WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«К 90-летию со дня рождения народного артиста СССР В. И. Стржельчика Санкт - Петербург 2011 год Когда я поселился в этом доме, мне говорили, что здесь водятся призраки, но я не ...»

-- [ Страница 2 ] --

— А мы в кулисах. Потом он вызывал нас на поклон. Выбегая, он в середине сцены подпрыгивал и бежал дальше, радостный, весёлый, что он кончил спектакль, на общение со зрителем. Поклоны ведь тоже очень много значат.

— А почему так драматически вы это воспринимаете? Вы вот сейчас сказали: это была страшная драма.

— А драма, потому что я только что... Когда мне сказали, что он потерял сознание на улице, а я только что видела вот этот его поклон, эту подпрыжку... Я даже представила, как он потерял сознание. Значит, может быть, ему было уже и трудно прыгать-то, но он прыгал. Навер­ няка. Ведь он говорил, что у него вроде и голова болела иногда и чего то ему немоглось. Но он прыгал. И потом, когда я позвонила туда, в клинику, в Поленовскую, и сказали — опухоль, это надо срочно, и всё такое, этот прыжок мне вспоминался. Для меня это было страшнее страшного: почему же так быстро, почему же так неожиданно?

Андрюша, какой это был актёр... Ну, все мы понимаем, что для нас, для каждого — театр. Знаешь, Чехов когда-то писал долгий монолог, что такое жена, а потом всё перечеркнул — я читала где-то — и напи­ сал: «Жена есть жена», и этим было всё сказано. Так вот, театр для нас есть театр. Добавить к этому ещё что-либо трудно. Театр больше, чем кино, для нас, даже для тех, которые снимаются. Театр — это всё, театр — наша жизнь, театр — наша боль, театр — наши нервы, театр — наше здоровье. Так вот, для него театр был действительно всё. И я скажу, почему. Потому что ему никогда не были безразличны мелочи жизни театра. Он всегда беспокоился о том, чтобы на сцене не шумели, а это сегодня часто забывается, мы проходим мимо этого: шумят, ну и ладно, это меня не касается, не моя сцена. А его касалось. Его интересовала судьба и домашний быт тех артистоз, которым жилось тяжело. Он по­ могал им — и это тоже театр, и это тоже не все делают. Он не мыслил, чтобы в театре от кого-то пахло чем-то не тем, несмотря на то, что он любил застолья. Для него сцена — священное место. И тут другого сло­ ва не скажешь. Он за это боролся. Ему никогда не было ничего безраз­ лично. Бывал равнодушным в жизни, а вот в театре он никогда не был равнодушным.

— Вы у него один раз были в клинике?

— Два. Первый раз, когда он лежал в Поленовском после операции.

Я тебе говорю, это посещение... я уж очень крепкий человек в смысле нервов... Наверное, недели через полторы после операции. Когда он уже очнулся, так сказать. После такой операции ведь не сразу очухи­ ваются. Он лежал ещё в реанимации. Зашла... немножко постояла...

Ком в горле у меня подкатил. Думаю: тут уж я не имею права расслю нявливаться на виду у всех, и выскочила. И за мной Людка. И знаешь, мы в унисон заревели. Я вспомнила, как умирал Вадим. Я видела ее растерянность, видела, как кончается жизнь. Я поняла, что долго он не протянет. Мне так показалось, хотя все мы надеялись. Поэтому, чтобы там не реветь, я выскочила. Мы немножко отревелись, и я при­ шла обратно.

— А он не увидел, что вы вначале-то вошли?

— Я думаю, он не узнал меня тогда, мне так кажется.

— А когда вошли снова, то что?

— Вошла снова, уже успокоилась, даже что-то сказала, я сейчас не помню, что я говорила. Мне казалось, он не воспринимал это.

А вот второй раз, когда мы пришли с Люсей Макаровой, когда он уже лежал в той, шикарной больнице, он уже понимал, что это мы...

И Люда его опекала, естественно, а он всё время говорил: «Да-да-да, да-да-да». И я сказала: «Владя, прекрати говорить „да-да-да"!» И мне почудилось, что у него тень улыбки скользнула на половине... не на всём лице, а на одной половине лица. Я видела, что была полуулыбка эта. «Да-да-да, да-да-да, да-да-да». Я говорю: «Прекрати! Сейчас же прекрати!» Он закрыл глаза, и тень улыбки у него проскользнула. По­ том они пошли нас провожать, медленно мы шли по коридору. Кругом висели искусственные цветы, девушки, обслуга вся, были в шикарных халатах, в шикарных накрахмаленных колпачках, и рядом шёл Слава, тоже в халате... Другой Слава. Слава, у которого медленно уходила жизнь.

ОТ АВТОРА Валентина Павловна Ковель покинула нас 15 ноября 1997 года. Ва­ дим Александрович Медведев ушёл ещё раньше — в марте 1988-го. Так сильно и самоотверженно, как она любила своего Вадю, смею думать, не любил никто. Он был красив. В кино он играл пушкинского Оне­ гина. Этим сказано всё. Её нельзя было назвать красавицей, но она была неотразимой женщиной. Более энергичной я не видел никогда.

Они были такие разные, что трудно было понять, какие силы судьбы свели их. Они постоянно ссорились и тут же мирились. Они были друг для друга и солнцем, и тенью. У них был свой семейный театр — театр неоконченной любви.

До прихода в БДТ они работали в Театре имени Пушкина (теперь Александринский), там же, где и мои родители. Когда я увлёкся театром, эти артисты передали мне свой концертный номер для работы на эст­ раде. Его много где видели, и в цехах, и в общежитиях, и в воинских частях, и на полевых станах, даже в узбекских кишлаках. Сделан он был в стенах театра-студии Ленинградского университета. Моей бес­ сменной партнёршей была Леночка Румянцева. Первые две-три репе тиции в репзале Пушкинского театра провели с нами Валентина Пав­ ловна и Вадим Александрович. Назначили там, вероятно, по старой памяти. В БДТ тогда посторонних не пускали. К тому же гармонист, любезно согласившийся репетировать и на первых порах выступать с нами перед зрителями, тоже служил в Александринке. Мы с Леной были никто и ничто. Она — садовод, я — военнослужащий. А знаменитые артисты ещё только-только перешли в театр на Фонтанке, и у них на подходе была первая премьера — «Традиционный сбор» Розова. И в это же время они помогали нам выпустить «Катюшу» Горбенко. Кто такой Виктор Розов, я знал, ещё не будучи артистом. А вот кто такой Аркадий Горбенко, помилуй бог, не знаю до сих пор. Ковель и Мед­ ведев не знали тоже, но их успех на профессиональной эстраде в этой композиции из времён Гражданской войны был неизменным. Там были и песня, и танец, и, конечно же, любовь неунывающих молодых людей в не самое весёлое время. Недавно перечел этот рассказ, оставшийся у меня на истрепанных листках тонкой машинописной бумаги. Матери­ ал был ужасный, но молодость — прекрасной!

Я бывал у них дома. Обычно после премьеры. Было уютно, краси­ во и вкусно. Говорили о театре. Как сделать лучше роль... До сих пор я остаюсь при мнении, что если сразу не ухватишь смысл и характер, то улучшить практически нет шансов. Валентина Павловна не была так категорична. Жизнь научила её не сдаваться ни при каких обстоятель­ ствах.

Вот последнее, что осталось у меня на плёнке из нашего диалога.

Жаль только, что вы не услышите её неповторимого голоса.

— Ваше самое раннее и приятное воспоминание детства?

— У меня, Андрюша, было очень хорошее детство до четырнадцати лет, пока не взяли отца.

— Кем он был?

— Большим начальником. Член партии с восемнадцатого года. Имел орден Ленина из первых номеров. Был торговым моряком. Начальни­ ком Черноморского торгового флота. Потом Тихоокеанского торгового флота. А когда его взяли, он был начальником Главсевморпути в Мур­ манске. Находился в экспедиции. Отозвали в Москву и там взяли.

В пятьдесят шестом году реабилитировали. Сказали, что он умер в сорок первом. А вот сейчас уже, во время перестройки, пришла бумага:

арестован в декабре тридцать седьмого года, семнадцатого февраля тридцать восьмого года состоялась «тройка». Приговорен за троцкист­ скую деятельность к расстрелу. Приговор приведен в исполнение де­ вятнадцатого февраля тридцать восьмого года. Только три месяца про вёл в тюрьме. Дальше написали, что следствие вел следователь Ярцев, который в сороковом году был расстрелян за фальсификацию судебных дел.

— А мама кем была?

— Просто домохозяйка... И после четырнадцати лет безоблачное детство кончилось.

— А из безоблачного?

— У меня и сейчас дома в прихожей стоит обыкновенное трюмо с полочкой для шапок. Таких трюмо много. Оно из красного дерева, но не ценное. Сделано в начале века. Отец часто бывал в разъездах, и я его мало видела, и всё время старалась быть с ним. Я очень любила папу, и вот что мне запомнилось. Он страшно любил одеваться напро­ тив зеркала. И долго примеривал фуражку с кокардой — она ещё «кра­ бом» называлась... Солнечный день. Я рядом с ним у трюмо, на кото­ рое до сих пор смотрю, и люблю, и не люблю его в одно и то же время...

А у меня тогда голова кончалась там, где начиналась полочка... И я пою песню, которую он очень любил:

Были пред зарей убиты девятнадцать удальцов.

Море знало, волны знали, что спускались тихо вниз.

Там в мешках лежат, убиты, трупы юных моряков.

Были пред зарей убиты девятнадцать удальцов.

— Что это за песня?

— Революционная. Вся наша семья была пропитана духом револю­ ции и коммунизма. Он такой был человек, такого сорта коммунист, что, когда у нас была очень хорошая отдельная квартира — а тогда их почти ни у кого не было, — вдруг сказал маме и бабушке моей, что он не может позволить себе жить вчетвером в такой большой квартире. И он привёл своего товарища с женой, у которых не было квартиры. Меня выселили из детской, в другую, худшую комнату, а в мою вселили их.

И все считали, что так и надо. Надо делиться. Он же коммунист! Вот он и поделился...

— И вы стояли у зеркала рядом с трюмо и видели его лицо...

— Да! И он сказал: «Молодец!» И полочка у меня до сих пор в прихожей. И всё в жизни у нас, Андрюша, как в песне — «Это было недавно, это было давно...» Великолепные слова.

— Родились вы в Питере?

— В Питере, на Университетской набережной. Когда переезжаешь мост Лейтенанта Шмидта, там сразу дом двадцать три, квартира два на втором этаже, двадцать третьего января — день рождения, двадцать третьего февраля — именины... Житуха у меня была пёстрая.

— А вас с мамой после ареста отца не тронули?

— Нет. Отца взяли, и мы считали, что это случайность, его кто-то оговорил и Сталин всё равно лучше всех. Когда он помер в пятьдесят третьем году, я ревела под репродуктором в три ручья — как же мы будем жить, без Сталина?! А мне уже потом все говорили: «Валька, ты счастливая!» — «Почему счастливая?!» — «У тебя только отца взяли! Он был такой величины, а вас не тронули!» Это счастьем считалось, пони­ маешь? У нас даже обыска не было. И братьев и сестер не было. И взяли в Москве.

До двадцатого съезда партии я считала, что Сталин — это наше всё! У нас Владимир Иванович Честноков был делегатом съезда. Когда вернул­ ся в Ленинград, сделал в Пушкинском театре доклад, всё рассказал, по­ сле этого и твой папа стал говорить, что он сын жандармского офицера.

А до этого все молчали, набрав в рот воды, и — никаких родственников за границей нет! Когда первый раз выезжали за рубеж, в Польшу, и пер­ вый раз составляли анкету, Тамара Михайловна Лившиц, обкакавшись от страха, написала в графе «отношение к воинской обязанности» — «хо­ рошее», а Вольф-Израэль в графе о родственниках заграницей — «ни я, ни мои родственники никаких особых примет не имеем»...

Всё, что сказали на съезде, для меня было таким ударом! У нас на собрании уборщица рядом рыдала, когда читали это письмо о культе личности. И сзади слышала только всхлипывания и всхлипывания. Я встала и сказала: «Какой ужас! Он не учитель и не вождь, а злодей и подлец!» И села. Все, кстати говоря, молчали...

На сцене Валентина Павловна всегда говорила так, чтобы её было слышно. И в коридорах театра её хрипловатый голос трудно было спу­ тать с чьим-либо другим. Она любила крепкое и всем понятное русское слово и частенько не стеснялась в выражениях. Оно и понятно, потому что, когда актёры пытаются друг другу доказать что-то или, не дай бог, переубедить коллегу, некоторые словесные образы и определения ста­ новятся не только уместными, но и единственно возможными. Так и случилось на одной из сценических репетиций «Визита старой дамы» (пьеса Ф.Дюрренматта в постановке В.Воробьева) в 1987 году. Как из­ вестно, к Владимиру Егоровичу, на мой взгляд, блестящему режиссёру, отношение у артистов было неоднозначным, и периодически возника­ ли у исполнителей неадекватные реакции. И в один из таких обидных моментов Валентина Ковель бросила своим партнёрам, товарищам по сцене, своё знаменитое: «Добрее надо быть, суки!» Это, теперь уже бес­ смертное, выражение прочно вошло в обиход Большого драматическо­ го театра имени Г.А.Товстоногова.

Я запомнил их, Валентину Павловну и Вадима Александровича, здоровыми и беззаботными, такими, какими они выглядели после пре­ мьеры «Пиквикского клуба» в апреле 1978 года. Я тоже тогда был в отличном настроении — сыграл одну из первых больших ролей. После банкета Медведев подогнал к набережной Фонтанки свой катер, и мы втроём, насколько помню, прокатились с ветерком по рекам и каналам Ленинграда. Была ранняя и тёплая весна. Мистер Додсон, мистер Фогг и миссис Бардль в тот незабываемый вечер были счастливы, и жизнь казалась бесконечной.

ИЗ БЕСЕДЫ С ТАМАРОЙ ИВАНОВОЙ 15 июня 1996 года БДТ. Гримуборная № — Перед тем как он заболел, мне сон приснился: он приехал по­ гостить в Ломоносов... Якобы мы все собрались...

— Почему в Ломоносов?

— Именно в Ломоносов. Он же там бывал. У него же там дача ря­ дом была... И я вижу во сне — он в этом плаще, в котором играл в «Призраках». Плащ очень элегантный и шёл ему очень, и он с нами, с какой-то огромной компанией, ходил весёлый и счастливый.

— А компания — знакомых?

— Да. И люди из театра были... дружная весёлая компания, и он — весёлый! И утром я проснулась и думаю: ничего себе сон! Почему?

— Он ничего во сне не говорил? Ни разу не произнёс?

— Он улыбался. Счастливый был и приветливый. И я буквально через несколько дней узнала, что он заболел и попал в больницу. По­ разительно, что продолжение этого сна случилось в сентябре, в ночь перед кончиной. На следующий день он умер... Был в этом же плаще.

И пригласил всех в гости. Весь театр был у него в гостях. Пригласил в свой новый двухэтажный особняк.

— Там, в Ломоносове?

— Нет. Просто особняк, и мы пришли все в гости.

— А где, непонятно?

— Просто помню огромный двухэтажный дом... Но он уже не вместе с нами веселился, а как бы вот со стороны смотрел на нас. Всё время ходил из одной комнаты в другую, с этажа на этаж, как бы дела делал, и всё в этом плаще, и всё мимо нас, и с нами не общался, а только смотрел на нас. Помню: как будто на новоселье пригласил. Утром рассказала маме... и своё ощущение тоже — он либо умер, либо умрёт.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЛЮДМИЛОЙ ШУВАЛОВОЙ 30 августа 1996 года.

Петровская набережная, дом 4/ — На первых порах нас приютила гримёрша Лиля Никитина, жили у неё, пока не дали общежитие во дворе БДТ. Поселились на третьем этаже. В первой комнате — гримёрша Таня Ракова, во второй — двор­ ничиха Валя, в третьей — тоже дворник, Домна Алексеевна, или прач­ ка, и мы.

— В первом подъезде от ворот, да?

— Да. Одно окно во двор. Жуткая комната, хотя и самая большая, в конце длинного коридора, окрашенного в зелёный цвет.

Начали жить. Пошла я в магазин и купила по двадцать четыре ко­ пейки сорок метров ситца. Жёлтый ситец с большими красными ма­ ками!.. Представляешь?! И одела всю эту комнату. Сшила занавески с рюшами, покрывало на тахту, скатерть на круглый стол, чехлы на сту­ лья — и всё заиграло и стало радостным. И все, кто приходил, в одно слово: «Господи, как у вас красиво!» Не скажу, что было всё легко и просто. Материально все сущест­ вовали тоже не в большом достатке. Зарплаты были маленькие. Но жили. И весело. Появились друзья. Справляли дни рождения. Много ходили в кино, в Филармонию, просто ходили по городу — в белые ночи особенно, по Неве, у Зимнего... Всё было интересно... В час ночи на Невском было полно народу, и кино и рестораны работали допоз­ дна. Мы очень любили ходить в «Аврору» на последний сеанс в один­ надцать вечера, после кино в час ночи посидеть в Екатерининском садике... И никаких бандитов! Гуляли спокойно. Другая жизнь. Первые посещения Дома актёра, он был тогда на углу Садовой и Невского. Там я увидела и Акимова, и Черкасова, и как все с уважением относятся к Владику, даже с любовью... Такой разобщённости, как сейчас, не было.

Жили открыто.

— В закрытом обществе жили открыто?!

— Черкасов мог посередине Невского остановить молодого актё­ ра — Владика — и громко: «Ах какую жену себе отхватил?! Ах красави­ ца!» И завести разговор о жизни и о театре.

— Вот, кстати, о жизни... Зачем он вступил в партию?

— О, это сложное дело. Не так просто тебе объяснить... Его вызвал Романов, тогда первый секретарь обкома КПСС, его и художника Уга­ рова, он был ректором Академии художеств, и просто сказал: «Нужно вступать в партию». — «Я подумаю». — «И думать нечего. Чтоб завтра было заявление».

Владик приходит в театр к Георгию Александровичу: «Георгий Алек­ сандрович, вот такая ситуация...» — «Ну, подождите, Слава, надо пос­ мотреть... Что он может такого сделать?» Не тут-то было. От Романова звонки директору театра: «Когда Стржельчик подаст заявление о приёме в партию?!» И директор на­ чинает дёргаться: «Владислав Игнатьевич, давайте, иначе нас так при­ жмут, что и костей не соберём». Был жив ещё Толя Юфит. Он был членом партии. Владик к нему: «Толя, надо посоветоваться». Прихо­ дит Толя. «Что делать?» — «Вступать». — «Зачем мне это?» — «А по­ чему ты считаешь, что в партии должны быть только подлецы? Нуж­ ны и порядочные люди. Ты меня считаешь подлецом?» — «Господь с тобой! Ты что?» — «Так почему ты так относишься к этому? Вступи не потому, что он требует этого, а потому, что ты нужен партии. В этом деле нужны приличные и порядочные люди». Звонки в театр продолжались. И он подал заявление... Ты же понимаешь, у него всё уже было...

— В этом и загадка.

— Толя убедил его, что этим можно помочь людям. Можно что-то ещё сделать полезное. Мой отец был коммунист... Вот, говорят, что они, коммунисты, купались как сыр в масле — всё имели. А мы в Горь­ ком жили в двухкомнатной квартире шесть человек, в то время как папа работал в горисполкоме. И в Москве от Совмина дали точно такую же двухкомнатную квартиру. Когда рядом стали строить жилой дом, тоже от Совмина, мама сказала папе: «Попроси квартиру побольше».

Папа ответил: «Побойся бога! Люди ещё в подвалах живут!» А он был ещё и председателем месткома! «Какими глазами я буду просить трёх­ комнатную, какими смотреть на людей?!» Вступая, Владик считал, что так он будет с ними на равных. Сможет свободно входить в кабинеты и просить...

— Квартиры...

— Да, и квартиры. Квартир он много сделал. Никому не отказывал.

Помогал всем, кому можно помочь... Не знаю, может, он был и мак­ сималист?

Когда все публично отрекались и отказывались, рвали партийные билеты и плевались в колодец, из которого пили, Владик, который не сам прибежал туда, не делал этого. Счёл ниже своего достоинства. Парт­ билет до сих пор дома, и это тоже говорит о его порядочности. Владик очень осудил Марка Захарова, который по телевидению публично сжёг партбилет. Он не думал, что тот способен на такое.

— Что Владислав Игнатьевич последнее время думал о театре? Пос­ ледние годы? То, что можно сказать...

— Не кривлю душой — не знаю. Во всяком случае, он надеялся, что Темур Чхеидзе будет тот самый человек, который подхватит театр.

Поэтому так огорчался, когда не попадал в его спектакли.

Он считал, что в «Коварстве» для него была роль и... ушла. И в «Салемских колдуньях» была роль и... мимо. Почти в каждой пьесе ему было что играть. Огорчался, что он не артист Темура и будущего у него в этом театре нет. Владик был напуган этим обстоятельством. Потом, когда встретились в работе, то очень подружились и поверили друг в друга и в перспективу...

Но со мной делился мало. Видимо, щадил. Старался оградить и не огорчать своими думами. Иногда я пыталась что-то выяснить, а он мне:

«Да не выдумывай! Да ничего подобного! Да успокойся — ничего не хочу играть. Ничего уже не будет». Я видела, что он переживал, когда говорил: «Не надо мне ничего». Конечно, кривил душой... Много в театре уходило ролей, которые он хотел играть и мог.

— Так совпадало?..

— Да. Казалось бы, вот, вот!.. Но нет. В тех же «Дачниках» Сусло­ ва он мог играть? Мог! Басова мог? Мог! А играл Шалимова.

— Человек он был дисциплинированный. Подчинялся.

— Правда, были и взбрыки, когда он к Акимову примчался, что больше не может работать в БДТ. Обида накопится-накопится — и по­ гаснет. Он был очень вспыльчивый человек. «Ухожу! Ухожу! Ухожу!», потом остынет, подумает и... В Москву несколько раз собирался. Был обидчив, как ребёнок. Но тут же отходил. А в момент обиды мог мно­ го дров наломать.

— Какие театры приглашали в Москве?

— Началось всё с Завадского. Он его много раз звал в Театр Мос­ совета. Правда, это было в молодые годы, когда театр Товстоногова только становился на ноги. Владик разумно решил посмотреть, что бу­ дет здесь, и, конечно, не ушёл. Потом, позже, приглашал Малый те­ атр.

— Царёв?

— Да. Много раз. И даже один раз театр уже контейнер ему зака­ зывал. Тогда возник какой-то конфликт с Георгием Александровичем.

Но пришёл в себя. Посидели, подумали дома и всё-таки остались. К тому же он был человек консервативный. Для него Ленинград — это всё! Он не мог оторваться отсюда и всегда удивлялся, что люди уезжа­ ют в Америку, в Израиль. Он говорил: «Я в Москву не мог вылезти из этого города! Петербург этот держит меня цепями...» Что-то его всё время останавливало.

— А по поводу чего он «взбрыкивал»?

— Случались обидные для него ситуации, на которые он бурно ре­ агировал.

— В распределении ролей?

— И в распределении ролей, и связанные со сплетнями, которые его безумно возмущали. Были... И это тоже влияло на его здоровье, вырывало «хорошие кусочки» из его жизни. Ведь каждый конфликт очень переживал, вплоть до ухода из театра.

— Хватит о грустном... Насколько я знаю, он не смешливый был человек на сцене...

— Что ты! Наоборот, очень злился. И когда Копелян смеялся на сцене, он очень злился: «Что смешного?! Трагедия ведь происходит!» Несерьёзности терпеть не мог... Был только один фантастический слу­ чай в «Рюи Блазе», и то сдержался...

История такова. На сцене заседание грандов. Совет. И приходит с докладом лакей... К несчастью, заболевает артист, который играет лакея.

А в театре был такой актёр Володя Цитта, и его назначают играть без всякой репетиции. Дают текст: «Имперский нунций здесь и просит не­ отложно аудиенции». Рюи Блаз отвечает что-то вроде того, что сейчас принять не могу... Владик перед спектаклем ему объясняет: «Вот ты, Володя, выходишь и палкой-жезлом ударяешь ритмично в пол раз-два, и на три медленно, обратив на себя внимание грандов, говоришь свой текст». Всё ему показал. Тот в ответ: «Всё в порядке!» Началась картина. Спектакль в разгаре. Выползает на согнутых но­ гах Цитта. Он от волнения не мог нормально выйти и именно выполз, а фраза действительно необычная. И вместо размеренного раз-два-три он простучал «горохом» и вдруг изрёк: «Имперский пупций здесь».

Все гранды медленно начали уползать в висящий сзади разрезанный гобелен, скрючившись и давясь от смеха. И только Владик, стоявший невозмутимо, улыбнулся, конечно... но устоял. Дальше у него была очень трудная сцена. В этом спектакле я играла пажа — можешь себе представить, какая была тоненькая, — и была свидетелем...

Наверное, он мог и потрепаться на сцене, но было это чрезвычай­ но редко. В спектакле «Правду! Ничего, кроме правды!» Владик играл сенатора, сидел за столом на сцене, а Копелян — в ложе, и Владик время от времени корчил ему рожи — спектакль по сути своей был скучный, хотя и сделан отлично. Откровенно скучавший Фима сразу катился со смеху. А у Владика ни в одном глазу, как будто он не при чём, ничего не сделал... Об этом был даже донос Товстоногову, он вы­ звал их к себе и дал разнос за хулиганство.

— Видите, как интересно, значит, скука его раздражала, вплоть до...

К чему ещё он был нетерпим? Что возмущало его?

— Нетерпим к людям, которые плохо делали своё дело. Не выносил холодного отношения к любому делу. Это могли быть и костюмеры, и гримёры, и артисты, и режиссёры — неважно. Важно, что он не мог себе представить, что артист может выйти на сцену в непотребном виде и завалить весь акт. Это не умещалось в голове!

Он ведь опекал этого самого артиста. Сколько раз предупреждал, сколько было стычек, а тот всё равно приходил пьяный. Пока не слу­ чилось ЧП и бесполезно стало говорить. А до этого прекрасно работа­ ли вместе! Прекрасно! Может быть, он и поступил жестоко, но он ска­ зал Георгию Александровичу: «Или я, или он. Я с этим артистом на одну сцену не выйду». Кто-то должен был уйти.

— И он не сам ушёл? Артист?

— Нет, сам... Из СТД приходил иногда такой взвинченный... Иной раз звонит туда в половине двенадцатого и даже в двенадцать — нико­ го! Ни в одном кабинете! И начинает метаться по комнате, как тигр в клетке. Я ему: «Это что, твоя личная контора? Ты там живёшь? Пус­ кай они приходят, когда хотят!» Он-то сам лично никогда не опазды­ вал... Кричал: «Невыносимо! Почему их на работе нет?! Даже секрета­ ря нет! Учреждение существует — должно работать! Все должны быть в форме!» ИЗ БЕСЕДЫ С БЕАНОЙ ПУРМЕЛЬ 4 января 1996 года.

Загородный проспект, дом Настоящий петербургский дом. Квартира, в которой до переворота жил горный инженер.

Шесть или семь комнат. Одна из них — зала.

Небольшая, но с камином... Стук в дверь в не­ урочный час не предвещает ничего путного.

Однажды постучали и «уплотнили».

Эту большую комнату, бывшую залу, получил человек, который знал архитектурное дело. Он то и скроил из одной в коммунальной — не­ большую трехкомнатную, отдельную и уютную.

Сегодня шёл снег. Но мне не предложили сменить обувь: как хочу.

Меня хотели накормить — я с работы. Для меня разожгли камин. Я попросил чаю.

Хозяйка родилась здесь, на Загородном. Рядом с БДТ. И детство, и юность тоже рядом. Правда, детство совпало с блокадой и войной.

Она впервые увидела Стржельчика более пятидесяти лет назад. Тогда она была просто Беана. Сейчас — Беана Анатольевна, архитектор по профессии и поклонник театра по призванию. Профессия со временем «по-английски» уходит в отставку. А любовь к театру — состояние бес­ срочное.

Встрече с будущим знаменитым Стржельчиком она обязана своей тёте Тамаре, которая была заведующей учебной частью той самой сту­ дии БДТ, где и получили образование красавец Стржельчик и богиня Нина Ольхина.

Во время войны тётя Тамара, оставшись волею судьбы одна, посе­ лилась рядом с сестрой, за стенкой, в той самой коммунальной части прежней роскоши нормальной жизни. Благо весь этот этаж был свобо­ ден, точнее — безлюден.

Вход к ней был отдельный;

до сих пор на общей двери лестничной площадки, как метки странной болезни, остались ленинградские звон­ ки — то ли медали, то ли следы «уплотнений» (и с подписями — кому, без объяснений — за что?).

Все, кто в то время учился в БДТ, обитали и здесь — в этой гос­ теприимной квартире. Жили одной семьей. Тогда зачастую было так принято.

А школа, где училась Беана, была на Ломоносова. Бывшая Мари инская гимназия, ставшая средней 319-й, там оставили только девочек и объявили женской. Большой драматический только что вернулся из Вятки. Он вообще вернулся в свой город, «знакомый до слёз», одним из первых. В театр уже отвыкли ходить, мало кто мог себе это позволить, да ещё регулярно. Девочкам было позволено — когда и сколько захо­ тите, и всем классом. В сорок третьем, сорок четвертом, сорок пятом году публики было мало. Но тех, кто вернулся в родные стены в самое тяжёлое время, это не оскорбляло.

Беана Пурмель вспоминает:

— Владика, я точно не помню — или попросили, или он сам взял­ ся вести кружок театральный в этой самой женской школе. Наверное, попросили. Он вообще всегда охотно брался за любую общественную работу. Реализовывал себя везде, где мог.

И одна из первых пьес, которую мы поставили, — «Старые друзья» Малюгина, он работал тогда в Большом драматическом, и, кстати, в студии это был их выпускной спектакль. Владик там играл Володю — красавца, Тоню играла Нина Ольхина, кто играл Симу и Шуру — не помню. Всех сейчас уже не помню... И он решил сделать это с нами в школе. Естественно, ему легче было поставить то, что они уже репети­ ровали. И мы его опозорили.

В школьном спектакле я играла Симу, а моя подружка Ирочка Ер­ шова, высокая такая, длинноногая, — Тоню. Она красивая была. Строй­ ная. Играли в роскошном зале Мариинской гимназии. Все роли, надо заметить, играли девочки.

И вот, по-моему, на первом спектакле это было... Шурика играла Танечка Горяева. А Ира была девочка очень стеснительная, и когда Шурик должен был поцеловать Тоню... после окончания школы... то вдруг на весь зал Ирино шипение: «Целоваться не будем!» В самый такой момент!.. Зал расхохотался. Спектакль практически был сорван.

Хохот продолжался долго, артисты замешкались, смутились. Владик разозлился страшно, вышел и из кулис кулаки показывал... Прошипе­ ла-то громко!

А потом произошёл ещё один случай, из-за которого он уже не рассердился.

Все три сцены, как вы помните, идут за столом. Стол накануне войны, стол блокадный и послевоенный в третьем действии. Сидеть детям за столом и делать вид, что они едят, — очень сложно, тем более в такое несытное время. Сцена не получалась, и Владик нам сказал:

«Не получилась сцена!» На репетициях как-то не обращали внимания на это, а на спектакле он обратил внимание. И на второй спектакль попросил ребят принести, кто что может, кто картошечку, кто кусочек хлеба. А эти годы, можно сказать, ещё более голодные были, потому что уже дал себя знать блокадный голод, особенный... а уж те, кто вер­ нулся из эвакуации, с непривычки страдали, может быть, и больше тех, кто оставался и привык. И мы принесли кто что может — буквально картошечку, корочку. Больше, наверное, ничего не было. Мы разло­ жили всё это на тарелки... и в первом действии, в первом же застолье дети забыли на минуточку про спектакль и про роли свои и начали есть. Пока всё не съели, спектакль не продолжался, застрял. Но весь зал тихо сидел. Владик — я помню его жуткие глаза в этот момент — он смотрел, смотрел и понимал, что ничего не сделать, на второе действие ничего не осталось... И потом, когда все поняли, что пауза затянулась, спектакль практически остановился, все, конечно, в ужас пришли, но Владик пробормотал: «Всё в порядке. Всё в порядке, девочки, будем продолжать». А я в первом действии не занята и всё это видела со сто­ роны. Весь зал это простил. Никто не смеялся. Все, даже дети, сделали вид, что ничего не произошло... Доиграли до конца. И ещё не раз иг­ рали, но без продуктов. Может, это был сорок пятый год, может, сорок шестой.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЛЮДМИЛОЙ ШУВАЛОВОЙ 30 августа 1996 года.

Петровская набережная, дом 4/ — Что вам известно о детстве Владислава Игнатьевича?

— Не помню. Он никогда об этом не рассказывал. Думаю, что у него было более трудное детство, чем у меня. Это же были двадцатые годы. Очень тяжёлое время... Так, кое-что о школьных годах. Как они с Яшей Хамармером ставили в драмкружке спектакли.

Семейных, детских воспоминаний нет. Не делился. Рассказывал только, с каким уважением отец относился к маме. Никогда не позво­ лял ей таскать дрова и вообще тяжёлые вещи. Всегда сам приносил вязаночку и аккуратно раскладывал к печкам. У них же печное отоп­ ление было... И так же Владик всю жизнь! Никогда не позволял мне ничего тяжёлого. Всё сразу хватал из рук. Я никогда с кошёлками не ходила по магазинам.

— А кто ходил?

— Владик всё покупал сам. Всё в машину — и домой! На рынок тоже вместе ездили.

— Ну не сразу же появилась машина?

— Нет, конечно. Когда были молодые, конечно, я ходила на рынок...

Я же сильная была. Иду с Кузнечного рынка и несу в двух руках и ещё в зубах, и всё на красненькую тридцатку — помнишь такие деньги?

Вот представь себе наш завтрак — это при том, что мы беднота:

булка французская с маслом, банка крабов и кофе. Каждый день! Кра­ бы стоили шестьдесят копеек. Их было навалом — никто не покупал.

А мы любили очень. В Елисеевском белуга и севрюга по два пятьдесят лежали. Покупаю кусок белуги — и у меня целый обед. И уха, и рыба по-польски... Владик очень любил рыбу по-польски с картошкой и ук­ ропом... Цены на еду были доступнее. Конечно, мы не могли себе поз­ волить покупать красивые вещи, но мы не нуждались. Хотя первое пальто ему делали мои папа и мама. Мама подарила ему отрез синего кастора. И материю на костюм ему тоже подарили. Потом, когда уже в кино стал сниматься, тогда только стали что-то сами приобретать.

— А первая ваша квартира?

— Не квартира, мы получили комнату в коммунальной квартире на улице Решетникова, в Московском районе. Угловая, с двумя окнами, двадцать четыре метра, красивая и светлая, на третьем этаже. Сталин­ ский большой дом напротив рынка. Окна во двор, на деревья. Двор зелёный... Там, кроме нас, ещё были две семьи.

— Жили с ними по-доброму?

— Очень хорошие соседи были. Отношения прекрасные. Прожили там около двух лет.

— А потом?

— Потом Фима Копелян и Люся Макарова и мы получили кварти­ ру на Бассейной пятьдесят девять. Там же — Кира Лавров с Валей Ни­ колаевой, Валериан Михайлов — завтруппой, Женя Иванов, Шарко и Владимиров.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЛЮДМИЛОЙ МАКАРОВОЙ 15 марта 1996 года.

Набережная Екатерининского канала, дом — Вы родились в Ленинграде?

-Да.

— На какой улице?

— В Фонарном переулке. Дом номер семь, если с Декабристов — дом номер четырнадцать. Уг­ ловой дом. И уже лет пятнадцать как вернулась «на круги своя». Живу почти рядом с тем домом, на канале Грибоедова.

— Кто был папа?

— Даже и не знаю, как сказать... Руководил чем-то в рыбной промышленности. Я его почти не знала. Он нас бро­ сил, когда мне было пять-семь лет. Он исчез из нашей жизни, просто исчез.

— После войны он жив остался?

— Да. И лет через тридцать явился вдруг. Открываю дверь и в бук­ вальном смысле слышу: «Здрасте, я ваш папа...» Я бы его не узнала на улице, если бы встретила. Разве что по глазам. Очень весёлые глаза.

Они такими осталась и до старости. Где-то под Мурманском у него появилась новая семья. Там и жил... Приехал в Ленинград и пришёл ко мне. Я уже была с Фимой. Кире исполнилось семь лет... Смешно было услышать: «Как Наташа поживает?» Это он о маме спросил. «Ни­ чего, — говорю, — живет». Он ей привет передал. Звоню маме и гово­ рю: «Тебе привет». — «От кого?» — «От Иосифа Макарыча». — «Ах!

Где эта сволочь?! У тебя был? Гони его в шею!» — О-о! А мама кем была?

— Замечательной портнихой. Училась здесь, в Петербурге. Вообще то она из Карелии. Настоящая белошвейка! Какие блузки чудесные шила!

— Как её величали?

— Наталья Николаевна. А отца по-настоящему звали Осип Мака­ рович. Это потом посчитали, что для паспорта лучше будет — Иосиф.

Мама сначала работала в мастерской у хозяина, потом на швейной фаб­ рике — стала мастером, а потом и директором.

— Ваше самое приятное воспоминание детства? Что сразу возни­ кает в памяти? Что встает, как говорится, перед глазами?

— Как ездили в Карелию, за Петрозаводск, к тётке моей — маминой старшей сестре. Кряж, помню, такой... внизу река... И парни и девуш­ ки плясали кадриль. Я так эту кадриль запомнила! Как они «ходили» друг к другу... И поля! Поля! Помню ещё, что там ели зеленый хлеб...

Так хотелось есть, что было не дождаться, когда созреет...

— Сколько вам тогда было лет? Хотя бы примерно?

— Четыре-пять. На извозчике ещё ездили... Онега, Ладога — это там...

— А что ещё вспоминается? О родителях, например?

— Помню, очень весёлый отец был. Безумно весёлый человек. И в доме всегда были люди. Песни пели, оперетки. Откуда они и пошли в моей жизни.

— А в какую школу ходили?

— Начинала в угловой, в Фонарном... С большим окном.

— Там сейчас моя дочь Лиза учится... А из школьных лет что помните?

— Помню, что плохо училась. К сожалению.

— После школы сразу в студию БДТ?

— Когда меня вызвали читать, я прочла «Барышню-крестьянку»...

У меня была такая челочка... Пятнадцать лет... Меня просят: «Почи­ тайте ещё». «Ворону и лису?» Прослушали. Спрашивают: «А вы в ком­ сомоле? Комсомолка?» — «Нет, — говорю, — пионерка». И они нача­ ли хохотать, а я —плакать. Всё, думаю, пропало. Но нет. Потом увиде­ ла себя в списке принятых. Взяли всего двенадцать человек. Из очень большого количества поступающих.

— А стихи?

— Пушкина.

Прощай, свободная стихия!

В последний раз передо мной Ты катишь волны голубые И блещешь гордою красой.

— Мама довольна была, что вы поступили?

— Мама даже не знала. Я ей сказала только тогда, когда стала пас­ порт добывать. Но она не возражала. А потом так даже и рада была, так как училась я уже хорошо, да и выходы на сцену уже начались. Она стала гордиться мной и всю жизнь потом только гордилась. И очень любила смотреть меня. И всех подруг своих приводила в театр... Хотя после спектакля могла всякого мне наговорить... Была очень недоволь­ на, что я вышла замуж за Копеляна. А потом война — и мама проник­ лась уважением к нему, полюбила его очень. И никогда в жизни она с Фимой не ругалась, если что говорила, то мне, а ему — никогда.

— А не Стржельчик был Кире крестным отцом?

— Нет. Крестным отцом был Полицеймако, а крестной мамой — поклонница театра Ада... Может, ты даже знаешь её... Настоящая теат­ ралка.

— Скажите, вы работали с Рашевской? Были её актрисой?

— Её актрисой была Нина Ольхина... У Рашевской были замеча­ тельные горьковские спектакли. Однажды я попросила у неё роль. «Ну что вы, это будет играть Ниночка Ольхина». И потом, когда она уже ушла из театра, мы встретились на каком-то просмотре и она мне ска­ зала: «Люся, я так виновата перед вами! Я вас как-то не заметила, как то не так отнеслась, как нужно!» — «Ну что вы, что вы! Я этого не замечала!» Я ответила так из гордости, но мне было приятно, что она признала это... Я играла, разумеется, при Рашевской, но маленькие роли современных девочек. Но она, конечно, режиссёр замечательный.

— И она умела работать с актёрами?

— О! Особенно с женщинами. Чудно. Даже пустяки её волновали.

Однажды мы с Владиком играли что-то, и я подошла к нему на сцене очень близко. Это была какая-то сцена объяснений. «Ну как можно?!

Как можно?! Разве девушка или женщина может так близко подходить к мужчине? Надо на расстоянии. Близко — это уже другие отношения».

Она знала тонкости женского поведения. Нине Ольхиной она очень помогала.

— Её манера режиссуры близка к манере Георгия Александровича?

— Нет-нет.

— А в чём отличие?

— Она очень много работала с женщинами, а Георгий Александро­ вич, наоборот, основное внимание уделял мужским ролям, и актрисы у него должны были владеть «характером» и уметь хватать роль на лету, как говорится, сразу и с полуслова.

— А почему Рашевская ушла из театра?

— Её ушли. Жуткое время было. Нашли родственников за грани­ цей... Это был сорок восьмой, сорок девятый годы. Мы ведь только сейчас стали понимать, в какое время жили. Я, во всяком случае, толь­ ко сейчас это поняла...

— Какую творческую черту в натуре Георгия Александровича вы считаете главной или определяющей, отличающей его от других режис­ сёров?

— Он такой разнообразный! И пожалуй, главное — юмор. Подмечал и развивал в любом положении персонажей на сцене юмор.

— Всегда искал юмор?

— Всегда. И Фима мой это понимал здорово. Они потому так и сдружились. Сошлись творчески. Они чувствовали юмор, даже в тра­ гедии. Да и в жизни смешное и трагическое рядом... Ещё — детское восприятие всего, что происходит на сцене... И если ты принесёшь что то свое, то есть найденное самостоятельно, он здорово умел подхватить это и улучшить. И довольны оба: актёр — что нашёл и принёс, а он — что улучшил. Он мог обогатить актёра, понимаешь?! Работать и даже просто смотреть, как он работает, было одно наслаждение.

— А его жестокость? Она была, вообще-то существовала?

— Была. Но без жестокости театр не может обходиться... Впрочем, вопиющей, несправедливой жестокости не было. Я, во всяком случае, её не испытывала, не знала.

— То есть была справедливая жестокость, да?

-Да.

— Пожалуйста, почитайте ещё Пушкина...

— Прощай же, море! Не забуду Твоей торжественной красы И долго, долго слышать буду Твой гул в вечерние часы...

ИЗ БЕСЕДЫ С ЛЮДМИЛОЙ ШУВАЛОВОЙ 30 августа 1996 года.

Петровская набережная, дом 4/ — Хотелось бы поговорить об их дружбе с Копеляном. Такое впе­ чатление, что эта пара не подпускала к себе женщин, жён, во всяком случае, старались общаться вдвоём, без них. Насколько крепка была дружба и в самом ли деле она была именно такой, о которой сущест­ вует легенда? Действительно были «не разлей вода»?

— Дружба была настоящей... Другое дело... Иногда... Была немнож­ ко подпорчена извне. Фима очень приблизился к Товстоногову, и иной раз мы узнавали вдруг, что что-то из их домашних разговоров стано­ вилось известно Георгию Александровичу. Это Владика совершенно убивало. Какие-то червячки были в этой дружбе, но всё равно это пре одолевалось, так как Владик очень любил Фиму. Он для него был единс­ твенный настоящий и хороший друг.

Они могли часами болтать. Идём, например, от ресторана до дома, и они вдруг останавливаются и почти час о чём-то говорят, пройдут ещё немного и опять остановятся... «Фима, ну идём! Сколько можно?

Что вы стоите? Домой же надо!» — «Да! Да». Два шага сделают и опять болтают.

— Интересно, о чём они говорили?

— О театре, конечно. В основном.

— Тогда в театре было благополучно. Что же их беспокоило?

— Было шикарно, но и проблем было много.

— Ну например?.. Сейчас-то, положим, есть что обсуждать...

— Масса была недоразумений... Один хотел играть это, а другой это или вместе одну роль!.. Владик хотел в «Варварах» Черкуна, а Черкуна дали Луспекаеву. И у них по этому поводу были бесконечные дебаты.

Всё обсуждалось!

— А они сами никогда не «перекрещивались» в ролях как актёры?

— Нет. Никогда. С юности играли разные роли. У Фимы везде ха­ рактерные были, а Владик ещё в героях ходил, и в этом плане ревнос­ ти не было, и никаких претензий друг другу не высказывали.

— А вообще были ли когда-нибудь принципиальные творческие разногласия?

— Не могу сказать. Ссорились иногда, но... На другой стезе, может быть... Копелян любил карты и карточные компании. Владик этого не любил и в компаниях не участвовал, и в дом, когда они садились за карты, не приходил.

— А где они обычно собирались?

— Обычно у Фимы. Вообще, когда жили на Бассейной, и в первом, и во втором доме, сорок семь, мы виделись и общались семьями каж­ дый вечер. Почти каждый вечер после спектакля ужинали вместе. При­ ходим домой, Владик стучит в мусоропровод, и Фима отвечает стуком.

Идём! К тебе или ко мне? К тебе! И сразу соединялись. То же самое, когда дачу купили в Краснополье, — Люся с Фимой приехали, обалде­ ли от этой красоты и тоже захотели там жить. Мы стали им искать дом.

Нашли. И снова на даче вместе! Бесконечные хождения друг к другу, костры, шашлыки, вечера на берегу...

— На рыбалку вместе не ходили?

— Нет.

— А сам Владислав Игнатьевич ходил?

— Редко, но бывал... Катерок у него был... За раками ходил в ос­ новном с Андрюшей Черкасовым. И на охоту пару раз с ним ходил...

И всё же, я считаю, Фима был самый близкий друг. Владика к нему всегда тянуло.

— Приходилось ли одному из них выручать другого? Дружба всегда проверяется в экстремальных ситуациях.

— Да не было таких ситуаций!

— Время было удачное?

— Да! В театре было всё хорошо, в жизни тоже, все были счастли­ вы, и всё шло своим чередом.

— Ощущения, что они в искусстве друзья-соперники, не возника­ ло?

— По-моему, нет. Иногда до смешного доходило. Идёт Владик с Люсей — «Ой! — говорят. — Копелян идёт!» Идёт Фима со мной — «Ой, смотрите, Стржельчик пошёл!» Их путали даже. Для народа они были что-то единое: Копелян — Стржельчик. Путали.

Была настоящая мужская дружба. Без «соплей». Без сентименталь ностей. Он страшно пережил его смерть. Страдал физически и часто один ходил к нему на кладбище. «Извини, задержался. Я на кладбище к нему зашёл...» Тосковал.

Ему сообщили о смерти Фимы на спектакле — позвонил друг Люси и Фимы. Владик, конечно, доиграл, но с ним было что-то страшное.

— Я слышал, что во время телефонного разговора он внезапно сполз по стене вниз на пол... Чем они отличались друг от друга? Они же абсолютно непохожи.

— Абсолютно.

— Вы как-то сказали мне, что у Фимы был свой мир. Каков же был мир Копеляна?

— Мир Копеляна — это немножко... богема...

— Богема?!

— Да. У него, само собой, был свой дом, а жил он... для себя, для своих удовольствий: «Стрела» (поезд Москва — Ленинград № 1. — А.Т.), карты, мужская компания, выпивки, всегдашнее желание куда-то сор­ ваться и поехать, хоть на дачу... Владик был больше семейный человек и не вписывался в некоторые Фимины интересы. И в этом он оставал­ ся самим собой, а тот — самим собой. Но человеческая тяга друг к другу у них была.

— И что стоит за этим: «Стржельчик — семейный человек»?

— Знаю, что для Владика дом был — всё. Вот эти четыре стены и покой. Он закрывал дверь и мог мне высказать всё, что накопилось, а я ему сопереживала, и ему это было очень дорого. Он знал: здесь у него тыл и его никогда не предадут. Я всегда блюла его интересы. Понима­ ешь?

А у Фимы было гораздо больше друзей и людей вокруг. У Владика не было компаний. Не было так, чтобы он сегодня одного привел в дом, завтра другого и так далее. Были только определённые люди, с которыми он общался много лет. Из театра близок был только с Фимой, и буквально несколько друзей вне театра... Правда, в молодости много общались и с Кириллом Лавровым, и с Мишей Волковым, с Женей Лебедевым, Луспекаевым.

— Но с годами больше вне театра?

— Конечно.

— В связи с чем? Что стало происходить? Почему такая центробеж­ ная сила?

— Нет, совсем от театральной компании он не отказался...

— Имеете в виду Алису?

— Почему? Фрейндлих была позже... А так и Валя Ковель с Вадимом Медведевым бывали, и Миша Волков с Аллой... Всё как-то развалилось после смерти Георгия Александровича. Распались резко.

Андрюша, с возрастом наступает и усталость. Это в молодые годы мы в любой вечер срывались с места и бежали друг к другу в гости.

Потом всё стало сложнее, и, конечно, накапливались и усталость, и взаимные претензии за много лет... не без этого...

Всё равно театр для Владика был самое главное, независимо от того, дружил он с кем-то или не дружил, и второе — дом.

ИЗ БЕСЕДЫ С ТАМАРОЙ ИВАНОВОЙ 20 июня 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — В начале каждого сезона мы проводим репетиции, чтобы вспом­ нить каждый спектакль после отпускного перерыва.

В «своих» спектаклях Евгений Алексеевич Лебедев, как старший, как бы режиссировал и помогал актёрам, по мере необходимости. И пом­ ню на «Мудреце» («На всякого мудреца довольно простоты». — А. Т.) он заговорил как-то с артисткой, что-то ей подсказал, и молодая актриса закатила истерику, дескать, нечего меня учить, сама знаю, как и что.

И на этой же репетиции Лебедев начал объяснять что-то Стржельчику.

Меня поразила разность реакции. Стржельчик выслушивал его не толь­ ко как интеллигентный, воспитанный человек, но и как партнёр, ко­ торому всё это чрезвычайно важно. С такой степенью внимательности, что не возникало сомнений, что сказанное ему очень интересно. И я сверху слышала, время от времени: «Да-да, дорогой... да, дорогой...» И на «Мещанах», когда вспоминали, у актёров тоже был такой вид -нечего показывать, делай своё дело, каждый сам знает. И только Стржельчик с удовольствием всё слушал и выполнял... Лебедев ведь говорил всё очень точно, и у Владислава Игнатьевича, на мой взгляд, была самая нормальная реакция. Каждый раздумаю: господи, вот рав­ няться-то на кого надо!

Стржельчик всегда приходил на «Мудреце» в радиоложу, то на Эми­ лию Анатольевну Попову посмотреть, то на Крючкову... Она долго бо­ лела, по-моему, ногу сломала... И подходит он к «глазку»: «Сейчас на толстуху посмотрю!» И с такой любовью и радостью смотрел, такое удовольствие испытывал! На лице счастье было написано...

И когда ввели вместо ушедшего Стоянова Мишу Морозова, на пер­ вом спектакле тоже зашёл посмотреть. «Да, вот так громко надо гово­ рить...», потом улыбнулся и — «А мне пора уходить». — «Да что вы?

Владислав Игнатьевич?!» — «Нет-нет, деточка, мне пора уходить...» ИЗ БЕСЕДЫ С ЕВГЕНИЕМ ЛЕБЕДЕВЫМ 20 июня 1996 года.

Петровская набережная, дом 4/ За два дня до закрытия сезона я в гостях у Ев­ гения Алексеевича Лебедева.

Я долго ждал этой встречи, не меньше полуго­ да. Репетиции «Фомы» у Лебедева (и не только у него) проходили мучительно. Мы всё откла­ дывали и откладывали. Мешало то несовер­ шенство инсценировки, то невыученный текст, то житейская суета. Теперь отступать уже не­ куда — дальше отпуск, километры дорог и мет­ ры здоровья...

В этом доме жил Стржельчик и продолжает жить Людмила Павлов­ на Шувалова. В этом же доме жил и мой отец. Здесь была его послед­ няя квартира, на четвёртом этаже, в соседней парадной. Дом сразу же после заселения получил негласное прозвище «Дворянское гнездо» из за его обитателей, обладателей российской и мировой славы. Дирижёр Мравинский, живописец Мыльников, режиссёр Товстоногов, актёры Толубеев и Лебедев — Герои Соцтруда и лауреаты Государственных и Ленинских премий. Буквально рядом жили Александр Федорович Бо­ рисов и Кирилл Лавров, чуть дальше обитали Константин Адашевский и Ольга Лебзак. Все они были гордостью Ленинграда и остаются гор достью Петербурга. Кроме деятелей искусства жили здесь и, наверное, живут и другие именитые люди.

И вот передо мной дверь, лифт и наконец квартира, в которой жили Товстоноговы и Лебедев, и где ныне живёт Евгений Алексеевич Лебе­ дев с Нателой Александровной.

Меня ждали. Меня накормили. Мы выпили армянского коньячку.

Мы прошли по коридорчику в кабинет Товстоногова... устроились за столом, где он работал, и...

— Как бы рассказать и не повторяться?! Сам хотел написать о нём.

Но почему-то не пишу...

— У вас были совместные работы на сцене?

— Да-а!

— «Идиот»?

— Не только... Мы вместе ставили «Палату»... Нет, в «Идиоте»-то я играл...

— Вы, оказывается, с ним не так часто играли? Из последнего при мне — «Мудрец», «На дне»? Что ещё?

— Нет! Почему? Много. Я с ним играл в Театре Ленинского ком­ сомола...

— Говоря проще, когда вы с ним встретились?

— В тридцать шестом году.

— Как так?!

— Учились вместе...

— Как?!

— Он учился на режиссёрском факультете, а я на актёрском...

— Кто на режиссёрском?

— Гога.

— Да не Гога! Я про Стржельчика спрашиваю!

— Ах про Стржельчика?!

— Про Стржельчика...

— Так вы про Стржельчика?

— Про Стржельчика!

— А я думал, про Гогу...

— Да зачем же мне?!

— Да и я думаю, боже мой, как же это?! Да. Тогда я буду говорить о нём как об артисте.

-Да.

— Если посмотреть на его фотографию в детстве, с этими длинны­ ми кудрявыми волосами, можно увидеть: из него получится артист.

Что-то артистическое было уже там, в детстве, что очень нравится зри­ телю. Зритель воспринимает актёра как нечто особенное. Он просто должен быть особенный. Должен быть красив и одет должен быть кра­ сиво... И по моим наблюдениям, если идёт артист, он заметен — по­ ходка артистическая! И сам человек скрывается под маской артиста:

разговаривает, улыбается, смеётся, здоровается, ручки целует. Жизнь для него — сцена, и он играет с ней, как ребёнок, зная, что он красив и на него обращают внимание. И получает от этого удовольствие, на­ слаждение... Я приехал в Ленинград и знал, что в БДТ есть герой-лю­ бовник — Владислав Стржельчик.

— Вы когда приехали в Ленинград?

— В сорок девятом году и увидел этого красавца на сцене. И были ещё актриса и актёр в Ленинграде — Ольхина и Сошальский, и она и он были очень красивы. Встретил их ночью на телеграфе на Морской улице. Я ходил туда звонить Нателе в Москву и наблюдал их двоих.

Тогда Ольхина, по-моему, получила премию какую-то... Она уже сыг­ рала Ларису в «Бесприданнице»... И от них тоже нельзя было оторвать взгляд. Они тоже обращали на себя внимание — сразу было видно, что они актёры.

Когда Товстоногов вдруг пришёл в БДТ, он превратил Стржельчи­ ка в характерного актёра, и Цыганов в «Варварах» — это постаревший герой-любовник, совсем не такой, каких до сих пор играл Стржельчик.

Товстоногов заставил находить и играть не характерность, а характер, а артистам свойственно схватывать вначале именно характерность. По Товстоногову, характер — это отношение к событиям на сцене. А артист часто попадает в плен характерности и из него не вылезти! И я помню:

актёры БДТ не владели этим методом, и Славе это тоже было свойс­ твенно. Они не знали, как проживать на сцене, они вели себя на сце­ не по-другому...

— До Товстоногова?

— Да. Я их очень уважаю, тех актёров, но большинство, конечно, не владело... Были грамотные спектакли, но глубины философской и нравственной не было... Артист Стржельчик! Интересно, как он оде­ вался, менял костюмы, туфли, брюки... Одежда его — в ней тоже была его суть. Ему нравилось выходить именно таким. И зрителю это нра­ вилось. Зрителю нравится, когда актёр перед ним как представитель особой профессии. Актёр — необычный человек. Он работает в театре, и это не забава. Но зритель хочет в театре полюбоваться, посмотреть на красоту, которая идёт со сцены. И Стржельчик отвечал этому. Но когда актёру Стржельчику удавалось отойти от того, что он играл «на улице» и уйти в суть, то он сразу «брал высоту». Как в «Варварах». В «Цене» он тоже совсем другой человек, совсем не похож на того Стржельчика, которого встречали зрители на улице... Я бы много таких актёров мог назвать, особенно Александрийского театра, Театра коме­ дии, да и в каждом театре есть такие артисты, которые были одинако­ выми и в жизни, и на сцене...

— Несли одно и то же?

— Да. У меня позиция другая. И у Гоги тоже.

— Вы у него в больнице были?

— Нет, не был ни разу... Когда мне сказали, что с ним... Я думал, что у него инсульт. У меня ведь тоже был инсульт... Я встречался с ним перед тем, как ему стало хуже, и стал ему говорить: ты вот что делай, вот что... тогда и речь будет... ты сам знаешь, как по технике речи надо.

— Когда ещё не лёг в больницу?

— Лёг.

— Значит, были в больнице?

— Нет. Погоди... Как же это было? Он болел... лёг... и вышел.

— На несколько дней?

— Ну, пока не упал на улице... Наверное, у меня дома была беседа.

Я как человек в болезни опытный — сердце и давление не в порядке уже лет тридцать, но держусь, потому что никогда не менял врачей, не искал светил, верил одному, — стал советовать.

— Да, так почему не были?

— У меня тогда было высокое давление. Сценическое волнение — это одно, а в жизни совсем другое. Я перестал ходить на похороны. Редко хожу в церковь. Заболеваю после этого. На меня служба производит очень сильное впечатление. Вплоть до того, что в субботу под Пасху я причастился и договорился, что приду к заутрене. Пришёл домой, а ве­ чером у меня полностью отрубилась речь, и вот тогда (Стржельчик был дома 2—5 марта. — А. Т.) Слава пришёл. Здесь это было. Я смотрел теле­ визор. Я не мог говорить. А он пришёл посочувствовать... У меня же та­ кое бывало и раньше. Приду на концерт, а говорить не могу — спазм и заикание, выхожу на сцену — и всё проходит... Похороны были. Я при­ шёл на похороны к Славе... Это очень тяжело — терять человека, с кото­ рым ты прожил жизнь, прожил сценическую жизнь. Наша актёрская профессия зависит от партнёра — какой он, от его отношения к театру, к людям, к артистам, к тому, что делается в театре.

— Стржельчик был одинок?

— Нет.

— Мне как раз довольно много людей говорило, что несмотря на то, что он был семьянин и вокруг него постоянно всё кипело, он был одиноким человеком. У вас нет впечатления, что вообще артист по сути своей — одинокий человек?

— Да. Должен быть... Если налить воду даже в самый дорогой и пре­ красный сосуд, но её не шевелить, её не взбалтывать, если туда ничего не добавлять, она скиснет. Может, это и глупый, и неверный пример, но художник, артист — подобен воде... И всё у него благополучно, всё есть...

Сладкое любил как! Он же сластена был. И он, и она. Двое подходящих друг другу людей. Он считал жену свою самой умной и самой заботливой женщиной. Хотя был влюбчивый и не мог без этого существовать, в этом была какая-то потребность взбаламутить самого себя и стать немножеч­ ко другим. Он чувствовал, что ему чего-то не хватало. Чувствовал в себе какой-то недостаток и баламутил себя. И это никогда не было распутс­ твом. Нет! Стремился оживить себя и другими глазами увидеть мир. Так что клетка, какой бы золотой ни была, вылететь из неё хочется... Птица вылетит, полетает-полетает и вернётся.

— Я говорю о другом одиночестве.

— Нет, это те же признаки. Про себя честно скажу: нет ни одной роли... каждая роль — я обязательно в кого-нибудь влюблялся. Должен был влюбиться! Необходимо состояние влюблённости. Он не мог про­ пустить ни одной женщины... Комплимент — и сразу располагает к себе. Другое дело — кому-то это нравится, кому-то нет.

— Вы ездили с ним на машине?

— По всей стране... Всю Германию...

— Как он водил?

— Не он водил, а нас возили.

— Я про его собственную машину.

— А! Машина у него — то же самое, как войдешь к нему в дом.

Сразу поймёшь — здесь живёт Стржельчик. И в машине так.

— В чем схожесть?

— В чистоте. Ни пылинки. Всё закрыто. Всё покрыто. Как бы не натоптать... И он сам так одет. Если к нему пристанет какая-то грязь, он уже этого никогда не наденет... Я могу ходить в одних брюках, мне всё равно, не обращаю внимания, а у него... это было бы смешно. К нему не подходило быть таким, как я. Мне тоже бы не подошло быть таким, как он. Меня в «бабочке» никто не представляет. Смешно... Хотя мне хотелось бы самому одеваться, как Стржельчик...

— Для вас неожиданный вопрос, но задаю многим: самое яркое, приятное вспоминание детства?

— Мне всегда вспоминается церковь... Вспоминаются праздники.

Великий Четверг. Дома читается Евангелие... Родители... Крестный путь... Бьют Его, издеваются над Христом... Все плакали, и я плакал.

Это настолько живо и реально было! Как будто мы присутствовали при распятии, и я присутствовал и видел всё это.

Ещё в детстве — это влюблённость моя в Тоську, дочку другого священника. Она моя ровесница. У неё была красивая такая, пушистая муфта, и сама она была маленькая и пушистая. И когда никого не было, мы ходили с ней под ручку... У нас пожар был, а я с ней иду. Не мог с ней расстаться... И было мне лет семь.

— Вам не хочется сесть и писать?

— Хочется. Вначале хотел писать жизнь среднего, не талантливого, а среднего артиста... Но всё в мечтах... У меня много записей репетиций и рассказов, но сажусь... и не пишется... Жду, когда придёт время. Ду­ маю, кончится этот театр — и начну писать. Надо, чтобы никто не мешал... Ночью. Тишина. Никаких звонков.

С Товстоноговым упустил момент... Гогу знаю с тридцать шестого года... Зацепиться бы — и пойдёт... много. Я знаю его дома, на сцене.

Знаю, какой он был. Знаю, как он и сколько переживал. Я чувствовал его одиночество. Чувствовал его неустроенность в семейной жизни. Но у него самое главное, самое важное была сцена. Был театр.

Я и думал, что о Товстоногове с тобой буду разговаривать. О Стржельчике — для меня неожиданно.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЛЮДМИЛОЙ МАКАРОВОЙ 15 марта 1996 года.

Набережная Екатерининского канала, дом — Он не из тех актёров, которых погубил театр. Такие, конечно, есть, но это не он.

— Вы были у него в больнице?

— Да, конечно.

— Один раз?

— Нет.

— Первый раз когда?

— С Валей Ковель мы пришли. В тот день, когда были директор, Дина Шварц, Валя Николаева.

— В 122-й медсанчасти?

— Да, в дальней больнице. Не знаю, как она называется... И вижу:

лежит красивый, полный, бледный человек. У него лицо стало круглое...

И чистенький-чистенький, естественно... «Владик, смотри, к тебе Люся пришла и Валя»... Он смотрел на нас внимательно-внимательно. Потом Люда его подняла. Мы взяли его с двух сторон под руки и прошли с ним немножко по коридору. Он волочил одну ногу, но всё-таки как-то ступал. У него был немножко смущённый вид. Потом мы сели на ла вочку, там же, в коридоре, и я ему говорю: «Ну, хорошо, теперь скажи мне что-нибудь». — «Да-да-да-да-да-да-да...» — «Ты не говори мне: да да-да. Ты скажи мне: Люся!» Сказал! Сказал! «А это кто?» — «Ваа...» Он не мог выговорить: Валя. Все равно я тогда подумала, что со временем всё у него будет в порядке. Рука, нога, но он же сказал сло­ во! Ия видела его глаза, правда, они были странные. Смотрели толь­ ко прямо, но выражение в них было. Взгляд был напряжённый.

— А какое выражение?

— Что-то пытливое. Он что-то пытался понять. Я ещё пошутила тогда. Задрала немножко юбку, положила ногу на ногу и спрашиваю:

«Что это? Коленки?» И у него кривая такая улыбка появилась. «Ты любил хватать за коленки! Это коленки...» Снова улыбка... Хотелось его оживить...

Теперь это воспоминание дорого для меня, и я часто возвращаюсь к нему. Всё-таки он ушёл с тем, что знал: я — Люся...

В общем, в то время у меня не сложилось впечатления, что он не выживет. Потом, когда я была у него уже в другой клинике, он уже не просыпался. Я ему говорю: «Владик, это я пришла, Люся!», и в от­ вет — ничего.

— Это в августе, в Академии?

— Да, и тогда он уже не узнавал. Спал, похрапывал. Почти не ел.

Хотя я его очень пыталась расшевелить, напоминая ему, как мы пели.

«Открой глаза, Владинька!» На секунду чуть приподнимал веки и сно­ ва в сон. Тут я уже всё поняла.

— А что вы пытались ему напомнить?

— Мы с ним очень любили оперетту и всегда пели вместе разные фрагменты музыкальные. Мы и мечтали все об оперетте. И Георгий Александрович хотел даже поставить «Сильву»... «Помнишь, Владик, пели оперетту! Открой глазки и сейчас споём...» В ответ лишь чуть-чуть дрогнули веки... Фима тоже умер в восемнадцать часов... Больше Вла дика я не видела.

— Из какой пьесы он мог бы вам что-нибудь сказать?

— Последнее время я героинь в одном с ним спектакле не играла.

— А из молодости?

— Мы пели с ним дуэт из оперетты...

— Какой?

— «Баядерка»... «Лишь о тебе мои мечты, в душе и сердце царишь только ты...» Он пел за Раджу... «Мои мечты не отвергай...» Пели и плясали. Мы, знаешь, мечтали с ним сыграть «Мою прекрасную леди».

И разговоры были, и Георгий Александрович знал. Но то времени не было, то ещё что-то... Давно это было. Ещё не было в театре Алисы Бруновны. Так-то бы, конечно, она играла... У нас с ним были очень хорошие «музыкальные отношения».

— Вы когда-нибудь что-нибудь слышали о его крупной творческой мечте?

— Знаю, что он хотел сыграть Лира. Очень хотел. Особенно в послед­ ние годы. Мысль об этом появилась, может быть, и при Товстоногове, но говорить об этом он стал позже... Он много что хотел бы сыграть. Был неуёмный в этом смысле. Ему казалось, что сделано мало, ему хотелось ещё и ещё... И играть, как он говорил, «названия», то есть заглавные роли — Рюи Блаз, Лир... Он так и говорил: «Надо играть названия!» И он чувствовал себя в силе. И считал, что всё сможет сделать.

— У него были какие-то отрицательные черты характера?

— Конечно, были.

— Например?

— Иногда был несправедлив к людям. Иногда не то чтобы взры­ вался, но очень эмоционально воспринимал замечания, суждения, сло­ ва... Правда, вспышка всегда быстро проходила, он не культивировал в себе отрицательных зарядов. Но человеческие слабости ему, разуме­ ется, были свойственны. Без них его бы и не было...

— Если коротко, одним, по возможности, словом — как можно его охарактеризовать?

— Владика?.. Он и хорошее, и плохое воспринимал очень эмоцио­ нально... Эмоциональность! Он ничего не воспринимал равнодушно:

ни спектаклей, ни актёров. Если плохо, то уж всё, конец, гроб всему!

Всё преувеличенно. Он максималист, наверное. Вечное горение.

— Вы когда-нибудь слышали, чтобы он подошёл к кому-нибудь и обыкновенно так, по-человечески пожаловался? Искал бы сострадания?

Хотел поделиться?..

— Конечно, да. Подойдет иногда — и: «Что ж это у нас всё так в жизни?..» Бывало. Бывало...

— В театральной жизни? Об этом шла речь?

— Только в театральной. Так у него всё было в порядке. Люду он обо­ жал, хотя обращал внимание на других. Дом и Люда были в его личной жизни главное, и они были счастливы. О театре он беспокоился.

— Так что же по отношению к театру? Это уже в последние годы?

После Товстоногова?

— В последние годы, конечно. Прежде было всё ясно.

— Что его волновало?

— Репертуар его волновал. То, что сам играл мало и не те роли. А в общем-то, по сути, его тревоги и его сетования особенно ничем не отличались от сетований и тревог других актёров.

— Говорил он что-нибудь о последней своей законченной работе, о «Призраках»?

— Я-то считаю, что это совсем не его дело. И мне кажется, он сам об этом догадывался. Потом, когда прошло несколько спектаклей, он успокоился и стал лучше играть. Несравнимо с первыми спектаклями...

Я смотрела... Но до совершенства он не успел довести роль. Жаль.

— А «Макбет»?

— Я не видела репетиций... Знаю, что он расстраивался очень. «Я так расстроен, так расстроен...» — это вообще его любимое выражение, но тут он серьезно расстраивался. Спрашиваю: «Что, Владик?» — «Да не могу ни черта запомнить!» — «Ну, подумаешь... это у всех теперь так. Сейчас многие плохо запоминают, особенно наше поколение». Вот такой примерно диалог состоялся однажды. Лебедев ведь тоже плохо текст запоминает — и ничего!

— Так всегда было?

— Всю жизнь. У Коли Трофимова тоже с текстом проблемы были всю жизнь.

— А кто из них «круче» по этой части?

— Оба хороши... С Колей у меня, к примеру, бывало так: «Может, ты хочешь сказать вот это?» — и весь текст за него же подаю.

— Из всех спектаклей Стржельчика какой, с вашей точки зрения, самый лучший? То есть какая роль?

— «Варвары». Цыганов. Палитра настоящих актёрских красок. Там он был и драматичен, и с великолепным юмором... Были сцены, в ко­ торых его, Цыганова, становилось жалко до ужаса. Замечательно они играли с Дорониной. Очень смешно играл Владик князя в «Хануме».

И очень интересно. Но вершина — это «Варвары» и «Цена»... А вообще на него везде было приятно смотреть. У него всё было для театра — го­ лос, музыкальность, лёгкость, живые глаза.

— А у вас какой спектакль любимый? Какая роль?

— Не знаю.

— Есть же роль самая любимая? У меня до сих пор Михаил из «Последнего срока» Распутина. А уж сколько после этого сыграно было!

И ничто не перебило... Ставил «Последний срок» Лебедев, то есть даже не Товстоногов, и репетировал я с ним всего раза три, от силы четы­ ре...

— Я назову «Хануму». Только потому, что роль эта дала зрительский успех. И не только в городе, но и в Союзе. Мне это нравилось, и иг­ рала я с наслаждением... А вообще все роли любила. И не понимаю, как это можно что-то не любить.

— Но есть же что-то, что ближе душе?

— В этом смысле — «Мещане». Очень любила. Мечтала сыграть со студенческих времен. Когда я начинала, в театре тоже шли «Мещане», и Елену играла Ольга Георгиевна Казико. Она у нас и преподавала. А когда Георгий Александрович объявил, что будет ставить эту пьесу, я пошла к нему и сказала: «Георгий Александрович, умоляю вас, в деся­ тый состав, в какой хотите, но я должна сыграть эту роль! В память о моём педагоге, о моей любимой актрисе!» — И он назначил вас?

— Нет-нет. Он назначил Доронину.

— И она играла?

— Ничего она не играла. Георгий Александрович сказал: «Вы зна­ ете, это даже очень хорошо... можно держать Доронину в узде... в том смысле, что у нас есть ей замена...» Но Доронина в это время вышла замуж, на моё счастье, и уехала в Москву.

— За Радзинского?

— Да. А так бы фиг я имела эту роль. И мне кажется, это была удача. И я любила эту роль. В ней и сердца много, и души. А какое разнообразие чувств! Это, кстати сказать, меня всегда прельщало в ро­ лях. Именно разнообразие чувств. Сейчас нравится в «Мудреце» играть, но не до такой степени. А в «Мещанах» и партнёрство было замеча­ тельное. Глаза были. У всех. У нас с Рецептером были по сцене пере­ глядки. Как он смотрел!

— Хорошо? Точно?

— Хорошо?! Уу! Но я его всё время шпыняла: будь мужчиной! И был!

Это особый кусок жизни — и театра, и лично всех актёров. А Эмилия Попова какой была! Боже! Сейчас никого подобного ей нет!

ИЗ БЕСЕДЫ С ЕВГЕНИЕМ ЛЕБЕДЕВЫМ 20 июня 1996 года.

Петровская набережная, дом 4/ — Сны вам снятся?

— Не часто, но бывают страшные...

— А со Стржельчиком никакого сна не было связано?

— Не помню.

— Не врезалось в память?

— Не врезалось...

— А последнее время что снится?

— Странное что-то. Как будто должно что-то случиться или случи­ лось... Расскажу один сон, давний. Первая жена моя была больна ту беркулёзом в открытой форме. Её отправили в больницу. А дома у нас — вот так кровать была, диванчик, стол. И я ночью просыпаюсь и вижу:

на диване лежит смерть. И светло — вот так же, как сейчас... А моя жена лежит напротив...

— А смерть как выглядела?

— Костлявая. У неё руки заржавелые какие-то...

— Что — старуха?

— Не могу объяснить. Скелет, покрытый черной простыней... У неё скрипучий такой голос, как будто ржавчина и ключ в ржавчине... И она протягивает руки к моей жене: иди, иди сюда! И манит к себе Катю мою... Я ей: «Если только тронешь её, я тебе тогда здесь всё размозжу!

Попробуй только!» И пригрозил: дескать, чтоб не было её. Сел вот так на кровати, а была ночь, тёмная-тёмная южная ночь... Я пригрозил, и она исчезла, а только что была... А на следующий день вылезла крыса из крана и тоже: иди сюда! И я её — подушкой!

Я это запомнил и, когда со мной стало плохо на Невском, когда я упал и попал в Куйбышевскую больницу, когда решили, что это инфаркт или что-то другое страшное случилось, я в приёмном покое вспомнил, как жена-то жива осталась. И тогда я е й про себя и не во сне говорю:

«Уйди! Уйди, а то... так твою раз этак! Только дотронься до меня — я тебе, мать твою, такое сделаю!» И как будто мне легче стало... Бывают сны, которые переходят в явь и подсказывают: делай так!.. А до этого, в тридцать четвертом году, в студии Станиславского, у него на кварти­ ре, делали этюды: животных изображали -верблюдов, кур, гусей, чёрт те что, одним словом. А я уже был в Камерном театре и издевался над этими студентами.

— До Тбилиси?

— Да. Издевался: что изображают?! Людей надо! Поехал в Тбилиси.

И вдруг дают играть пуделя. Как же его играть?! Собаку?! На четве­ реньках что ли ходить?! И стал тогда вспоминать студию Станиславс­ кого, как я их ругал. Вот, думаю, не брани, а то придётся ещё воды напиться... И вот мучился-мучился, а уже на сцену выходить! И вижу во сне, что играю Артемона. И когда пришёл на репетицию, все ми­ зансцены уже знал.

ИЗ БЕСЕДЫ С ОЛЕГОМ БАСИЛАШВИЛИ 7 мая 1996 года.

БДТ. Гримуборная № Горит только одна из ламп у зеркала на гримировальном столике.

Басилашвили сидит в кресле. Много курит. Как всегда, «Беломор»...

— Какой последний связный разговор вы помните? Декабрь? Ян­ варь? Жаловался?

— Нет, не жаловался... В Женеве он был безумно мрачен. Мы си­ дели там вместе в одной гримёрной — играли «На всякого мудреца».

Перед ним лежал текст, но ничего необычного для него в этом не было.

Он всегда повторял роль.

Мы почти всегда вместе выходили из гостиницы, садились в трам­ вай и ехали в театр. И он очень ревниво относился к тому, что я, за­ державшись где-то, в магазине, например, ехал сразу в театр, не заходя в гостиницу. Я чувствовал, что его это обижало, хотя чего здесь оби­ жаться? Я понять тогда этого не мог. Теперь думаю, что он восприни­ мал всё чрезмерно эмоционально из-за своего заболевания.

— Уже «настрой» был?

— Видимо, да... «Владька! Мы с тобой поедем на трамвае»...

Потом звоню: «Извини, я сейчас поеду туда-то, а оттуда прямо на „Муд­ реца"». Вот это его очень нервировало, дескать, я его предаю в каком то отношении... Сидел довольно мрачный и однажды сорвался на ка­ ком-то дурацком политическом споре: что-то про Ельцина и демокра­ тов, до чего довели страну и прочее... Думать так было его право, но сказано это было с такой болью, с такой отдачей, с таким пафосом, как будто речь шла о Куликовской битве! Причём он сам, кажется, понимал в глубине, что не до конца прав, и заполнял эту неправоту темпераментом... от ощущения зыбкости. Я вышел из комнаты, потом вернулся, и всё наладилось... При этом мы и не ссорились...

— А последний нормальный человеческий разговор? С тем Стржель­ чиком, прежним?

— Владик, несмотря на свой открытый характер, был, мне кажется, довольно скрытным человеком, по крайней мере, в общении со мной он тонко чувствовал разницу между актёром и просто человеком, обы­ вателем. Я в основном имел дело с человеком, а не с актёром, хотя он довольно часто помогал и советом, и критикой. Всё-таки мы чаще го­ ворили на бытовые темы...

Последний разговор, когда, как казалось, был здоров? Таких... дол­ гих разговоров не было. Если и были, то в гримуборной перед выходом на сцену: я ему жаловался на депутатские свои заботы. Ну, например, люди, просящие жилплощадь, нередко привирают, чтобы вернее им помогли, что-то прибавляют, чтобы показаться более униженными и терпящими из последних сил. Хотя им действительно надо помочь...

Он тут же приводил свои примеры... Просят квартиру, а прописано не три человека, как указывают, а только один, остальные имеют другую жилплощадь. Значит, обманывают, и значит — надо везде ходить и са мому проверять. И он сам лично ходил и проверял эти заявления, что­ бы не попасть впросак...

Говорил я с ним по поводу СТД, о необходимости создания про­ фсоюза, мы ведь всё равно все будем наёмными работниками. Он от­ вечал: действительно хорошо было бы, но Михаил Александрович Уль­ янов не склонен. Обсуждали проблемы нашего Союза и налогов. Го­ ворили о предложении Гайдара по аренде, то есть о сдаче в аренду помещений, принадлежащих Союзу, и о последующем умелом исполь­ зовании денег в пользу актёров. Но вероятно, в вопросе этом не всё так просто, как представляется...

— А театральный разговор? Не общественный?

— Гигантское наслаждение испытывал, когда играл с ним в «Цене».

Для меня он был камертоном спектакля. Камертон поведения. Камер­ тон произнесения текста, задачи... Понимаешь? Камертон Миллера (автор пьесы «Цена». — А.Т.). И когда Стржельчик выходил на сцену, мне было так хорошо! Сразу возникало ощущение, что он напоминает мне чем-то моего отца, которого я очень любил. Это давало мне воз­ можность разговаривать с ним, то есть с Соломоном, на темы, на ко­ торые я и с женой не разговаривал. Возникала полнота жизни на сце­ не, и разговор относительно продажи мебели, цены на арфу выливался постепенно в разговор о жизни, о брате, о семье... Мне всегда было безумно хорошо с ним работать.

Когда кончался первый акт, я приходил к нему в гримёрную, и он говорил: «Да, сегодня... там... что-то...» Наши ощущения совпадали.

Когда он был недоволен, я тоже чувствовал: недобрали. Или наоборот:

говорили друг другу, что сегодня было хорошо. «Понял, сегодня хоро­ шо! На второй бы акт сохранить это состояние...» Во время «Цены», и до спектакля, и после, и на самом спектакле, мы говорили с ним толь­ ко на эти темы.

А вот на других спектаклях, допустим на «Мудреце», где и у него, и у меня были претензии к собственному существованию на сцене, к методике, к стилистике, к недостаточной жизненной правде, в которой живут наши герои, мы мечтали о том, как хорошо было бы обладать такой возможностью, чтобы, выходя на сцену в характерной роли, «не играть, а быть». Я сам начинал этот разговор, потому что был очень недоволен, как я играю, особенно первое время. Видимо, у него было такое же чувство по отношению к себе. Оба чувствовали, что могли бы сделать интереснее.

В «Мудреце» приходилось специально преодолевать себя и выходить на характер, а суть уходила... Эта тема не давала нам покоя и всё пос­ леднее время. Не давала нам возможности остановиться в разговорах.

«Как бы сыграть т а к...» Так — оказалось трудно выполнимым. Мне кажется, он столкнулся с этим и в «Призраках».

И в «На дне» мечтали быть, а не играть, но все свелось лично у меня опять-таки к тому, что я играл образ. И он мне говорил об этом...

что надо действовать, а не изображать персонаж. Но как? Георгий Алек­ сандрович в период постановки был уже болен, многое было ему уже не по силам, а потому само действие было выстроено довольно рвано.

Конкретность выпадала. И нам было трудно, а посему жаловались друг другу, и всё решали вопрос: как сыграть, не играя?! Он Соломона играл, не играя, хотя и руки у него тряслись, и «что» говорил иногда с еврей­ ским акцентом, но это не было представлением характера, а было ис­ ключительно по сути.

Я очень завидовал Лебедеву в «Мудреце» — у него идиотизм Кру­ тицкого продиктован его внутренней жизнью. В этом смысле справить­ ся с собой в своей роли (Мамаева. — А.Т.) не могу, не чувствую «мяса» этого человека... Об этом и говорили со Стржельчиком, и он соглашал­ ся, что «прыгаем» по сцене.

— Он мечтал что-нибудь сыграть? Какую-нибудь роль? Говорил об этом?

— Никогда не говорил.

— Как относился к «Призракам»?

— Я этой темы не касался с ним.

— Почему?

— На мой взгляд, этот персонаж должен быть очень непрезента­ бельным человеком, который убедил себя, что его любит красавица жена, и делает всё, чтобы она не ушла от него. Верит он в этих при­ зраков потому, что он не та личность, которая может понять всё сразу. Потом, убедившись во лжи, уговаривает себя, чтобы всё так и оставалось, как было, и ему для этого надо только делать вид, что всё в порядке... Стржельчик для такого слишком крупен и красив, умел и вальяжен, и эти-то качества, вероятно, помешали ему до конца, с ощущением правды, сыграть несчастного Паскуале... Да ещё болезнь, наверняка помешала... И мне казалось, я трону больное место, если всерьёз буду говорить с ним об этой роли.

— А сам он разговора не заводил?

— Нет.

— Тот же вопрос по отношению к «Макбету». Он же долго отказы­ вался. Почему?

— Не знаю... Помню, наши с ним разговоры, о которых я упоминал, были в то время почти невозможны. По той причине, что он сидел всегда за столом с открытой ролью и учил текст. Как ни зайдешь к нему в гримёрку, перед ним «Макбет» и он заучивает роль короля Дункана.

Я понимал, что мешаю, и уходил... Он ничего не говорил о том, как идут репетиции, нравится ему или не нравится...

— И в Швейцарии, на последних гастролях?

— И в Швейцарии... Только был смущён тем обстоятельством, что есть ряд актёров, играющих довольно заметные роли в этом спектакле, которых Георгий Александрович никогда бы в жизни на сцену в этих ролях не выпустил. Разумеется, речь не о Макбете... На художественном совете этот вопрос поднимался, когда говорили о молодых, но вскользь...

А на днях во время спектакля «Визит старой дамы» один артист не вышел на сцену. Я ему: «Что ж ты делаешь?», а в ответ: «Мне делают вид, что платят, — я делаю вид, что работаю».

— Серьёзно?

— И что делать, чтобы такого не было, подобных слов, чувств, мыс­ лей?! Помню, мы как-то обсуждали дисциплину. Как же Стржельчик в подобных ситуациях взвивался! «Гнать их всех надо!» Он же никогда не был агрессивным, и меня слова и тон его так тогда резанули! Теперь понимаю, мысли у нас были одинаковые, но болезнь разъедала его и не давала ему быть снисходительным.

— Что раздражало его в театре?

— То же, что и меня. Однажды я пришёл и сказал ему: «Владик, я написал заявление об уходе и положил его на стол Суханову».

— Суть заявления?

— Во время спектакля «Вишнёвый сад» на сцену вышла кошка. Это не единичный случай. Кошки у нас бродят, где хотят. Люди добрые прикармливают их, и они плодятся безостановочно... Кстати сказать, у меня вчера были в гостях знакомые, так вот они ушли с «Макбета» после первого акта, потому что от кресла, на котором сидел один из них, пахло котами так, что они не могли терпеть. Пришлось потом стирать платье!

Так вот, вышла кошка, и почти на каждом спектакле они выходят, бегают и орут. И я, народный артист Басилашвили, считаю, что это является неуважением к моей профессии актёра, к работе всего кол­ лектива. И предупреждаю, если ещё раз увижу хоть одного кота во вре­ мя спектакля, уйду из театра! Тут стали сразу ловить котов... Слёзы пожарных и охраны... Я — в разряде людей бессердечных, а история с котами продолжается до сих пор...

Тогда к Владику я именно с этим и пришёл. Начали с кошек, а кончили тем, что тяжело заставлять людей жить жизнью театра. Заста­ вить вообще невозможно, нужна творческая заинтересованность, а у большинства молодых в труппе её нет, и денег, на которые можно бы сейчас прожить, у них тоже нет. Что же делать? Уходить из театра или хотя бы цены в буфете снизить?! Говорили долго. Это один из послед­ них разговоров.

ИЗ БЕСЕДЫ С ТАТЬЯНОЙ ДОРОНИНОЙ 26 февраля 1996 года.

Гостиница «Санкт-Петербург», номер Назначено было на десять вечера в гостинице.

Естественно, опаздывать не хотелось и с бан­ кета ушёл раньше, чем всё было выпито. Не спеша дошёл до метро и, довольный прошед­ шим, предвкушая грядущее, поехал вниз. Я хотел этой встречи.

Вечер вообще заставил поволноваться. В кино­ центре «Ленинград» в шесть открылся кино­ фестиваль «Серебряный век», посвящённый невозвратному, но притягательному времени России, её духовной жизни. Выступать надо было после Анатолия Соб­ чака, Дмитрия Сергеевича Лихачева и Алисы Фрейндлих. Мэр, акаде­ мик и актриса были спокойны. Народу — почти полный зал. И пришли те, кто понимал, на что шёл. Современники по душе сидели, не раздев­ шись, в креслах и ждали слов, а не заклинаний.

Узнав, что я читаю Цветаеву, Фрейндлих выбрала Мандельшта­ ма...

На выходе из метро, на улице купил белую розу. До десяти остава­ лось семь минут, и я влетел в трамвай.

Два швейцара внушительного вида уже ждали меня, чтобы спросить:

к кому? Видно, роза их насторожила, но «К Дорониной» прозвучало как пароль. Улыбнувшись, отпустили вдогонку: «Нам сказали: делега­ ция будет». — «Нет, я один». — «Идите на второй этаж, вам пока­ жут».

Горничная узнала меня и понимающе кивнула на дверь. Я вскрыл новую кассету и зарядил магнитофон. Постучал.

Народу было немного. Сидели за накрытым предотъездным столом.

Неотразимая Надежда Монахова — Доронина шла навстречу. Роза по­ летела к ногам.

— Откуда?

— Из «Серебряного века».

— Что делал?

— Читал.

— Садись и ешь.

Я включил магнитофон.

— Ешь-ешь. Ты выпей. Успеем. Пей.

Я конечно же выпил.

— О Стржельчике. Первое. Самое банальное заключалось в том, что ему безумно нравилось быть актёром. Я эту радость в жизни не получаю, например, когда узнают. А он был актёром во всём. Второе.

Не стеснялся быть роскошным. Не стеснялся — и всё! Он идёт, и во­ след все смотрят. Это ему нравилось. Он замечал такие вещи, которые, по первому признаку, он вроде бы должен был не замечать.

— При всей роскошности?

— При роскошности и популярности. Он мне вдруг говорит: «Ты вчера шла и бормотала текст. Я ехал на машине, но постеснялся оста­ новить тебя. Ты ведь повторяла текст?!» Увидел! Первый, кто из бэдэ тэвских артистов пригласил нас с Олегом (Басилашвили. — А.Т.) в дом, — это был Слава. Они жили тогда за парком Победы. У них было изумительно. Люля — потрясающая хозяйка. Человек! Она поняла своё предназначение. Своё. Это называется — служение... Это был дом. И она его без чистого воротничка не выпускала... Потому что за ним столь­ ко увивалось! Можешь себе представить?! Он должен был выглядеть отменно! За тобой увивались?

— Нет.

— Правда?

— Клянусь. Бог с ним! Видно, планида другая.

— Тебе легче. Ему было сложно, куда ни придешь... Да! «Варвары»...

Один раз я сказала не ту фразу от волнения...

— В каком акте?

— В финале. В последнем. Почему я волновалась? Бояджиев напи­ сал гигантскую статью о «Варварах»... Нас всегда принимали хорошо.

Но в этот вечер — как-то Бог помог, и почти каждую фразу принима­ ли на овацию. На следующее утро — обсуждение в театре. Обсуждение спектакля. И антагонист Бояджиева критик Юзовский рассказывал своё мнение о «Варварах». Первый заряд Юзовский выпускает против меня.

Второй — против Луспекаева. И принял он только Славочку. И было бы странным, если бы он меня принял...

— Почему? Честно?

— Думаю, я его не устраивала как знак национальный.

— О господи!.. Ну, ладно, а Луспекаев — по этой логике? Тоже?..

— Да. Он мог, в конце концов, меня не принять — это было орга­ нично, но то, что не принял Пашу, это странно.

— А Стржельчик почему устраивал?

— Здесь ему, очевидно, виделся более западный знак. Хотя — не хочу брать грех на душу. У меня и так много грехов... Я верю в его искренность. Может быть, он был прав.

— Короче, понравился Стржельчик.

— Безумно понравился. Правда, он играл потрясающе... Ну так вот.

Когда я в том акте ошиблась, сказала из-за волнения не то, не ту реп­ лику, он молниеносно включился — напомнил мне мой текст.

— Своими словами?

— Да. И направил пошатнувшуюся сцену куда нужно. Удивительно точно.

Мы с ним делали ещё сцену из «Дяди Вани» для концертов. Мало кто видел. Он играл Астрова, я — Елену. Мне безумно нравилось её играть. На первом же концерте случилось так, что кто-то из зритель­ ного зала сбил меня — и он опять замечательно возвратил текст и всё таки вывел на то, что написано у Чехова. Играли в каком-то институ­ те... Поразительный профессионал!

Ещё как-то: у нас в этом номере при появлении Елены Андреевны звучала танцевальная музыка тех времён. Я тогда была совсем ещё дура дурой и стала под этот ритм двигаться... После концерта подошла ко мне прелестная, очень томная дама, чуть отвела в сторону и сказала:

«Это вам не идёт». Слава, который это услышал, очень громко сказал:

«Ей всё идёт!» Дама была права: это действительно не мой стиль. Но он горой становился за партнёра и, по-моему, всегда.

— Выпьем.

— Выпьем.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЕВГЕНИЕМ ЛЕБЕДЕВЫМ 20 июня 1996 года.

Петровская набережная, дом 4/ — Он мог сделать всё. Я даже направлял к нему людей: «Вы обра­ титесь вот к кому — к Стржельчику...» Он пойдёт и будет хлопотать.

Это его хорошее человеческое качество. Я, например, могу пойти, но договариваться так, как он, не умею, не способен к этому. Для другого я даже и сумею что-то сделать, но для себя не могу — неудобно...

— А он и для других мог, и для себя?

— Да. Он мне говорил: «Если бы я был тобою, я бы такое сделал!» Я спрашиваю: «Как?» — «Да вот так!» Особенно после того, как вышла «История лошади». И это не зависть была... Он, кстати, мог бы играть вместо Баса...

— Басилашвили?

— Но это не для него было — лошадь, с лошадьми...

— А ему тогда предлагали?

— Думаю, да. Но он отнёсся очень легкомысленно. Он тогда не понял.

— Предлагали?

— Не знаю точно, но думали об этом. Стржельчик мог бы. Все дан­ ные были...

— Барин?!

— Барин, барин... Да... После-то понял, когда спектакль получился, и, может быть, даже сожалел, что не принял участие. Но утверждать, что Товстоногов или Розовский предлагали роль, не могу. Могу пред­ полагать. Басилашвили сделал её очень хорошо. Это одна из лучших его ролей. Мы тогда и сами не знали, что получится. Когда мне гово­ рили, что я буду изображать лошадь, я и сам был в недоумении: как играть?! Но это другой вопрос.

— Какой-нибудь забавный случай с ним помните?

— Он очень музыкальный человек, и как-то за границей мы попа­ ли в ситуацию, когда надо было сделать какой-нибудь концертный но­ мер для выступления, да что-нибудь посмешнее. И я ему предложил:

давай споём «У попа была собака».

— Это где же было?

— По-моему, в Аргентине... Мы потом повторяли это. Может быть, даже в Англии или во Франции... Не помню.

— И?

— Давай сделаем! Или я тебе буду вторить, или ты мне, но будем подкладывать определенные отношения к этой собаке и попу... В раз­ ных мелодиях. И полная импровизация... И мы с ним попробовали.

Первый раз, по-моему, я сделал это со Стояновым, а потом со Стржель­ чиком. И получился очень смешной номер, и он увлекся этой импро­ визацией, когда надо ловить друг друга «на ходу», и подхватывать, и петь вдвоём в этих обстоятельствах.

Мы вместе с ним играли «Варваров». И было время, когда я любил разыгрывать и всегда разыгрывал. И вот приближается тот момент, ког­ да стреляется Монахова и мы должны выйти на сцену с ощущением «непостижимой неожиданности». В это время за кулисами по пьесе идёт дождь, и Стржельчик, готовясь к выходу, брызгает на себя воду. А на мне был плащ... И вот я говорю ему: «Слава! Слава, милый, я так хочу в туалет... не могу!» — «Да как же так?! Ведь скоро выстрел! Так беги, давай!» И такое волнение у него, чтобы я успел сбегать! Я мялся-мял­ ся... «Да чего ты тянешь? Теперь не успеешь!» И вдруг у меня под пла щом потекло. Я говорю: «Всё!» Когда он увидел — обомлел... Это я взял чайник и заранее сунул его под плащ. Когда открылось — хохот сразу, а надо уже выходить на сцену и играть трагедию. И ему, и мне. Он терял свою возлюбленную мечту, я — жену.

— Как же вы справились?

— Со слезами... Надо уметь переключаться.

— А он умел это делать?

— Умел. Он вообще на сцене всегда серьёзным был. И мог следить за спектаклем, за участниками его. Я этого не могу. Не могу наблюдать во время своей игры за другими и поэтому в тех спектаклях, которые я ставил, не играл как актёр, так как переставал быть партнёром. Я увлекался режиссурой, но считал, что, играя сам, могу только навредить.

А ему это удавалось, не выходя из образа.

— Ему это не вредило?

— Не знаю. Мои партнёры должны знать, что я сейчас живу другой жизнью, а не смотрю за ними как наблюдатель...

Что бы там ни было, он всегда держал спектакль... в хорошем смыс­ ле... Я представляю, что с ним было, когда он играл Сальери, а Моцарт, пьяный или не пьяный, играть не мог, то есть актёр, исполняющий эту роль... Может быть, и можно было включить такое в обстоятельства образа — Моцарт ведь мог позволить себе быть пьяным, но, видно, была нарушена сценическая условность, переступлена важная грань...

Мне самому в «Истории лошади» было неудобно делать замечания.

Я им только говорил перед спектаклем: «С богом!» — для собранности.

Или на распевке спрашивал: «Отчего не пришёл этот, отчего нет того?..» А во время действия следить я не в состоянии. Но всегда думал, как хорошо, что есть человек, который держит спектакль, подтягивает дру­ гих, чтобы не размагничивались, не расслаблялись!

Такой способ существования на сцене есть — и им владел Стржель­ чик. И это было благородно по отношению к сцене, к театру, к зрите­ лю, который не хочет видеть халтуры, а хочет видеть задуманное и воплощённое создание театра. Стржельчик ревниво относился к опоз­ даниям, к невнимательности артистов и вообще всё, что происходило в театре, воспринимал неравнодушно и с болью. У него никогда не было халтурного отношения к тому, что он делал, в том числе и в кино.

В общественную работу он ведь тоже погружался...

— Она ему не мешала? Как считаете?

— Да кому как...

— Но ему?

— Это надо было у него спросить. Вообще, я думаю, она мешает.

Я сам был председателем месткома, заседателем в суде, депутатом — всё это отрывает от театра. Я знаю, что делал добро... когда мог помочь людям, но такая нудная это работа — председатель месткома.

— Скажите, он был умным человеком?

— Как понимать ум? Бывает ведь умный человек, но очень глупый.

И много как будто знаний, а толку мало. Наш ум актёрский, мне ка­ жется, — не головной, а чувственный ум, и голова даёт только толчок к подсознанию, к интуиции... Я, например, Смоктуновского считаю умным человеком, а другие считают иначе...

— А Борисов?

— Они — два разных человека, но ум Смоктуновского намного тоньше, глубже, неожиданней. В чём проявилось? В его работах. Я при­ шёл к одному заключению и хочу об этом написать. На меня подейс­ твовал итальянский певец с бородой...

— Паваротти?

— Да. Думаю, как же он играет разные роли и с одной бородой?..

И понял: борода тут не при чём, а важен он сам. Когда он исполнял одну арию за другой из разных опер, то борода его мне не мешала. Он мне даром своим показывал, каким тот или иной персонаж должен быть. И при этом не боялся показать свою некрасивость. Ради цели, с которой вышел.

— А что, Стржельчик боялся быть некрасивым?

— Думаю, да. Он во всех ролях старался быть красивым, в его по­ нимании. Но ведь кому что! Одному это кажется красивым, другому — нет. И урод, наполненный богатой внутренней жизнью, может быть красивым. Горбатый Квазимодо, например. Как и в скульптуре есть разные линии. Кукрыниксы, скажем, делали шаржи... Видишь, они стоят на полке, белые, фарфоровые —Москвин, Качалов, Мейерхольд.

Они же красивые! В природе не бывает некрасивости. Природа точна.

Человеку, правда, до красоты надо ещё дорасти.

— Основное его качество как партнёра?

— Последняя его работа в нашем с ним общем спектакле — «На дне». И когда по действию я его Актёра хотел вытащить из алкоголиз­ ма, я видел его глаза, желающие вырваться из плена, в который попал.

И он верил мне! Когда Актёр приходит и говорит: «Я сегодня не пил!

Я сегодня работал, я подметал», он произносил это с такой надеждой на то, что вылечивается, что ему нельзя было не поверить. И когда партнёр с тобой так говорит, то он даёт уже для твоей роли толчок к импровизации.

— Он импровизировал?

— Важно понять, что такое импровизация. Он мог импровизировать.

Но это не была «отсебятина». Импровизация — это дорога, которая найдена, и это точная дорога. Ты же знаешь дорогу к себе домой. Так и здесь. Ты знаешь, куда идёшь, но каждый раз идёшь по-другому и даже не замечаешь этого, и не называешь это импровизацией. Для того чтобы не заштамповаться, надо быть очень внимательным к действи­ тельности. В спектакле, в котором найдена эта дорога, от раза к разу не надо стремиться повторять всё, что было, а надо только помнить, куда идти и как туда идти, не теряя живого партнёра, который рядом с тобой, и не упуская атмосферы зрительного зала, всё время ощущая её. Мы же включаем зрителя в свою атмосферу, которую создаём на сцене, и если мы зрителя включили в эту игру, то он у нас новый пар­ тнёр, который тоже даёт нам возможность импровизировать.

— Вы играли с ним в концертах?

-Да.

— Что делали?

— Сцену из «Карьеры Артуро У и» в постановке Аксера.

— Вам нравилось, как он это делал?

— По-своему, и знаешь, есть мера во всём... перевес, недовес.

— Он нарушал меру?

— Да... Но его Актёр — провинциальный, пьяный артист, который без выпивки не мог появляться... Это балаганный театр, и в балаганном театре можно было исполнять так, как это делал Стржельчик. Он — Ак­ тёр.

— То есть колебания если и были, то незначительные?

— Незначительные. Мы же живые люди! У меня таких партнёров, как Стржельчик, уже никогда не было. Были замены в концертах, но никто, как он, не мог. В спектакле был он и только он. Неповторим.

Но ведь он и поставил вопрос о снятии этого спектакля.

— То есть ему не очень нравилось?

— Думаю, да. И мне кажется, это несправедливо. Ему не нравилась, по-моему, роль.

— А официально почему сняли спектакль?

— По глупости. Могли вот снять спектакль «Энергичные люди», но не сняли. Играли-играли, уже надоело, и вдруг пришло время — опять стало актуально! И зритель идёт на этот спектакль, и на «Карьеру Ар­ туро Уи» опять бы пошёл. Потому что фашизм и коммунизм — это одно и то же. Приход к власти один и тот же — и у тех, и у других.

— Вы в гостях у него бывали?

— У Славы-то? И на даче, и здесь... Он очень гостеприимным был, и мы с ним дружили. Я к нему очень хорошо относился, и, надеюсь, он ко мне тоже. У нас бывали какие-то стычки... Когда он поступил в партию, думаю: зачем это ему нужно?

— Да, зачем это ему?

— Я подумал: просто для карьеры, а не по убеждениям. Если по убеждениям, надо было раньше вступить. Во время войны, на фронте, скажем.

— Но ведь карьера-то уже была сделана.

— Сделана. Но... льготы... или... Не знаю.

— Странно. Он уже был народным артистом СССР.

— Тогда не один он вступил. Штиль, Неведомский...

— Он изменился после вступления?

— Он становился как бы коммунистом.

— Вынужден был?

— Влез в новую шкуру и играл эту роль. Помню, было какое-то «летие» театра, может быть семидесятилетие. Я предложил: давайте ис­ полним панихиду по всем, кто умер в театре.

— Да, было что-то такое.

— Как он взорвался! «Чтобы этого не было!» Время такое было. Ему тогда партийный нагоняй вкатили за то, что он посетил церковь. Был на панихиде в Никольском соборе по жене Рудика Фурмана... Идиот­ ство... Вот мы и столкнулись. Я — против коммунистических идей, он — за. Правда, остывал он моментально. Быстро у него всё отходило.

— Вы последнее время обсуждали с ним положение в театре?

— Обсуждали. Когда умер Товстоногов, он понял, что умер и те­ атр... Кто будет дальше? У Стржельчика, который проработал в теат­ ре дольше всех и тоже Герой Соцтруда, тоже было право возглавить БДТ.

— А так стоял вопрос?

— Не стоял так вопрос, потому что очень уж быстро, на третий четвертый день после смерти уже всё решили... Как-то торопились. Так сразу, как в «Гамлете» — не успела ещё и башмаков износить, как вы­ шла замуж за другого, — так и тут. Я тогда думал об этом. Хорошо, попало к Лаврову, человеку, который умеет организовать всех вокруг себя. К тому же он не заявлял никогда, что он — режиссёр. И у него положение такое, что он может появляться где угодно, чтобы сделать то, что нужно для театра.

— А у Стржельчика возникали такие мысли, что могли бы и ему предложить возглавить театр?

— Могли бы предложить, но не предложили... Может быть, у него и было такое желание, но он не делился им.

— А у вас было?

— У меня?! Нет.

— Но могли претендовать?!

— Я могу поставить спектакль. За свою жизнь я поставил семь спек­ таклей. Но дал себе слово, что не буду играть в том, что ставлю. И Юрского не понимаю — как он может совмещать такое: и ставить спек­ такль, и играть в нём одновременно?!

— А насчёт желания возглавить?

— У меня нет такого характера...

— Ну как так — нет? Властный и ещё строптивый...

— В работе! Это другое дело. Это и Гога знал и понимал, но мы с ним были настоящие единомышленники. И действительно понимали друг друга. А споры всё равно были. Но одно дело в работе, а другое — руководить коллективом. Если откровенно — в театре должен быть главный режиссёр. Режиссёр, который собирает коллектив. Художник, который собирает актёров вокруг «материала», как Гога собирал. И со­ бирал делом. Не просто брать хороших актёров и раздувать штат, и никого не увольнять... Я с Гогой прожил вместе пятьдесят с лишним лет и знаю, что это не просто — уволить тридцать пять человек, как он это проделал однажды в БДТ. Но он был главный. А у нас главного нет!

ОТ АВТОРА Евгений Алексеевич Лебедев скончался 5 июня 1997 года. Он был стержневым артистом для нашего театра.

Когда я пришёл в БДТ, Лебедев казался мне молчаливым и недо­ сягаемым. Самому мне было тридцать, а он был Великий Старший товарищ. К нему было неловко даже подходить и чем-то нарушать его сосредоточенность. Но на летних гастролях в городе Горьком как-то днём он пригласил меня прогуляться по набережной. Ходили долго, словно убивали время. О чём говорили — не помню. Вроде больше молчали. Наконец, будто выполнив какое-то врачебное предписание прогулок, заглянули в прибрежную лавку, купили килечки и бутылку водки. Проделали всё это с оглядкой. Он тогда необычайно боялся На телы Александровны. В те дни она как-то особенно пристально следи­ ла за его здоровьем. Но, судя по всему, потеряла бдительность, уповая на мою бывшую причастность к медицине или по каким-то другим обстоятельствам. Мы осторожно пробрались в гостиницу, закрылись у меня в номере и почувствовали себя свободными от окружающих. Воз­ дух Волги, её берега, кажется, всегда дарили это пьянящее ощущение свободы, особенно для русского человека. Лебедев всю жизнь считал себя волгарём, и поэтому ограничения по употреблению крепких на питков, обоснованные врачами и охотно поддержанные женой, для него, природного мужика, были просто невыносимы.

Итак, я по молодости и из уважения к гению, а Евгений Алексе­ евич по зрелости мысли решили согрешить. Наполнили простые гранёные стаканы и, почему-то глядя в потолок, молча опрокинули их до дна за что-то светлое — то ли за причастность к театру, то ли за братство по профессии. Так бывает только на холостяцкой кухне ночью или в номере гостиницы, гримёрке и купе поезда, когда актё­ ры остаются одни, отрываются от быта и сторонних глаз. Возникает ощущение человеческого единения, при котором вспоминай что хо­ чешь, и всё можно произнести вслух, и назвать своими именами.

Кстати, по тем временам некоторые воспоминания для людей в воз­ расте были ещё небезопасны и официально не поощрялись, особенно о детстве и юности. Для меня великий артист оказался великим рас­ сказчиком.

К тому же он был человеком рукастым от природы. Он умел не только записывать свои наблюдения, но и рисовать, лепить, вырезать.

По сути, он постоянно исследовал себя и окружающих.

Интересно узнавать, что является решающим в выборе тех или иных путей в предлагаемых обстоятельствах жизни? К сожалению, мы бесе­ довали урывками. Я так и не успел сложить из своих ощущений более или менее понятную картину, но кое-что запомнилось.

Главное произошло в Москве, в училище Камерного театра. Педа­ гог по предмету, который в те времена назывался «Историей пространс­ твенных искусств», собирал вырезки репродукций из разных журналов.

Его дом был наполнен этими картинками. Они висели даже на верёв­ ках. Если я правильно запомнил, то фамилия его была Смолин. И был ещё один преподаватель — по политэкономии. Фамилию второго Ев­ гений Алексеевич не назвал. Только показал, как тот смешно произ­ носил некоторые слова. Но главное, что лекции его по этому бессмыс­ ленному для актёров предмету были безумно скучны. Однажды от скуки студент Лебедев сделал из спички фигурку обнаженной женщи­ ны. Сосед по парте надоумил показать эту смелую поделку Смолину.

Тот долго допытывался, где нашли это творение. В конце концов юно­ ша Евгений признался, что это дело его собственных рук. Учитель попросил больше не заниматься рукоделием во время столь важных уроков, а вот дома в свободное время вылепить из глины человеческую голову. Сам Смолин вне училища руководил студией ваяния при ка­ ком-то доме профсоюзов. Лебедев выполнил его совет и вылепил из куска глины голову своей жены, а при встрече с учителем услышал, что ему надо серьёзно заниматься скульптурой. Так он приохотился к лепке. Более того, стал ещё и подрабатывать этим делом в театре, по­ могая художникам и бутафорам. Внимательный глаз неординарного учителя выделил Евгения Лебедева из большого числа окружающих людей. Потом актёр Лебедев снова и снова возвращался к этому виду искусства, менял глину на камушки, дерево на что-то другое, мял и вырезал и всюду искал ту самую волшебную точку, вокруг которой возникала художественная правда и рождался живой, неожиданный образ.

Лебедев с давних пор хотел писать. Вначале полагал вести дневник, который стал бы основой книги, с заранее придуманным названием — «Жизнь среднего артиста». Не талантливого, а именно среднего, к коим, вероятно, причислял и себя.

Он вёл дневник время от времени. Записывал отдельные репетиции.

Его перу принадлежат книги. Но самой главной Евгений Алексеевич так и не написал.

Лебедев как-то заметил при мне, что писать надо «одним пальцем, как будто кладёшь грим на лицо...» А в нашей коробочке с гримом тонов и красок не так много. Во всяком случае, так было. Лебедев гри­ мировался сам. Смешивал и разделял. И властвовал над своим лицом в одиночку. Когда он отрывал себя от зеркала и шёл на сцену, он был уже Фальстафом или Лошадью, профессором или фюрером. Его пре­ ображение, наполненное энергией, захватывало зрителей и партнёров при выходе артиста из кулис. Такой накопленной и направленной энер­ гией, если говорить об ушедших, обладали Олег Борисов и Владислав Стржельчик, Валентина Ковель и Эмилия Попова. Мне посчастливи­ лось застать их в отличной творческой форме.

Актёром Лебедев стал в Самаре. Там он какое-то время жил у де­ душки и бабушки, учился в школе, затем в ФЗУ на слесаря-лекальщи­ ка. Там же из художественной самодеятельности его пригласили в Те­ атр рабочей молодежи. Студия при театре тоже была на правах само­ деятельности. Вот только руководили этой студией ленинградские ар­ тисты — Симонов, Меркурьев и Толубеев. При поступлении все юно­ ши читали монолог из «Скупого рыцаря», все девушки — «Бахчисарай­ ский фонтан». А потом играли они «Первую конную» и «Ржавчину».

Редкий провинциальный театр обходился без этих названий в реперту­ аре. В этой самой «Ржавчине» он играл роль мужа. Ему было шестнад­ цать, а той, кто играла его жену, — тридцать. Зрители принимали его за сына. Шёпот в темноте зрительного зала по этому поводу он запом­ нил на всю жизнь. Четыре раза в разных театрах Лебедев проходил за­ ново первый курс. Но выбить из памяти Симонова и его сподвижников никому не удалось. Он всю жизнь преклонялся перед ними.

Будучи уже признанным мастером сцены, он захотел открыть в себе нечто новое. Накупил в художественной лавке роскошных масляных и акварельных красок, трогательных пастелей и настоящих колонковых кисточек. Однако, раскладывая краски, он всякий раз начинал терять­ ся, потому что их было много. Больше, чем надо. И он не решался нанести их на холст.

Не знаю, как до моего прихода в театр, но последние пять-семь лет, а может быть и все десять, по моим наблюдениям, по рассказам оче­ видцев и партнёров, с ним было нелегко репетировать. Он становился всё более и более уверенным, что на сценической площадке всегда и во всём прав. Разумеется, партнёрам приходилось нелегко. Его цент­ ростремительную силу с трудом сдерживал даже Товстоногов.

В истории Петербурга были целые пласты культуры, связанные с конкретными личностями, талант и воля которых, собственно, и тво­ рили эту культуру, обогащали её генетический код. У Евгения Лебеде­ ва есть своя формула, своё звено в общей цепи этого творческого кода.

Его роли в «Мещанах» и «Истории лошади» стали знаком целой эпо­ хи.

Для меня он по-прежнему Великий Старший. И недосягаем.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЛЮДМИЛОЙ ШУВАЛОВОЙ 30 августа 1996 года.

Петровская набережная, дом 4/ — У него были любимые духи, одеколон?

— Да. Любил одеколон «Рижанин». По этому одеколону его везде можно было найти. Везде знали, где он был. Помню, в Вильнюсе де­ вочки из гостиницы спрашивают его: «Вы сегодня в универмаге были?» — «Был». — «Мы так и поняли, аромат по всему универмагу».

— А когда одеколон кончился?

— Пришлось переходить на французские ароматы, но он их не очень любил. А «Рижанином» пользовался лет двадцать.

— А любимый галстук?

— У него было много галстуков, но любимого не было. Предпочи­ тал строгих тонов. «Попугайские» не носил.

— А гастрономические пристрастия?

— Очень нетребователен. Важно, чтобы было вкусно, и в этом смыс­ ле любил поесть. Любил, чтобы холодильник был набит битком, и еда в доме всегда была. А я никогда не готовила невкусно. Ему всё нрави­ лось. От этого мы всегда были полными. Чтобы быть худыми, надо готовить невкусно...

— Кто вас учил готовить?

— Никто. Сама. Я ведь рано осталась без мамы. В Горьком закон­ чила десятилетку. В сорок третьем году мы уехали в Москву, папа стал там работать. В сорок четвертом поступила в педагогический институт, а очень хотела в театральный, но отец твердо сказал: «Получи образо­ вание, потом — куда хочешь! Хоть в цирк!» — Так же, как и мой отец.

— Закончила первый курс. Папа получил наконец квартиру, и надо было забирать семью. Поехала в Горький, за мамой и собирать вещи.

Вдруг там читаю объявление о наборе в театральное училище... Иду на экзамены и поступаю. Приезжаю с мамой в Москву и объявляю папе.

Большой скандал. Но всё-таки папа позвонил в Горький, и ему разре­ шили оставить за собой квартиру до моего окончания училища. Квар­ тира была маленькая, поэтому так и обошлось. И я четыре года жила там без мамы.

Поневоле стала приспосабливаться к жизни. Надо было уже что-то уметь. У меня была подружка Инка Малиновская, и первый в жизни обед мы варили с ней. Это была рисовая каша... Инна потом стала женой известного московского артиста Николая Гриценко... А мы с ней дружили ещё со школы и, конечно, в институте... Так вот, сварили кашу и... выкинули в помойку. Мы даже не знали, сколько заливать воды, она вся разбухла, поплыла из кастрюли и в результате вся пригорела.

Есть её было невозможно... Потом потихоньку осилили кулинарию по рассказам и книжкам. И если у кого что вкусное поем, обязательно спрашивала, как это готовится. Дальше пошло-поехало...

— Вы познакомились в Сочи. Как быстро вы решили поженить­ ся?

— Весь отпуск были вместе и возвращались тоже вместе. Приезжа­ ем в Москву. Меня встречает папа. Владик несёт мой чемодан. Выходим на площадь перед вокзалом, и Владик видит — стоит чёрная машина.

У папы голова седая, а лицо ещё молодое, хорошее, красивое. Я сажусь в машину, и Владик решил, что это мой любовник. Поцеловал ручку и исчез. Потом я ему долго доказывала, что это мой отец. Пока он сам не приехал в Москву и не убедился. А так — всё шумел по телефону:

«Что это за мужик?» — «Папа!» — «Ты мне будешь рассказывать?! Папа!

Знаю я этих пап!» Владик был жутко ревнивый. Это был его единственный недостаток.

Клянусь тебе, никаких поводов для ревности я ему никогда не давала, но на него находило иногда, и он из-под земли откапывал повод для ревности и упрёков. Особенно к моему прошлому, к студенческим ув­ лечениям: кто, что, когда? Всё его интересовало.

Потом он приехал в Москву знакомиться с папой. Папа на даче.

Выходной день. А Владик вырвался на два дня. Июль. В Москве жа­ рища, а он в костюме и при галстуке. Покупаем арбуз и тащимся на Сходню. На этой даче я была до этого всего один раз. Приехали, а я найти дачи не могу. Так с огромным арбузом и ходили кругами где-то рядом с домом, а домашних я, между прочим, предупредила, что при­ еду не одна... Сели мы у речки под кустами, сожрали арбуз... Он бед­ ненький устал, да ещё и туфли чёрные ему тесны были. Он же во всём новом — с иголочки... Так и вернулись в Москву, и уехал он вечерним поездом обратно в Ленинград. И только во второй раз, когда приехал, познакомился и с папой, и с мамой.

— Обошлось?

— Да-да.

— Мама ваша работала?

— В эти годы, после рождения брата, уже нет. Ещё же старшая сестра была — Мара. По образованию она была инженер-металлограф.

А папа закончил педагогический институт. Немного преподавал в тех­ никуме, где и училась мама, где они и познакомились. А потом он пошёл по партийной линии.

— А вы-то сами где родились?

— В городе Дятьково Брянской области. Там стояли известные Мальцевские хрустальные заводы. У бабушки был большой хороший дом с садом. Дом был каменный и всё-таки сырой. Мама боялась, что у меня начнется ревматизм, и мы оттуда уехали. Брат Валерик — он был потом кинооператором на «Мосфильме» — родился уже в Горь­ ком.

— Так что дальше?

— Дальше моя первая поездка в Ленинград в сентябре пятидесято­ го. Весь Ленинград был залит солнцем. Остановилась я у его приятель­ ницы, Ады Поповской, поклонницы Полицеймако, дружившей с Ма­ каровой и Копеляном...

— А где она жила?

— На Невском проспекте, у Московского вокзала, на правой сто­ роне, за кондитерским магазином, там ещё рядом «Спорттовары»...

Уехала я с тем, что мы договорились: будем вместе. У него была ещё семья, в которой, с его слов, давно что-то не ладилось. Но он сказал мне: «Если хочешь, приезжай ко мне совсем». — «А где рабо­ тать?!» — «Попробуем устроиться как-то в театре...» Приехала. Он уго­ ворил дирекцию, и меня взяли во вспомогательный состав БДТ.

ИЗ БЕСЕДЫ С ТАТЬЯНОЙ ДОРОНИНОЙ 26 февраля 1996 года.

Гостиница «Санкт-Петербург», номер — Гастроли в Москве. Первый банкет. Приглашённых много. Все за столом не уместились, и мы как не охваченные этим банкетом ока­ зались на квартире у моей тёти Ани. Она-таки организовала всё упои­ тельно.

Сидел потрясающе красивый Коля Сличенко. Рядом его жена, ко­ торая всё время дергала его за колено...

— Почему?

— А ему очень хотелось петь, а ей не хотелось.

— Почему?

— Видно, не хотела, чтобы пел просто так. Просто так — не надо.

Моя милая тётка сразу влюбилась в Стржельчика — и родился изуми­ тельно тёплый вечер, когда не надо красоваться перед кем-то. Сидишь и хочешь — поёшь, хочешь — говоришь, хочешь — пьёшь. Захотел — тан­ цуешь... Это было лучшее время для Большого драматического театра.

— Какой год?

— Шестьдесят третий — шестьдесят четвёртый... Дальше было сле­ дующее: после этого вечера нас пригласила цыганская компания. По­ ехали куда-то на бега, в конец Ленинградского проспекта. Георгий Александрович, Женя Лебедев, Славочка Стржельчик, мы с Олегом (Басилашвили. — А.Т.), и, по-моему, этим круг нашего театра был ог­ раничен. Дальше сидели все цыгане во главе с блестящим Колей, рядом, конечно, его жена, и дали они потрясающее представление.

Вышла вот такая маленькая девочка с маленькими, крохотными просто ручками, взяла гитару... Я ещё подумала: как она с ней? Как?

Гриф-то схватит как?! А она брала струны как-то отдельно от него... И начался табор! В самом лучшем, хорошем смысле.

Когда эта девочка с гитарой ложилась в центре на пол, то было впечатление, что она сливалась с нею. Гитара была частью её, и она сама была как маленькая гитара. Всё удивительно органично и безумно красиво.

Дальше Георгий Александрович, посопев от удовольствия, что-то запел. Ну а Славочка Стржельчик, в отличие от Георгия Александро­ вича, всегда говорил слова. Слова были совершенно пленительные:

«Боже, какая!.. Боже, какая девочка!.. Боже мой, какая девочка! Гога, ты видишь, какая девочка! Гога, я много видел раньше, но такой...» А у этой замечательной девочки уже было двое детей. Спустя время она уехала в Париж, а года два назад она сделала в Москве приём, где я и узнала, что она сумела организовать в Париже замечательный рес­ торан, в котором солирует. И мне показывали фотографии, где она рядом с очень знаменитыми людьми.

— Чем закончилось?

— Радостью. Это тот случай, когда выпил — и приятно! Душа рас­ крылась благодаря таланту этой девочки. Возникла атмосфера Театра, когда можно воспринимать всё на равных, восхищаться на равных, ра­ доваться на равных...

— При мэтре?

-Да.

— На частной квартире, у цыган?

-Да!

— А в самом театре такое тогда бывало?

— При нём? Нет, такого не было. Для меня не было.

— А для других?

— Для кого-то, наверное, да. А тогда, там, я улетела куда-то от радости, что работаю в этом театре...

ИЗ БЕСЕДЫ С ТАМАРОЙ ИВАНОВОЙ 20 июня 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — На гастролях в Тюмени и Омске ему было поручено приглядывать за коллективом, чтоб не спился. Стржельчик ходил на все дни рождения, а там по совпадению их было много, и отвлекал беседами... Смешно было и весело.

После гастролей в Болгарии часть коллектива отправили в Грецию, а часть домой. Нам надо было переночевать в автобусе. Из гостиницы всех уже выгнали. Владислав Игнатьевич оказался в группе, которой предстояло лететь домой, и его оставили в автобусе за старшего.

Перед сном он к каждому подошёл: удобно ли? Кого погладил, кого укрыл накидкой. К каждому проявил какое-то внимание, по­ желал спокойной ночи. Погасили свет, и вдруг, в темноте, голос Шарко: «А Стржельчик ко мне пристает!» Тут же включился свет, и все увидели, что Зинаида Максимовна Шарко — в дальнем конце автобуса, а Стржельчик — впереди, около водителя... Надо было ви­ деть его глаза и всё выражение лица, при том что он отличался бо­ гатым чувством юмора. Он так неподдельно удивился!.. Но смеялись все долго.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЗИНАИДОЙ ШАРКО 21 января 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Помню, мы были на гастролях за границей, и там мне сообщили, что Ваня, сын мой, в больнице — семь лет ему было, — менингит, очень тяжёлое состояние... А мы тогда, не помню по какой причине, со Стри­ жом были в ссоре. Мальчик был просто при смерти, и меня вызвали за три дня до конца гастролей. Приехала. Дежурила там. Однажды при­ хожу в середине дня, а мне врачи и говорят: «Стржельчик заходил!» — «Куда?» — «К сыну вашему». Ну и поскольку если уж я злюсь, то злюсь всерьёз, то и бросила сквозь зубы: «Показушник!» Никакой он не показушник. Просто пришёл. Принёс ребенку фрук­ ты. Апельсины принёс, не афишируя, не рассчитывая ни на что... Его просто узнали там — вот и всё.

Он же и депутатом какое-то время был. Однажды я попросила его о помощи. Ванюшке надо было переехать в доме, где он жил, с перво­ го этажа на четвёртый. Там точно такая же квартира освободилась.

Проблем нет, но ускорить хотелось — надо сходить в исполком. Боль­ ше ничего ему не сказала.

Он назначает нам свидание в такой-то день, мы ждём его в десять часов утра у исполкома. Появляется без десяти десять. Поздоровался.

А он только что со „Стрелы", из Москвы приехал... Знал, назначая эту встречу, что после поезда будет... Поздоровался и сразу: «Так, номер кабинета узнали?» — «Такой-то». — «Фамилия?» — «Такая-то». — «Имя отчество?» — «Не знаю. Ваня узнавал». — «Ваня, имя-отчество?» — «Я не знаю». — «Ну ладно, мать — баба-идиотка, с неё спрашивать нече­ го, но ты-то умный мужик, как же ты самого главного не узнал?! Ну ладно...» Поднимаемся на этаж, он мне говорит: «Так, дура, иди, узнавай у секретарши имя-отчество». Иду, узнаю: так-то, так-то... Петр Сергее­ вич, предположим. «Иван, стой здесь. А ты иди за мной, не отставай».

Входим к секретарше. «Здравствуйте! Доброе утро! — целует ручку. — Извините, без цветов, но я со «Стрелы», вы понимаете, как говорится, чуть свет уж на ногах, и я у ваших ног... Так, Петр Сергеевич меня ждёт?» Не то вопрос, не то утверждение.

Эта обалдевшая баба сидит, не знает, что и подумать, не то что сказать. Он подходит, царским жестом открывает кабинет и только ус­ певает кинуть мне на ходу: «Не отставай!» Иду за ним. «Петр Сергеевич, здравствуйте, родной!» Поцелуи, объятия. Только что узнал его имя отчество... «Слушайте, что-то я на последней сессии вас не видел?!» А там ещё какой-то седой человек сидит. Стриж поворачивается: «Не имею чести быть...» Знакомятся. А это, как выясняется, человек, кото­ рый жилплощадью занимается. И Стриж начинает ходить по кабинету, как будто это они у него в гостях, а он на сцене БДТ.

«Слушайте, ребята, я только что из Москвы. Да, кстати, — смотрит на часы, — в одиннадцать не забыть позвонить в Смольный... Олег Ефремов так выступал! Я же только что с заседания, с конференции театральных деятелей. Как Олег Ефремов выступал, ну, гений, вот ге­ ний! Сейчас времени нет рассказывать — по телевизору снимали, в газетах прочтёте, всё прочтёте... Так! Господи, что я пришёл-то?! Вот — это Зиночка Шарко, первая артистка нашего театра, ну, господи, чего представлять-то, знаете, конечно. Ну, „Божественную комедию" видели? Наша божественная Ева! — целует мне ручки. — Ну, а „Чет­ вёртый"? Конечно! Да, кстати, в „Божественной" я играл Ангела Д — ха-ха-ха-ха! А в „Четвёртом" играл этого, которого... в общем, назы­ вается у Симонова „четвёртый". Она играла женщину, которую он любил... Слушайте, во-первых, патологически скромна. Я ей говорю:

„Зинаида, что ты с собой делаешь? Ну нельзя быть такой — за себя надо уметь постоять". Хотела одна идти. Я ей не разрешил. Говорю:

„Ты же за себя слова не скажешь!" Поэтому я здесь. Слушайте, у неё такая внучка!» Внучку он не видел, и я не говорила ничего о ней, просто где-то слышал. — «Ну, это не ребенок, мульти-пульти, просто мульти-пульти, на рояле играет...» Делает сознательно паузу, и один из них успевает вставить: «Владислав Игнатьевич, так что вы хотите?» — «Да! Так слушайте! Надо, чтобы с первого этажа им переехать на четвёртый. Такая же квартира, только там балкон. Представляете, де­ вчонка на балконе?! Она же арбузы там выращивать будет, представ­ ляете?» Причём про балкон он ничего не знал. Идёт импровизация в чистом виде. «Так, Владислав Игнатьевич, пожалуйста!» — «Слушай, я же тебе говорил — все дела! Господи, боже мой! Так когда?» — «За­ явление есть?» — «Есть». — «Мы сейчас всё сверим и, думаем, что на той неделе можно переезжать». — «Зинуля, скажи дяде спасибо. По­ маши ручкой, скажи „до свидания"». Я ухожу, сказав дяде «спасибо» и «до свидания». Мы с Ваней стоим, ждём у кабинета. Скоро же вый­ дет — надо поблагодарить. Полчаса проходит. Выходит седой человек, который жилплощадью занимается, я спрашиваю: «А где Владислав Игнатьевич?» — «Руководит городом». А он в Смольный действитель­ но звонил. Наконец выплывает, кидаюсь его целовать: «Стрижуня, я сегодня видела самый блистательный спектакль, который ты сыграл в своей жизни!» — «Их штурмом надо брать. Штурмом! Чтобы не успе­ ли очухаться...» Вопрос был решён.

ИЗ БЕСЕДЫ С ТЕМУРОМ ЧХЕИДЗЕ 10 февраля 1996 года.

БДТ. Зрительный зал — Почему он так мучительно относился к работе над «Призраками»?

Это была его последняя крупная роль. Только ли из-за возраста? И что можно сказать о его манере работать?

— Только вначале ему что-то мешало, до репетиций. Потом он о своём возрасте не вспоминал. Я его назначил на эту роль, потому что в нем была детскость. Он не был просто обманутым мужем. Он верил в то, во что трудно или невозможно поверить. Носил в себе, таскал это с собой.

— Грубо говоря, верил в предлагаемые обстоятельства.

— В предлагаемые обстоятельства, если хочешь. Верил в нереаль­ ность. Чем больше ложь, тем больше верил. Априори способен пове­ рить, что в доме призраки, это не вызовет удивления, и к этому не надо придумывать режиссёрский ход. Артист мог существовать в другом из­ мерении, вот почему должен был играть именно он.

— Мало того, что он погружался в эту веру, он, вероятно, ещё и увлекался этим.

— Да, очень. Другой артист, может быть, и сыграл бы лучше, но надо было искать ход. А его персонаж только по ходу пьесы начинал понимать реальность и уже под финал умышленно гнал себя в другое измерение, потому что в реальной жизни жить не может... И это ка­ чество в нём было, я абсолютно убеждён... Невозможно сказать, каким был Стржельчик. Я не могу. Всяким, всяким он был. И таким, и ся­ ким.

— А манера его работы?

— А вот мне это совершенно не мешало.

— Что значит «не мешало»? Она могла кому-нибудь мешать? В чём была его особенность?

— Бывает, иногда встречаешься с большим мастером и кое в чём приходится тебе уступать, кое от чего он сам отказывается. Идёт такая притирка, что ли. К одному нужен один подход, к другому несколько другой. А здесь я совершенно не ощущал, что он другой школы. Как мы с вами.

— Он всегда пользовался своим опытом или, наоборот, откидывал всяческий опыт и начинал как бы с нуля? Чего больше было?

— Во всяком случае, он с удовольствием соглашался на всякого рода предложения: «А вот этого мне никогда не приходилось делать!..» Я слышал от него: «А, значит, ты хочешь так, да? Давай попробуем!» С удовольствием на это шёл. Ни одного раза не припомню, чтобы он сказал: «Ну, Темур, как так можно?» С ним было легко. Испытывал полное ощущение, что мы всю жизнь прожили вместе, только вместе и репетировали. Никакой его опыт мне ни разу не мешал. Он с радос­ тью отказывался от своего опыта. И видит бог, я не потому говорю это, что его нет.

— Скажите, на сцене он мог брать «инициативу» на себя? Честно говоря, есть хорошие актёры и актрисы, которые любят на себя «брать внимание». Знаю очень хорошую актрису, которая, если чуть рассла­ бился партнёр, сразу цап! — и всё, не выпустит. Это и хорошее качес­ тво, и идущее в ущерб другому... А он?

— Помню, несколько раз в «Призраках» я заставлял его: «Владислав Игнатьевич, родненький, мне хочется увидеть, как это с вами произош­ ло. Чего вы лезете туда, в угол, и ещё спиной?!» — «Да, хорошо, хоро­ шо... Темур, я не выхожу со сцены. Я три акта на сцене! Это его сцена.

Я тут должен только подыгрывать, чтобы показать, что с ним происхо­ дит...» — «А одновременно нельзя? Что с ним и что с вами?» — «Мож­ но, конечно. Да-да... Но, знаешь, я тут лучше буду подыгрывать. Глав­ ное сейчас — он».

Как он обходился с женщинами-партнёрами! Вот вы женщин спро­ сите, они считают, что это был лучший партнёр, то есть один из лучших.

Он создавал полное ощущение, что только для неё он и стал артистом.

Чтобы играть с ней. Далеко не у всех мастеров, и тем более звёзд, есть это качество — подавать партнёров, уметь уходить в тень. Даю голову на отсечение — это было у Стржельчика. Но, извините, когда он чувс­ твует, что сейчас наступает его момент, там он ничего не упустит. При этом он не был ревнивым к партнёрам — мол, он мне мешает в этой сцене, что он там вытворяет? Правда, мог подойти и при партнёре ска­ зать: «Или вы учите текст, или пускай Темур сократит эту сцену, по­ тому что мы потом начинаем путаться, начинаем выкарабкиваться, и сцена у нас тянется...» При партнёре, с которым вне сцены находился в дружеских отношениях, на репетициях мог быть конфликт. То есть он старался вместе обсудить проблему.

— Мне кажется, его очень интересовали мелочи и детали.

— Безусловно. И иногда приходилось говорить: «Владислав Игна­ тьевич, доверяйте себе, не играйте так подробно, не надо! Играйте глав­ ное... Вот финал! Стремитесь к этому». И он как ребёнок: «Да-да, из­ вините, не буду, не буду, не буду...» Он действительно был как ребёнок на последнем спектакле.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЛЮДМИЛОЙ ШУВАЛОВОЙ 30 августа 1996 года.

Петровская набережная, дом 4/ — А как он проводил свободное время дома?

— Жуткая расслабленность. Если в работе — безумно организован­ ный человек, то дома — абсолютная расслабленность. Мог встать с постели когда хотел. Пойти принять ванну, потом снова лечь с книжкой.

«Владик, будешь завтракать?» — «Да, да...» Накрываю стол. Вдруг он опять в ванной. Или музыку включил... «Я же завтрак накрыла!» — «Да да. Сейчас иду...» — Горячую ванну любил?

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.