WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
-- [ Страница 1 ] --

К 90-летию со дня рождения народного артиста СССР В. И. Стржельчика Санкт - Петербург 2011 год Когда я поселился в этом доме, мне говорили, что здесь водятся призраки, но я не

верил...

И я прошу меня за это простить. Теперь я верю... И я доволен. С той минуты, как я в это поверил, я чувствую себя сильным, а сила придаёт мне уверенность, вселяет надежду.

Эдуардо Де Филиппо. Призраки АНДРЕЙ ТОЛУБЕЕВ В поисках СТРЖЕЛЬЧИКА РОМАН-ИНТЕРВЬЮ О ЖИЗНИ И СМЕРТИ АРТИСТА Санкт- Петербург 2011 ББК 85.334 Т54 Толубеев А. В поисках Стржельчика. Роман-интервью о жизни и смерти артиста. - СПб.: 2011. - 504 с, ил. 93.

Издание выпущено при поддержке Комитета по печати и взаимодействию со средствами массовой информации Санкт-Петербурга Выражаем благодарность ООО «Студия «НП-Принт» и лично генеральному директору Михаилу Леонидовичу Эскину ООО «Ассоциация графических искусств» и лично генеральному директору Инге Витальевне Бондаренко Редактор и автор послесловия С. В. Дружинина Редактор-консультант B. Н. Каплан Составители указателя имён:

C. В. Дружинина, В. Н. Каплан Художник Э. Д. Кузнецов В книге использованы фотографии:

Ю. Г. Белинского, В. Н. Габая, Н. М. Горловой, М. В. Данилова, А. В. Демьянчука, Ю. А. Кудряшовой, Р. П. Кучерова, М. Б. Смирина, Б. Н. Стукалова, В. Ф. Плотникова и др.

из фондов Музея АБДТ им. Г. А. Товстоногова Фотографии закулисной части АБДТ:

С. К. Ионов, А. О. Баскинд Фотография на передней сторонке переплёта Б. Н. Стукалов В подготовке книги на разных стадиях принимали участие:

А. О. Баскинд, В. В. Данкоглова, Я. Ю. Коваленко, О. А. Потанина ISBN 978-5-91542-107-2 © А. Ю. Толубеев, © Э. Д. Кузнецов, оформление, © С. К. Ионов, А. О. Баскинд, фотографии закулисной части АБДТ, © Фотографии из фондов Музея АБДТ, © ООО «Ассоциация графических искусств», © ООО «Студия «НП-Принт», Героя этой книги, я надеюсь, ещё помнят многие зрители — Санкт-Петербургско­ го Большого драматического театра, где он проработал всю жизнь, и кино, где он много и успешно снимался.

Почему из всей блестящей плеяды мастеров БДТ я выбрал именно его? По­ жалуй, потому, что он наиболее полно и зримо воплощал в себе понятие «артист».

Он был мне дорог и восхищал меня больше, чем другие, не менее талантливые.

Когда он умер, трудно было примириться с мыслью, что этот человек, такой роскошный, звучный, осязаемый, превратился в фантом, призрак, миф. Захотелось вернуть ему земное измерение, воскресить, хотя бы мысленно, хотя бы словесно, и не роли, им сыгранные, — о них уже немало написано, их ещё можно уви­ деть на экране, — а именно его самого. Найти того, кто исчез.

Ощутить его присутствие. Понять, каким он был. Закрепить его след в пространстве и времени.

Я знал его — и не знал. Его жизнь проходила совсем рядом— он был моим старшим коллегой в Большом драматическом, — но мало соприкасалась с моей. Мы редко пересекались на сцене, в кино, на телевидении, в концертах, мы почти не общались вне сцены — я имею в виду общение отдельное, несуетное. По сути, он был для меня загадкой.

Пытаясь её разгадать, я обратился за помощью к тем, кто знал его лучше, чем я, или же с какой-то иной, неведомой мне стороны. Я расспрашивал их и, как правило, записывал наши беседы на диктофон. Из интервью с другими и с самим собой и сложилась эта книга. Своим собеседникам я задавал вопросы не только о Стржельчике, и поиски одного актёра превращались в путешествие по судьбам многих людей, театральных и далёких от театра.

Когда я начинал этот роман-интервью, то не мог и предпо­ ложить, что работа над ним затянется на двенадцать лет. Но так получилось. Погружение в чужую жизнь, в то, что было и вдруг исчезло, в то, что ещё есть, но уже и нет, уходит, ушло, оказалось занятием завораживающим и нелёгким.

За прошедшие годы многое изменилось — и в стране, и в Большом драматическом. Ушли из жизни многие старожилы те­ атра, в том числе те, чьи голоса звучат на страницах этой книги.

В БДТ пришли новые люди, на сцене идут новые спектакли. Грим­ уборная, когда-то принадлежавшая Стржельчику, сменила уже не одного хозяина, у неё появился номер, а раньше номеров не было, гримёрки различали по именам тех, кто их занимал...

Низкий поклон всем моим собеседникам — и ушедшим, и, к счастью, здравствующим. За способность помнить и готовность вспоминать. За искренность. За доверие ко мне, которое, видит Бог, я старался употребить только во благо.

Краткие сведения о людях, фигурирующих в романе, упоми­ наемых в разговорах, читатель найдёт в конце книги.

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ Владислава Стржельчика Родился 31 января 1921 года в Ленинграде.

1938 — принят в студию и во вспомогательный состав Большого драматического театра им. М.Горького.

1940 — призван на действительную службу в армию.

1941—1945 — находился на фронте.

1947 — окончил студию и принят в труппу БДТ.

1948 — роль Грекова. «Враги» М.Горького. Постановка Н.Рашевской.

1949 — роль Дона Хуана. «Девушка с кувшином» Лопе де Веги.

Постановка А.Соколова.

1951 — роль Леля. «Снегурочка» А.Островского. Постановка И.Ефремова.

1952 — роль Рюи Блаза. «Рюи Блаз» В.Гюго. Постановка О.Казико, И.Ефремова и И.Зонне.

1954 — присвоено звание «Заслуженный артист РСФСР».

1956 — роль Райского. «Обрыв» по роману И.Гончарова. Поста­ новка Н.Рашевской.

1956 — роль Грига. «Безымянная звезда» М.Себастьяна. Поста­ новка Г.Товстоногова.

1957 — роль Гани И Волгина. «Идиот» по роману Ф.Достоевского.

Постановка Г.Товстоногова.

1958 — роль Эрнесто Тости. «Синьор Марио пишет комедию» А.Николаи. Постановка Г.Товстоногова.

1959 — роль Цыганова. «Варвары» М.Горького. Постановка Г.Товстоногова.

1962 — роль Репетилова. «Горе от ума» А.Грибоедова. Постановка Г.Товстоногова.

1963 — роль Актёра. «Карьера Артуро Уи» Б.Брехта. Постановка Э.Аксера.

1965 — роль Кулыгина. «Три сестры» А.Чехова. Постановка Г.Товстоногова.

1965 — присвоено звание «Народный артист РСФСР».

1968 — роль Грегори Соломона. «Цена» А.Миллера. Постановка Р.Сироты.

1969 — роль Генриха Перси по прозванию Хотспер. «Король Ген­ рих IV» У.Шекспира. Постановка Г.Товстоногова.

1970 — роль Николая Баумана. «Третья стража» Г.Капралова и С.Туманова. Постановка Г.Товстоногова.

1972 — роль князя Пантиашвили. «Ханума» А.Цагарели. Поста­ новка Г.Товстоногова.

1974 — роль Адриана Фомича. «Три мешка сорной пшеницы» по повести В.Тендрякова. Постановка Г.Товстоногова.

1974 — присвоено звание «Народный артист СССР».

1976 — роль Шалимова. «Дачники» М.Горького. Постановка Г.Товстоногова.

1980 — роль Беркутова. «Волки и овцы» А.Островского. Поста­ новка Г.Товстоногова.

1982 — роль Сальери. «Амадеус» П.Шеффера. Постановка Г.Товстоногова и Ю.Аксёнова.

1985 — роль Городулина. «На всякого мудреца довольно просто­ ты» А.Островского. Постановка Г.Товстоногова.

1985 — роль Барни Кэшмена. «Этот пылкий влюблённый» Н.Саймона. Постановка Г.Товстоногова.

1987 — роль Актёра. «На дне» М.Горького. Постановка Г.Товстоногова.

1988 — присвоено звание «Герой Социалистического Труда».

1992 — роль Родиона Николаевича. «Старомодная комедия» А.Арбузова. Постановка Л.Шуваловой. (Единственный спектакль не из репертура БДТ).

1993 — роль Паскуале Лойяконо. «Призраки» Э. Де Филиппо.

Постановка Т.Чхеидзе.

Всего на сцене БДТ сыграл 77 ролей.

С 1949 года постоянно снимался в кино. Играл во многих телевизионных спектаклях и фильмах.

ХРОНИКА последних месяцев 17 февраля — 2 марта — клиника нейрохирургии Военно-медицинской академии.

6 марта — 5 апреля — Медсанчасть № 122, неврологическое отделение.

6 апреля — 28 апреля — Институт нейрохирургии им. А.Л.По­ ленова.

28 апреля — 15 июня — Медсанчасть № 122, американский минигоспиталь 15 июня — 1 августа — санаторий «Дюны».

2 августа — 28 августа — дежурная клиника Военно-медицинской академии.

Скончался 11 сентября.

Похоронен 14 сентября на «Литературных мостках» Волков ского кладбища.

1996 — присуждена высшая театральная премия Санкт-Петер­ бурга «Золотой софит» в номинации «За творческое долголе­ тие и уникальный вклад в культуру» (посмертно).

1998 — учреждена Санкт-Петербургская независимая актер­ ская премия имени В.И.Стржельчика.

ЛЮДМИЛА ШУВАЛОВА О СВОЁМ МУЖЕ ВЛАДИСЛАВЕ СТРЖЕЛЬЧИКЕ Написано зимой 1996 года по просьбе автора книги Попробую восстановить в памяти наши сорок четыре года совместной жизни. Владюша не дожил до 75-летия трёх месяцев. Я приехала к нему в Ленинград 20 декабря 1950 года, и с этого дня мы стали считать, что мы семья. Ста­ ли считать — я так говорю потому, что было ещё препятствие к тому, чтобы мы могли быть вместе. У него была семья: жена и маленькая дочь. Он решил расстаться с женой, но это не было вызвано встречей со мной. Не попадись на его пути я, всё равно это бы свершилось. Я позже, уже узнав его ближе, поняла, почему это всё равно произошло бы... Он решил, что он уходит из семьи, но не вдруг всё делается. Впрочем, я вернусь чуть чуть назад, ко дню нашего знакомства.

С 1934 года я жила с родителями в городе Горьком (сейчас Ниж­ ний Новгород. — А. Т.). Кончила школу в 1944 году, и папу назначи­ ли на работу в Москву. Квартиры в Москве не было: дали комнату.

И отец не забирал семью в Москву до получения квартиры. Мне надо было поступать в вуз, и я уехала в Москву. Поступила в пединститут, но думала о театре. Родители не возражали, но считали, что я долж­ на получить высшее образование, а потом уже студия или школа те­ атра. Но судьба распорядилась иначе. В 1945 году папа получил квар­ тиру, и семья переезжает в Москву. Я приехала в Горький помочь с переездом маме, и в это время там открылось театральное училище.

Я отправилась на прослушивание, прошла все туры и сказала роди­ телям, что остаюсь в Горьком учиться. Никакие убеждения и уговоры не имели успеха. Семья уехала в Москву, а я осталась в Горьком. В 1950 году я окончила училище, получив диплом артистки драмтеатра, и приехала к родителям в Москву. В конце сентября я была зачис­ лена в Театр транспорта, ныне Театр имени Гоголя. Но до того, как приступить к работе, у меня был отпуск, и меня родители отпустили на юг. Первый раз я с подругой, которая была старше меня, поехала в Сочи. У папы в Сочи была знакомая, директор театра, и папа поп­ росил устроить нас там и «блюсти» меня. Сочи был закрытым городом, въезд по пропускам. Народу в городе было немного, чисто и красиво, «курорт для избранных». На меня всё это произвело ошеломляющее впечатление.

Концертный зал в колоннаде под открытым небом, где лучшие ор­ кестры, скрипачи, пианисты, вокалисты давали концерты классической музыки. В Зимнем театре шли гастроли ленинградского Большого дра­ матического театра имени Горького. И вот в один прекрасный день администратор театра мне говорит, что хочет познакомить меня с сим­ патичными ребятами из театра Горького. В этом самом летнем зале на концерте симфонического оркестра ко мне подводят трёх молодых лю­ дей. Это были Владислав Стржельчик, Женя Иванов и Борис Рыжухин.

Вот так произошла моя встреча с Владиславом Игнатьевичем. Встреча, которая определила всю мою дальнейшую жизнь.

Я так много уделила внимания своей персоне, чтобы было понятно, каким образом нас свела судьба. Итак, знакомство... Мне двадцать че­ тыре года. Владиславу Игнатьевичу двадцать девять лет. Он ведущий молодой герой. На гастролях в Сочи он играл Хуана в «Девушке с кув­ шином», Грекова во «Врагах» и ещё многое другое, чего я не видела.

На эти спектакли он меня пригласил. «Девушка с кувшином» имела огромный успех. Ольхина и Стржельчик — эти имена были у всех на устах. Мы встречаемся после спектакля «Девушка с кувшином». Он меня спрашивает, понравился ли мне спектакль, но, к моему ужасу, я не могу сказать ему ничего приятного. Мне спектакль не понравился, я прямо ляпаю ему «правду-матку». Вот так, с отрицательной эмоции началась наша дружба. Но, как выяснилось чуть позже, у нас оказалось много точек соприкосновения.

Когда он был свободен от театра, мы бегали на симфонические концерты, облазали, объездили все окрестности города Сочи. Оба бе­ зумно любили природу, одинаково ощущали красоту, окружающую нас, радость бытия, море, тепло и немножко забыли, что он женат и у него дочь. Расставаясь через месяц, мы уже говорили о том, что должны быть вместе. Я вернулась в Москву, он — в Ленинград. Через десять дней он уже приехал в гости ко мне, а в сентябре я поехала в гости к нему.

Стояла дивная осень — бабье лето, Ленинград залит был солнцем всю неделю, что я была там. Первый раз я видела этот прекрасный, таинственный город. Владислав открывал мне его. Он был ленинград­ цем до мозга костей. Он любил этот город до боли. Он с таким упое­ нием мне о нём рассказывал! Возил меня по пригородам. Показал мне Павловск и так рассказал о нём, как будто это было его родное помес­ тье. Больше всех других пригородов он любил Павловск и Пушкин.

Тогда, в 1950-е, многое ещё не было восстановлено. Он рассказывал, как это выглядело раньше, до войны. Рассказывал о войне, о том, как он служил, как приходил в блокадный Ленинград к родителям и при носил им свой армейский паёк. Мы бродили с ним по Ленинграду с утра до позднего вечера. Но и этому наступил конец. Я уехала в Мос­ кву, а он остался в Ленинграде.

Я начала работать в Театре транспорта. Но покоя уже не было. Бес­ конечные телефонные переговоры, он снова приезжает в Москву, и мы решаем, что я приеду к нему в Ленинград насовсем. К нему. А куда?

Он жил на улице Гоголя, в квартире своего отца. Там жил и его отец, жена, маленькая дочь и брат с женой, которые в это время как раз возвращались из Германии. Его брат — военный. Моё явление в жизни Владика было воспринято отрицательно всеми. Но мы с ним твёрдо стояли на своём. Мы хотели быть вместе.

И вот 20 декабря 1950 года я приехала в Ленинград. Владислав ушёл из семьи. Нас приютила у себя в коммунальной квартире на улице Чай­ ковского гримёрша БДТ Лиля Никитина. Я перевелась из Театра транс­ порта в БДТ. Вскоре нам дали комнату в общежитии БДТ, рядом с театром. Ура, у нас свой дом! Комната метров двадцать, стол, два сту­ ла, тахта. Сразу же заказали в мастерской театра стеллажи для книг — первое, что мы начали приобретать, были книги. Не могу сказать, что первые годы были для меня лёгкими. Но я любила этого человека, хо­ тела быть только с ним и мужественно сносила все трудности жизни.

Первое, с чем мне надо было смириться, это то, что мне было ска­ зано: «Я люблю тебя, хочу с тобой жить, но больше всего на свете я люблю театр, и никогда на первое место не встанет моё чувство к тебе».

Согласитесь, непросто было смириться с этим. Но что-то подсказало мне, что надо принять эти условия. С этой минуты я подчинила весь ритм и режим нашей жизни театру, то есть ему. Театр и дом слились воедино. В эти годы он был очень много занят в репертуаре. Он играл в месяц от 20 до 25 спектаклей. Кроме театра был ещё кружок самоде­ ятельности в Инженерно-экономическом институте. Надо было подра­ батывать, чтобы давать деньги первой семье. В кино он только ещё начинал сниматься. Я стала помогать в его работе в институте. Там был замечательный коллектив студентов, влюблённых в театр, и все они обожали Владислава Игнатьевича. Встречи с ним были для них празд­ ником. У нас с ним на всю жизнь остались друзья из этого кружка.

Владислав Игнатьевич всё делал с любовью. Он ни к какой работе не относился спустя рукава. Работа в кружке не была для него просто за­ работком, и люди это чувствовали и щедро дарили ему за это любовь.

Его всегда и везде любили.

В эти годы в театре для Владислава Игнатьевича был практически весь репертуар. Он играл Хуана в «Девушке с кувшином», Стефана в «Под каштанами Праги», Грекова во «Врагах», Сенявина во «Флаге ад мирала», Рюи Блаза в «Рюи Блазе», Леля в «Снегурочке», Николая в «Кандидате партии».. Менялись режиссёры, и менялся репертуар. Вре­ мя было трудное, не все спектакли шли с аншлагами, а в театре была великолепная труппа — Копелян, Макарова, Призван-Соколова, Ры жухин, Лариков, Софронов, Казико, Кибардина, Полицеймако, Оль хина, Михаил Иванов и многие, многие другие. В тридцать три года Владислав Игнатьевич получает звание «Заслуженный артист». После того, как театром руководила коллегия, приходит главным режиссёром народный артист СССР Хохлов, из Киева. В театре появляются моло­ дые актёры. Среди них был и Кирилл Лавров, обаятельный паренёк с очаровательной улыбкой. Не могу сказать, что с большой радостью в театре встречали новых людей. Владислав Игнатьевич понимал, как непросто прижиться актёрам в новом коллективе. Он старался помочь всем и всегда. Мы дружили тогда с Люсей Макаровой и Копеляном.

И вот в нашу компанию вошли Кирилл Лавров и Валя Николаева.

Мы получили тогда комнату от города на улице Решетникова. В этом доме мы приобрели друзей. Виктор и Алла Фишеркан стали нашими друзьями на всю жизнь. Дружба для Владислава Игнатьевича — это взаимопонимание и поддержка. Он мог вывернуться наизнанку, если нужно было помочь друзьям. С Фишерканом связан один довольно рискованный эпизод в жизни Владислава Игнатьевича. У них уехала в Америку дочь, и Виктора Абрамовича немедленно стали выгонять с работы. Владислав Игнатьевич поехал в обком партии защищать друга.

Привел убедительные доводы, рассказал, что Виктор Абрамович прошёл войну в разведке, и заявил им: вы сами выталкиваете людей из страны.

Виктора Абрамовича оставили на работе до пенсии.

Не было в жизни Владислава Игнатьевича человека, которого он оставил бы в беде. Я буду попутно рассказывать об этом. Для этого, собственно, я и пишу эти заметки. Я думаю, что творческая деятельность Стржельчика заслуживает того, чтобы о нём была написана книга. И ес­ ли какой-то театровед захочет это сделать, я надеюсь, эти записи дадут возможность лучше понять, как создавал он образы своих героев, чем наполнял их биографии. Почему, играя так называемых отрицательных героев, он делал их образы объемными и не лишёнными обаяния, на­ ходил в них положительные качества. Он всегда искал мотивы их по­ ведения, думал о том, что сделало человека таким или другим. Я думаю, что театровед, приступая к работе об актёре, должен знать, чем и как актёр живёт помимо театра.

Дело в том, что внешность его и его внутренний мир находились в некотором противоречии. Внешне это был красивый человек, всегда хорошо, аккуратно одетый. Он производил впечатление человека бла­ гополучного, довольного собой и жизнью. Он очень любил жизнь. Он всегда встречал новый день с радостью, никогда не вставал утром мрач­ ным и злым. У него вообще без причины не бывало плохого настроения.

Он всему радовался. По-настоящему огорчало его только долгое отсут­ ствие ролей, но если он репетировал что-то в театре, его переполняло счастье бытия. Тогда он радовался всему: солнцу, дождю, утреннему душу в ванной, чистой рубашке. И дом с утра наполнялся счастьем.

Вот это его восприятие жизни, то, что для всех он находил приветливое слово и всех одарял улыбкой, и производило впечатление полного до­ вольства собой.

А между тем он был очень ранимым человеком. Настоящий ак­ тёр — это ребёнок, его очень легко обидеть. При этом он был незлобив и незлопамятен. Стоило сказать ему несколько добрых слов, и он уже забывал обиду, и спроси его спустя некоторое время, в чём там было дело, он часто уже и вспомнить не мог. Но в момент обиды переживал это почти трагически. Не могу сказать, что его очень баловала пресса.

У него были выдающиеся работы в театре, но не часто об этом писали.

Это не могло его не огорчать. Но он выходил на сцену, и всё компен­ сировал зритель. Он видел перед собой зал, чувствовал его дыхание, чувствовал биение сердец. Зритель его любил. Вот уж в чьей любви у него не было недостатка! Вот для зрителей он жил и работал. Потому огорчался, когда долго не получал новую роль. Да, он снимался в кино, выступал в концертах, но подлинное наслаждение ему приносил толь­ ко театр.

При Хохлове в театре наступило некоторое оживление. Появились новые спектакли. Театр выезжал на большие гастроли: Баку, Сочи, Днепропетровск... Мы были молоды, полны оптимизма и энергии. Дру­ жили, любили, общались с людьми, бегали на ночные сеансы в «Авро­ ру» — днём некогда. Выходим в час ночи из кино на Невский, народу полно, посидим ночью в Екатерининском садике, а то ещё и в гости куда закатимся. А с утра репетиции, спектакли, съёмки, кружки само­ деятельности, концерты. Круговерть. При этом мы умудрялись жить как-то патриархально: любили свой дом, содержали его в чистоте, обе­ дали только дома. Ни я, ни он не любили богему. То есть что значит, не любили? Мы её не осуждали, но нам это не подходило.

Прожив с Владюшей несколько лет, я поняла, почему его первый брак был обречён: там не хотели подчинить свою жизнь ему. Ольга Михайловна, видимо, защищала свои интересы. А я подчинила свою жизнь его интересам. Я видела, что рядом со мной неординарная лич­ ность. Он должен стать большим артистом — нужно ему помочь. У ме­ ня были подруги в детстве и юности, но, выйдя замуж, я уже этого себе позволить не могла. Я не могла убежать с подругой куда-то, чтобы Вла­ дислав Игнатьевич пришёл бы домой один и сам себе разогревал обед.

Такого у нас не было. Я знала, что должна встать утром, приготовить завтрак, отправить его на репетицию;

если у меня репетиция, то с ним вместе уйти. По часам знала, когда он придёт обедать, когда ему нуж­ но лечь отдохнуть, когда его нужно разбудить, что надо дать одеть ве­ чером, что утром. Он в эти подробности жизни не вникал. Он знал свои обязанности. Театр, общественная работа, которая у него всегда была, в большей или меньшей степени. Заработать деньги, которые он пол­ ностью отдавал, никогда не спрашивая, куда и на что я их потратила.

Он никогда никуда не опаздывал. Его жизнь носила организованный характер. Он всё успевал сделать. Но в дни отдыха, в отпуске более неорганизованного человека трудно себе представить. Никогда даже к столу не мог прийти вовремя. Сто раз накрою, сниму, уберу и снова поставлю. Он расслаблялся полностью.

У нас были друзья дома. Но это были наши общие друзья. На то, что называется «подружка», не хватало времени. Мы никогда не жили выше своих возможностей. Не ставили перед собой цели: вот надо ку­ пить машину, дачу, надо занять денег. Мы покупали дачу, машину, когда вдруг образовывалась крупная сумма денег без особых усилий.

Поэтому на душе всегда было спокойно. Никогда не висели над голо­ вой долги. При всей ограниченности материальных возможностей всег­ да покупали книги, летом отдыхали. Владислав Игнатьевич никогда не работал во время отпуска. Иногда съёмки забирали несколько дней из отпуска, но это бывало в те далёкие молодые годы, когда он не мог себе позволить отказаться от съёмок, так как это приносило определён­ ную популярность помимо заработка. Вот эти наши правила жизни давали ему возможность целиком отдавать свои силы театру. Театр — штука жестокая. Он требует полной отдачи и за это платит славой и любовью. Но если ты работаешь в театре и у тебя есть интересы выше него, то театр платит тебе тем же. То есть практически ничем. Это я знаю по собственному опыту.

Думаю, что если бы я не стала женой Владислава Игнатьевича, мо­ жет быть, сделала бы более яркую карьеру в театре. Но я не жалею о том, что выбрала. Он вместе с театром подарил мне прекрасную жизнь, полную радости, труда и удовольствий. Я рядом с ним проработала со­ рок пять лет в лучшем театре страны. Я видела мир. Рядом был человек огромного таланта и прекрасной души. Я отдала ему свою любовь и благодарю Бога, что всё это у меня было.

ИЗ ЗАПИСЕЙ АВТОРА Конец зимы 1995 года.

БДТ. Гримуборная № Портрет над его столом. Над зеркалом.

Он на острове Святой Елены. Сюртук и черный шарф. Передо мной — император.

На столе: на пластиковой белой кружевной салфетке — коробочки с белой и розовой пудрой, пуховиками и ватой, флаконы с душистым тальком и два с одеколоном — дешёвым и дорогим французским, пу­ зырёк со спиртом;

флакончик с маслом и другой — с перекисью водо­ рода, баночка с немецким вкусно пахнущим кремом и белая коробоч­ ка с австрийским вазелином;

синяя жестяная коробочка от леденцов с двумя обожжёнными, черными пробками на шпильках;

лак для волос, немецкий грим-тон;

на переднем плане обычное белое блюдце с золо­ той каёмочкой, а на нём — лёгкий, издавна живший в театре бывалый подстаканник из обычного светлого металла и в тонкого стекла стака­ не — простая чайная ложка, тяжелее подстаканника;

справа, за зерка­ лом, розовая пепельница, каких много в актёрских гримёрных и... что то ещё?.. пуговица!.. оранжевая пуговица от мягких подушек дивана и вырезанные из консервных банок два стула, столик и кресло, напоми­ нающее трон, — труд умельца гардеробщика. Под столом — чёрные театральные ботинки. Их только что сняли и завтра снова наденут...

По правую руку, как войдешь, в углу высокое напольное зерка­ ло — там можно увидеть себя в полный рост, в красного дерева раме.

От дверей пять шагов к окнам и четыре с половиной вширь. Пор­ тьера на дверях старая, как у всех, а за ней на самой двери маленькая фотография в стекле — как он гладит телёнка, ласково, но на рассто­ янии и с опаской... По правую руку от дверей, на стене, грубая дере­ вянная вешалка, а на ней халат — зеленовато-розовый, цвета белой ночи над вересковым полем на севере... Господи!..

Между окон — картина, писанная маслом: высокое зеленое дерево, сзади и внизу начинающийся лес, над ними нежно-сиреневое небо...

то ли восход, то ли закат. Чуть ниже картины — Максим Горький в рамке, Буревестник.

Кругом много фотографий, сувениры, подарки, поделки — не обя­ зательные для прописки дома, но... обязательные здесь: их нельзя пе­ реподарить, выкинуть, сдать в реквизит, дать им отставку — словом, расправиться;

они здесь на пансионе или на пенсии — это как им угод­ но. Всё это — знаки внимания.

Но бросаются в глаза только фотографии и портреты.

Один из них — почти в углу, над диваном — Ефима Копеляна, по моему, нарисованный углём, семьдесят третьего года, то есть за два года до его ухода... судя по надписи, сделанный в Перми... Голова наклонена набок — чуть вниз, он смотрит через всю гримёрку на стол Стржельчика, в спину ему — как всегда, задумчиво... А кругом — роли, друзья и она.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЛЮДМИЛОЙ ШУВАЛОВОЙ 19 сентября 1995 года, девятый день после смерти Стржельчика.

Дворец искусств имени К.С.Станиславского.

Кабинет председателя Санкт-Петербургского отделения Союза театральных деятелей РФ — Поликлиника наша уже четырнадцатого дала бюллетень. Не хо­ чет им пользоваться. 16 февраля едем в центр на Сикейроса. Вышел из кабинета бледный. Едем в театр. Входит в вестибюль. Замирает... и ка­ тится слеза: «Я, наверное, последний раз вхожу в театр».

— Интуиция?

— Сделал укол. Ждёт машина. Едем в магазин фабрики Володар­ ского. Когда мерил костюмы, был очень вялый. Отказался от чёрного костюма — плохо сидит. На что заведующая сказала: «Не хотите — не берите, продадим...» Сел в машину и: «Домой! Домой, домой, домой...» Сразу в постель. Весь вечер был грустный.

ОТ АВТОРА 11 июля 1995 года.

Санаторий «Дюны». Отдельная палата Он с трудом сидит, свесив ноги с постели. Чуть наклонив набок голову, смотрит то на нас, пришедших из другого мира, то в сторону балкона и неба...

Стрижка короткая, как на том портрете Бонапарта в гримёрной.

Нет-нет да и мелькнет лукавинка в глазах. Одна рука придерживает одеяло, другая чуть зависает в воздухе...

— Что, Владислав Игнатьич, сейчас бы коньячку тяпнуть?! Знали бы, что вы такой бодрый, — прихватили!

Ещё год назад мы ехали в спальном вагоне «Стрелы» с очередного секретариата СТД. И коньячок был, и бутерброды вкусные...

Пошумели тогда — выступили против излишней централизации, ещё против чего-то, за кого-то просили... А потом ночью, уже уютно ус­ троившись под одеялами, долго не могли заснуть. Он рассказывал, а я — не запоминал... Как они с Яшей Хамармером в студию поступали, как об этом дома узнали, а учились они ешё в школе... Аромат воспоми­ наний и коньячка — этак часов до трёх. Мне почему-то казалось, что это давно уже записано и все, кроме меня, знают. Был он словоохотлив и азартен в своих рассказах, правда, не со всеми... Если бы не прыгал с мысли на мысль, иногда противоположную, совсем из другой «оперы», его можно было бы слушать, как Ираклия Андроникова, только тот был степеннее, во всяком случае, на экране телевизора, а этот — увлекался и увлекал, порой как Мюнхгаузен. Иной раз подумаешь: врет, ну — приви­ рает. И бог с ним! Складно, даже бывало с матерком, но — красиво!..

Сейчас он сидел беззащитный и спокойный.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЕЛЕНОЙ ПОПОВОЙ Сентябрь 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Насколько я понял, ты его видела предпо­ следний раз двадцать четвертого августа.

— Когда я вошла, Владик спал. За пять-шесть дней до этого у него был тяжелейший приступ, и он впал в состояние, когда практически не про­ сыпался, почти уже не ел — не мог проглотить еду, не отзывался и даже не мог «включиться»...

Люля стояла у окошка. Увидев меня, она ки­ нулась навстречу, стала что-то говорить, что-то очень важное и понятное... Она словно причи­ тала: «Владик, Владик! Ну, проснись! Ну, мальчик мой, проснись, по­ жалуйста. Смотри, кто пришёл, — Леночка пришла!» Мы думали, что даже если он и спит, то хотя бы что-то слышит.

Но в лице не было никакого движения, никакой попытки проснуться...

Мы отошли. Стали говорить, и откровенно. Она знала, что это уже конец, и говорила то, чего раньше никогда бы не сказала. И ещё я поняла: несчастье помогает человеку стать мудрым.

А потом, часа через полтора, пришла Алиса. Опять пытались его разбудить: «Владик, вот Алиса, твоя подружка пришла!» В какой-то момент, мы не поняли, то ли слюна ему попалась на пути дыхания, то ли... но он стал сильно задыхаться. А во время сна он периодически вскрикивал сильно. Вскрикнет, а понять, что — снится ли что-то ужас­ ное, муки ли какие-то адовы, — это понять невозможно. С ума сойти...

И лицо у него было не спокойное, не безмятежное в этом сне, а такое напряжённое... Правда, не искажённое ужасом. Но вскрик всё-таки был какой-то очень похожий на чувство опасности...

Когда он стал задыхаться, пришли большие ребята-санитары и стали его переворачивать. И в тот момент, когда они его переворачивали — на­ сильно перевернули, — он открыл глаза и взглянул. Таким затуманенным глазом... Люля с Алисой опять засуетились: «Владик! Владик, ну посмот­ ри, посмотри!» И такое усилие у Владика было страшное... Слух-то рабо­ тает — слышит, а возможности продраться сквозь пелену сна — нет. Я не знаю, что с ним происходило в этот момент, может быть, даже галлюци­ нации какие-то были, но я видела, что он не мог прорваться к реально­ сти. И как только его перевернули на другой бок, он как-то странно вздохнул, закрыл глаза, вернее, они закрылись сами, и продолжал спать.

Люля сказала: «Вот так он спит уже шестые сутки беспробудно».

Я была у него часа два с половиной, и он вскрикивал всё это время периодически, и слеза у него катилась из уголка глаза... Что это за слеза такая? То ли боль, то ли мысль? То ли просто напряжение мышц? Труд­ но было это понять, но ощущение было ужасное. Это был четверг.

А в субботу он открыл глаза. Сам открыл. Посмотрел относительно здравым взглядом — так потом сказала Люля — и, когда ему подноси­ ли ложку, он понял, что это ложка. Даже съел порцию привычной для него еды, и были попытки общения... Но снова заснул.

ИЗ БЕСЕДЫ С ЕЛЕНОЙ ГАПОНОВОЙ 8 октября 1995 года.

БДТ. Гримуборная № — Сидели мы как-то, будучи ещё уборщицами, в буфете. У нас на столе лежали грейпфруты, ели по штучке. Вдруг заходит, но не на девчонок вовсе среагировал, а на запах. У него, бедного, аж слюнки потекли. Подсаживается, начинает с нами разговаривать, а сам «косяка» даёт на грейпфруты. «Это что — грейпфруты?» — «Да, хотите?» — «Да, хочу». Достает ножичек, у него с собой был, начинает рассказывать нам какие то байки и съедает «фрутик чудненький» один за другим. Так вот два килограмма и съел.

— Один?

— Один. Мы там съели ещё по чуть-чуть, но была просто гора очистков, аккуратненько срезанных. Потом он как-то опомнился, что объел бедных уборщиц, почти напуган был, как нам показалось, и тихо-тихо исчез.

Мы с Юлькой были вдвоём. К нам никто больше не подходил. Ви­ дели, вероятно, что мастер увлечён беседой, и проходили мимо...

Но за это было щедро отплачено, буквально через несколько дней.

Дело было летом, жарко. И сидели мы на скамеечке во дворе, обозре­ вали хозяйство. Может быть, даже его, кстати, ждали — было у нас такое увлечение. Он когда приезжал, всегда что-нибудь привозил. То ли клубнички ящичек, то ли добрым словом, но никогда не обходил, Альбине Алексеевне вообще квартиру выбил.

Так вот, въезжает черная «Волга», и, вылезая из машины: «Девчон­ ки! Идите ко мне! Ах, не знаю, деточки, что-то хорошее, нехорошее, компоты какие-то... Вот тут, видите, марочки, этикеточки...» Не помню точно, что было, но две сумки, а там — апельсины, ананасы в сиропе, да несколько банок, большая шоколадка и ещё коробка конфет.

— Когда это было?

— Три-четыре года назад. Лето. Жарко. Сидели во дворе...

— Ну а на сцене? Ты же осветительницей была после уборщицы?

— У нас с ним конфликт был на «Призраках».

— Если не секрет?

— Не секрет. Он думал, что все девчонки в этом театре — его, все его.

Если у кого-то где-то как-то с кем-то — моментально ревность! И после швейцарцев, после гастролей театра «Каруж», подходит после спектак­ ля: «Мне Кира показала твоего!..» Ну и всё, стал на «Призраках» прези­ рать меня. У него всё ломалось — и во всём осветители виноваты: фона­ рик плохой, слабый — Лену! Лену сюда! Ничего не делает! Это ей не за швейцарцами бегать... По мелочам, но задевал, пока не остыл. Славный он, конечно. В нашем театре таких больше нет. Честное пионерское!

ИЗ БЕСЕДЫ С ТЕМУРОМ ЧХЕИДЗЕ 15 октября 1996 года.

БДТ. Зрительный зал — Из разговоров с людьми театра я выяснил, что он не очень хотел, а точнее, не хотел играть в «Макбете». К гриму не примеривался — а де­ лал это всегда. Он изначально внутренне кон­ фликтовал с этой ролью. Что вы знаете об этом?

— Конфликтовал... Да, знаю. Хотя ни разу не пропустил репетицию. Одним из первых знал текст... Внутренний протест был.

В двух словах, раз уж о протесте заговорили... Ещё в Швейцарии, будучи на гастролях с «Мудрецом», недели три, по-моему... Мы с ним очень много гуляли по утрам, это у нас как бы моцион такой был. Я специально не затрагивал тему «Макбета». Так, между разговорами, закинул ему, что хочу, мол, занять его. «Да нет, — сказал он, — что ты, Темур! Да ну! Ну брось, пожалуйста! Нет-нет... Зачем это? Знаешь, ты же меня не подозреваешь в том, что я хочу Макбета играть?! Я же не такой дурак». Ну, я говорю: Владислав Игнатьевич, это нужно, дескать, и так далее... Объяснил ему, зачем это нужно, почему это для меня необходимо. Потом мы эту тему не трогали какое-то время. Пройдет там три-четыре дня, он сам: «Слушай, а кто у тебя будет...» — специ­ ально спрашивает про другие роли. Ну, я говорю, приблизительно вот такой состав. «Да! Ага, да-да-да, Толубеев — хорошо, Алиса — хорошо, да. Гена (Богачёв, назначенный на роль Макбета. — А. Т.) — интересно!

Ты знаешь, если Гена сыграет, это будет ни на кого не похоже. Это будет хорошо. Ну, если он сыграет... Естественно, ты понимаешь, что это риск? Он определённо такие роли не играл». Я говорю: ну и что, он такие не играл, сейчас сыграет. «Да-да!» Ну, говорю, и вы... «Да нет, ты брось, ты брось, не хочу». И так далее. «Мы с тобой в самолете окончательно поговорим». Я говорю: хорошо.

— Когда это было?

— Октябрь 1994-го. На обратном пути из Женевы. Входим в само­ лёт. Он с переднего места кричит: «Темур Нодарович, я для вас место приберег, пожалуйста!» Это чтобы окончательно отказаться. Я говорю:

нет, я с Ниной хочу сидеть. Он: «Как?» — «Так, разговаривать на ту тему, на какую вы хотите, я с вами не буду, всё уже решено, а попить кофе я приду к вам». — «Ах так?» Я говорю: так! Приехали, и я вывесил распределение.

И он пришёл, он работал... Я знал, в общем-то, что он не в востор­ ге. С другой стороны, текст знал... Возраст не мешал, выучил текст.

Последняя репетиция... Даже три последних... Я помню, как первый раз он забыл текст на репетиции, но как забыл! Совершенно! Не то что фраза вылетит — напомнили фразу и дальше, а тут — полный провал в памяти. На сцене репетируем, большой эпизод. «Забыл!.. Забыл... По­ дожди, подожди... а... да-да... Что дальше?» Я говорю: «А ну-ка давай­ те сядем все». Сели. «Пройдем только текст». Прошли текст. Всё знает.

Встали. Пошёл ногами — опять забыл... На следующий день репетиру­ ем те же места. Опять. Он пришёл, помню, сел сзади в кресло, говорит:

«Темур, знаешь что? Плохи мои дела». — «Почему?» — «Ты знаешь, вчера вечером я тоже забыл на спектакле текст, опять забыл...» — «Ну, — говорю, — нельзя вести такой образ жизни. У вас всё время дела какие то — утром репетиция, днём СТД, вечером спектакль, ещё дела какие то подозрительные, не знаю уж какие. Нельзя так, Владислав Игнать­ евич, нельзя! Ну, давайте... сколько сейчас у нас осталось — двадцать дней? Давайте я вам паузу дам несколько дней. Не приходите на репе­ тиции». — «Нет, ты знаешь, для меня это симптоматично...» — «Что?» — «Боюсь, страх у меня появился». -«Страх перед чем?» — «Перед всем.

Вот перед сценой... перед всем. Страх, страх, страх — боюсь и за здо­ ровье... Это плохо...» — «Ну, хорошо, — говорю, — отдохните и при­ ходите завтра». Назавтра пришёл, даже текст не проходил — и на сце­ ну. Эпизод после убийства Дункана. Когда тот выходит окровавленный и, умирая, буквально падает на Макбета...

Это было под конец репетиции. Стржельчик вышел, лёг, как было условлено, — всем телом придавил Макбета к земле. Леди переверну­ ла его, высвобождая Макбета... Это почти финал. Но я почувствовал, что надо остановиться, и кричу: стоп! Он встал и со сцены говорит мне: «Слушай, Темур, отпусти-ка ты меня домой». И подтекст такой, что, мол, вообще со мной хана — кончено. Я понял подтекст, но спе­ циально не обратил внимания. «Хорошо, Владислав Игнатьевич, сей­ час вы свободны. Завтра в одиннадцать я вас жду». Он ухмыльнулся:

«Да нет, вообще отпусти. Как видно, это всё». — «Что всё?» — «Да да-да-да». — «В одиннадцать часов жду!» — «Да-да-да. Ушёл, ушёл, ушёл!» Я сам в театре его больше не видел. Говорят, он приходил на сле­ дующий день... Неделю мы его ждали, но он уже попал в больницу...

ИЗ БЕСЕДЫ С ЛЮДМИЛОЙ ШУВАЛОВОЙ 19 сентября 1995 года, девятый день после смерти Стржельчика.

Дворец искусств имени К.С.Станиславского.

Кабинет председателя Санкт-Петербургского отделения СТД РФ Набрался смелости и спросил Людмилу Павловну о том, что про­ изошло на улице 17 февраля. Лишних вопросов не задавал. В эти дни не хотелось. Как она говорила — так и записал.

— Решили ехать в институт неврологии. Было девять утра. Еле шёл...

На остановке трамвая «Троицкий мост», у решётки сквера сполз прямо в грязную лужу... Подбежали люди, подбежал милиционер, подбежала дежурная трамвайной диспетчерской будки — принесла старенький стульчик. Милиционер вызвал «скорую». «Скорая» приехала быстро, но... сказали, что в Военно-медицинскую академию везти не имеют права. На что милиционер скомандовал: «Делайте, что просят!» На чет­ вёртый день в академии он был приговорён. «Это вы его приговори­ ли?» — «Нет, Господь Бог», — ответил доктор.

ИЗ БЕСЕДЫ С ТЕМУРОМ ЧХЕИДЗЕ 10 февраля 1996 года.

БДТ. Зрительный зал — Я его видел дня за два или за три до операции. Он не говорил уже ничего, но был абсолютно адекватен, то есть всё понимал. Мало того, когда я ему сказал, что выпустили «Макбета», он каким-то не­ объяснимым образом явно потребовал, чтобы я ему рассказал про спек­ такль. Стал рассказывать про Алису и Гену. У него периодически были даже какие-то реакции: «А, да-да-да!» И вдруг он: «Да?» — то есть чему то не поверил. Он абсолютно вошёл в контакт, и это длилось довольно долго, минут двадцать... Реагировал на юмор.

Потом я улетел в Грузию. Потом были гастроли в Кирове. Вернулись в город. И мы с Лавровым сразу поехали. Это уже после операции. Мне показалось, что он чувствует себя гораздо лучше.

Лавров вышел к врачам, а он потребовал у медсестры, чтобы она помогла ему встать с постели. Я даже не сразу понял, что ему было важно показать, как он идёт на поправку. Он присел на постели, опустил ноги... Медсестра: «Он говорит, что встать хочет...» Он: «Да да-да...» Медсестра: «Подождите...» Я: «Сколько у вас цветов в ком­ нате!» Медсестра: «Это девочки приходили к Владиславу Игнатьеви­ чу, вот сколько цветов принесли!» Я: «Если ко мне тоже будут при­ ходить молодые девочки, я тоже буду так болеть!» Он: «Да-да-да, конечно!» Потом я снова улетел в Тбилиси. Через какое-то время сказали, что наступило резкое ухудшение. Конечно, нам всем казалось, что на сце­ ну он уже вряд ли вернется, но то, что он будет жить после операции, вот честное слово — верил... А когда я вернулся в сентябре, мне даже сказали, что можете уже и не ходить...

Не забуду наши с ним прогулки... В Швейцарии утром мы с ним по два-три часа гуляли. Он такие интересные вещи вспоминал, роли!

Кстати, говорил не только о себе, вспоминал старшее поколение ар­ тистов, сравнивал школы. Для меня это были познавательные беседы.

Кроме всего прочего наполненные юмором. Мы очень много смеялись...

И конечно, он был горд тем, что его там узнавали.

Идём мы однажды по набережной у озера, и перед нами возникли две очень молодые и красивые особы в шубках. Ну очень красивые! И Владислав Игнатьевич говорит: «Ну посмотри, посмотри! Разве у нас такое увидишь? Красивых и у нас много. Но вот, глядя на них, сразу чувствуется, что мы в Европе! Посмотри, какие очаровательные!» И эти девушки подошли к сувенирному лотку. «Темур, давай подойдем...» Подошли. И Владислав Игнатьевич довольно громко, как будто рас­ сматривая сувенир, произносит: «Темур, посмотри, посмотри! Как пах­ нет от них, а!? Вот чудо, а? Ах, прелесть какая!» Но сам рассматривает сувенир. Вдруг одна из них говорит: «Здравствуйте, Владислав Игнать­ евич!» Я сразу удрал. А он как ни в чём не бывало: «Здравствуйте!», и через две минуты: «Темур! Идите сюда!» Вечером они пришли на спек­ такль.

Ещё он любил бродить по барахолке. Мы ничего не покупали, но бродили. Наткнулись как-то на советский реквизит — ордена, медали, значки, фуражки, кокарды и прочее. Русские ребята торговали. Конеч­ но, узнали его... В трамвай как-то вошли, и вдруг песня: «У незнакомого посёлка на безымянной высоте...» — «Эй, ребята, вы что тут?!» Какие-то ребята подрабатывали... Он тут же с ними заговорил. Узнавали всюду.

Я, конечно, не говорю, что это лучший артист, которого я видел.

Никогда не ставлю так вопрос. Что за социалистическое соревнова­ ние — хуже, лучше? Всё-таки, Андрей, и вы, и я, мы много хороших актёров повидали на своём веку. Кого-то знали лично, кого-то не зна­ ли... Но какой он был артист, мы с вами понимаем. Самое для меня примечательное то, что действительно никто на него не похож. У не­ которых есть последователи, кому-то подражают, но подражать Стржельчику на сцене очень трудно. И было в нём что-то уходящее...

вот, прости меня, Господи, даже при жизни, когда он был в расцвете и ничто не предвещало беды, глядя на него, я думал: вот через сто лет уйдёт это самое чудо, и уйдёт какая-то особая манера. Понимаете, о чём я говорю?.. И этого уже никогда не будет ни на сцене, ни на эк­ ране. Последний из могикан. Он был современным артистом, а вместе с тем носил в себе и «старый» Театр. Это я ни в коей мере не путаю со старомодностью. Для меня он был тем мостом, который соединял театр прошлого века с нашим. И, оказывается, это совместимо! Он взял всё лучшее от старшего поколения и при этом являлся сегодняшним. Как он говорил, как он держался! Он не шёл, он шествовал!.. Или — летел.

Он был значительный и при этом не изображал эту значительность...

Вы меня спрашивали про худсовет?.. Я его и разгневанным помню на худсоветах, когда он прямо говорил, что ему не нравилось. Мог и разозлиться, но мне кажется, он был и отходчив.

— Отходчив, отходчив. Даже и не очень злопамятен.

— Ему можно было сказать: Владислав Игнатьевич, ведь это не сов­ сем так, а вот так-то и так-то... «Да? Ты думаешь? А знаешь, может быть...» Он мог кого-то не признавать, кого-то совершенно не любил и, говоря о других, вероятно, что-то и утрировал, но вместе с тем он очень точно подмечал плюсы и минусы людей.

Он не был Нарциссом, бесконечно восторгающимся собой. Он мог с таким юмором рассказать про какую-то свою относительно неудачную работу: «Ты же знаешь эту роль! Ох как я хреново играл! А, казалось бы, по всем законам и правилам, должен был хорошо сыграть. Но ка­ кой был ужас, какой кошмар... А я ведь там поймал зерно, вышел на то, что мучает этого человека...» Дай бог каждому такой объективный взгляд!

ИЗ БЕСЕДЫ С ЗИНАИДОЙ ШАРКО 21 января 1996 года.

Гримуборная № Они знали друг друга почти сорок лет: в этом, 1996-м, исполняется сорок, как она пришла в БДТ. И естественно, она называет его Стрижу­ ней. Ещё до поступления в театр она видела его на сцене во всех «плащах и шпагах», его нельзя было не заметить. Но Шарко молодой Стржель­ чик не нравился — «такой сладенький, сладень­ кий, сладенький...» Ей смешно смотреть на его ранние «романтические» фотографии. Она убеждена, что только с возрастом Ефим Заха­ рович Копелян и Стрижуня приобрели на сцене мужественность и кра­ соту, и даже некую «породу»...

Качество, которое, с её слов, выделяло Стржельчика среди всех — поразительная детскость.

— Ощущение себя, что он хорош собой, что он талантлив. И му­ зыкален, и пластичен. И голос, и походка — всё у него есть... Это всег­ да присутствовало в нём...

В те времена, когда они вместе играли «Четвёртого», они и жили рядом, на Бассейной, в одном доме. Ну и возвращались часто вместе, на одной машине. Он подвозил её. Дела житейские: не раз и не два просила остановить у гастронома, то масла купить, то хлеба, мало ли чего... «Я быстренько-быстренько!» — Он не мог удержаться! Это был конец дня, и он входил в пустой магазин, а девочки-продавщицы молоденькие, уставшие за целый день, еле держались на ногах. И он дарил себя им! «Здравствуйте, добрый вечер!» И девки расплывались в счастливых улыбках: к концу дня к ним пришёл принц! Он был счастлив, что был такой замечательный.

ОТ АВТОРА 11 июля 1995 года.

Санаторий «Дюны». Отдельная палата — Обезьяна моя... Что хочешь? Что, миленький? Сесть? Дай руку, дай руку... Ах ты, обезьяна моя... А теперь ножки сюда... Так... Держись, миленький!

— Да-да-да-да-да... Даа! Да.

Смотрю на него и не ведаю: каким он глазом откликается? Лицо императора, который всех простил. Лицо — уже после Ватерлоо, после острова Святой Елены...

— Да... Да-да-да. Да!

— Владислав Игнатьевич, с рестораном в Доме актёра вопрос не решён. Опять не решён.

-Да.

— Хотим заново бюро собрать и обсудить других претендентов...

Для аренды ещё кучу бумаг требуют...

-Да.

— С памятником Савиной сложности (перед Домом ветеранов сце­ ны. — А.Т.). Москва денег не даёт, то есть на словах даёт, а на деле — ни копейки...

Рот чуть ухмыльнулся.

— Я тут грузинский театр успел посмотреть — «Макбета» первый акт. Очень интересно... А второй-то у нас посильнее будет... Леди Мак­ бет хороша — красивая, очень молодая... Это у них как-то по-другому решено...

— Дааа... Да. Да-да-да-а. Да.

Рот почти улыбается.

— Вы извините, что фруктов не привезли. Нам сказали, что вам нельзя.

-Даа.

— Нет, тут вчера Басик был, нанесли всего... Теперь в порядке!

— Да-да-да...

— А мы с Катей буквально вчера и, оказывается, рядом, в «Белых ночах» «Любовные письма» играли... И в голову не пришло, что «Дюны» — под боком! Главное, уже после час сидели на улице и дожи­ дались, когда обратно повезут, ерунду какую-то обсуждали, а всего-то несколько шагов — и в гости... и с вами...

— Что, устал, мой хороший? Устал, наверное...

ИЗ ЗАПИСЕЙ АВТОРА Август 1995 года С каким наслаждением играл он в спектакле «Этот пылкий влюб­ лённый»! Он и был таким пылким влюблённым — в театр и в жизнь.

Он жаждал играть и быть любимым — зрителями и всеми, кто был вокруг и рядом. Не коптить, а пылать — только не быть незаметным, серым, обделённым. Серый — это уже пепел, это уже старость, это уже подул ветер— и нет тебя. Лучше самому быть ветром... И вот он уже несётся по сцене в «Призраках», причём там это было и не обязатель­ но, можно было и обойтись, и не так резво можно было в «Старомод­ ной комедии», но... он старомоден в своём стремлении «гореть всегда, гореть везде». И летело из уст старшего поколения — ему в глаза, и нашего, и того, что за нашим, — в спину: «Стриж». Ласкательное и принимаемое им и всеми. Стриж сказал... Стриж пришёл... Стриж уе­ хал...

Перечитывая шекспировского «Макбета», я наткнулся:

Дункан В хорошем месте замок. Воздух чист, И дышится легко.

Б а н к о Тому порукой Гнездо стрижа. Нам этот летний гость Ручается, что небо благосклонно К убежищу. <...> А где они гнездятся, я заметил, — Здоровый край.

Наш Стриж угнездился в краю БДТ...

Большой ребенок, он в здравии пытался всё время нести на себе ответственность за всё: за страну, за партию, которая, наверное, тоже нуждалась в его помощи, за ВТО, за СТД, за «Литературное кафе». Оно, кажется, и открыто-то было только благодаря гению Пушкина и обая­ нию Стржельчика. Его лихорадило за советский театр и за квартиру поэта на Мойке.

Последнее время, осенью особенно, путался в мыслях. Иногда сбо­ ило сердце, но любовь к полноценной жизни — превыше всего!

Внешний вид Стрижа, взгляд, осанка, походка и дополняющие их шарфик, галстук, одеколон неизменно говорили о чувстве собственно­ го достоинства и чести. Честь шла ему, как всякий мундир на сцене.

Я пишу эти строки, когда он ещё жив, но почти не говорит и поч­ ти не двигается.

Хочу задержать его — хотя бы на бумаге.

ИЗ БЕСЕДЫ С БОРИСОМ РЫЖУХИНЫМ И ЕГО ЖЕНОЙ 23 марта 1996 года.

Улица Куйбышева, дом Угловой желтоватый дом с множеством колонн, так называемый сталинский. У основания об­ лицован темно-коричневым, почти вишнёвым полированным гранитом — из того, что на Красной площади в Москве. Окна этого дома одной стороной глядят на площадь Революции Ленинграда, теперь Троицкую Петербурга, дру­ гой — на Государственный музей политической истории России, бывший Музей революции, бывший дворец Матильды Кшесинской, быв­ шей фаворитки последнего императора России. Сама её величество Ис­ тория перемешала здесь всё, путала-путала и не выпуталась...

11.40 — телефонный разговор с Валентиной Ивановной, женой Бо­ риса Сергеевича.

— Тогда, если не возражаете, я часа через два и приду.

— Будем рады, зачем же откладывать.

— Может быть, он чего-нибудь хочет? Что принести?

— Не приносите цветов и конфет! У нас ещё три дня до пенсии...

Принесите банку тушёнки.

Звоню. Дверь открывается моментально. На пороге женщина с со­ бакой неопределенной «дворянской» породы, светлой окраски.

— Это Найда. Мы сейчас придём. Раздевайтесь, и сразу направо, там Борис Сергеевич, он ждёт.

— Андрей, это ты?

— Да! Иду.

Комнатка маленькая, если не сказать крохотная. Сразу налево в кресле с белым чехлом сидит он, Борис Сергеевич Рыжухин, народный артист Российской Федерации. Сейчас ему семьдесят девять лет.

У Бориса Сергеевича болезнь Паркинсона. Он почти не двигается.

На улицу не выходит, но знает, в каком мире живет. У него маленький телевизор и умная жена. У него внимательные глаза.

На стене фотопортреты драматурга Горького, режиссёра и педагога Сушкевича, актёра Рыжухина и литография «Мария с младенцем и Ио­ сифом». Из книжного шкафа ещё не вынуты синие тома Ленина и не снят с верхней полки черный бюстик Вождя, расположившийся рядом с давно не работающим радиоприёмником «Каравелла».

Живёт Борис Сергеевич, по всему видно, как тысячи сверстников:

тем, что осталось, — воспоминаниями и «от пенсии до пенсии». А де­ ти — что есть, что нет...

В правом углу от дверей афиша БДТ от 8 ноября 1985 года, выпу­ щенная к сорокалетию работы в Большом драматическом театре имени Горького, с портретом Бориса Сергеевича. В тот вечер шли «Волки и овцы» Островского и я работал с ним в паре, играл племянника Клав­ ку Горецкого. Он — волк, я — волчонок. Наших персонажей «съедал с потрохами» по ходу пьесы господин Беркутов в исполнении Владисла­ ва Стржельчика.

И первый мой вопрос о нём:

— Когда и где вы встретились?

Отвечает Борис Сергеевич тихо и медленно, с большими паузами.

— 1944 год. Ленинград. Дом Красной армии на Литейном. Там был культурный штаб армии. Я участвовал в концерте.

— Что делали?

— Читал монолог о Ленинграде... и о войне... польской писательницы...

— Какой?

— Не помню.

— С музыкой? Баян? Гитара?

— Нет.

— Сколько минут?

— Двадцать.

— И Стржельчик смотрел концерт или участвовал?

— Был в зале. Слышал.

— И что?

— После концерта зашёл ко мне, поблагодарил... А в театре, уже когда поступил, встретились.

— В каком году?

— В сорок пятом.

— А вы до этого где были?

— С сорок четвертого в армейском ансамбле 8-й Армии генерала Старикова.

— А до?

— Просто в армейской самодеятельности на Волховском фронте.

— Успели закончить институт?

— Успел, в сорок первом.

— У кого?

— У Сушкевича.

— На Моховой?

- Да.

— А поступили, значит?..

— В тридцать седьмом.

— После окончания показались в театр?

— Нет, в театр не поступал. Работал в самодеятельности. Потом война.

— А когда в театр поступили? Как попали в БДТ?

— В сорок пятом. Демобилизовался.

— Пригласили? Показывались?

— Нет, сам пришёл.

— А кто принимал?

— Директор Рудник. В кабинете ещё был Полицеймако. Эмоцио­ нально меня встретили.

— А они вас уже знали?

— Нет. Никто меня не знал. По-доброму встретили и сказали: всё в порядке. Без всякого показа. Я был в шинели солдатской.

— Первая роль?

— Продавца в «Дороге в Нью-Йорк».

— Как подружились со Стржельчиком?

— Когда он пришёл в театр, встретились, стали вспоминать вой­ ну...

— А постановки, где вместе играли, помните?

— Нет. Не помню.

— И часто встречались тогда? После спектакля, например?

— Как обычно.

— Посидеть?

— Это любили тоже. Был главным режиссёром Ефремов. Он любил выпить, и, как заканчивались репетиции или спектакль, шли к Софье Соломоновне.

— К буфетчице?

— Буфетчице... И там, конечно, обсуждали вопросы... разные...

— Какой-нибудь весёлый случай, связанный с ним, можете расска­ зать? Со Стржельчиком?

— Нет. Мне трудно сейчас. Я не готов.

— Какую-нибудь личную историю? То, что можно рассказать, ра­ зумеется?

— Нет.

— Вы его разыгрывали когда-нибудь? Розыгрыши были?

— Нет. Не было. Я не способен был на такие действия.

— Всегда?

— Всегда.

— Чем отличался Стржельчик на сцене от других актёров? Вы же много кого видели.

— Отношение серьёзное к делу. Дотошность. Эмоциональное вос­ приятие всего.

— Дотошность в чём?

— В роли. Всегда старался разобраться в том, что он делает, до конца... Он это открыто делал... Афишировал себя... Он любил себя очень, больше, чем других. Я полная противоположность ему.

— А почему вы подружились тогда?

— Потому что послевоенная обстановка такая была.

— Какая?

— Стали все объединяться.

— И на чём сошлись?

— По-видимому, меня устраивало его отношение к искусству и его устраивало моё отношение к искусству.

— А если о своём? Как вы относились? Что основное?

— Я вообще всё молчу.

— Это заметно.

— За это меня и ценил Товстоногов. Он со мной не имел горячих споров. Он знал, что я сделаю, и не приставал ко мне.

— Во время репетиций?

— Во время репетиций. Он мучился, кричал. Но на меня никогда не кричал.

— Не повышал голос.

— Да. Я убеждал его своей деятельностью.

— А Стржельчик?

— Любил себя показать. Любил афишировать.

— Что? Часто спорил? С актёрами? С Товстоноговым? Может быть, спорить — это часть профессии? Или просто спорщик?

— Спорщик сейчас Басилашвили, наверное... Тоже любит себя афи­ шировать, хоть и не имеет на это права.

— А Стржельчик имел право?

— Ну, это у него было как-то внутри, в характере, жизненно необ­ ходимым.

— Энергии много было?

— Не знаю... Заинтересованности.

— В итоге работы?

-Да.

— И поэтому ему прощалось?

— Нет. Не знаю. Ведь кто из актёров видел, а кто и не видел. И я не буду им говорить, что он неправильно себя ведёт, — ведь верно?

— Вы видели?

-Да.

— Говорили с ним об этом?

— Да. Говорил раза два, но по-серьёзному.

— В чём заключалась его «неправота»?

— Не могу сейчас сформулировать... слова выговаривать...

— Такое нутро, отсюда и поведение у него было актёрское?

— Актёрское. Вот именно актёрское.

— Так в чём же он был не прав?

— В том, что актёрское было поведение.

— А какое должно быть?

— Должно быть и человеческое, и актёрское, должно совмещаться.

— Так что, чисто по-человечески, может быть неправильно в рабо­ те актёра над ролью? В каких проявлениях на сцене? И как можно отделить одно от другого? Что неправильно?

— Подождите. Надо как-то сформулировать...

— Кто-то говорил мне, что себя любил показать.

— Вот. Это мне больше всего не нравилось... и остальным... в жиз­ ни... в целом.

— То есть это прорывалось на сцене в любой роли — себя показать?

— Он как будто всё время танцевал...

— В жизни?

— Всё время. Не в любой роли, но часто это было заметно.

— Вы считаете, что надо быть скромнее по-человечески?

— Да. Конечно.

— Это «зерно»?

— Да-да-да.

— Но если бы он был скромнее, тогда бы он не был Стржельчиком?!

— Может быть.

— Тогда не о чем вспоминать было бы.

— Может быть.

— Как он вёл себя с Георгием Александровичем?

— Подхалимничал часто...

— В чём это выражалось?!

Большая пауза.

— Хвалил надо и не надо? Подарки дарил?

— Ну, как в чём? Трудно сказать, в чём...

Молчание.

— Он добрый человек был? В целом?

— Не могу сказать — в целом.

— Но многие об этом говорят. Правда это или нет?

— Нет, не правда. Когда мне нужны были деньги на машину... Мне позвонили и сказали, что машина пришла, а у меня денег тогда не было.

Пошёл просить к Лаврову — тот отказал, к Стржельчику — тоже отка­ зал. А Ефим Копелян дал без всяких расписок, без всего — две тысячи рублей. Тогда это были большие деньги. Тогда машина пять тысяч сто­ ила. «Волга». А мы — на бобах. Всю жизнь на бобах.

— Может, у них тогда таких денег действительно не было?

Молчание.

— Он же богатым не всю жизнь был?

— Они всю жизнь были богаты.

— И когда в общежитии жили с Люлей, во дворе?

— Я не помню такого.

— А Копелян?

— Копелян был откровеннее и честнее всех.

Пауза.

— Как Товстоногов относился к вам?

— Он меня ценил. Потому что я делал своё дело... Он меня и Стри­ жа вызвал как-то в копеляновскую гримуборную...

— И Копелян был?

— Нет, Стриж и я. Вот двоим он нам и сказал: «Я вас очень ценю.

Вы будете у меня играть всё. Но имейте в виду, что я тоже не семи пядей во лбу — могу и ошибиться, так что давайте заключим такое мирное соглашение...» — Что значит мирное соглашение?

— Чтоб, значит, не выступали против него.

— А почему этот разговор происходил в копеляновской гримубор­ ной?

— Случайно. Мы просто вместе шли. Он, Стриж и я, а в уборной дверь была открыта, мы туда и зашли.

— То есть он искал в вас опору?

— Да, искал в нас опору. А потом он эту опору сменил...

— На кого?

— На Смоктуновского... На это направление...

— Лавров ведь уже тоже был в театре...

— Был. Но Лаврова, видимо, он немного боялся. Потому что тот был связан со Смольным, как деятель, как член партии часто там бы­ вал...

— Если бы вы сейчас были в художественном совете, кто, по-ва­ шему мнению, мог бы возглавить театр как главный режиссёр? Кого вы хотели бы видеть в этой роли? Есть такой?

— Нет. Не вижу. Товстоногов, как любой большой режиссёр, ок­ ружал себя товарищами-режиссёрами похуже, чтобы самому выделять­ ся. Он не воспитывал себе смену. Те, кого он воспитал, ничего не мо­ гут дать. И ничего поэтому не может получиться. Надо давать актёру что-то большее, чем они могут.

— А Георгий Александрович давал? Всегда мог дать больше актёру, чем тот сам мог предложить?

— У него была огромная интуиция.

— Всегда?

— Всегда был на высоте.

— А Стржельчик обладал интуицией?

— Нет.

— А что у него было?

— Интуиция была у Полицеймако. И темперамент его выносил.

— А чем Стржельчик?

— Своим упорством. Своей работой.

— Упорством, упорством... Оно ведь относится к достижению цели...

А на самой сцене-то чем?

— Темпераментом.

— Ещё чем? Почему Товстоногов обратил на него внимание? Толь­ ко из-за темперамента?

Большая пауза.

— Хватка была актёрская.

— Но этого же зритель не видит.

— Зритель роли видит...

— И что? Его же любил зритель?!

— Ну, я бы не сказал, чтоб очень...

— Так ведь ходили же на него?!

— Конечно. Он же был в числе ведущих актёров театра.

— Тогда что же сделало его ведущим?

— Роли он сыграл большие.

— Из-за того, что давали?

— Товстоногов хотел себя оградить и брал таких актёров, которые наверняка бы всё сделали. Он был уверен, что этот человек справится.

Тут в разговор вступает жена:

— Разошлись они круто с Борисом Сергеевичем...

(Для справки: Валентина Ивановна Рыжухина, в девичестве Малец кая, училась в Ленинградском театральном институте на одном курсе с мужем. Последний предвоенный выпуск. Потом эвакуация в Чапаевск.

Потом Москва и учёба у Завадского в ГИТИСе на режиссёрском курсе.

Девушку с косой и бантом и ленинградской подготовкой приняли сразу на третий курс. При поступлении читала из «Записок» Зинаиды Волкон­ ской. Прошло два-три месяца — и Завадский посадил её рядом. Время от времени шутил: «С одной стороны у меня Марецкая, с другой — Малец­ кая». Режиссёрский диплом защищала во время войны, в Осетии, в сезон 1943/44 года. Судьба распорядилась так, что, когда очутилась в Питере с двумя детьми и третьим «на подходе», место преподавателя в Театраль­ ном институте оказалось свободным только на кафедре сценической речи. Досадный случай обернулся судьбой: она обучала будущих актёров речи более тридцати лет... А довоенный актёрский диплом был, между прочим, с отличием. И позже, где бы ни встречались Валентина Рыжухи­ на и бессменный завлит Товстоногова Дина Шварц, последняя всегда начинала кричать: «Вот она! Вот она! Погубившая себя ради детей!») — Когда разошлись?

— Давно. По-моему, по актёрской школе. Стржельчик ведь был вне настоящей актёрской школы, и часто поэтому не хватало в его ролях глубины.

— В «Цене» же была глубина.

— Да как сказать... В буфете ведь многие сидели...

— Так от этого никто не застрахован. На любой шедевр могут прий­ ти люди в театр и просидеть в буфете.

— Многим было не интересно, как один еврей продаёт вещи, а другой покупает.

Борис Серг еевич. Он сам относился к этой роли как к выигрышной... Понимал, что он играет старого еврея и это подейству­ ет на публику, которая любит наш театр. Он был тенденциозен в этом вопросе, и мне это не нравилось.

Валент ина Ивановна. Этот спектакль и не держался дол­ го... Раскол произошёл из-за того, что Стржельчику не хотелось уходить от театра представления, а надо было бы вглубь, вширь... Перевопло­ щение в новый сценический образ... с простотой и естеством, уходя далеко от себя... Они сблизились бы дальше, если бы у Стржельчика была школа, как у Бориса Сергеевича — школа Сушкевича, прямого последователя Станиславского. Система, как говорится, из первых рук!

Очевидно, отсутствие такой основательной школы у Владислава Игна­ тьевича и раздражало Бориса Сергеевича. А почему цеплялся за него Товстоногов? Они ведь очень удачно «Девушку с кувшином» показали с Ольхиной. Они были молоды и очень красивы, живые и очарователь­ ные, и отсюда всё пошло... Оттуда Стржельчик по зрительской реакции понял, что это-то как раз и надо. А там было много довесков внешне­ го воплощения, часть из которых теперь называется «секс»... И перебор во внешних выразительных средствах тогда нравился и Стржельчику, и Товстоногову. По тем временам это их не страшило, потому что нра­ вилось зрителю. И вся энергия уходила туда.

— А Цыганов в «Варварах»?

Валентина Ивановна. На фоне других он был бледнее.

Там перебивали Луспекаев, Доронина и Лебедев, который всегда хочет быть первым. Стржельчик был эффектен в диалогах с Дорониной, но...

при ней! Товстоногов любил работников. А Стржельчик всё ткал-ткал ткал по миллиметрам, но тратил себя не на то, чтобы спрятать эти выразительные средства, а как раз всё наоборот — всё на визуальность!

И в результате все роли — одинаковые. Надо было не студию кончать побыстрее и в массовку скорее, а по-настоящему у Сушкевича учиться, чтобы была непрерывная крепкая «вера во что-то», а не поверхностно скользить... Борис Сергеевич любит всё впитывать в себя — оттого и молчун... В роли он каждый раз начинает всё заново. Это и развело их профессионально. Копелян и Луспекаев мало сыграли, но остались как люди глубинного, реалистического переживания. У Стржельчика всё интересно! И так и этак! А сопереживания его героям нету.

Борис Сергеевич. Вот репетировали «Трёх сестер» Чехова.

Там последняя сцена была с Басилашвили, диалог у коляски... Тишина в зале. И вдруг голос Товстоногова: «Что вы мне говорите?! Подожди­ те-подождите, вы мешаете...» Оказывается, это радом сидел Луспекаев и пытался что-то сказать Георгию Александровичу, тот не воспринял, и Луспекаев также в голос ответил: «Чего-чего, я мешаю? Я не мешаю...

Вот у вас один артист Рыжухин, вот он правильно играет Чехова. Ос­ тальные все — ерунду!» Это он подсел на минуточку к Товстоногову...

Однажды я заглянул в театр. Шёл «Амадеус». Конец первого акта.

Стржельчик выбежал со сцены. Поздоровались. Тяжело дышит. Я смот­ рю у него здесь... на голове... зелёная, набухающая, пульсирующая вена.

Я говорю ему: «Владик, что ты делаешь?!» — «А что?» — «Ты посмотри на себя в зеркало сейчас?! Ты же умрёшь. Умрёшь просто-напросто!

Тебе нельзя уже с таким напряжением играть».

— И что он сказал на это?

— Он сказал: «Ну, что делать... Я не могу иначе. Я должен до кон­ ца отдавать себя».

— Георгий Александрович был ещё жив?

- Да.

— Вы ведь ушли сразу после его смерти? Как-то быстро ушли. У вас действительно со здоровьем было плохо или по другой причине?

— Стал забывать текст.

— И я забываю, так что?..

— Нет, было действительно плохо со здоровьем. Не мог дойти до половины сцены.

— Ноги?

— Ноги. Ушёл по здоровью... Ну что я буду обузой для театра? Все будут на меня смотреть, думать, что я зря получаю деньги. Я и так тринадцать лет переработал после получения пенсии. И сейчас пенсия нормальная, но не хватает...

P. S. Борис Сергеевич Рыжухин ушел из жизни в 1997 году.

ИЗ БЕСЕДЫ С НАТАЛЬЕЙ КУЗНЕЦОВОЙ Конец ноября 1995 года.

БДТ. Гримуборная № — Когда театр начал ездить за границу, масса людей из постановочной части приходила к нему и: «Владислав Игнатьевич, ну я же с вами работаю столько лет, а едет вот этот — ну вы же его не любите...» Он ему или ей: «Да-да, дет­ ка, да...» Но никогда не пойдёт, ни за кого не будет просить. И когда я однажды спросила:

«Владислав Игнатьевич, ну действительно, раз­ ве можно этого сравнить с тем», он сказал: «И сравнивать не надо. В данной ситуации — это моя железная позиция». Такая, между прочим, была позиция и у Геор­ гия Александровича — никогда никого не надо сравнивать, и потерпеть может каждый.

— Что значит «потерпеть»?

— Поработать с кем-то, например, с неприятным тебе человеком.

Короткое время, не навсегда.

— Кто-то мне говорил, что он секреты любил.

— Именно секреты — кто от кого, у кого кто.

— Это почти все любят. Только некоторые делают вид, что выше этого.

— Я ему время от времени: а не поговорим ли мы о вас? Сразу замыкался. Обожал разыгрывать людей. Он же очень смешливый был.

— Но на сцене он не был смешливым.

— На сцене очень серьёзный. А в жизни какую-нибудь ерунду ему скажешь — и он хохочет. Кроме одного момента. Не любил, когда его копируют. Категорически, не переваривал. Юра Стоянов потрясающе говорил его голосом, и когда я пришла и сказала Владиславу Игнатье­ вичу, что он вчера умопомрачительно рассказывал, как вы в Индии меняли изумруды... «И что он рассказывал?» — «Он показывал, как вы всё это делали... Ну вы же знаете Юрку, он же не злой, он же вас очень любит...» — «Точно доброжелательно?» — «Ну о чём вы говорите?!» Прямо пытал, доброжелательно это было или нет.

— А сам не прочь был разыгрывать?

— Ну что ты!

— И что запомнилось?

— Для начала на гастролях его самого разыграли, а он уже потом отомстил. Дело было до женитьбы, то есть до Людмилы Павловны. Ты же знаешь, он любил красоваться своим телом. Любил раздеться и хо­ дить в одних только плавках... И вот, мой отец (Иванов Евгений Арте­ мьевич. — А.Т.), Рыжухин и он были определены в одну гастрольную гримёрку. Стржельчик разделся и ходит перед ними, и красуется. Вдруг говорит: «Жень, ты знаешь, вчера вот было приключение... И что-то у меня там странное ощущение...» Отец говорит: «Срочно надо бежать в диспансер! Ты заразился, Слава!» И они с Рыжухиным накачали его до такого состояния, что он еле дождался утра. Утром рано полетел в дис­ пансер. А эти всем уже раззвонили, и, кто хотел получить удовольствие, залегли в кустах и стали ждать, как он пробежит туда и выскочит об­ ратно. Когда он вышел ни с чем, тут все и грохнули от смеха. В отмес­ тку он придумал другую гадость. Отец должен был уезжать чуть раньше, и Стржельчик, поскольку они ещё и жили вместе, в его галстук засунул скелет от селёдки, которой они закусывали накануне отъезда, на от­ вальной по поводу окончания гастролей. Разумеется, в поезде все от Евгения Артемьевича шарахались в стороны. А уж когда он в купе снял и повесил галстук на крючок, стали под различными предлогами упол­ зать и из купе. При том, что дорога была неблизкая... А сельдь стала вонять нестерпимо!

ИЗ БЕСЕДЫ С ВАЛЕНТИНОЙ КОВЕЛЬ 10 октября 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Андрюша, можно начать словами песни: «Это было недавно, это было давно». Недавно, пото­ му что очень быстро бежит время, очень быст­ ро — скоропалительно, я бы сказала, течёт жизнь. Быстротечность жизни невероятная. То, о чём я хочу рассказать, было в 1946 году, а сейчас 1996-й. Прошло пятьдесят лет. А пятьдесят лет это и мало, и много. Но очень быстро промель­ кнули. Когда мне в молодости говорили, что вот жизнь — как миг, она быстро течёт, она быстро идёт, я думала: ну, это всё для красного словца, это не так. И вот теперь я могу сказать, что это так, быстро мелькает всё, очень быстро...

— Согласен.

— И я вспоминаю Славу Стржельчика в сорок шестом году. Первое моё знакомство, в Театральном институте. У нас курс был военный, мы учились в военные годы и потому заканчивали курс, вернувшись из эвакуации, из Новосибирска, и показывали свой дипломный спектакль, «Грозу». На следующий день после показа к нам в институт пришёл молодой человек...

— Какой месяц был?

— Заканчивали зимой сорок пятого, а потом играли несколько раз наши спектакли в сорок шестом, и это был месяц ранний, конец весны.

Да, примерно май, начало июня. К нам пришёл в институт (почему я ещё помню — он был без пальто) подтянутый, невообразимо красивый, в шикарной гимнастёрке, не в обычной гимнастёрке, а именно в ши­ карной гимнастёрке, из чего-то хорошего сделанной...

— В сапогах?

— В сапогах. Ремнём перетянутый в тонкой талии, широкие плечи, вьющаяся копна волос. Это был Слава Стржельчик. Тогда мы его зва­ ли не Владик, а Слава. Он пришёл поговорить с нами, с теми, которые играли в спектакле. Ну, девчонки с курса сразу все влюбились в него, и я в том числе. Он на меня, по-моему, внимания никакого не обращал, но всё-таки я вокруг него всё время вертелась.

— О чём он хотел поговорить?

— Он хотел высказать своё впечатление об увиденном. Я играла в спектакле сумасшедшую барыню, вся загримированная с ног до голо­ вы.

— А вы в какой аудитории играли?

— Мы играли в нашей — в пятой. Вот когда идёшь по мраморной лестнице, в неё утыкаешься. И там сценка была у нас, там приёмные экзамены у нас были... И пришёл на следующий день утром. Тогда, сразу после войны, были тяжёлые годы. Очень было худо с питанием, денег было меньше, чем сейчас, жили мы плохо. Но у всех было, Ан­ дрюша, такое единение, такое чувство локтя! У нас ничего не было, мы были бедные все, но мы были такие все дружные, мы так друг друга поддерживали! Мы жили восемь человек в одной комнате в общежи­ тии — девчонки с моего курса, и мы делились всем, никто в своём углу не ел, всё делили на всех, на всех восьмерых.

— Восемь девочек?

— Восемь девочек в одной комнате.

— А где общежитие было?

— Общежитие было в самом Театральном институте. Окна выходи­ ли во двор института. Кто тогда был? Была Лира Смирнова, мать Ан­ дрея Андреева... это мой курс.

— Лера?

— Лира.

— Ира?

— Лира. Ли-ра. Потом там жила Оля Роткевич, которая играла Ка­ терину, Галя Горячёва, жена Ивана Дмитриева, и я жила. В общем, восемь человек. И пришёл он туда. Нам было так хорошо, как я давно не помню, чтоб было так хорошо. У нас даже водки не было, у нас никакого питья не было, мы пили наш чай с нашим сахаром вприкус­ ку. У нас был хлеб, и мы все сидели такие довольные, рассуждали об искусстве. И он говорил, и мы говорили, и какие-то планы строили, и... это был незабываемый день.

— А он глаз на кого-нибудь положил? Почему вдруг пришёл? Вы можете представить себе сейчас, чтобы кто-нибудь пришёл на следую­ щий день...

— Понимаешь, вот он-то глаз положил на Ольгу Роткевич.

— Поэтому и пришёл?

-Да.

— Она кого играла?

— Катерину она играла. А я вокруг всё время вертелась. Я доверте­ лась до того, что мы с ним всё-таки в гости пошли. Он меня пригласил, зашёл за мной домой, и мы пошли в гости... Но вот если вспоминать дни после войны, так вот этот день в общежитии, где сидят восемь человек, пьют не то что чай, а какую-то бурду мы пили, по-моему... но были все такие довольные, все такие радостные оттого, что он сидел среди нас.

— Он уже артистом был?

— Он уже был в Театре Горького, да. И это нас ещё больше вооду­ шевляло: что пришёл артист, да красивый, да ещё на кого-то глаз поло­ жил. Да мы все вокруг него вертелись, как мухи! Как мухи вертелись! Но я всё-таки его зафрахтовала тогда... Вот опять слова из песни: «Спешите жить, спешите жить». И верно, спешите жить! Он уже тогда спешил жить.

Его всё интересовало, он хватал жизнь, он её глотал. Он говорил, что вот он на фронте не помер, и сейчас конец войны! И это было особое на­ строение, что ли, особый заряд какой-то у всех внутренний... Потому, я знаю, что было у всех одно чувство — была надежда.

— На что?

— Надежда на прекрасную жизнь. Что мы будем жить великолепно, мы победили! И то, что мы сейчас едим хлеб с водой, неважно! Надеж­ да, надежда была, и это всех окрыляло. И все мы будем в театре, и все мы будем играть, и жизнь прекрасна! И Слава говорил, что сейчас всех нас хорошо распределят, что у нас прекрасный курс. Курс у нас был Леонида Сергеевича Вивьена и Серебрякова.

— А как Серебрякова звали?

— Ой... Николай... Николай Евгеньевич.

— Вы в каком году поступили?

— Я поступила в год войны, в сорок первом. Ещё не было блокады, но уже было трудно. Уже были карточки. Потом, в блокаду, с нашего курса умерло двадцать три мальчика. Их почти не осталось.

— А сколько всего их было на курсе?

— Двадцать четыре мальчика и, по-моему, двенадцать девочек.

— Тридцать шесть человек. И все мальчики погибли?

— Не все. Из двадцати четырех остался один — Адик Мадиевский.

Сейчас, когда я его встретила, — он режиссёр в каком-то периферийном театре — Адик сказал: «Валя, а ты помнишь, как ты меня спасла?» Я говорю: помню. Дело всё в том, что за карточками продовольственны­ ми надо было приходить самим в институт, это уже была блокада...

— Какой месяц?

— Это был, сейчас я тебе скажу... Двадцать шестого февраля сорок второго года институт уехал... А это было начало января, самое трудное время. Потом, когда мы уехали, уже прибавили хлеба. А у нас было сто двадцать пять граммов хлеба. И надо было за карточками приходить самим. И вот я стою около этого большого зеркала, которое в вести­ бюле, и вижу: по ступенькам ползёт на четвереньках этот вот Адик Мадиевский, он подняться по лестнице не мог. Я его увидела, поняла, что он идёт, естественно, за карточками, взяла его, довела, он получил карточки, и мы с кем-то ещё, не помню, потихоньку вышли из инсти­ тута, и я его на плече несла в больницу, на Маяковского. Мы пришли на улицу Маяковского, а это далеко было очень для нас, потому что все уже были доходяги. Нам, как сейчас помню, сказали: «Вон там сей­ час умирает старуха, сейчас умрёт, и мы его положим на её койку». Так Адик у нас остался жив.

— А как его звали? Адик — это сокращенно?

— Не знаю. Я знаю — Адик Мадиевский.

— Значит, остался в живых Адик Мадиевский из двадцати четырёх и кто ещё?

— Никого не осталось.

— Значит, двадцать три погибло.

— Нет, вру. Ещё остался Илья Ольшвангер, он с нами был. Потом стал не актёром, а режиссёром.

— На фронт никто не ушёл?

— На фронт уходили раньше. В это время уже в таком виде ни на какой фронт не брали.

— Погибали от голода?

— Все мальчики от голода погибали. Когда мы заходили к ним в общежитие, здесь же в институте, в комнату для мальчишек, мы многих даже не узнавали. Они варили клей, они усугубляли свой конец, эту жизнь, эти условия, потому что на такой голодный желудок ели варёный клей. И их никто уже не узнавал, такие страшные они были. Приносить им нам было просто нечего.

— А девочки все выжили, да?

— Девочки выжили все. И я каждый день после уроков наших, с коптилкой и буржуйкой, ходила на Третью линию Васильевского ост­ рова, в институт Отто, где раньше был родильный дом, где и сейчас родильный дом, — там был госпиталь. И за то, что я в палатах читала раненым и помогала, мне давали похлёбку. И эту похлёбку я в проти­ вогазе приносила на курс. И Люся Красикова, мать Саши Хочинского...

Вот ещё один остался жив! Юрий Хочинский остался, который потом повесился. Юрий Хочинский, который отец Саши Хочинского. Люся Красикова, когда я давала пить эту похлёбку, она всё говорила: «Толь­ ко два булька! Чтоб два булька! Ты можешь сделать только два булька!» Каждый честно делал из моей фляги по два булька вот этой баланды...

Ну, мы уклонились немножко.

— Нет-нет-нет.

— Потом нас эвакуировали...

Мы были с Лидой Григорьевой, которая потом стала директором Дома актёра, а тогда она на театроведческом училась... Мы с ней гру­ зили на саночки тех, кто мог уехать, и везли к Финляндскому вокза­ лу... Значит, мы помогали грузить, а потом сами поехали по «Дороге жизни». Через Ладогу мы приехали в знаменитую Кобону. Сейчас там памятник стоит, туда привозили всех, которые ехали по «Дороге жиз­ ни». И нам наконец дали — Дина Морисовна Шварц это помнит, она с нами была тоже — солдатский квадратный толстый сухарь и жирные щи, и мы на свои желудки, невзирая ни на что, нам же было напле­ вать, что, может, сейчас и умрём после этого, — мы сожрали абсо­ лютно всё. И все с ходу загнулись с желудками. Но выжили. Нас по­ местили в разрушенную церковь, мы там переспали. А потом нас посадили на поезд-подкидыш и повезли уже по нормальной железной дороге в Кострому. Когда на вокзале костромичи брали наши чемо­ даны и выгружали нас, они плакали... Нас отвели на вокзал и там, в большом помещении, отделённом от улицы большим стеклом, поса­ дили за стол и дали еду.

Дальше — это, наверное, уже ни в каком фильме не снимешь. Пом­ ню, за окном стояли люди с приплюснутыми носами и смотрели, как мы едим, какие мы приехали, блокадники-ленинградцы. Мы поели, и после этого нас сразу отправили в санпропускник. И когда мы все раз­ делись... причем нас запустили почему-то всех разом, в одной стороне мужики мылись, а в другой мы, и никто не обращал друг на друга вни­ мания, потому что мы воды не видели годы. Обслуга, глядя на нас, молодых девчонок, ревела ревмя. Люди, которые подавали нам мыло, которого мы давно не видели, тоже плакали, они вымыли нас. Месяц мы прожили в Костроме. Откормили нас там немножко и направили на Кавказ, в Пятигорск. Естественно, в теплушках, в грузовых вагонах мы ехали — и опять не унывали, знаешь, и опять не унывали, я тебе скажу! Мы по очереди сидели и грелись у печки, которая там стояла.

У нас не было никаких конфликтов, мы опять друг друга поддержива­ ли, как могли. И на станции, я помню, когда мы стали вынимать из своих рюкзаков... причём с нами были не только студенты, с нами были матери, отцы, старики, братья и сёстры...

— Семью брали, да?

— Да, да, брали... И все вынимали из своих рюкзаков вещи ка­ кие-то, населению давали поменять на что-нибудь. Они оттуда нам кричат: «Да у нас нет ничего, у нас голод!» И кто-то из наших ребят говорит: «Да какой у вас на хрен голод? Какой у вас голод? Вон у вас собаки бегают!» У нас в Ленинграде уже не было ни кошек, ни собак... Я почему до сих пор не могу видеть кроликов, когда они лежат на прилавках, потому что кошки очень похожи на кроликов, даже по мясу.

— Ели кошку?

— Да, кошку ела. Что, Андрюша, кошку! Когда я шла в госпиталь, около госпиталя лежали мумии такие, завернутые в тряпки, — тела мертвых, и мы уже к ним привыкли в Ленинграде. Хоронить негде было, и никто не мог хоронить. Обратно иду из госпиталя — мумия эта раз­ ворочена, и все мягкие места вырезаны. Трупное мясо ели. Что там кошка?! Кошка — деликатес был. Трупное мясо, можешь представить?

Это сейчас никак в голове не укладывается... Я у Гранина спрашиваю:

почему вы всё это не написали в книге? («Блокадный дневник» Д.Гра­ нина и А.Адамовича. — А. Т.). Он говорит: «Потому что нам запретили.

У нас всё было, но тогда, когда книга выходила, об этом запрещали писать. Дескать, не до такого состояния доведён был советский чело­ век». А именно до такого состояния!.. Ну вот — и попали в Пятигорск.

И там началась житуха. Нас поселили в школе рядом, в Горячеводске.

Внизу, под нами, был кораблестроительный институт. Там мужиков полно, у нас баб полно. На верхнем этаже в школе начались романы, совместная физкультура, чёрт-те что! И даже в баскет (баскетбол. — А. Т.) мы играли! Короче, быстро отожрались. Так мы провели три месяца, и вдруг немцы припёрли на Кавказ. И что делать? А делать нечего.

Надо уходить. Никакого транспорта, ничего нет. Утром сказано было:

всем собраться в шесть часов, со стариками, с матерями, с детьми раз­ ного возраста. Все собрались. И институт вновь снялся с места.

— Что за месяц был?

— Это был... сейчас я тебе скажу... конец июля сорок второго года.

И пошли мы пешком. На каждом километре каждый выкидывал что то, потому что нести было очень трудно. И были крики: «Ребята, я пододеяльник выкидываю!» — и только хруст этого пододеяльника.

Все туфли сняли, потому что в туфлях идти нельзя было, делали об­ мотки, обматывались постельным бельем и шли в таком виде. А у Юры Хочинского мама захватила с собой из Ленинграда набор каст­ рюль, с которыми не могла расстаться ещё с блокады. Одна большая, потом поменьше, поменьше, поменьше и самая маленькая. И на каж­ дом километре стали эти кастрюли выкидываться. И мы видим: стоит большая кастрюля, потом поменьше, потом поменьше — все кастрю­ ли были выкинуты... И так мы допёрли пешком из Пятигорска до Нальчика. Думали, в Нальчике мы сядем. Ничего подобного. Там ни­ кого не было, население грабило... Этого, наверное, писать даже не надо: население грабило магазины. Мы поняли, что никуда нас ник­ то ни на какую подводу, ни на машину не посадит. И из Нальчика мы попёрли до Орджоникидзе (сейчас Владикавказ. — А.Т.). Вот тут уже начиналась Военно-Грузинская дорога. Тут мы остановились, сели на заставе, и военный стал стрелять в воздух, останавливать машины — «Стой, стрелять буду!» — чтобы посадить нас. Никто не останав­ ливался. Но мы опять не унывали, мы сочиняли великолепные пес­ ни.

— А ели-то что? Питались-то как?

— В Пятигорске нам пайки давали. Нас откормили, мы все были уже здоровые. Всё прошло, и вшей с нас уже сняли, мы уже были в полном порядке. Только без денег, а еда какая-то ещё была. А вот по­ том и еды не стало, и вот тут нас взял один майор, у которого было пять машин-трёхтонок. Нас на них погрузили, и мы через всю Военно Грузинскую дорогу, которую мы бы уже не прошли, приехали в Тби­ лиси. И в Тбилиси мы не поняли, что делается. Там и духа войны не было! Там играла музыка, там ходили мужики в красивых костюмах, и когда нас вели по улице, останавливалось всё движение, потому что люди не понимали, откуда эти ископаемые. Потому что мы были очень страшные, мы ведь прошли больше двухсот пятидесяти километров пешком, со стариками — это же всё стоит чего-то! И нас поселили в ТЮЗ, и там нас увидел Евгений Лебедев. Он тогда был в ТЮЗе, и он помнит, как нас поселили в ТЮЗе, как мы все лежали там на полу.

Потом нас из ТЮЗа перевели в парк Орджоникидзе, дали актёрские уборные, опять мы там на полу все спали. Через какое-то время нас отправили...

— Сколько вы пробыли в Тбилиси?

— Наверное, недели полторы. Кровь бегали сдавать, для грузин.

Мы все были перевязанные вот тут (показывает на сгиб локтя)... Кровь сдашь — сто пятьдесят рублей получишь, и сразу в обморок. Почти все падали. Но были с пайком и с деньгами.

Наконец посадили в вагоны и отправили в Баку. В Баку пересади­ ли на пароход. На пароходе было нас как сельдей в бочке — столько народу. И шторм вдруг нагрянул. Тут всех укачало, но мы всё-таки переехали в Красноводск. А в Красноводск с Кавказа все бежали. Десять рублей стоил стакан пресной воды на рынке. Мор на улицах. Прямо на улицах люди мёрли, потому что железная дорога не успевала разгру­ жать. И тут пробка получилась. Я стала совсем доходяга. У меня был фурункулёз и ещё чего-то. Капитан, когда ему орали: «Давай, отшвар­ товывайся, отчаливай!», крикнул: «Вот сейчас труп унесут — это я — и тогда отшвартуемся!» И меня на носилках выперли. С расстройством желудка, фурункулёзом и всем прочим. И тут нас в Красноводске как организацию поместили в поезд, и все мы поехали через Среднюю Азию, в каких-то дачных узких вагонах, неудобных и плохих. И в таком виде мы приехали в Томск. Там нам дали пайки и распределили в ком­ натах на двух этажах Комитета по делам искусств. Там и обосновались.

Там же спали и ели. И начали мы заниматься. Мы ночью спали на столах, а утром на этих столах занимались. Потом нас расселили по городу, кого куда и кто приютит. А летом сорок третьего года мы по­ няли, что надо что-то делать, надо делать какую-то концертную бри­ гаду. И мы пришли в райком комсомола и стали показывать своё мас­ терство — кто что мог. Тогда к нам пришёл и Аркадий Кацман. Я была уже тогда на втором курсе...

— А как Кацман там оказался?

— А он в Томске кончал индустриальный институт. И пришёл в шляпе, в ратиновом пальто — шикарный Аркаша. Его взяли на наш курс. Стал вместе с нами учиться. И заканчивал с нами вместе.

Стали мы показывать своё искусство, и нам в райкоме сказали:

«Надо вам обязательно сделать певческий номер». И тут Юра Хочин­ ский, у которого единственного из всех сохранился костюм, вышел и спел под аккомпанемент совершенно слепого Федьки-баяниста «Тём­ ную ночь». Фурор был в райкоме большой. Они сказали: «Это ваш шлягер, это ваш гвоздь сезона». Юрку назначили командующим над нами. И мы поехали по реке Чулым. Когда спустя столько лет, уже сейчас, я снималась в кинокартине у Трегубовича и меня привезли на этот Чулым, на эту сибирскую очень быстроходную реку, я говорю:

«Это что, Чулым?» — «Да». — «Как же, — я говорю, — мы ехали-то?» У нас была одна лодка на четверых дырявая, а во второй лодке у нас был слепой баянист, Юра Хочинский с Люсей Красиковой и совер­ шенно не годящийся для армии чечёточник Лёшка. И вот в таком виде боролись со стихией.

— Сколько вас человек было?

— Сейчас... там было их четверо, и тут нас было четверо. Саша Штаден, у нас он учился тоже, потом он был режиссёром на «Ленфиль­ ме», Аркаша Кацман, Ира Сергеева и я — мы были в первой лодке, мальчики гребли вдвоём, а мы вычерпывали воду, потому что лодка была дырявая. Мы приезжали в колхозы, и нам говорили: «Вот давай­ те берите свинью. И идите на концерт». Шли и играли. Когда Юрка пел, баб выносили, плач стоял до последнего ряда, когда он пел «Тём­ ную ночь».

— За еду работали?

— За еду. Приехали мы все размордевшие и со жратвой.

— Сколько же вы так путешествовали? Месяц?

— Полтора месяца мы так путешествовали. И потом, когда мы при­ ехали в Томск, уже на следующий год нас перевели в Новосибирск, где был Театр имени Пушкина. Мы были уже на третьем курсе, и нас воз­ главил Леонид Сергеевич Вивьен. Твой папа там был...

— А он и набирал вас, Вивьен?

— Нет. Я поступала к Макарьеву, но ТЮЗ уехал, и мы остались бесхозными. Потом руководил Николай Евгеньевич Серебряков...

— То есть вы должны были тюзовской артисткой быть, да?

— Да, да. А в Новосибирске все артисты были Театра Пушкина. И мы начали заниматься. Занятия проходили в оперном театре Новоси­ бирска. Нас поселили в общежитии, и всё уже было сделано на широ­ кую ногу. Это уже был конец сорок третьего, начало сорок четвертого года. И потом в Ленинград вернулся театр, а следом вернулся и Теат­ ральный институт. Причем я вернулась раньше, потому что я там име­ ла глупость выйти замуж. Я приехала с Театром Пушкина осенью, а институт немножко позже. Мы сдавали экзамены и заканчивали зимой сорок пятого года. Мы сдали экзамены, и весь курс взяли в Тагил, а нас троих — Кульбуша, меня и Иру Сергееву взял Вивьен в Пушкин­ ский театр. Вот так закончилось наше дело.

ОТ АВТОРА Осень 1995 года Эта дата — 10 февраля 1995 года — осталась в рапорте помрежа Нины Цинкобуровой как последняя явка Стржельчика на выпуске спек­ такля «Макбет».

Итак, в замке Макбета застолье.

«Болевая точка» сцены — передача короны принцу.

На переднем плане Дункан, потрясённый предательством Кавдо­ ра.

Тихий вздох Стржельчика и не шёпот даже, а шелест: «Ведь чело­ веку этому я верил неограниченно...» Стржельчик, всегда репетирующий отчетливо и громко, в голос, — и вдруг невнятно, как бы про себя проговаривающий слова, не роль даже, а текст?! Стоял освещённый и как-то нервно поёживался...

На третьем плане, сзади, в полумраке — охрана короля, «служба безопасности». Это студенты, это их первый выход на сцену, они учат­ ся всего полгода, но это не массовка в дурном её понимании — каждый из них виден как на ладони. Они преодолевают дрожь в коленях и не­ одолимое желание взглянуть во мрак и бездну зрительного зала, это первые шаги в борьбе со страхом за постижение свободы, той самой свободы, которой так блистательно владел, так упоительно распоря­ жался Мастер, начинавший здесь же.

Стржельчик идёт к авансцене... Пауза. То ли играет, то ли...

— Я забыл. Я не помню.

Пауза.

— Пора уходить, друзья мои... всё... пора... Не помню.

Совсем недавно подобное произошло с ним на «Пылком влюблён­ ном», но только страшнее — на вечернем спектакле, не на репетиции.

Потом это повторится ещё раз... На сцене только двое. Он и она. Стриж и Алиса. Владислав Игнатьевич и Алиса Бруновна. Он пережил непре­ одолимый страх, она — катастрофу. Только артисты могут понять это состояние Беды, когда не понимаешь — что дальше. Бог и величайшее мастерство, горький опыт и мужество помогли им испить эту чашу тогда.

А теперь...

Чхеидзе из зала:

— Владислав Игнатьевич, не волнуйтесь! Ничего страшного!.. Да­ вайте с начала... с отхода от стола... Откуда хотите, Владислав Игнать­ евич! Давайте со входа!

Стржельчик молчит. Он не может говорить. И он сказал всё.

— Давайте прервёмся, и после перерыва... Перерыв!

За эти полтора года мы видели, как прощался со сценой перед тяжё­ лой операцией Евгений Лебедев. Финал «Вишнёвого сада». Репетиция прогон. Посередине пустой сцены БДТ, перед опустившейся громадой деревянной стены, как в заколоченном ящике, на полу лежал обесси­ ленный актёр и тихо прощал «всем и вся»... Все, кто был свободен, либо стояли в кулисах, либо сидели в зале и сдерживали себя, как мог­ ли, чтобы не обострять ситуацию и не подчеркивать трагичность мо­ мента в глазах самого Лебедева. Но он-то, как это ни грустно, болел давно и часто, и болезни эти, и несчастья, и «нескладушки» одолевали его не первый год и с разных сторон. Неожиданности в этом не было.

А здесь?! Ну, забывает человек текст, ну, с кем не случается?! Да что говорить! Николай Николаевич Трофимов, дай бог ему здоровья, все свои роли знал и знает хорошо если наполовину, всё остальное — блестящая импровизация на заданную тему, так всеми нами любимая и оберегаемая!

Трагичность момента осознана была не сразу. Пробовали даже шу­ тить — дескать, перегрелся в Израиле, на библейской жаре перетанце­ вал в «Старомодной комедии». Этим не попрекали, скорее слегка за­ видовали его творческой расторопности, неленивости и умению «сде­ лать дело». Но тем не менее судили да рядили: надломился на строи­ тельстве дачи, на бурлацкой лямке в СТД, на «Призраках» и концертах.

И даже вспоминали Вадима Медведева — на кой хрен тот попёрся с «Ханумой» в Индию, когда уже прихватывало сердце, и там ещё ша­ тался по жаре, когда надо было лежать, лежать и лежать! Медведеву и Стржельчику лежать?! Побойтесь бога, господа! Лежать для них озна­ чало — к о н е ц...

Даже в болезни судьба его выбрала крайность. Всегда полный сил и энергии, он позволял и себе, и другим наслаждаться чрезмерностью своих творений...

Операция была на мозге.

ИЗ ЗАПИСЕЙ АВТОРА 14 апреля 1995 года.

Нейрохирургический институт имени А.Л.Поленова.

После операции Долго сидели с Богачёвым в закутке, в аптечном кабинете, где нас любезно приютили. Сразу в зону реанимации попасть оказалось труд­ ным делом. Дожидались и возможности, и «сталкера».

Наконец тронулись... Наверх... Через отделение, через лежащих пря­ мо вдоль стен по проходу, неподвижно и безнадёжно — во всяком слу­ чае, так кажется быстро идущим мимо, попавшим в эту коридорную боль по случаю. Идём. Через боковую лестницу ещё этаж... Наверх.

Упираемся в конце концов в стеклянную перегородку. Дают по халату и говорят: «Не пугайтесь».

По отсекам направо и налево лежат страдальцы.

В правом крайнем, насколько возможно отгороженный, артист Стржельчик.

То, что мы увидели, — страшно. Да и чего мы ожидали? Узнать его можно было с трудом. Лежал измученный «блокадный» старик. Нам уже сказали, что он шевельнул рукой, ногой, слышит, видит, понима­ ет, угол рта уже не так опущен;

от него только что ушёл логопед, вот вот придёт массажист;

ему нужны магнитные плёнки с записью русских, понятных и любимых им песен, чтобы заново учиться складывать мыс­ ли и слова. С ним надо говорить и говорить — общаться!

А мы дар речи потеряли.

Из забинтованной головы горит один глаз, который видит всё на­ сквозь. Другой смотрит, по сравнению с ним, «неотчетливо».

Прикладываемся к щеке...

Здороваюсь каким-то неестественно бодрым голосом. Петрович тоже пролепетал странно высоко: «Ах, старичок, старичок ты наш! Ну как?» Что «как»? А он насквозь смотрит, просто буравит взглядом — ему это нужно, смотреть так. И можно. А нам?! Что говорить-то?!

— Юбилеи справили, Владислав Игнатьевич... Можете поздравить.

Отстрелялись! Тридцатого у Андрея день рождения был, ну а на следу­ ющий день, после «Коварства» — банкет. Гуляли за всё сразу — и моё рождение, и его. Вместе! Народу много пришло... за сто человек...

— Да, хорошо... Все довольны... Всего хватило...

— Да... погуляли...

— Говорите, говорите, ребята — ему полезно! Ему рефлексы надо восстановить. Он всё понимает!

— Ага! Погуляли!.. Я тут в воскресенье «Бальзаминова» играл, так мало того, что еле на забор залез, так у гамака забыл, как сваху зовут...

ну, Волкову Олю... Помню, что Оля, а как по роли? Вылетело, и всё!

Так до конца акта всё и бубнил: ну, ты... ну, ты, ты..., тык-шык-мык...

А кто? Лёжа в гамаке, Усатову спросил: кто Волкова? Так она глаза вытаращила и шепчет, что сама не помнит... Вот только когда в фина­ ле стала сваха шампанским поливать — а это уже без меня, — тогда Ниночка и крикнула, сколько сил хватило: «Акулина Гавриловна!» Осе­ нило её, «автомат» сработал, хотя самой-то ей уже и незачем было. Да уж занавес опускался... и мне всё равно поздно... Вот.

Один глаз глядел из бинтов по-прежнему с непониманием, а другой по-прежнему сверлил, и какое впечатление произвёл на него этот бред, одному богу известно. Сам-то Мастер на сцене ответственен был и не мог себе позволить такого состояния, да и другим не давал спуску — во всяком случае, баек на этот счёт о нём не водилось.

Выручил Богачёв, заговорил о «Макбете» — о премьере, зрителях.

А я опять добавил некстати:

— Да чего там! Осенью уже играть будете!.. Костюм есть!

Глаз его блеснул, и голова чуть отвернулась в сторону. Он так и не произнёс ни звука. Потом стал шарить левой рукой по постели...

— Ну, вы идите, ребята, идите...

Закрыв стеклянную дверь, не глядя, сбросили халаты. Вышли на боковую больничную лестницу. Там было пусто. Только на подокон­ нике одиноко лежал окурок. Отвернулись друг от друга и заплакали.

Почти в голос... Не стесняясь. Так прошло минуты две... Постояли и пошли вниз. Вниз.

ИЗ БЕСЕДЫ С ВАЛЕНТИНОЙ КОВЕЛЬ 10 октября 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — А как вы оказались в БДТ?

— Первого февраля сорок шестого года я была зачислена в Пуш­ кинский театр. Вот в этом году пятьдесят лет как я на сцене. Там я проработала двадцать лет, и в шестьдесят шестом мы с Медведевым, тогда уже моим мужем, попросились — никто нас не приглашал — к Товстоногову, и он нас взял...

— А почему? Вивьен ещё жив был?

— Вивьен уже, надо сказать, был так плох, что лежал в больнице.

Во время нашего перехода он и умер. Театру уже было трудно. Но дело не в этом. Я ни одного плохого слова про Вивьена сказать не могу, но уж очень поразил нас Товстоногов. Мы с Вадимом ходили к нему и смотрели спектакли...

— Какой его спектакль первый вы здесь увидели? Какой поразил вас?

— «Варвары»... вот не помню, в какой последовательности... увиде­ ли «Божественную комедию», «Четвёртый», «Мещане». «Мещане» со­ вершенно добили нас, уже совершенно. И мы просто попросились.

— Заболели театром?

— Заболели театром, заболели этим человеком. И он нас взял. И в этом театре я проработала тридцать лет.

И вот, возвращаясь к Славе, хочу сказать: о, спешите жить! Он всег­ да спешил жить, Слава. Он брал от жизни максимум. Не знаю, повли­ яло ли это на его болезнь, но он всё делал, он везде успевал и находил в этом радость и удовольствие от жизни. На него было всегда приятно смотреть, потому что от него исходило жизнелюбие. Он радовался все­ му и всегда — это большое достоинство человека. Я никогда не видела его удручённым. Ну, были какие-то там в театре дела, его тревожащие, но во всяком случае, я не видела его в унынии. Этого греха за ним не водилось. Его улыбка, его жизнелюбие, его страсть к жизни всегда были с ним. Вот это его отличало от других. С первого, того самого момен­ та нашей встречи в общежитии я запомнила его отношение к жизни и его брызжущую через край радость жизни.

— И до БДТ, пока вы не перешли туда, вы, наверное, практически только так — «здрасьте-здрасьте», да?

— Да. Ну, мы приходили в театр... В театре были плохие дела, у них не очень хорошие сборы были. И только когда пришёл Гога... он всё перевернул... Ну, встречались — встречались в Доме актёра. Я помню, когда он ещё находился на углу Невского и Садовой, вот там, где Театр Деммени сейчас. Там были наши очень хорошие дни, там были капус­ тники. И как сейчас, помню, молодой Слава и молодая Люда Шувало­ ва... Она была очень интересная, красивая, с большим чёрным бантом сзади... Они всегда ходили на наши капустники...

— Бант на голове сзади?

— Да-да-да. Вот такой бант здесь! И она красивая. И вот они ра­ достные, довольные сидят на этих капустниках. Несмотря на то, что тесно было в этом доме, там была такая удивительная атмосфера, что до сих пор её вспоминаю, сейчас это сильно утеряно. Это не то, что, знаешь, начинается: наше время, ваше время... — нет, но я помню очень хорошо, как ходили актёры туда после спектакля, мы были завсегдата­ ями этого дома. Мы не думали пойти ни в Дом кино, ни в Дом ком­ позиторов, никуда, а именно в свой дом шли. Театры между собой общались, чего нет сейчас, нет общения совсем. Ну, встретишься там где-нибудь на озвучании или юбилее, а ещё чаще на похоронах все встречаемся. А там встречались, и со Славой тоже, всегда потом оста­ вались и садились за столик. Тогда тоже было трудно, тогда было у нас у всех мало денег, мало, мало, мало. Тогда ещё не все бэдэтэвцы жили в отдельных квартирах. Паша Луспекаев в общежитии жил, и Лавров с Николаевой жили в общежитии, потом уж они пристроились, а так они все были не больно какими зажиточными. Богатым никого не назовёшь, понимаешь? Вот что тогда было. И что сейчас!? Сейчас я не знаю даже...

Что, кончилась плёнка?

— Нет-нет.

— Сейчас какая-то жажда накопления, что ли? Может, это с года­ ми приходит? Хрен его знает, я не знаю. Но тогда особенной жажды такой не было. Не было этого. Ну, жили и жили. Но мы все общались, мы встречались и редко от кого услышишь: «Я не могу, потому что мне надо то-то и то-то...» Ну ладно, это уже мои домыслы... А когда мы пришли в театр, Георгий Александрович вызвал нас с Вадимом в ка­ бинет и... ну, это уже совсем другая история...

— Нет-нет, это интересно. Мне как раз это и нужно. Когда это было, какого числа, помните?

— Число не помню.

— А месяц?

— Месяц? Это была весна шестьдесят шестого года.

ИЗ БЕСЕДЫ С ОЛЕГОМ БАСИЛАШВИЛИ 7 мая 1996 года.

БДТ. Гримуборная № Четырнадцатая гримёрка — моя, то есть наша.

Как входишь, в глубине налево, — мой грими­ ровальный стол. Направо — Геннадия Богачёва.

Несколько лет назад стоял ещё один стол — Юрия Демича, и лицо его до сих пор видится мне иногда отражением из его зеркала в моё — столы-то были напротив...

Сегодня, сейчас, в высоком вертящемся темно красном кресле, пододвинутом к моему низко­ му, словно распластанному на полу и болотно­ го цвета, сидит народный артист всего Советского Союза Олег Баси­ лашвили, и лицо его тоже отражается невольно в этом зеркале... Он смотрит на меня. Рука пододвигает к себе красную пепельницу. Глаза вспоминают...

— Сколько раз вы у него были?

— Где?

— С тех пор, как он заболел. В больнице, клинике, «Дюнах»?

— Раза три-четыре. Первый раз в Военно-медицинской академии на набережной Невы, где он лежал в нейрохирургии. Огромная, отделанная кафелем комната... Когда я пришёл, он спал. Гайдар позвал меня к себе и сказал: «Я вас сейчас не могу пропустить... Вы знаете, пока ему тяже­ ло... Спит, и пусть спит. Любое волнение для него опасно».

— Это до операции?

— Да. Я ему передал письмо. Там нарисовал цветы, ерунду какую то написал — бодрое такое письмо: был у тебя, но не пропустили, к сожалению... Через несколько дней снова пришёл. Уже пропустили.

Лежал он в той же кафельной реанимации... ни одного больного рядом, хотя стояло ещё несколько кроватей. Он лежал один. Он спал, но ког­ да я вошёл — открыл глаза, узнал меня. Обрадовался очень. Стал спра­ шивать: как, что?

— Чем же интересовался? Это существенно.

— Я был в таком состоянии напряжения, чтобы не выдать ему свое­ го волнения...

— А диагноз уже был поставлен?

— Был известен. И я, видимо, все усилия затратил на то, чтобы говорить с ним как обычно... И мы с ним говорили, а смысла сказан­ ного и о чём — точно не вспомню. Что-то о театре, по-моему, о репе тициях «Села Степанчикова»... В основном говорил я, старался, чтобы он говорил поменьше, тем более, что он уже чуть-чуть начинал споты­ каться в речи. Меня насторожило, когда он сказал: «Меня хотят пере­ вести в какую-то другую клинику» — и назвал адрес этой клиники. Я знал другой адрес, но он произносил своё, понимая, что говорит не то и что настоящий адрес ему не выговорить. Одно слово не выговорить!

Его остановило одно слово! Я это заметил, поэтому тему снял, стал говорить о чём-то другом, о Фоме Опискине, о Ростаневе и так далее.

Что мы с ним ещё о-го-го! Что когда выйдет, мы с ним пойдём... гулять будем!

Говорили мы минут десять-пятнадцать от силы. Потом пришла группа врачей. Я попрощался с ним, сказал: «Увидимся скоро!» — и ушёл.

Мне кажется сейчас, что говорили обыкновенно — о театре, о се­ мье... Во всяком случае, я вёл себя так, будто ничего особенного нет — ну лежит в больнице, ну завтра выйдет... Потом я попал к нему, когда он лежал уже в другой больнице, в двухкомнатной палате, где-то на окраине Петербурга, на севере...

— Это 122-я медсанчасть.

— Да-да... Я тогда приехал к нему... Опять не помню, когда... По­ нимаешь, одновременно с этой трагедией происходила другая — умирал мой друг... погибал от рака... Так вот, приехал, а он говорил уже толь­ ко одно: «Да-да-да-да-да-да-да». И только иногда прорывались отдель­ ные слова. После визита он даже проводил меня до лифта. По-моему, я был тогда вместе с Фрейндлих...

— Говорили о чём?

— О театре, о погоде... Создавали иллюзию нормальной жизни, обычного недомогания или осложнения после гриппа. Причём я взял на себя роль весельчака и балагура, который без остановки о чём-то говорит, острит и его не остановить. Чтобы он поменьше разговаривал и не чувствовал себя ущербно.

— А по глазам вы могли понять, что он чувствовал на самом деле?

— Было ощущение какой-то тяжести в его глазах... Трагизм в гла­ зах — вот что было! Похоже, он чувствовал: с ним что-то происходит, тогда он начинал своё безумное «да-да, да-да, да-да!» Пытался что-то сказать Люле. Его раздражало, что она якобы не тот порошок даёт...

Вот тут-то как раз и встал вопрос об операции. Точнее — операция или экстрасенс?! Я ничего не понимаю и мало верю в возможности экстрасенсивного лечения, тем более, если это опухоль. Но ведь были сомнения. Дескать, это своеобразный инсульт, который так подейство­ вал, и прочее. Мало ли чем чёрт не шутит?! Решил я поэтому, по про­ сьбе Люли Шуваловой, достать знаменитого Коновалова, который со­ вершенно недоступен...

— Как его зовут?

— Сергей Сергеевич. Все говорят одно: недоступен. Но что делать?

Нет таких крепостей... Надо достать. Адрес его не известен. Как к нему пробраться, тоже не известно. Я мобилизовал все свои силы и через Илью Рахлина, а он ещё через кого-то, достал, наконец, адрес, который, кстати сказать, он опять недавно поменял. Телефона нет. Поехал домой.

Вошёл в парадную. Нажал кнопку звонка. Дверь открыла женщина. Я ей всё объяснил.

— Не входя в квартиру?

— Не входя. Клянусь вам, сказал, что не использую знание вашего адреса вам в ущерб и никто, кроме вышеназванной фамилии, не будет врачеваться у Коновалова в связи с этим моим визитом. Но ситуация со Стржельчиком критическая, есть страшные подозрения, и мы просим помощи.

— Как она выглядела, та женщина, как восприняла?

— Не помню. Не помню даже, как выглядел Коновалов. Выпало из памяти. Как я сказал уже, с моим другом происходила тогда своя страш­ ная история, и всё смешалось... «Его сейчас нет, — сказала женщи­ на, — если бы вы приехали, допустим, через два часа...» — Это в центре города?

— Сравнительно... Прихожу через два часа. Встречаю Коновалова.

Объясняю ему всё. «Можете ли вы как-нибудь воздействовать?» И поклялся, что это в первый и последний раз, такое вторжение. Он говорит: «Умоляю, не давайте никому адрес, я и переехал-то только потому, что на той квартире вокруг дома была толпа страждущих лю­ дей. Я хочу помочь, но всем не могу». На следующий день я посадил его в машину, и мы поехали к Стрижу. Он с ним поговорил, потом попросил всех выйти. Стояли в коридоре, что-то говорили, курили.

Сколько прошло времени, трудно было понять, может быть, час. На­ конец Коновалов вышел и пригласил нас к нему. Коновалов был мок­ рый и красного цвета, как после бега. Владик лежал. И на моих гла­ зах его парализованные рука и нога стали немного двигаться. Сергей Сергеевич сказал: «Я ещё должен с ним поработать. До тех пор, пока не приду к выводу, к окончательному диагнозу. Если это рак, то я работать не буду. Если что-то другое, буду продолжать». На этом мы расстались. Я отвёз его домой. Таких сеансов было ещё два или три, и Людмила Павловна отказалась от них. Её убедили в том, что это раковая опухоль.

Потом я и сам залёг в больницу с сердцем. Стрижа увидел уже в «Дюнах», после операции и, как сейчас помню, опять-таки был нацелен на то, чтобы создать видимость обычного визита... Даже не помню, была у него забинтована голова или нет.

— В «Дюнах» повязки уже не было.

— Наверное. Мы привезли фрукты, сладкое, сметану... Он любил сметану с овощами... Ананас привезли. Посидели недолго... Да, всего полчаса. Я понял, что он устал.

Духота была страшная. Окна были занавешены, чтобы попадало меньше прямого солнца... Он так обрадовался, что я приехал — я был с женой, — обрадовался именно мне. Он никогда так не радовался, когда мы общались с ним, скажем, в гримёрке или при других встре­ чах. Тогда, в «Дюнах», у него было какое-то детское желание, чтобы я сидел с ним рядом. Он взял мою руку, вот так вот поглаживал, и я запомнил глаза — благодарные и понимающие. Так мы и сидели. То есть сидел я, а он лежал... В такие мгновения — у меня на руках уми­ рали и мать, и отец — запоминаются только какие-то отрывочные видения.

— Прежнего испуга в глазах уже не было?

— Нет, не было. Потом я пересел в кресло, а Люля сказала мне:

«Ты же видишь, он хочет, чтобы ты сидел рядом. Подойди, подойди.

Сядь...» Он очень хотел именно такой, физической близости —держать­ ся за руку.

— Как выглядела палата?

— На две кровати. Ничего особенного. Телевизор какой-то стоял.

Стол, заставленный какими-то баночками, лекарствами. Мы купили ему цветы, и там ещё стояли цветы.

— А какие купили?

— Абсолютно не помню. Этого не помню... Я помню, когда уми­ рала моя мать, на подоконник сел совершенно белый голубь, белый как снег, и чёрный глаз, и смотрит...

— В этот момент?

— Да. Потом пришли врачи, и мне дали стакан с валерьянкой и ещё какого-то снотворного. Я это выпил — и «срубился». Упал... Галя будит меня: «Ирина Сергеевна умирает, проснись!» — «Чего?! Умира­ ет?!» И опять вырубился. Потом пересилил себя — и понял.

...В гримёрную за номером четырнадцать начинают долетать по ра­ дио звуки со сцены. Декорации уже стоят. Последние удары молотком.

Переговариваются осветители. Просят подмести сцену.

Сегодня в БДТ дают «На всякого мудреца довольно простоты».

Сегодня Владислав Стржельчик не выйдет на подмостки в роли важного господина Ивана Ивановича Городулина, и Софья Игнатьевна Турусина, богатая вдова, не встретит его: «Очень рада вас видеть. Не стыдно вам! Что вы пропали?» И Иван Иванович не ответит ей: «Дела, дела. То обеды, то вот железную дорогу открывали...» Олегу Валериановичу идти на грим: он сегодня по-прежнему Нил Федосеевич Мамаев, богатый барин. Мы договорились с ним встре­ титься в антракте и продолжить беседу уже в его гримёрке.

Я остаюсь один. На стене, по правую руку от зеркала, висит порт­ рет Стржельчика. Он чуть улыбается и не преследует меня глазами.

ИЗ БЕСЕДЫ С ВАЛЕНТИНОЙ КОВЕЛЬ 10 октября 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Когда пришли в театр, Георгий Александрович сказал Вадиму:

«У меня в „Варварах" играет артист, хорошо играет, но я хочу немнож­ ко по-другому решить эту роль». И Вадим: «Кого вы хотите заме­ нить?» — «Луспекаева». — «Георгий Александрович, мне так не сыграть!

Вы уж простите, но мне не сыграть так... дайте что-нибудь другое, при каком-нибудь новом распределении... Извините...» Вадя долго извинял­ ся, но отказался наотрез.

— Нашёл выход.

-Да.

И мне предложил, но в другом спектакле, в «Горе от ума». «Меня, — говорит, — не устраивает актриса. Хотелось бы, чтобы вы сыграли эту роль». Я взмолилась: «Георгий Александрович, очень вас прошу — не надо, не хочу начинать в театре с того, чтобы кого-то заменять». Я в Александринке по этой части натерпелась выше башки.

— А почему он Луспекаева-то хотел заменить?

— Не знаю. Видно, хотел, чтобы он был как-то...

— Благородней что ли?

— Как-то интеллигентней что ли... «Хочу, чтобы он был другой!» — и всё.

— Ну, понятно...

— Вот в «Варварах» мы Стржельчика-то и увидели... Этот шикарный его диалог с Дорониной, когда он объясняется ей в любви и она: «Вы старый!» и трогает его лысину... Это было незабываемое впечатление.

Потом Георгий Александрович взял к постановке «Традиционный сбор» — первый спектакль, который мы со Славой играли вместе. Оль­ хина играла, Люся Макарова, Гриша Гай. Вадиму он дал центральную роль и всё время кричал ему из зала: «Перестаньте улыбаться! Где вам нечего делать, вы начинаете улыбаться. Прекратите это!» Очень Вадим тогда переживал... А Слава играл великолепно.

Он играл маленькие, большие и средние роли, но никто никогда не мог сказать, что он играл плохо. Могли сказать: подходит — не под­ ходит к этой роли, но опять же всегда и во всём он находил своё, делал роль по-своему...

Самое интересное время было время «Цены». Режиссёр — Роза Си­ рота, постановщик — Товстоногов. Слава сначала расстраивался. Он ещё молодой, а надо старика играть. Как он это делать будет и почему он? Я играла Эстер, Юрский — Вика, и Вадим играл... Господи, брата...

как его? Сейчас вспомню... Уолтер!

Работали мы с Сиротой очень много. И вот приходил Гога. И хотя мы много репетировали до него, и Роза давала артистам сверхмного, он делал ряд мазков, как Айвазовский кистью у своих учеников. Эти мазки и делали спектакль товстоноговским... И попробуй докажи, что этот спектакль «не кисти Айвазовского»! Мазки-то были решающими, у него на это был огромный талант. Я ведь только потом поняла, что он говорил нам очень простые вещи... И потом на «Истории лошади» тоже. Когда мы оставались вчетвером, одни артисты, только и шеп­ тали: «Господи, как мы до этого не додумались, ведь это так просто!» Это просто и было его талантом. «Слава, — он говорил, — я не хочу, чтобы Соломон был местечковый еврей, не надо „Одессы". Это мудрый еврей. Для меня это самое важное! Только не теряйте при этом юмора, там его очень много. Он должен присутствовать». Гога всегда ценил в актёре, когда комедия идёт рядом с трагедией. Он напоминал нам, что в жизни смех и слёзы всё время идут рядом. Так Слава и ста­ рался играть.

— А как Сирота работала?

— Блистательно!.. По линии разработки внутренней жизни обра­ за.

— А Гога этим не владел?

— Владел, владел, но он давал направление, и он знал, что она дальше раскопает, доделает. Он ей доверял.

— А она настаивала на чём-нибудь своём?

— Она не настаивала... она...

— Я хочу знать — как? В чём заключалась работа?

— Она часто говорила: «Поверни голову туда и подумай об этом...» Или: «Наклони сюда и подумай сейчас: „Никогда! Никогда, никогда!"».

А Гога строил крупные мизансцены, крупные решения.

Сейчас Виктюка ругают, что он берётся за всё в спектакле — и за голову, и за ноги, и за руки только потому, что актёры не могут точно выполнить это или заполнить смыслом...

— У кого? У Виктюка?

— У Виктюка. «Вот я прошу сделать так... только очень точно, точ ненько... вот так голову повернуть! И понять, что ты сейчас её убьёшь...

Но она не должна видеть! Зритель должен видеть, что он поворачивает голову и что он х о ч е т её сейчас убить... Если зритель не видит, получается плохой балет! Формализм... форма голая, понимаешь?..» Мы в «Истории лошади» дошли до этого сами.

Виктюк говорит: «Кто-то спросил: почему висит этот парень, там, на стене? Отвечаю. Потому что мы все в подвешенном состоянии. Кто то понимает это, а кто-то и не понимает: все в подвешенном, и он в подвешенном состоянии. Пусть висит. Он не знает, что делать. Он не знает, убивать сейчас мать или не убивать...» Другое дело, что парень не вытянул, а задавалось зрителю распознать всё именно через это. Че­ рез внутренний монолог, но в таком состоянии.

Вот Гога и Сирота так и решали главные вещи — через внутреннюю речь. Она была прекрасным педагогом, а он ещё и гениальным режис­ сёром. К сожалению, она не была постановщиком. Она это делать не умела. И ей было очень трудно признаться в этом самой себе.

У меня было очень трудное место во втором акте, во время диало­ га двух братьев, — я должна была смотреть на них со стороны... Она требовала, чтобы я ни минуты не была отсутствующей в этом их диа­ логе. Она не заставляла меня выражать моё присутствие мимикой или жестом, но она желала видеть и понимать, что я воспринимаю каждое их слово, что я принимаю то одну сторону, то другую... Однажды какая то женщина-режиссёр смотрела наш спектакль и после него сказала мне: «Вы очень хорошо слушаете их во втором акте». Для меня это была большая награда!.. Этого добивалась только Сирота. Много влиял и Сергей, но...

— Юрский?

— Да, но Славка играл первым номером, и все это понимали.

Стржельчик сыграл того мудрого еврея, которого и просил сыграть Гога, — он прожил жизнь, он пришёл сюда не для того чтобы заработать деньги, он пришёл ещё раз убедиться в том, прав ли он, познавая лю­ дей, или не прав...

Когда Слава в конце оставался один, и мы понимали, и он понимал, что он прав, что люди до конца будут грызться и два брата не прими­ рятся, два брата, которые любят друг друга... А могли бы жить в мире...

— Стржельчик сразу «схватил» роль?

— Может быть и сразу. Но Гога всё время говорил: «Убираем это...

очень лёгкий акцент!» А ведь трудно сделать лёгкий акцент. «Пастель­ но-пастельно, чтобы не было акцента! И не забывайте, что вы хоти­ те!..» (Товстоногов всегда просил: легче! Но, господи, как это тяжело!

Только ходивший по сцене человек понимает это. Как легко станови­ лось, когда ты слышал это почти тихое «да». И как невыносимо мутор­ но было его резкое или усталое «нет», тяжёлое «нет»).

— Так же, как он требовал от нас в «Хануме»: «Не надо анекдотов!

Как их грузин рассказывает — не надо! Я грузин тоже, но говорю без акцента... Мне нужна мелодия»... Когда Гога говорил Стржельчику, тот сразу «хватал» и выполнял. По этому можно судить о степени талан­ та...

— А как повлиял Юрский? Вы о нём упомянули.

— У него есть режиссёрские способности. Все мы это знали и зна­ ем. Он хорошо поставил «Фарятьева», и если бы сам там не играл, было бы ещё лучше... Да... Так он много мизансцен предложил в «Цене», с чем Гога и Сирота согласились. Он хорошо в этом разбирался.

По-своему и очень хорошо играл эту же роль Басилашвили. Мне, откровенно, с ним даже удобнее было играть. Это, конечно, «тридцать восьмое дело»... но всё-таки мы старше стали... А мизансцены были сделаны для молодых. Когда была молодой и Юрский на меня ложил­ ся, так это ничего выглядело. А уж возобновлять стали, так мы приду­ мали с Басом: как ложится на меня, так начинает кашлять, и я начинаю кашлять, и уж не до «этого», ни у того, ни у другого, и обоих радикулит схватил... Публика от этого всегда получала удовольствие и весели­ лась...

— А как Волков играл?

— Мне кажется, ему не удалась эта роль, но не будем об этом. Ему сейчас очень плохо, очень плохо... Он думал, что играл гениально. Пос­ ле спектакля Юрский бросил шпагу и перчатку и сказал: «Больше я с ним играть не буду». Это было в Тбилиси.

— Следующий был Ивченко?

— Да... Медленно очень играл и останавливал действие. Мы даже с ним ругались. У спектакля ведь есть уже форма, уже всё выстроено.

И надо делать так, а не иначе. И Волков, и Ивченко всё хотели сделать по-своему.

— А что же в этом плохого?

— Другой спектакль. Гога должен был сам с ними поставить другой спектакль! И Слава, и Люда Шувалова как режиссёр, который вводил их, знали это и боролись, как могли, придерживаясь главного пожела­ ния Артура Миллера: не должно быть отрицательного брата и положи­ тельного брата, но в финале публика должна знать, кто прав.

Ивченко — талантливый человек, но в отсутствие Гоги какие-то вещи нам было просто неудобно говорить, потому что рассудить нас мог только Товстоногов. (Валентина Павловна закурила.) «Хануму» ре­ петировали легко, свободно и спокойно. Вот бывает такое! Нам она сразу далась. Гога на репетициях вспоминал часто случаи из своей гру­ зинско-тбилисской жизни... Сам захотел прочесть стихи и записал на плёнку: «Только я глаза закрою, предо мною ты стоишь...» Когда его записывали, у него был такой восторг! Весь светился! Он так готовил­ ся к этому... Все артисты, и Слава в том числе, были уверены к пре­ мьере, что спектакль получится и зритель примет.

— Это не так часто бывает...

— Не часто, а тут — как будет? что будет? — вопросов не было. И мы тогда освоили много важных мелочей, особенно в пластике. Поэ­ тому восстановить его практически невозможно. И Слава там себе всё придумывал сам. И детали костюма — очень смешную фесочку, и грим...

Очень он был трогательный и смешной.

ИЗ БЕСЕДЫ С ТАМАРОЙ ИВАНОВОЙ 15 июня 1996 года.

БД Т. Гримуборная № Тамара сидит у меня в гримёрке. Достаю маг­ нитофон.

— Ой! Не надо! Не надо...

— Почему такое восприятие? Ты же вольна ска­ зать, что хочешь... Можем и без магнитофона...

Ты давно работаешь в театре?

— Почти тридцать лет.

— Помнишь месяц, когда пришла?

— Да. Первого июля.

— На какой спектакль попала сразу?

— Сразу попала в отпуск.

— На каком спектакле начала работать?

— Первый год вообще работала в дирекции машинисткой, но и до прихода все спектакли смотрела... Потом рожала. Потом декретный отпуск.

— Так когда же ты села за пульт?

— Года через три...

— Значит, в окошке радиоложи ты появилась в году семьдесят пер­ вом. Каким же виделся Стржельчик из этого окошка на спектакле и до спектакля? Он же приходил в театр задолго до...

— Всегда приходил здороваться, целовал ручки. Спрашивал: «Как жизнь? Как дела? Как дела, солнышко?» «Солнце моё» — это всегда.

Если только после отпуска пришли, спрашивал, ходила ли я за гриба­ ми. Я рассказывала, сколько мы грибов собрали и насолили. Он при­ ходил в восторг и говорил: «Я тоже пойду, тоже пойду!» Я всегда чувс­ твовала, что он ко мне хорошо относится.

— Почему? С этим связан какой-нибудь добрый поступок?

— Да... Нет, я никогда ничего не просила. Но я часто болела вос­ палением легких и кашляла из радиоложи. Наверное, на сцене было слышно иногда. Он приходил и спрашивал: «Солнышко, это ты каш­ ляешь? Ой, бедненькая, тебе лечиться надо!» Он был красивый и та­ лантливый. А я всегда была влюблена в этот театр. Я пришла именно в него. Я уже много знала о Товстоногове... А Стржельчик был очень обаятельный. Всё, что он делал на сцене, мне очень нравилось.

— А что больше? Какая роль?

— Многие. Безмерно любила, как он играл Баумана в «Третьей страже»... «Три сестры» помню. Стояла я в паузе, курила, и Владислав Игнатьевич поднимается по лестнице после своей очередной сцены в свою гримуборную... Он шёл по лестнице, и у него текли слёзы... Я смотрела все спектакли «Три сестры»... Помню ввод в «Генриха IV».

Юрский заболел, и надо было срочно заменить его. А ввод в театре почти всегда слабее. Но этот был равный. Стржельчик играл по-своему.

Это было потрясающее зрелище!

— Что поразило?

— Это было непохоже. Актёра обычно вгоняют в тот же рисунок, а он... как будто роль была давно уже приготовлена.

— Его нельзя было вогнать в чужое?

— Нет-нет! Это видно и в других ролях.

— Мог только по-своему...

— Да, никого не повторял.

— Из окошка ложи ты его видела когда-нибудь растерянным на сцене? От неожиданности или что-то не клеится на спектакле, на ре­ петиции?

— Нет. Он выходил на сцену и не мог играть «вполноги и вполруки».

Всегда — как в первый и последний раз. Я не могла бы сказать: сегодня Стржельчик лучше играет, а вот сегодня — хуже, сегодня у него настрое­ ние плохое... текст путает... Нет! Разве что незадолго до болезни... На од­ ном из последних спектаклей «Цена», последних — когда я работала, он как раз приехал из Израиля. Болел, и потом пошла «Цена». В финале спектакля он должен запустить играющую пластинку. Должен сделать пуск, поставить иголку на пластинку, и я включаю магнитофон... Сижу на кнопках и жду. Мне только нажать. И что же он делает? Он, такой аккуратный! Который никогда не забудет текст, не перепутает мизансце­ ны, ну ничего на свете!.. Он делает пуск, а иглу не ставит, и я звук не даю, жду, когда поставит. Владислав Игнатьевич убирает пуск... пауза... вклю­ чает пластинку, а иглу опять не ставит. Всё это очень быстро происхо­ дит, какие-то секунды, и для зрителя незаметно. Для них — всё так и надо, тем более что он спиной... Опять включает и делает третью попыт­ ку... а иглу снова не ставит! И я даю музыку, понимая, что он не вспом­ нит. Деваться-то некуда — финал спектакля. Тут же, после поклонов, стою на лестнице и жду. Он идёт. «Ты что?» — «Это я вас хочу спросить:

вы что?!» — «А что, солнышко?» — «А иглу-то кто будет ставить?» — «Ах...

А я?.. Не поставил...» Он так испугался! И я очень расстроилась. Может, это был первый «звоночек»? Ничего подобного с ним раньше не было и не могло произойти.

ИЗ БЕСЕДЫ С ВАЛЕНТИНОЙ КОВЕЛЬ 10 октября 1996 года.

БДТ. Гримуборная № — Насколько я понял, вы не часто с ним вместе играли?

— Я с ним играла «Традиционный сбор», играла «Цену», играла «Хануму». И последнее, что я с ним играла, это «Призраки», где у меня эпизод. И для меня была страшная драма: я не могла забыть... и сейчас помню... даже не роль, даже не наш диалог маленький, я вспоминаю, как мы расходились. Были поставлены Темуром Чхеидзе поклоны, и в конце сам Слава выбегал, и мы с Севой Кузнецовым стояли и смотре­ ли, специально смотрели его выход на поклоны.

— Он один выходил?

— Он не выходил, в том-то и дело, что он не выходил. Он выбе­ гал.

— А вы в кулисах были?

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.