно, кто его гримировал, кто его одевал, кто сидел в радиорубке, светил на него, кто был помощником режиссёра.

Мы всегда получали здесь гроши, но ради таких актёров бежали на работу... Вот он шёл по сцене, видел осветителя или реквизитора — всег­ да скажет приветливое слово, поинтересуется, кто там в радиоложе...

Обязательно спросит: «Девочки, как, что?» Нет теперь таких.

— Он был грустный человек или весёлый? В зеркале, когда грими­ ровался?

— Весёлый. Взгляд его в зеркале никогда не был потухшим. Всегда излучал из себя что-то... «Ох, что я сейчас с тобой сделаю!» — весь его взгляд говорил об этом... Красноречивый, ничего не скажешь.

Входил в гримёрку и сразу всё охватывал взглядом. Во всём чтоб был порядок. Чтобы ботинки стояли на своём месте, а портфель обя­ зательно тут. Особенно придирчив был, когда шла «Цена». Не дай бог что-нибудь передвинуть на столе... «Что такое? Детка, сколько сейчас времени?» — «Ещё мало времени. Ещё у нас сорок минут». — «Почему нет реквизиторов? Почему нет реквизиторов?» — «Ну, наверное, Лиза сейчас придёт, что вы волнуетесь?» — «Пойди, крикни!» Я только со­ берусь выходить, он меня уже отталкивает и сам бежит, сразу вниз:

«Реквизиторы! Реквизитора ко мне!» За сорок пять минут он уже был в гримёрке — это всегда. Абсолют­ но. На «Цену» надо прийти полшестого. Он придёт двадцать минут шестого, потому что в половине шестого приду я, войду к нему в гримёр­ ную. Десять минут нужны были ему, чтобы приготовиться к моему приходу.

Екатерина Фёдоровна, которая постоянно его гримировала до меня, перед тем как работать с ним, шла под душ... стеснялась своего возрас­ та, ей тогда уже за семьдесят было... Он же был такой чистоплотный, что при нём нельзя было не соответствовать... Ну а уж чтобы выпить при нём — и речи не могло быть. Однажды просто выгнал гримёра. Его стали уговаривать, дескать, случайность, такой хороший мастер, и тог­ да он чётко сказал: «Я должен знать, что гримёр придёт обязательно вовремя и обязательно трезвым, пускай он будет и не такой гениаль­ ный».

— Гримёр, как правило, стоит с правой стороны и работает сбоку...

За шесть лет непосредственного, профессионального общения с ним что, с этой точки зрения, остаётся в памяти?

— Как носил грим. Он обладал уникальной способностью сохранять грим. Его подвижное лицо никогда не воевало с гримом. Всё, сделанное перед спектаклем, доживало до финала. Весь образ оставался перво­ зданным.

— Ещё?

— Не было «занавеса» в общении. Иногда гримируешь артиста, а он не видит тебя и не нуждается в тебе, и не потому, что готовится перед сценой... Он интересовался всем и всему сопереживал. Был за­ водной, но, правда, тут же остывал. «Владислав Игнатьевич, ну что вы переживаете за весь мир?» — «Да, права. Почеши спинку!» Любил, что­ бы почесали спинку. Даже особую чесалку держал.

— Ещё?

— Единственный спектакль, когда ходил пить кофе в буфет, — «На дне». На других — никогда.

— Последнее что запомнила?

— Человек не мог завязать себе ботинки.

ИЗ БЕСЕДЫ С ДИНОЙ ШВАРЦ 17 февраля 1996 года.

БДТ. Кабинет заведующего литературной частью — У него только один раз при мне — в «Дачниках» был небольшой конфликт с Георгием Александровичем из-за роли. В тексте, в «шкуре» Шалимова ему что-то мешало, и он чувствовал себя неуютно. И вооб­ ще не хотел играть эту роль. Он считал, что другие роли — Басов и Суслов — были более выигрышные. И всё равно сыграл замечательно.

О нём писали и его хвалили. Но работал там трудно. Началась конф­ ликтная ситуация с режиссёром Либуркиным. Работали долго. Были трудности с инсценировкой. Я даже переписала начало первого акта.

— Он приходил к вам за помощью?

— Приходил по делу. С текстами. Иногда злился. Если обижался на Георгия Александровича, то всё выражалось мне. Вдруг начинал еле здороваться. В буфете, завидев меня, поворачивался спиной. Вижу — ну не хочет здороваться!

А потом снова: «Солнце моё!» Клянусь вам, никаких оснований ни для того, ни для этого не было. Многие ведь, очень злясь на Георгия Александровича, вымещали всё на мне. И он был один из них. Поэто­ му я не могу сказать, что мы были друзьями. Не были. Но видит бог, я всегда его любила. Без колебаний. Кирилл сказал, что он и на него так обижался. На многих. При этом всегда, всем знакомым из всех поездок привозил какие-то сувениры.

Мы с Люлей больше подружились, чем с ним. Вообще дружить с актёрами очень трудно. Если говорить о настоящей дружбе, может быть, можно говорить о моих отношениях с Георгием Александровичем. И может быть, с Лавровым дружим... Я и про вас так не могу сказать. Я люблю вас, но... Стржельчик, во всяком случае, сверстник и любимый артист.

Есть ещё ревность. Например, мне Натела кричала, что я влюблена как женщина в Юрского, а Лебедева не люблю. Почему? Юрского я знаю с пионерского возраста и привела его в театр. Смешно.

— Значит, вы не были друзьями в буквальном смысле слова...

— На моей памяти он больше всего дружил с Копеляном.

— Без ревности к ролям? Это не была дружба соперников?

— Нет! Нет, нет, нет! Они же не совпадали ни в чём и нигде. Кста­ ти о ревности. Стржельчик восхищался Смоктуновским. Он вообще любил талантливых партнёров. Особенно восхищался им в роли князя Мышкина, и когда произошла эта история, что Смоктуновский не явил­ ся на репетицию «Горе от ума»...

— Случайно?

— Как случайно?! Он три недели пропустил. Снимался. Почему Юрский и появился.

— А Чацкого должен был Смоктуновский играть?

— Да! Георгий Александрович видел его в этой роли, и он уже ра­ ботал с Розой Сиротой. Он опоздал на три недели — ни больше ни меньше. Как сейчас помню, я сидела там, где сейчас сидит Ира Шим баревич, и он приходит в слезах: «Дина, что делать?» — А в чём он снимался тогда?

— «Девять дней одного года». Довольно быстро Ромм снял, но про­ изошла какая-то нестыковка. И какое-то время Георгий Александрович ждал его. А потом назначил Юрского... «Дина, что делать?» Он знал, что я его очень люблю. Я говорю: «Давайте напишем заявление». Пош­ ла к Товстоногову. А он мне: «Пусть худсовет решает».

— Заявление о чём?

— Чтобы его простили. Мы вместе и написали. Но Иннокентий сказал, правда, что он сыграет Чацкого и потом опять уйдёт. Он не будет играть роль какую ни попало. Вот на читке «Пяти вечеров» Во­ лодина он встал и сказал, что в этом дерьме он играть не будет! Во время художественного совета и при всех. Он же приходил просить роль, которую Копелян играл в «Луне для пасынков судьбы». Приходил и плакал. После этого наши отношения прервались.

А «Горе от ума» было в шестьдесят втором году. И на художествен­ ный совет его не позвали. Все, включая Юрского, сказали: «Нет. По­ чему одному артисту можно, а другому нельзя?! А если потом другие захотят?» Тогда было время становления и расцвета труппы. Все были звёздами. Почему одного ставить в исключительное положение? Пото му что гений?! Вдруг Казико говорит: «А я считаю — то, что не дозво­ лено быку, дозволено Юпитеру!» И Стржельчик встает: «Давайте ему простим и дадим зарплату больше, чем у нас, потому что он гениальный артист».

— Это он пошутил?

— Нет! Не в шутку. Всерьёз. Он всё время говорил, что Смоктунов­ ский выше нас всех и он единственный.

Смоктуновский уехал и десять лет ни в каком театре не был. Толь­ ко в кино. Однажды он захотел снова играть в театре, но Георгий Алек­ сандрович сказал ему: «Пишите заявление, что вы поступаете в труппу, и завтра вы получите роль». В пьесе О Нила «Долгий путь домой». «Нет, — заявил он, — я свободный художник». Сейчас это было бы возмож­ но.

Может быть, у Стржельчика были какие-то ревнивые нотки к Оле­ гу Басилашвили, но буквально в отдельные моменты, в каких-то ролях.

Но Смоктуновского он поддерживал всегда. Он считал, что этот артист выделялся из всех и его надо сохранить. И мы с Сиротой поддержали.

Нас тогда было четверо. А Георгий Александрович занял их сторону.

Он решил, что так потеряет театр, потеряет труппу. Он не мог позволить себе делать такие послабления.

ОТ АВТОРА Дина Морисовна умерла 5 апреля 1998 года. Внезапно. То есть мы видели, что она еле ходит, но курила, как всегда, в полную силу, и это усыпляло тревогу. Мало кто знал, что она уже почти ничего не ела...

Такое впечатление, что она уже не хотела жить...

В театральном Ленинграде Дина Шварц была великая женщина.

Репутация среди театроведов безупречная. В БДТ между собой её звали просто Дина. И в коридорах нет-нет, да и услышишь: «Дина с Гогой сказали». Или: «Дина с Гогой решили». Они были неразделимы.

Обижаться на Дину могли только артисты, с недоверием относив­ шиеся к её чутью. Я лично не помню, чтобы чутьё её подводило. Рас­ пределение ролей в театре, конечно же, иной раз зависело и от неё.

Бывало, кто-то не получал роли. Причина обычно в даровании, но не все артисты имеют верное представление о своих возможностях...

Дина Морисовна первая позвонила к нам домой на Вознесенский и сообщила моей маме, разумеется, не для широкой огласки, что Ге­ оргий Александрович собирается пригласить меня в труппу БДТ и надо только утрясти формальности с министерством. Это была благая весть.

Одна из самых лучших в моей жизни и жизни нашей семьи. Мама за­ плакала. Отец удивился и затих.

В театре она могла и утешить, и сказать правду. Правду-матку не резала в глаза, а подносила мягко, осторожно. Слаще от этого не ста­ новилось, но деликатность действовала успокаивающе и оставляла на­ дежду на дальнейшее существование в творчестве, а не в простое.

Мы частенько после спектакля ходили вдвоём в зрительский буфет и выпивали по сто грамм коньячку. Он был вполне доступен в цене для завлита и молодого артиста. Когда рядом возникал бутерброд, она обыч­ но приговаривала: «Мы с вами, Андрюша, не алкоголики. Мы пьянчуж­ ки!» Смеясь, доставала сигарету, затягивалась, и мы делились впечатле­ ниями. Периодически Дина Морисовна вспоминала, что так же сижива­ ла с Копеляном и компанией. Что это была за компания, не интересо­ вался. Знаю только одно — они были молоды. Я пришёл в театр в год, когда Ефим Захарович умер. Это был 1975-й, и, разумеется, Бабушка русского банкета, как называли Дину, не сразу пригласила разделить с ней поход в буфет. Помню, рядом появлялась время от времени Вален­ тина Павловна Ковель. Темпераменты их несколько разнились, но боль за театр была одинаковая. К слову сказать, с начала восьмидесятых стар­ шее поколение основного состава артистов стало, к общему несчастью, заболевать всё чаще и чаще, и такой спектакль, как «Жестокие игры», приходилось порой играть по три-четыре раза в неделю. Даже взамен «Истории лошади». Так что причин для походов в буфет хватало.

Конечно, мне хотелось играть больше, при том что никогда не был обижен ролями. И я почувствовал её поддержку, когда затевал работу над «Концом Казановы» Цветаевой, «Театром времён Нерона и Сене­ ки» Радзинского, «Любовными письмами» Гёрни. Помню, как однаж­ ды в нашей с Богачёвым гримёрке появилась Дина Морисовна и пред­ ложила мне почитать пьесу «ART», намекнув, что мы с «сокамерником» можем использовать её для проката на стороне. Мы пригласили Вале­ рия Дегтяря — пьеса рассчитана на троих — и в постановке Николая Пинигина (похоже, что Д. М. параллельно показала эту пьесу и ему и свела нас вместе) выпустили очень хороший спектакль. Только на сто­ рону нас так и не отпустили, и мы с успехом играем его до сих пор.

Раз или два в сезон она давала нам с Богачёвым одну или несколь­ ко пьес на прочтение. Как правило, это были современные пьесы. То ли она проверяла себя, то ли не успевала сама прочитать, или же хо­ тела знать мнение более молодых современников. И мы читали и го­ ворили. И как раз с «ARTOM» не промахнулись.

Я ей признателен и за тёплые слова в адрес моего «шального» кур­ са, перешедшего из частного обучения под крыло Театральной акаде мии, на которую мы свалились как дополнительный набор, и при всём желании удобного и просторного помещения Академия не могла нам дать. Только благодаря Кириллу Лаврову, Дине Шварц и Ольге Мар латовой нам удалось пережить все трудности полубездомного сущест­ вования. Именно эти люди пригрели нас в репетиционном зале Боль­ шого драматического, и спустя четыре года восьми молодым артистам была оказана честь служить этому великому театру.

Мы часто возвращались с ней домой на одной машине. Я провожал её до самой двери, так как подъезд в любое время суток и года был чертовски тёмен. Дожидался, когда она скроется в своём прибежище, и отправлялся к себе домой. Уходил в полной уверенности, что завтра мы встретимся вновь. Увидимся и улыбнёмся друг другу. Если не в театре, так у стойки бара в аэропорту или в холле гостиницы на другом конце света. И выйдем покурить. Я — трубку с вишнёвым табаком, она — неизменную сигаретку, от которой дыма почему-то было больше, чем от всех моих трубок, вместе взятых. У нас с Диной Морисовной были свои традиции и свои интимные разговоры.

ИЗ БЕСЕДЫ С ОЛЬГОЙ МАРЛАТОВОЙ Зима 1997 года.

БДТ. Кабинет заведующего режиссёрским управлением — Когда я была помрежем, он обязательно за­ ходил в ложу и заглядывал в зрительный зал:

кто сегодня сидит?

А лично мне и нашей семье повезло. Он очень тепло относился и к Володе, и ко мне. Мы при­ надлежим к тем людям, которых не видит зри­ тель, но точно так же, как артисты, прилепи­ лись к театру и пытаемся в меру сил делать всё как можно ответственнее, в меру своих способ­ ностей, и так всю жизнь. Наверное, это и це­ нили больше всего и Владислав Игнатьевич, и Людмила Павловна. Всё, что касалось сцены, и у них, и у нас всегда было на первом месте.

— Скорее, наверное, не прилепились, а прикипели?

— Ну да! Другой-то жизни и нет, менять профессию не на что, только театр и знаем.

И дома у них бывали. Дома он замечательно всегда принимал. Очень сытно и богато, угощал и угощал, и сам бегал: всё попробуйте и поп­ робуйте... Приятно у них было в доме... Мы ведь жили в советское время, и все писали в анкетах, как правило, что наше происхождение из служащих, из рабочих, из крестьян. Так надо было для спокойной жизни. Не знаю, что у него было написано в анкете, но он не стеснял­ ся в этой нашей социалистической жизни быть галантным, целовать руку — быть барином.

— Не играть под «удобное» по тем временам.

— Так получается... И вот что запомнилось: Георгий Александрович при мне однажды сказал, и это мне навсегда врезалось: «Больше всего мне претят равнодушные люди. Тогда лучше уйти из театра, если ты равнодушен». Так вот, к Владиславу Игнатьевичу это совсем не отно­ сится. Иногда даже хотелось ему сказать: не надо вам так волноваться, дёргаться, другие разберутся. Не надо такого ранга личности о грязи в театре думать... А он периодически начинал с того, что надо утеплить гардеробщице место, углы запущены, и то не делается, и другое не де­ лается. У него было развитое чувство дома. Один дом был — где ночу­ ет, другой — где работает.

— Вы на художественном совете стали присутствовать ещё при Тов­ стоногове? С восьмидесятого года, да?

— Да, когда стала заведующей.

— Как он вёл себя на худсовете?

— Ну, во-первых, он всегда кипятился, хотя, может быть, не всег­ да был прав в своих оценках. Но это были его личные выступления.

Иногда он ставил вопросы, которые Георгий Александрович не хотел обсуждать, потому что они от худсовета не зависели.

— Зависели только от него самого.

— Да. А волновало многое — и молодёжь, и премьеры... Но Стржель­ чик не боялся брать на себя роль лидера, и тем более в спектаклях, особенно там, где занято много народу. И это определяло качество спектакля, потому что он всё видел, не стеснялся делать замечания ак­ тёрам. Он не давал разваливаться спектаклю, продлевал его творческую жизнь. Особенно в «Хануме», независимо от того, что там было много солистов. Танцующие кинто вечно были у нас под прицелом. Если что не так, сразу делал замечания. Ребята обижались, но это шло им на пользу. На «Генрихе» отыграет свои картины и приходит посмотреть на других, как их игра соотносится с тем, что он делает, а он, между прочим, ставил перед собой трудные задачи. Он уже был немолодой, а бой на мечах проводил роскошно.

— А что могло в этом человеке не нравиться? Или раздражать?

— У меня с актёрами всегда есть небольшая дистанция. Раньше это было вызвано молодостью, чтобы не наделать лишних глупостей. А с возрастом и с должностью само по себе пришло понимание, что долж на быть такая дистанция. Это пошло от того, что Ефим Захарович Ко пелян, будучи уже состоявшимся, знаменитым артистом, меня, моло­ денькую девчонку, всегда называл на «вы». Мне это очень понравилось, я перевела это на свою жизнь, и сама всех на «вы» величаю. И с Вла­ диславом Игнатьевичем была дистанция, и я не разбираю его недостат­ ков. Я их по театру не знаю, не могу назвать, потому что всё опреде­ ляется делом, отношением к работе. А в частной жизни мы только праздники вместе справляли...

Может быть, излишне горячился иногда. Горячился попусту. Не надо было на что-то тратиться, так реагировать. Кого-нибудь из актёров в сумятице мог и обидеть. Ну, зачем так?

— Какая-то эволюция с годами была в его реакциях?

— Нет, это постоянная была реакция. Накричит, накричит, а потом может и подойти к этому человеку объясниться. По-моему, он не лю­ бил иметь врагов.

Вот у нас появился как-то один спесивый актёр в труппе. Идем мы с Владиславом Игнатьевичем по коридору, он навстречу. И Стржельчик спрашивает: «Это кто такой?» Я отвечаю: «Новый актёр». — «А почему он не здоровается?» — «Не знаю, может, думает, что мы не знакомы, что его никто не знает». — «Но в театре надо здороваться. Всегда и со всеми!» — «Ничего, говорю — всё образуется, будет здороваться...» По­ том подружился с этим актёром, и забылась эта встреча. А тогда каза­ лось, что он надолго запомнит, что его не поприветствовали.

— Молодой артист?

— Нет, средних лет.

— Это не я, случайно?

— Нет-нет-нет.

— К тому же, я вроде не спесивый... А как он к молодёжи относил­ ся?

— Хорошо, я думаю. Другое дело, наставничества не получалось.

Если и учил, то с показа как-то... У молодых его раздражала незаинте­ ресованность и пассивность. Возмущался по этому поводу. «Оля, надо что-то делать! У всех равнодушные лица, я же вижу! У меня за спиной...

Ну, сами бы приготовили роли...» Лет двадцать пять назад он играл по двадцать пять спектаклей в месяц, все названия. Здоровье было, а играть желание было всегда. Так, чтобы уйти со спектакля с дублёром, такого не было. Показателен даже недавний «Мудрец». Там же небольшая роль. Мог бы себе позволить отпроситься... Спектакль был «не выездной». Но был актёрский ан­ самбль, и он его не покинул.

— Он при вас не отказывался от «Макбета»?

— Я в это дело не суюсь. Когда распределяют роли, если не зовут, сама не иду. Работать с Чхеидзе было интересно... Может быть, силы его покидали? Роль небольшая, но всё равно сюда надо было приходить и репетировать. Может быть, ему было тяжело.

— То есть, с вашей точки зрения, не было такого, что ему эту роль играть не престижно?

— Здесь, у меня, ничего подобного не говорил. Он вообще здесь мало сидел. Так, стоя у камина, поговорит, поговорит и опять куда-то спешит. Он распределял свою жизнь. День у него был заполнен, а так вот прийти и просто часа полтора посидеть — у него такого не было.

— А что вы помните из тех трагических дней, когда он забыл текст?

Обычно к вам сразу приходят и рассказывают...

— Я сидела на той репетиции в зале. Вышла случайно посмотреть.

У меня сначала было ощущение, что, поскольку его окружает молодёжь и у всех почти не получается то, что требует режиссёр, то он немнож­ ко подыгрывает всем — вот, дескать, и у меня тоже не получается, у всех у нас не получается. Я ошиблась просто. Он один раз не помнит, второй раз... Такого не бывало. Подумала, он просто щадит ребят и их самолюбие как-то тешит... Дальше всё только прогрессировало.

Тринадцатого февраля должен быть «Пылкий влюблённый». Я зво­ ню Людмиле Павловне, и она говорит: «Вот я его вижу в окно. Он нормально гуляет, хотя сегодня ветер...» А он не велел заменять спек­ такль, и я как раз говорила: «Людмила Павловна, он такой артист, ко­ торого нельзя поставить перед фактом — мы из-за вас заменяем спек­ такль. Он ещё больше будет нервничать...» Ни я, ни она не рискнули сказать: Владик, ты болен, тебе нельзя играть. И он играл этот спек­ такль. Последний в его жизни...

— Есть один деликатный вопрос: у вас на стене висит фотогра­ фия — Стржельчик и Демич. Судьба странно их столкнула. Все сходят­ ся на том, что Стржельчик в той истории был прав. Они ведь какое-то время были в очень хороших отношениях.

— Да, очень. Владислав Игнатьевич после Копеляна ни с кем так не дружил. Тем более, если учесть, что по возрасту их разделяли года.

Но в Юре была масса приятных черт, которые импонировали Владис­ лаву Игнатьевичу: темперамент, обаяние, юмор, лёгкость.

— По темпераменту они были похожи.

— Недаром Юра заменил его в «Генрихе»... Это действительно слож­ ный вопрос, поскольку из телевизора уже прозвучало в передаче Фила­ това «Чтобы помнили», что Юра стал просто жертвой... Этому предшес­ твовал целый год падения Юры. Горько об этом говорить... Я тоже с не­ жностью к нему относилась, и мне казалось, что у него будет, должна быть, большая, длинная актёрская судьба. Но он же пил. Мы все свиде­ тели этому. Всё происходило на наших глазах и мотивировалось болез­ нью. Он мне показывал исколотые руки, и уж потом, задним числом, подумала, что это могли быть и какие-то «таблетки» ещё... Был чудовищ­ ный спектакль «Пиквик», который все скрыли от Георгия Александро­ вича. Он был очень не в форме. Причём от него и не пахло даже, но он был очень пьяный. И все скрыли. Добро к нему было бесконечное. И сам Юра был незлобив и очень эмоционален. Он тоже иногда кипятился, возмущался и фонтанировал, как и Владислав Игнатьевич.

ОТ АВТОРА Время от времени вспоминаю Демича. То портрет на стене не даёт забыть, то сын его промелькнёт в каком-нибудь сериале лицом или озвучивая другого артиста в очередном боевике... Самое главное — его до сих пор не хватает в театре. Юрино место и по сей день не занято ни на сцене, ни в нашей с Богачёвым гримёрке.

Был такой недолгий период, когда мы сидели с ним спиной друг к другу и видели себя отражёнными в зеркалах. Естественно, общаться так затруднительно, и то один из нас, то другой поворачивался к спи­ не говорящего. Наши лица становились в отражении ближе и доступнее.

Я словно смотрел на своего партнёра через широкоугольный объектив.

И только буквы на его афишах, прикреплённых к стене, почему-то рас­ полагались в обратном направлении.

Весной 1973 года меня, только-только поступившего в Театральный институт, пригласили в Москву на Студию имени Горького сниматься в центральной роли комсомольского вожака в кинокартине, которая называлась «Слава Карасёв». Через какое-то время показали кинопро­ бы. Прошли в маленький зальчик. Свет погас. Вижу на экране лицо — крупный план. Лицо не моё. Голос рядом говорит:

— Смотри, кого не утвердили. Полезно посмотреть. У него есть что взять. Он только что блестяще сыграл Гамлета.

— Откуда он?

— Из Куйбышева. Но должно быть, не задержится. Уже куда-то перебирается. То ли в Москву, то ли в Ленинград. Не пропадёт... Дай­ те второй ролик. Теперь посмотри на себя...

Дальше была долгая пауза. Впервые видел своё тело как чужое.

Только что препарировали его — теперь меня. На этой белой просты­ не экрана — как в операционной. И так же больно. Говорят только неприятное и без наркоза.

— Смотри, смотри на себя.

— Почему его не взяли?

— Потому что хороший артист, но красив.

Через два года картина вышла уже с другим, многообещающим на­ званием — «Ещё можно успеть». Тогда на главную роль назначили не меня, а моё лицо. Однако уже для следующего фильма — «Россия мо­ лодая» — режиссёр Илья Турин выбрал его, хотя и намекал о возмож­ ности моего участия в новом проекте. При расставании он сказал, что меня долго будет преследовать несоответствие внешних и внутренних данных и если я не сопьюсь от отчаяния, а всё «устаканится» само собой, то вполне могу состояться...

«Ещё можно успеть» — стало моим девизом. Мы с Демичем успели оба. Только он состоялся намного раньше.

Его лицо не было нейтральным. Оно было именно актёрским. Юра не очень любил клеить бороду и усы. Терпел парик только в одной роли — Моцарта. Вообще я заметил, что темпераментные люди не лю­ бят ничего стесняющего. Природный темперамент взрывал этого актё­ ра изнутри. Он талантливо буйствовал на сцене и молчал талантли­ во — редкий дар. Демича мог остановить только равносильный темпе­ рамент. Именно поэтому его довольно быстро для такого именитого коллектива приблизили к себе старшие мастера. Его Женька Тулупов в «Трёх мешках сорной пшеницы» ходил по сцене с тем самым лицом, за которое его не взяли на Славу Карасёва, бездарно исполненного мною в самый расцвет Великого Застоя.

Копелян, Борисов, Медведев, Демич — их уже никого нет. Они ушли не старыми. Если бы знал о них больше, написал бы книгу под названием «Талант и судьба».

Жена моя помнит Демича по совместным съёмкам в фильме о пар­ тизанах Ковпака. Она тогда была девушка из эпизода. Он — уже из главных. По словам Кати, его первое появление на съёмочной площад­ ке — улыбающийся, светлый, независимый. Таким он был в глазах большинства женщин. Я уже теперь спросил её, помнит ли она своего мужа в «Жестоких играх». «Нет, — говорит, —не помню. Помню толь­ ко Демича и Тенякову, тебя совсем не помню». Я ж, говорю, танцевал в финале идиотский танец, и мне всегда аплодировали! «Нет, — отве­ чает, — идиотский не помню, напрочь. Помню тишину, помню, как плакать хотелось, когда погиб его Мишка»... Грех не согласиться, он играл так, как будто жил и умирал ради всех этих женщин — и на сцене, и в зале. Ради каждой в отдельности.

Он неважно играл на гитаре и превосходно на своих вечно натяну­ тых нервах, и при чёрной шляпе, с длинным шарфом производил всё таки впечатление музыкальной натуры. Во всяком случае, человека, всегда берущего верную ноту. Когда он ушёл, его роли пришлось делить на нескольких исполнителей. Не оказалось ни одного артиста, который осилил бы сразу все. Мне досталась роль Буштеца в «Рядовых». Мы оба играли озлобленных, но когда шальная пуля убивала героя Юры Деми ча, весь зал будто набирал воздух полной грудью... После того, как пуля настигала моего рядового, я слышал другую тишину. Плакали и у него, и у меня, но по-разному. Мой, пусть и несовершенный, слух это оп­ ределенно уловил. Вероятно, разгадка в том, что Демич был в БДТ последним романтическим героем.

Юра был обаятелен даже в своих слабостях.

— Ну по граммульке! Ну по капельке! Ну одну!..

И невозможно отказаться. За театр! За мэтра! За стариков! За детей!

За благополучие во всём мире! И конечно же, за них! За всех разом и за ту одну, которая сегодня ждёт.

Друзья любили его и тянули к себе — для себя. А он шёл ко всем от доброты и ещё, наверное, боялся остаться один — прежде времени, назначенного свыше. Капельку не рассчитал. И мы не рассчитали — те­ атр, кино, мэтр, старики, жёны, женщины и друзья-мужчины.

Он был мятежен и смешлив. Смеялся вместе со мной, с нами — пря­ мо на сцене, при исполнении, когда нельзя и оттого сладко. Хохотал до отклеивания усов и бороды. За это Товстоногов всех и всегда нака­ зывал, невзирая на заслуги и звания, приказом и лишением премии.

Никакое наказание не шло ни в какое сравнение с тем отчаянным удо­ вольствием, когда не можешь сдержаться, отворачиваешься от зрителя и ищешь, куда или за что спрятаться.

Год 1987-й. В очередной раз я числился в холостяках, но вёл бурную творческую жизнь. В камерном театре Юсуповского дворца был на вы­ пуске спектакль по Пушкину — «Моцарт и Сальери» в постановке Ни­ колая Беляка. Беляк воспользовался тем историческим обстоятельством, что Антонио Сальери был старше Вольфганга Моцарта всего на шесть лет, и музыкальным образованием артиста Осипчука. Задумка грандиоз­ ная: хор, оркестр, роскошные костюмы, в роли Моцарта — Володя Осип чук, звезда МДТ, сам играющий на фортепьяно весь «Реквием». В роли Сальери — артист БДТ, завидующий артисту из МДТ, точнее, его спо­ собности извлекать из инструмента завораживающие звуки. Многоме­ сячные репетиции и бесконечные вчитывания в текст — работа была проведена адова, и уже состоялся первый пробный прогон. И вдруг ме­ няются какие-то обстоятельства в Малом драматическом театре, и Осип чук нас покидает. Похоже, ему запрещают работать «на стороне». Володя почти не идёт на контакт, замыкается в себе, а через несколько месяцев мы узнаём, что он погиб. На его похоронах я только и сказал, что мне, репетировавшему роль Сальери, посчастливилось видеть Моцарта.

Моцарт был и в БДТ. У нас уже несколько лет шёл в театре «Амадеус» Шеффера в постановке Товстоногова. Первое, что пришло в голову — для спасения спектакля в Юсуповском дворце, — пригласить Демича. Он пришёл на переговоры, посмотрел музыкальную репетицию, согласился, и мы провели вместе репетиций пять. Конечно, это был бы несколько другой спектакль, но и он не вышел по не зависящим от нас причинам.

Демича всегда выдавали глаза. Чаще всего они смеялись по своей воле. Я видел их на сцене и в гримёрке. Видел зрачок в зрачок и отра­ жёнными в зеркалах. Эти уцелевшие зеркала ещё помнят их. А у нас, помаленьку всё забывающих, кончилась «плёнка», и хочется открутить её назад, чтобы вернулся чимеД, чимеД... Нет — Демич, Демич, Демич!

Чтобы рядом, не в зеркале. Чтобы дотронуться, наговориться и дого­ вориться. И вместе пойти на сцену.

ИЗ БЕСЕДЫ С АЛИСОЙ ФРЕЙНДЛИХ 15 ноября 1995 года, БДТ. Гримуборная № — В канун операции я, Варя, Сережа были у него. Он тогда ещё разговаривал. Не ходил. Это было на третий или четвёртый день, как он попал туда.

Зять трендел про политику. Он слушал, соображал, но периодичес­ ки повторял: «Вот, братцы, и всё, и всё, и всё... Ну, вот, братцы, вот и всё, вот и всё». Догадывался ли? Настрой был самый пессимистический.

Хотя в беседу вступал даже охотно. Правда, круг бесед был ограничен­ ный, и мы понемножку иссякали. Про болезнь говорить было нельзя, и мы болтали что-то обнадёживающее. «Владик! Ерунда! Такое дело...

У моей свекрови было одиннадцать инсультов и выскакивала каждый раз!» Я всю эту симптоматику знала, ведала, и мне казалось, что это без­ умно похоже на инсульт, и до операции ходила с ощущением ошибки.

И Люлю пыталась как-то обнадёжить. Она сама очень охотно шла на это. И здесь, в театре, несмотря на диагноз, когда на эту тему говори­ ли, было ощущение, что вкралась ошибка... И с ним старались на вся­ кие отвлеченные темы говорить, и был он тогда контактен и достаточ­ но разговорчив.

Интересовался ли театром? Спрашивал. Был интерес. Но больше про политику... Дела мужские.

ИЗ БЕСЕДЫ С ОЛЕГОМ БАСИЛАШВИЛИ 7 мая 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — О политике я с ним побаивался говорить. У нас было несколько разное понимание того, что происходит сейчас в стране, но он, как человек добрый и умный, и сам, по-моему, избегал этих разговоров со мной. За исключением одного раза в Женеве, когда сорвался...

— Он умный был человек, с вашей точки зрения?

— Назвать его мудрецом я бы не мог, но он был очень чуткий че­ ловек. Он многое интуитивно чувствовал...

Все знают за ним такой грешок: начинал говорить о чём-нибудь и расползался мыслью по древу, так что потом и не вернуться к истоку того, о чём начинал говорить. Но диктовалось это желанием, при оби­ лии ассоциаций, высказаться целиком и полностью.

— Что-нибудь смешное, забавное из его жизни на сцене помните?

— Нет. Он не был смешлив, как Копелян, и «расколовшимся» на сцене я его не видел. Никогда. Я и сам в такие случаи не попадал. Бог спас. Стржельчик всегда был собран и чёток. Иногда играл чуть хуже, иногда замечательно, но «выбить» его было невозможно. Нет, чтобы он потерялся на сцене — такого не видел...

Помню, мы с ним жили в Репино, и он приезжал за мной на ма­ шине подвезти в магазин — купить сметаны, ещё чего-нибудь... Это ещё до перестройки было. Очередь — пять-шесть человек. Ну, сколько там стоять? Недолго. Нет, он, выходя из машины, кричал: «Валечка!» — и, обращая на себя внимание всего магазина: «Ну, как сметана? Све­ жая сегодня? Да? Ну, я сейчас к вам зайду!» И мы обязательно шли с чёрного хода, демонстрируя этой очереди, что мы имеем право на боль­ шее. Меня это всегда безумно смущало, а он получал истинное наслаж­ дение, что он артист и идёт туда, куда хочет, и его принимают, он де­ монстрировал это без тени смущения. И с Валечкой был многословен и вежлив, и ручки целовал, чтобы продлить это знакомство. Короче, помимо сметаны и яблок получал большое удовольствие. Мне бы ско­ рее уйти, а он — нет: сидит, разговаривает, сыплет анекдоты...

Помню трогательный случай на первых гастролях в Киеве. Жили мы в гостинице на бульваре Ленина... Я ещё был женат на Татьяне Васильевне (Дорониной. — А.Т.), то есть начало шестидесятых годов.

Были молоды...

Не знаю, какая размолвка произошла между Владиком и Люлей — в каждой семье иногда что-нибудь случается... В тот вечер у нас был бан­ кет по случаю гастролей, и после него мы во главе с Товстоноговым пошли гулять на Владимирскую горку... И тогда же пронесся слух, что Товстоногов собирается уходить из театра в Москву, во МХАТ. Мы, ко­ нечно же, очень боялись, что уйдёт, и весь поход был под знаком: Геор­ гий Александрович, мы вас любим, не уходите от нас! Народу шло мно­ го. Человек пятнадцать, не меньше... А у них ссора. Какая-то кошка между ними пробежала. И, поскольку все мы «выпимши», это приобре­ тало большие размеры, чем на самом деле... Я не вслушивался в их разго­ вор, только увидел, как Владик разбегается и прыгает с кручи ласточкой вниз! А была абсолютная темнота. Кое-где горели далёкие фонари. Это была ночь, украинская ночь. И он с разбегу ныряет не в воду, а с кручи вниз, в кусты!.. Послышался треск, и — нет его. Исчез.

Он это сделал, как потом объяснил, чтобы показать Люле, насколь­ ко он её любит, — вниз головой, не думая, что может погибнуть.

Товстоногов был ошарашен. Дар речи потерял. Кинулись искать...

Слава богу, Владик ничего не сломал, не поцарапался даже. Бог мило­ вал...

Хотел доказать и доказал! Я ещё тогда подумал: вот это да! Вот это я понимаю! Вот это я никогда не смог бы! Тогда же после гастролей поехали в какую-то деревню рядом с поместьем Корнейчука. Сняли хатку, где была одна комната и одна кровать на четверых. То мы вдвоём спали, то они. Кто не на кровати, тот на полу... Замечательно было...

И никакой жратвы. Совсем.

— Совсем?

— Совсем... И мы голые с ним ходили... Там плавни днепровские необитаемые, только птицы и кусты. Мы разделились и бродили, как Робинзоны... загорали на песке... А пожрать — пойдешь на бахчу, и арбуз с чёрным хлебом, что ещё надо?! Он тогда был очень весёлый, отзывчивый. Мирил нас, помню, как третейский судья... Я благодарен жизни за это время.

— А у драматурга были?

— У Корнейчука? Нет... Жили под соломенной крышей... Разве я мог тогда подумать, что услышу от него только: «Да-да-да-да-да-да-да-да»?!

ИЗ БЕСЕДЫ С ТАМАРОЙ ИВАНОВОЙ 20 июня 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Видела однажды, и запомнилось. Мы летели на гастроли через Венгрию в Израиль. В аэропорту Будапешта стали переодеваться с «хо­ лода» на «тепло». И я наблюдала, как он помог Людмиле Павловне переодеть сапоги... А она почему-то ворчала на него. А он всё исполнял, всё делал с влюблёнными глазами, послушный, как мальчишка, влюб­ лённый мальчишка, и в чём-то виноватый, и не замечал её ворчания.

И можно было подумать, что если жена чем-то недовольна, так ему и надо, поделом...

Однажды, во время репетиции спектакля на сцене, он повздорил с Людмилой Павловной. Она вела репетицию и сделала ему замечание.

Он вспылил и в свою очередь тоже ей что-то сказал... такое... А к кон­ цу репетиции ему, видно, стало неудобно за это... По ходу работы он всегда забегал в радиоложу. А в этот день я привезла с дачи много цветов, конечно, не таких шикарных, какие дарили ему, но дело было осенью — астры! — и он стал посмеиваться, глядя на эти цветы. К концу репетиции я выбрала самые лучше и говорю: «Вот, отнесите Люд­ миле Павловне». И он послушно взял эти, может быть и невзрачные, цветы, и понёс... И я только услышала со сцены: «Вот тебе Тамарочка подарила...» Сгладил...

ИЗ БЕСЕДЫ С ОЛЬГОЙ МАРЛАТОВОЙ 1 февраля 1996 года.

БДТ. Кабинет заведующего режиссёрским управлением — Дней через десять после операции я у него была. Шла с надеждой, что он поправится. И он мне улыбнулся, сильно пожал руку и, кажет­ ся, узнал, и какая-то кривенькая, но улыбка, и реакции полностью адекватные. Я говорила ему ласковые слова, за руку держала... Мне казалось, что операция должна помочь, уж больно он жизнелюбивый был, он сам себе поможет выздороветь. Он лежал чистенький, забин­ тованный и не нюнился... Больше я к нему не ездила. Просто по ра­ боте не могла позволить себе уезжать из театра. А он уже лежал дале­ ко...

Сколько людей потеряли за это время, с которыми много лет бок о бок пройдено. Огромная потеря — Ефим Захарович Копелян, при нём люди подтягивались, острили как-то острее. В нём были и юмор, и ирония. Он точно замечал фальшь. Потом — Павел Петрович Панков, тоже яркая, самобытная личность. Может, не такого большого масш­ таба, но его барства, разговоров, рассказов, юмора тоже стало очень не хватать. Не хватает добросердечия Евсея Марковича Кутикова. А когда Георгия Александровича не стало, мы осиротели. У нас с ним были всегда только служебные отношения. Мы не гостевали с ним. Только вместе бросали курить. Так и не бросили... Всегда была дистанция. А с Владиславом Игнатьевичем отношения были тёплые... И сейчас по­ чему-то кажется, что пройдет этот сезон, может, что-то образуется. Для меня он всё равно живой.

— Так получается, что при нём тоже подтягивались.

— При нём тоже. В силу того, что он сам не позволял себе расслаб­ ляться на сцене. Это, конечно, вульгарное понимание, но бывает такой «автопилот» в игре артиста на сцене, когда выходит он в ней уже десять с лишним лет, и она у него уже и в коже, и в печёнке. И сама роль уже играет за него. Но спектакль это же не киноплёнка, затрачиваться нуж­ но каждый вечер. Стржельчик требовал от себя затраты и работал без «автопилота». Так же как и Лебедев, и Лавров. Мы очень много играли «социалистических» спектаклей, но всё равно актёры крупного ранга всегда пытались, даже в самых казённых спектаклях, для казённого дома сделанных, выложиться максимально, чем и выигрывал театр. Даже на эти спектакли публика валила валом. Георгий Александрович в любом спектакле пытался укрупнить и возвысить тему.

— Пока не забыл, хочу ещё раз уточнить. Насколько я понял, Стржельчик из спектакля «На всякого мудреца довольно простоты» не ушёл не только потому, что это не позволяла ему сделать железная внутренняя дисциплина, была ещё одна веская причина — ансамбль.

— Да, он любил хороших партнёров, имел такую слабость — играть в хорошем окружении. Нравилось, и всё!

— Не такой большой грех.

— И ансамбль этого спектакля никак не спровоцировал в нём же­ лания уйти или иметь дублёра. Он по-честному приходил, играл свои две картинки и очень украшал собой спектакль.

— На моей памяти, у него был один дублёр — Юрий Ефимович Аксёнов в «Тихом Доне».

— Это было связано не со здоровьем, а с какими-то глобальными съёмками. Его выпрашивали на самом высоком уровне, и поскольку Юра был режиссёром этого спектакля, он и вышел на подмостки.

— Вероятно, он начал тогда сниматься в роли академика Туполева в «Поэме о крыльях». А так он принципиально работал без дублёров.

— Просто он выстраивал жизнь под театр и дорожил ролями. В каждой из них было что-то рождено в муках. Да и так воспитан был.

Он с большим пиететом относился к Бабочкину. Тем более что он его учитель, и при нём Стржельчик пришёл в театр. Тогда кино не было на потоке, телевидение в зачаточном состоянии и никакой славы — тог­ да был только театр и слава, рождённая на сцене театра. С молодыми годами в него это вошло, и так он прожил свою жизнь.

— Что он играл, когда вы пришли в театр?

— Ганю в «Идиоте». Самое интересное было смотреть, как он дви­ гается изумительно. Запомнилось. А «Варвары» уже при мне делались.

Он очень мучился. Ему тогда было тридцать семь лет, а он, при его эмоциональности и подвижности, должен был играть барина в возрас­ те и долго искал походку и стать. Получалось-то сразу, но надо было выбирать.

В «Цене» ещё большая разница в возрасте. В обоих случаях возраст как таковой и немощность он не играл. Возраст он взял состоянием бессуетности. А физически был бодр — в Цыганове. И Роза Абрамовна очень помогала. В «Варварах» было много персонажей, и у Георгия Александровича было много забот. Он вынужден был сам многое на­ щупывать. Так Стржельчик и стал выдвигаться в характерные артис­ ты.

— Насколько я знаю, почти весь спектакль «Цена» был сделан с Розой Абрамовной Сиротой. А сам Товстоногов участвовал в развод­ ке?

— Нет. Он уже на сцене укрупнял значимость каких-то мизан­ сцен.

— Почему в «Цене» он занялся спектаклем только на последних этапах? Это был его стиль? Или в это время он занимался чем-то дру­ гим, скажем, был в отъезде, писал книгу?

— Так договорились. Сирота претендовала на постановку. Не всё же быть человеком, который разминает «глину» перед приходом шефа.

Спектакль малочисленный, и актёры состоявшиеся, не молодые. И ра­ ботали они с удовольствием, а Стржельчик даже радостно. Он же умел переключаться...

— Переключаться с чего на что?

— С роли на роль, с партнёра на партнёра. Переходил в свой ассо­ циативный мир. Ассоциации увлекали его и весёлые, и бытовые, и нынешние, современные. Мрачного способа работы над ролями у него не было. Искал и шёл на контакт.

— Думаю, они все тогда очень дружили между собой в театре?

— Необязательно. Во всяком случае, это был пик расцвета Товсто­ ногова, и поэтому на сцене-то уж всяко объединялись. И помогали, и дружили, и всё было нацелено на то, чтобы всё у в с е х получилось.

И общим достоянием была молодость. Такого, чтобы кто-то ощущал себя мэтром, — не было. Даже Полицеймако, будучи уже состоявшим­ ся актёром предыдущей эпохи театра, всё равно перед Георгием Алек­ сандровичем сдавал экзамен на новую эпоху.

— Когда же они стали ощущать себя мэтрами, интересно? С чем это связано?

— Не могу сказать точно.

— У кого как?

— С кино связано, с телевидением... Уже при мне, когда я очутилась в этом кабинете, Товстоногов отпускал артистов и разрешал им сни­ маться гораздо чаще, чем когда бы то ни было. А раньше было сурово.

Он сам решал, кому и что надо. А уж ближе к своему концу он мне как-то сказал: «Ну, Оля, это же к славе театра! Получится хорошая работа, и нам достанется кусок славы этого артиста».

— В результате кино оказалось палкой о двух концах? По сути, чего Георгий Александрович боялся, на то и напоролся.

— В итоге да. Кто-то сказал: «Он их породил, они его и убьют».

Получилось, что Товстоногов помог всем выйти на такое вот высокое существование, а потом, в результате, уже шёл на поводу у обстоя­ тельств. И к финалу у него не было здоровья противостоять им.

Кстати, к Владиславу Игнатьевичу это относилось в меньшей сте­ пени, потому что театр он ставил на первое место. А уходили люди, конечно, с обидой, дескать, недосостоялись, я в Москве такой рывок сделаю! Это и на вашей памяти — и с Юрой Демичем, и с Олегом Ивановичем Борисовым. Но театральные работы Борисова все здесь состоялись, дальше было только кино... У Юры вообще после ухода безумная ломка началась. У Иннокентия Михайловича Смоктуновско­ го актёрский аванс тоже был весь здесь, в БДТ.

— И какой! Жизнь сложилась в Ленинграде. Не хочу никого обидеть, но и у остальных всё лучшее было сыграно в нашем городе.

ОТ АВТОРА 10 июля 1999 года не стало Оли Марлатовой.

Четверть века тому назад я впервые услышал по радиотрансляции БДТ её мягкий, бархатный голос. Он напоминал о первом звонке, о том, что в зале публика, о начале спектакля, о выходе на сцену и о переменах на ней. Она была дежурным лоцманом. Она проводила спек­ такли, соединяя в себе власть над шумами, светом, радио, движением реквизита и мебели и всего, что должно происходить на сцене в нужный момент. Она была мерилом профессиональной точности для всех, кто в этот вечер трудился в Театре имени Горького. И всегда перед тем, как выключить микрофон, она произносила: «Спасибо». Эта традиция началась с неё. Ни в одном театре такого не было. Это вызывало ува­ жение. Это был пароль для следующей встречи. Пока он ещё действу­ ет.

Ольга Дмитриевна воспитывала даже своим присутствием. Особен­ но тех, кто впервые переступил порог БДТ. Это стало особенно замет­ но после ухода из жизни легендарного заведующего режиссёрским уп­ равлением Валериана Ивановича Михайлова, чье место она заняла по праву. Я точно знаю, что она, как и он, приглашала к себе в кабинет молодых творцов и говорила им простые, но важные слова, чтобы по­ мочь войти в коллектив и в профессию. Само собой, это продолжалось и вне служебного времени. Как солдат, сохраняющий верность прися­ ге, наша Оля держала оборону до конца. И пока позволяли силы, иной раз переходила в контрнаступление на злосчастную безответственность и элементарное бескультурье.

При своей ответственной должности, она была очаровательной жен­ щиной, с чуть загадочной улыбкой и неизменной сигаретой в руке.

ИЗ БЕСЕДЫ С ИВАНОМ ПАЛЬМУ 30 октября 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Иван Матвеевич, что запомнилось из дет­ ства? Самое раннее приятное воспоминание?

— Не знаю... Мы всю жизнь проводили на воз­ духе. Радио было примитивное. Телевидения не было. Запомнилось, что мы почти всё время проводили во дворе. Турник. Городки. Лапта.

Учился я не очень хорошо, но у нас был драм­ кружок. Я ходил туда с четвёртого класса. Пос­ ле школы работал слесарем на заводе имени Воровского.

— А вы на какой улице родились?

— Пороховые, вторая линия. Дом 100, квартира 5, его во время войны полностью снесли.

— Почему?

— На дрова. Деревянный был. Шесть квартир. Почти все умерли.

Двадцатого января сорок второго года у меня там умер отец, а двад­ цать второго января, через день, и старший брат, которому было двад­ цать шесть лет. Тоже от голода. Он после фронта раненый пришёл и...

А отцу было всего пятьдесят, он уже был инвалидом второй группы. Я, жена и театр уехали тогда... Мама умерла до войны.

— Так что у вас врезалось с детства? Не вообще турник, двор, а как событие?

— В то время на экранах кинотеатров появился фильм «Пат, Пата шон и Чарли Чаплин». И меня, поскольку я был маленький и полнень­ кий, прозвали Паташоном. И когда в армии был, там тоже сыграл на подмостках Паташона.

— Так значит, самое яркое впечатление — посещение кино?

— И в кружке я пользовался успехом. Играл Алёшку в «На дне» под аплодисменты.

— Запомнились аплодисменты и посещение кино.

— Посещение кино, да. Лет в десять я увидел кино, а уже с четырнад­ цати был в самодеятельном коллективе. На Охтинском химкомбинате.

— А что помнится до кино?

— Помнится какая-то честность среди людей. Вот кто-то приходит в наш дом, а им и говорят: «Ой, а их нету дома, ни Елены, ни Матвея.

А ключ их вон там, под ковриком». Маленький коврик такой был, и любой мог приходить в квартиру и уходить... Помнится, у меня отец увлекался алкоголем и даже лежал два раза в больнице по этому пово­ ду, но выходил и опять продолжал пить. Помнится, как я его будил.

Он в две смены работал на Охтинском химкомбинате, и, бывало, ему к двенадцати часам надо идти, а он спит. И я его водой обливал. Он проснется: «А! Да, пора. Надо идти». И уходит. Матвей Матвеевич и Елена Гавриловна. Он — финн, она — русская.

— Вы в театре с 1936 года, значит, помните приход Стржельчика в БДТ?

— Да, в 1936 году он уже работал во вспомогательном составе те­ атра, играл в эпизодах и ещё руководил шумовым оркестром за кули­ сами. Нас была целая бригада, человек восемь. И я там был среди них.

Едут танки, самолёты летят, солдаты идут — это всё мы озвучивали.

И как актёр запомнился. Ясно, что главными в его жизни были дисциплина и отдача. Первый спектакль, который мы играли вместе, — «Под каштанами Праги». У нас заболел актёр Владимир Чобур, очень хороший в то время актёр, и надо было сделать срочный ввод. Назна­ чили Владика Стржельчика. Играли Лариков, Софронов, Ольхина, она играла мою сестру, а он старшего брата, молодого офицера... Откры­ вается дверь, он вбегает... Лариков играл отца... он останавливается и как бросится к нему: «Отец! Отец!» Тот: «Стефан!», обнимаются... Алек­ сандр Иосифович потом уже, после спектакля, говорит: «Я его еле сдер­ жал — так он на меня бросился. Как он пролетел через всю сцену! За секунду!» Вот такой у него был неистовый темперамент.

— И этот темперамент сразу был замечен?

— И темперамент, и за три дня ввелся с абсолютным знанием тек­ ста. С этого как раз и пошло дальше. А до этого эпизодики. Но во всем — полная отдача, дисциплина и ответственность. Он не мог опоздать.

Никогда не опаздывал, даже когда я с ним в концертах работал, где бы ни были они, он всегда был аккуратен.

— А что вы с ним играли в концертах?

— «Горе от ума», я — Загорецкого, он — Репетилова. Потом воде­ виль— «Вор под столом». Творческие встречи проводили.

— Это какие годы?

— Семидесятые. У меня много партнёров было. И с Лавровым ра­ ботал, и с Макаровой, с Пашей Луспекаевым. С Пашей из «Поднятой целины» сцену на открытом партийном собрании. Он — Нагульнова, а я — Щукаря. Он надевал гимнастёрку, орден, сапоги и иной раз по три-четыре концерта в день. Двадцать восемь в месяц. У него тоже пот­ рясающее отношение к театру было. Всё по-настоящему и с полной отдачей.

— А какие у вас были отношения с Товстоноговым?

— Когда он пришёл в театр, я был плотно занят в репертуаре, и мне театроведы на концертах говорили, что, когда они учились в ин­ ституте, им педагоги советовали идти в БДТ и смотреть, как Пальму мастерски играет эпизоды. В пятьдесят седьмом году за роль Дахно в «Метелице» я получил диплом первой степени. И вот сейчас вышел календарь на девяносто седьмой год с моим портретом и надписью:

«Большому мастеру маленьких ролей рады пожелать доброго здоровья и благополучия. Поздравляем! Перекидной календарь „Мельпомена Санкт-Петербурга"».

— Товстоногов, когда пришёл в театр, много народу выгнал...

— Выгнал. Но меня вызвал, разговорились, сказал, что хочет меня занять в «Шестом этаже»... Но потом Лаврова заняли.

— Вместо вас?

— Да, в главной роли... Ну и говорит: «Вы артист моего театра».

Что для меня было очень важно. Он определял, понимаете. Он много давал ролей и хорошо относился ко мне. Но у меня была одна особен­ ность — мне мог не понравиться какой-то спектакль, и я это высказы­ вал вслух.

— Товстоногову?

— Нет, где-то высказывал на концертах...

— А товарищи стучали?.. Какая, например, пьеса вам не нравилась из тех, что Товстоногов взял и поставил?

— Миллера... Четыре человека там играли... Секундочку... «Цена»!

Всем нравилось, а меня смущало, что там показывают полицейского...

В тот период шла вьетнамская война, понимаете... Армия их убивает, а у нас тут полицейский, и мы показываем вот это. Вот такой взгляд у меня был. Что я могу сделать? Когда в армии командующий Третьим Украинским фронтом Толбухин награждал меня орденом Отечествен­ ной войны, я ответил: «Служу Советскому Союзу!», как это всегда де­ лается. А он сказал: «Пальма, родине надо не только служить, родину надо любить». Слова эти я запомнил на всю жизнь.

— Он сказал «Пальма»?

— Так все говорили — Пальма, не Пальму, а Пальма... Для меня эти его слова всегда были святыми, потому что родину надо любить, как в той песне поётся: «Сперва думай о родине, потом о себе». Так у меня и было. Сперва думаю о театре сейчас, а потом о себе. Даже ког­ да инфаркт у меня случился на репетиции, а это была уже последняя перед генеральной «Дворянского гнезда», и про меня говорили, что Пальму единственный, кто правильно играет...

— Существует...

— Да... И мне хотелось её доиграть. Доиграл. На ногах перенес.

Теперь уж после этого прошло четыре года. Когда делают ЭКГ, говорят:

«Ну, у вас рубец». Рубец так и остался. Вот так было. У меня штук десять бюллетеней на руках, никто о них и не знает.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЭДУАРДОМ КОЧЕРГИНЫМ 17 февраля 1996 года.

БДТ. Мастерская главного художника — Вспоминается один любопытный случай.

Это было на выпуске «Дачников», в семьдесят пятом или семьдесят шестом году. Я незадолго до этого пришёл в театр. Это был мой третий или четвёртый спектакль, и многое ещё только открывалось для меня. Возникали всякие труд­ ности и конфликты, которые мне волей-нево­ лей пришлось наблюдать, и один из конфлик­ тов как раз связан со Стржельчиком. Не знаю, в чем там была причина, но главная претензия сидевшего уже в зале Товстоногова состояла в том, что Владислав Иг­ натьевич очень долго не мог выучить текст. Всё время спотыкался на каких-то там фразах, которые и подсказывал ему Товстоногов со свое­ го режиссёрского кресла, зная уже этот текст наизусть. А Стржельчик оправдывал это своё незнание тем, что не совсем, дескать, правильно поставлено и он чувствует, что попадает в неправильные обстоятельства и поэтому забывает что-то. Этот конфликт повторялся несколько дней подряд, и на одной из репетиций Стржельчик вошёл «в пике» и стал просто кричать со сцены, что ничего не понимает и главное — в каких обстоятельствах существует. Причём уже были надеты костюмы и ста­ вился сценический свет. Справа от Товстоногова, как всегда, сидел Кутиков (заведующий осветительским цехом. — А.Т.), а слева я — и развитие конфликта наблюдали вместе. Владислав Игнатьевич сильно завёлся и стал впадать в истерику. Товстоногов, уже вставший с кресла, молча слушал. Слушал и больше ничего. Потом тихо произнес: «Евсей, сделай, что я тебе скажу. Сейчас добавляй по яркости весь „вынос", то есть весь выносной свет, — чтобы было ярко. Я уйду и, когда за мной закроется дверь, через полминуты — минуту постепенно весь свет вы­ ключай. Репетиция закончена».

Евсей все это проделал. Товстоногов вышел из зала незамеченным, так как на сцене все были ослеплены, а виновник существовал в исте­ рических обстоятельствах и был ослеплён в первую очередь. Товстоно­ гов срежиссировал уход.

Уже потом я узнал, что он зашёл к себе в кабинет, сказал секретар­ ше Елене Даниловне, что исчезает, и через неё же велел помощнику режиссёра объявить, спустя три минуты после того, как снимут свет, что репетиция окончена... Спустился вниз, сел в машину и мгновенно уехал.

Когда вырубили последний «вынос» и после яркого света остался только дежурный, Стржельчик понял, что произошло что-то странное, и он даже вздрогнул: «В чём дело? В чём дело?! Что произошло?» Репетиция была окончена. Товстоногова в зале не было. Стржельчик в недоумении застыл на станке... и затем медленно удалился со сцены.

Через некоторое время пришёл в кабинет к Георгию Александровичу и спросил его. Ему в ответ: давно уехал.

Как помнишь, у Товстоногова всегда была открыта дверь от секре­ таря к нему. Эта дверь из «предбанника» закрывалась очень редко. А тут, на следующий день, с утра она была наглухо закрыта. Помню, по­ тому что заходил к нему по делу и он велел мне закрыть за собой дверь.

Стржельчик пришёл перед репетицией и — дверь закрыта. Он к Елене Даниловне: «В чём дело?» — «Не знаю. Может быть, с кем-то говорит?!» Пришлось стучать и входить...

Вошёл один Стржельчик — вышел другой. За пять минут Товсто­ ногов привёл его в порядок. Великолепный пример режиссуры. Он его не трогал, не оскорблял. Очень уважительно с ним поступил, но не­ ожиданно... Как педагог, он знал, с кем как общаться. Чувствовал че­ ловека изнутри.

С этого дня спектакль и пошёл на выпуск. Стржельчик играл пре­ красно. Всё было ласково и замечательно. Никаких проблем...

Стржельчик поражал профессионализмом, и сам ценил это качество в других. Он из тех редких артистов, которые заранее приходят на репе­ тицию и готовятся к ней. Он всегда заглядывал на площадку пораньше, ходил по станкам, между декорациями и примеривался, искал план вы­ хода своего. Изучал сценическую географию именно как артист, особен­ но перед первыми прогонами и спектаклями и даже перед репетициями.

Я ещё одного артиста так вот наблюдал — Игоря Ильинского из Малого театра, он тоже беспокоился за все точки, откуда он выходил на сцену.

Мы с ним встретились на постановке «Возвращение на круги своя»... И колоссальная внимательность к мелочам — как стоит лестница? где сту­ пенька? как поднять ногу? где и откуда свет? Просил ему сделать специ­ альные «марки» — отметины для темноты и просто для памяти и точнос­ ти. Требовательно относился к себе и уважал труд других.

Потрясающе чувствовал свет! Выходил — и точно попадал в обус­ ловленное место. Никогда за все годы, ни разу, не упрекнул осветите­ лей, что они в чём-то виноваты. В этом смысле он был западным ар­ тистом: там ведь штрафуют, если ты не выйдешь в световую точку. По пять-десять долларов за ошибку из вашей зарплаты...

Владея профессией, сам подавал себя в контексте замысла режис­ сёра. От него никогда не исходило скандалов, связанных с неудобства­ ми. Если какое-то беспокойство и возникало, то в виде обоснованных просьб. И очень чувствовал костюм. Носил его потрясающе! У него была и человеческая, и актёрская «стойка», и потом он знал, что имен­ но ему нужно... И никогда не капризничал. Художникам с ним было легко.

Я никогда его не видел в игровом костюме в буфете. В антракте там Владислава Игнатьевича невозможно было увидеть в кафтане Сальери!

Многие артисты грешат этим. Стржельчик не позволял себе подобного.

Этим он сильно отличался. И прежде всего своей огромной серьёзнос­ тью. Настоящий патриарх. Таких артистов я мало встречал. Могу ещё назвать упомянутого Ильинского и во МХАТе, конечно, Смоктунов­ ского.

Это исчезло куда-то...

Кочергин признался, что у него во время подготовки спектаклей со многими артистами бывали конфликты. Скажем, кому-то не нравился высокий пандус, по нему тяжело двигаться, или же не устраивало мес­ тоположение скамьи — слишком далеко от зрителей. Особенно всё обостряется, когда первый раз выходят на сцену. Со Стржельчиком не было конфликтов никогда и никаких. Он сам находил разные способы существования — и в глубине, и на авансцене. Такое впечатление, что мастер чувствовал сцену даже кожей спины...

ИЗ БЕСЕДЫ С ОЛЕГОМ БАСИЛАШВИЛИ 7 мая 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — У вас остались какие-нибудь воспоминания о премьере «Варва­ ров»?

— Роль студента Степана Лукина я провалил. Студента, играющего на гитаре. Хотел показать, как я в маленькой роли гениально играю.

Хотел поразить. Естественно, это не вышло, да и роль такой возмож­ ности не давала. Я был безумно расстроен, тем более что Таня замеча­ тельно играла Монахову... Я — в полном говне, вроде как взяли из-за супруги, ничтожество какое-то. Терпят его, потому что он при Доро­ ниной. И заработал во мне страшный комплекс. Я расстроенный ходил к Гоге, говорил ему что-то безумное...

Вдруг идёт Стриж, который очень хорошо играл Цыганова, и гово­ рит: «Мне бы очень хотелось встретиться с вами... вдвоём... Вы мне очень нравитесь как артист. Хотелось бы встретиться как партнёрам, поближе». И это он сказал, видимо, чтобы дать мне понять, что не так уж я плох, чтобы я избавился от комплексов.

— Это в Москве было?

— Нет, здесь, здесь. На премьере «Варваров». Первая роль — и в полном дерьме!.. «Мне нравится, как вы работаете на сцене...» — такие вещи не забываются. Протянул руку. Да!

— Ну, а в Москве — поход к цыганам помните?

— Где выступала молодая цыганочка?

-Да.

— Я помню только... Коля Сличенко увёз нас от Таниной тёти...

Таня поехала, я, разумеется, за ней. Дома меня ждали папа, мама, ба­ бушка, которых я очень любил, и каждая минута общения с ними была мне очень дорога. Понимал, что они волнуются, что я после спектакля куда-то с Дорониной... ночью... Мои родители ненавидели богемность вообще. А это цыганское «разлюлю» отец был готов расстрелять из ав­ томата... и мать тоже.

— Претило им?

— Претило. Я прекрасно понимаю это и разделяю эти ощущения...

А жили-то мы с Таней у нас дома.

Когда приехали на ту квартиру, сразу понял, что погиб. Ещё когда у тёти Сличенко попел — всё, думаю, хватит. Таню дёргаю: давай домой!

— Нет! Туда! К цыганам! Заводилами были Стриж и Пашка Луспекаев, а ему хоть кол на голове теши, лишь бы погулять... А я делаю вид, что безумно кучу. Буквально как у Толстого — сидит человек на столе, ерошит голову и делает вид, что кутит. На самом деле во мне жило только одно — скорее бы мне заявиться домой, чтоб перестали волно­ ваться, где нахожусь и что у цыган напиваюсь пьяный. Я хлопал и ги­ кал только с одной целью — скорее бы это кончилось. Но нет! Ещё одна песня! И так гуляли до пяти утра.

— А Стриж действительно был весел?

— Да. По-моему, все были абсолютно естественны. Пели, слушали, плясали — получали полнейшее удовольствие.

— И Георгий Александрович был?

— Не помню.

— Татьяна Васильевна сказала, что именно тогда у неё возникло «чувство театра»...

— Может быть. У меня не возникло. Тогда... Нет, я не люблю пре­ зентации, ночные бдения, танцы, рассуждения...

— А Стржельчик это любил?

— По-моему, да. Это входило в его систему актёрства, и он получал от этого наслаждение, и, царство ему небесное, он был в этом абсо­ лютно искренен и потому естественен.

Вспоминаю, как в не очень сытые годы в СТД был какой-то праз­ дник, может быть, старый новый год, девяносто первый. А он ещё до этого катастрофического падения уровня жизни замыслил себе «пост­ роить шубу». И так получилось, что к торжеству все уже съехались и последним явился он — в этой шубе! Надел её, не понимая, что это может вызвать неправильную реакцию. Явился как Дед Мороз, блистая в ней морозной пылью, не чувствуя, что «маленький» актёр может оби­ деться, неловкость может возникнуть. Он об этом не думал. Просто хотел порадовать видом барина — вот какая громадная и красивая шуба!

Это тоже входило в детскость и актёрство. Больше этой шубы я на нём ни разу не видел.

— Догадался?

— Не знаю, может, и неудобна она была. Но, видно, мечтал о ней, о богемности в хорошем смысле. В смысле веселья, приобретения ин­ тересных знакомых, новых знаний. И в этом был искренен и естестве­ нен.

Поэтому я никогда не краснел за него, наоборот — даже завидовал такой свободе, в том числе свободе от чужого мнения.

ИЗ БЕСЕДЫ С ИВАНОМ ПАЛЬМУ 30 октября 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Какая самая удачная его роль в театре?

— Я считаю, что в «Цене».

— В пьесе, которая вам не понравилась на читке.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.