WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |

«г.товстоногов БЕСЕДЫ С КОЛЛЕГАМИ (Попытка осмысления режиссерского опыта) Москва, СТД РСФСР, 1988 Для меня процесс перевоплощения главное чудо и магия театра. ...»

-- [ Страница 8 ] --

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Вы не должны быть не­ вежливы, вы инсценируете глубочайшее погружение в свое дело.

ИВЧЕНКО. Надо найти какое-то нелепейшее занятие.

ТОВСТОНОГОВ. Всем ходом действия так задано появ­ ление Мамаева, так важен для Глумова его приход, что достаточно того, что вы на него не обращаете внима­ ния. В этом неожиданность. (Басилашвили.) Дело не в том, что квартира холостая, а к какому типу привел его слуга. К невоспитанному человеку.

БАСИЛАШВИЛИ. Он получает удовольствие от таких поездок. Ему не нужна квартира. Так же и в лавках.

Он важно спрашивает: «Колбаса есть?» И ничего не покупает. Получает удовольствие. Повод для общения.

ТОВСТОНОГОВ. По существу, вам не нужна квартира, не нужна и колбаса.

БАСИЛАШВИЛИ. «Где гостиная?» — спрашиваю я слугу, как бы извиняясь перед Глумовым. Мол, мы ме­ шаем, а все из-за тебя.

ТОВСТОНОГОВ. Все подчеркнуто логично. Вот человек, слуга, который нуждается в постоянном совете, потому что своего соображения у него не хватает. И мое отли­ чие от остальных в том, что я это понимаю и не теряю терпения, а учу. Это должно быть не в характерности, а в способе мыслить. Этот способ мыслить — благодат­ ная почва для результата. Этот слуга вроде бы разумный человек, но не охватывающий масштаба жизни. (Ивчен­ ко.) Ваша задача не извиняться, а взять на себя — это не он виноват, это я виноват.

13 октября 1984 года.

Первая картина.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Когда Мамаев рассказы­ вает про гимназиста, который не захотел с ним разго­ варивать, вы должны дать понять ему, что вы тоже были таким мальчиком, но вас не останавливал на ули­ це такой «мудрец», как Мамаев, и у вас не было нас­ тавника, о чем вы всю жизнь жалеете.

ИВЧЕНКО. Я тоже был таким легкомысленным — от этого зависит градус моей реакции на рассказ о «бес­ путном» гимназисте.

ТОВСТОНОГОВ. Мамаев говорит: «На опасном пути мальчик», а у вас своя «горестная» тема — мальчик повторяет мой путь. Маска несмышленыша должна под­ купить Мамаева.

ИВЧЕНКО. И куда может привести этот путь?

ТОВСТОНОГОВ. В тюрьму.

БАСИЛАШВИЛИ. А если бы мальчик открылся Мама­ еву, доверился, а не спешил бы домой, то и тюрьмы не было бы.

ТОВСТОНОГОВ. Конечно. И вот Глумов, хотя и не мальчик-гимназист, но жаждет ваших наставлений.

Глумов — режиссер авантюры. Это особенно проявляется в сцене с Манефой. Он все подготовил, все организовал, и на наших глазах подкупает Манефу.

КОВЕЛЬ. Здесь она не фиглярствует.

ТОВСТОНОГОВ. Здесь — дело. Весь «театр» — у Туру­ синой. Но там дали всего десять рублей, а Глумов дает пятнадцать.

ИВЧЕНКО. Он все подсчитывает, записывает расходы.

ТОВСТОНОГОВ. Они ему обременительны, но необхо­ димы. Он сознательно пустился на расходы, которые должны окупиться сторицей.

ИВЧЕНКО. Настроение у него отличное, все идет пре­ красно.

ТОВСТОНОГОВ. Да. Все идет ему навстречу. Курчаев сам дал в руки карикатуру на дядю, она сработала.

Судьба ему благоприятствует. Вместе с расходами он запишет в дневник разговор с дядей, тут он даст волю своему саркастическому перу, литературный дар у него есть! Мы должны увидеть, какое удовольствие Глумов получает от своего дневника. Он наслаждается сатири­ ческим ядом своего дара, который вынужден скрывать.

Глумов вообще много работает. В дальнейшем мы уви­ дим, что он не поленится выучить наизусть трактат Кру­ тицкого. А это адский труд! Азарт игрока в этом образе весьма важен. Ошибся в одной-единственной карте — забыл на столе дневник! Простейшая ошибка. И на Го­ лутвина нельзя было злиться. Это тоже ошибка. Поэтому пьеса и называется «На каждого мудреца довольно простоты». Это социальная пьеса. Все заострено до предела. Вот почему я против салонной комедии, хотя в Малом театре играли именно так, и играли мастерски.

Но мне вспоминается в связи с этой пьесой такой писа­ тель, как Салтыков-Щедрин. Эта комедия стоит особня­ ком в творчестве Островского.

Последнее явление первой картины — поверженный Курчаев. (Ивченко.) Зачем вы уделяете Курчаеву столько внимания? Не надо на него затрачиваться. Тут вам важно понять, как сработала интрига с портретом. Кур чаев для вас уже битая карта, он вышел в тираж. Мы следим за умелым ходом глумовской интриги.

ИВЧЕНКО. Я не рассчитывал, что так быстро все сра­ ботает.

ТОВСТОНОГОВ. Глумов через жалобы и стенания Кур­ чаева угадывает, что произошло на самом деле, и наблю­ дает, а все поняв, выкидывает Курчаева, как ненужную больше вещь. Причем, он пренебрегает тем, что тот начал догадываться о его роли, это уже неважно — Курчаев списан.

ИВЧЕНКО. Я мог бы даже и открыться, но это неваж­ но, Курчаев сам себя уничтожил. Ход его логики — дядя вас выгнал, и правильно сделал, я вас тоже выгоняю.

ТОВСТОНОГОВ. Уходя, Курчаев хочет произнести ог­ ромный гневный монолог, но выдавливает одно слово:

«Прощайте! » Он задыхается от негодования. У Глумова все идет по плану, даже с перевыполнением.

ВОЛКОВА. Одна сцена — каскад событий.

ТОВСТОНОГОВ. Все это — пролог к будущей жизни.

Впереди — прыжок в столицу, в. Петербург! Блиста­ тельная карьера.

Крючкова и Волкова читают сцену Мамаевой и Глумовой из второй картины.

ТОВСТОНОГОВ (Крючковой). Вы так прочитали, что создается впечатление, будто всезнающая дама ментор­ ским тоном поучает безграмотную старуху. А надо вклю­ чать в ее жизнь два важных обстоятельства — перед Мамаевой мать Глумова, которого она видела в театре и который ей очень понравился. И вот теперь — он у нее в доме! Какое удачное совпадение! Какая радость!

Не рациональная логика, а крайнее возбуждение, экзаль­ тация. У Мамаевой, видимо, был большой перерыв по части любовных приключений, а это для нее — главное в жизни. Она говорит, говорит, все с целью взять мать в союзники. Ей интересно все, что говорит Глумова, но только в той части, которая касается отношения к ней Глумова. Когда мать пускается в воспоминания о детстве Егорушки, то сразу теряет внимание Мамаевой.

Важное исходное обстоятельство для Глумова — он появляется в гостиной с крайне деловым видом, с папкой в руках, страшно озабочен делами и, увидев Мамаеву, страшно «взволнован» этой случайной встречей. На самом деле по его плану он сознательно устраивает этот слу­ чай, но всем своим видом демонстрирует Мамаевой, что он на службе у дяди, и нет для него ничего важ­ нее.

Мы уже говорили, что Глумов всякий раз надевает ту или иную маску, в зависимости от партнера. С Горо­ дулиным, например, он напяливает маску нигилиста, мрачного циника, чуть ли не террориста, способного бросить бомбу в губернатора. У Глумова во всем спеку­ ляция на политической позиции человека, на его взгля­ дах, с учетом важнейших свойств характера и сла­ бостей.

В сцене с Городулиным он даже пародирует то, что сам недавно исповедовал. Глумов — хамелеон, легко переходит от одной маски к другой.

Актеры читают сцену Мамаева и Глумова.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Глумов совершает неко­ торый «прокол» с Мамаевым, когда просит его ввести в дом Турусиной и помочь посвататься к Машеньке и чтобы об этом ни в коем случае не узнала Мамаева.

Мамаев сердится, когда его кто-то учит. Он такие вещи замечает, чувствует, а Глумов увлекается, спешит и едва не выходит из роли.

Но исправляет ошибку лестью — «Удивляться уму вашему! » (Басилашвили.) Вы от лести испытываете физическое наслаждение. Тепло разливается по всему телу, этакое блаженство.

КРЮЧКОВА. Мамаева очень утомляет собственная жена.

БАСИЛАШВИЛИ. Конечно. Жуть какая-то. Глумов должен его спасти. У нее сильный темперамент, а вокруг так много прохвостов. А Глумов — свой человек.

КОВЕЛЬ. Он давно уже уставал от жены, не справ­ лялся.

Актеры читают сцену Глумова, Мамаева и Городулина.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Вы говорите Городулину все противоположное тому, что говорили Крутицкому.

Почти бунтарь. Борец за благосостояние масс. Все об­ ратное. Спекуляция на различных позициях.

ИВЧЕНКО. Он продает то, что ему самому раньше было близко.

ТОВСТОНОГОВ. Цинизм. С Городулиным особенно контрастная маска. А вот с Мамаевым и Крутицким маски близкие друг другу, здесь нюансы тонкие. Оба консерваторы, но по-разному. С Крутицким — ничто­ жество человека, раболепие. С Мамаевым краски более мягкие, Глумов завоевал его еще в первой картине, а здесь продолжает. Но «прокололся» — ученик вдруг стал поучать учителя. Будет трудный момент, когда Глумов на сцене находится одновременно с Городули­ ным и Мамаевым. Глумов молниеносно переходит от одной маски к другой, никто ничего даже не успевает заподозрить. (Крючковой.) Мамаева в первых актах вся во власти эмоций. Только когда узнает об измене, она умнеет. Из чувственной самки на наших глазах выраста­ ет умный мститель. Она очень тонко использует ошибки Глумова, находит обиженного им, недооцененного Го­ лутвина. Она даже не дает возможности Глумову в чем то ее заподозрить.

КРЮЧКОВА. Уже украв дневник, она разговаривает с Глумовым как ни в чем не бывало.

БАСИЛАШВИЛИ. Мамаева обращает Глумова в муж­ чину, распаляет его «скрытую страсть».

ИВЧЕНКО. Ей интересно, как он мучительно раскры­ вается.

БАСИЛАШВИЛИ. Она все изведала в жизни, ее волнует «чистота» Глумова.

16 октября 1984 года.

Четвертая картина — у Турусиной.

ТОВСТОНОГОВ. Представим себе, из чего складывается день Крутицкого. Он свято соблюдает традицию визи­ тов. Половина дня — визиты, другая — графомания.

Герои пьесы относятся друг к другу недружелюбно и неуважительно, но традиция визитов соблюдается. Пря­ мой цели нет. Это способ жизни данного сословия.

ЛЕБЕДЕВ. А мне кажется, что у него это просто оста­ новки во время прогулки. Он так стар и немощен, что вынужден заходить в знакомые дома для отдыха, а потом отправляться дальше.

ТОВСТОНОГОВ. Люди, ничего не делающие, создают видимость активной деятельности. И у Мамаева такая же жизнь. И у Городулина. Этот образ жизни отли­ чается только ритмом, что зависит от темперамента, возраста, характера. Но система никчемных визитов и бесплодной суеты остается. Большая говорильня. Неда­ ром Глумов в разговоре с матерью называет Москву обширной говорильней, в которой ему легко будет заво­ евать успех.

ПОПОВА. Турусина, вероятно, была великосветской львицей.

ТОВСТОНОГОВ. Но она уже давно вышла в тираж и замаливает грехи молодости. Вероятно, Крутицкий тоже был ее любовником, иначе его намеки не объяс­ нить. Замечу, что наши герои — не клинические идиоты, у каждого из них — всепоглощающая страсть. Только Мамаева освобождается от страсти, ее глубоко оскор­ били, и она мстит. Тогда мы выйдем на щедринские высоты, если доведем страсти Мамаева, Крутицкого и Городулина до логического предела. Надо уйти от бы­ товой, светской комедии. Почему все время вспомина­ ется Салтыков-Щедрин? Потому что он необычайно современен. В этом я особенно убедился при постановке «Балалайкина» в «Современнике». Многие не верили, что актеры произносят щедринский текст, считали, что они гонят отсебятину. Например, упоминается даже ресторан «Пекин». Оказывается, был такой ресторан и во времена Салтыкова-Щедрина. Совпадения были поразительные, даже в мелочах.

БАСИЛАШВИЛИ. О каком «кружке» упоминает Ма­ маев в разговоре с Крутицким?

ТОВСТОНОГОВ. Имеется в виду свой круг, а не какая то организация. Нигде они не состоят и состоять не могут. Я бы назвал эпизод Крутицкого и Мамаева из второй картины — «Кант и Спиноза». Два мудреца рас­ суждают о смысле бытия.

Лебедев и Басилашвили репетируют сцену Мамаева и Крутицкого из второй картины.

ТОВСТОНОГОВ. А может, действительно перевернуть стол? Чтобы была наглядность. Здесь Мамаев и Кру­ тицкий — единомышленники: реформа все перевернула, нарушила естественный ход вещей. Это безобразие оли­ цетворяет перевернутый стол, ножками кверху. Нару­ шена вековая мудрость. Потом они разойдутся, возник­ нет конфликт. А пока они сходятся.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ. Вы упускаете второй план. Каждый думает, что он и есть тот мудрец, который объяснит людям истину: «А не увидят, так укажут, есть кому».

Каждый подставляет себя.

БАСИЛАШВИЛИ. Мамаев считает Крутицкого ду­ раком?

ТОВСТОНОГОВ. Вы расходитесь в формах борьбы.

В этом — принципиальное неприятие друг друга. Вы считаете, что надо говорить, учить, а Крутицкий счи­ тает, что надо писать.

БАСИЛАШВИЛИ. Мамаев считает, что это полная ахинея.

ТОВСТОНОГОВ. То, что Крутицкий пишет, — открытие для Мамаева. Он признается в том, что писать не умеет, а только говорить. А себя он, конечно, ставит намного выше по интеллекту. И то, что Крутицкий пишет, его удивляет и смешит — вот тут проявление истинного от­ ношения к Крутицкому, как к маразматику. Этот диалог — крупный по мысли, хотя сюжет он почти не движет. Два консерватора, которые считают себя подлинными мысли­ телями.

ЛЕБЕДЕВ. Реформу вслух не называют, но все время подразумевают. Реформа для Крутицкого — больное место. Все рухнуло с реформой. «...Где же, я вас спра­ шиваю, вековая мудрость, вековая опытность...» Это же конфликт с улицей.

ТОВСТОНОГОВ. С миром!

ЛЕБЕДЕВ. Я боюсь впасть в характерность. Такая опас­ ность есть.

ТОВСТОНОГОВ. Надо добиваться высот гротеска. Ваша беседа — способ сопротивления ненавистной реформе.

Такова же природа мамаевской истории с мальчиком в первой картине.

ЛЕБЕДЕВ. Мальчишка смеет разговаривать на равных!

ТОВСТОНОГОВ. Именно это! Крупный выход из просто­ го, казалось бы, факта. Но разговор двух «мыслителей» скоро возвращается к прозе быта, к повседневным забо­ там. Взаимное внутреннее презрение мешает им догово­ риться до конца. Каждый считает: «С этим идиотом нельзя всерьез разговаривать! » Движение сцены — от единения, общей увлеченности, вплоть до вещественного выражения (вместе переворачивают для наглядности стол) — к полному разъединению. Союз двух гигантов мысли рухнул.

Сцена Турусиной и Машеньки.

ТОВСТОНОГОВ (Даниловой). Вы упускаете то обстоя­ тельство, что этот странный дом в течение многих лет является местом, где вы вынуждены жить. И подчи­ няться его законам. В этом доме каждый раз находится мистическая причина для объяснения любого явления, события. Это доходит до полного абсурда, до нелепицы.

Курчаев для Машеньки был единственным шансом вы­ рваться из этого страшного дома. И вот Курчаев изгнан.

Этот шанс пропал! Это для вас катастрофа. И снова полная зависимость от сумасбродной тетки. Конфликт Машеньки и ее тетки Турусиной — конфликт здравого смысла и мракобесия. И при всей зависимости, при свет­ ском воспитании Машенька решается на бунт. Но ника­ кого хамства! Бунт идет изнутри.

ДАНИЛОВА. Какие у меня отношения с Курчаевым?

ТОВСТОНОГОВ. Он вам очень нравится. Но вы не Джульетта. Без денег вы замуж не пойдете, наследство для вас — самое важное, определяющее. Брак для Ма­ шеньки — способ избавиться от дома Турусиной, от за висимости, почти от тюрьмы. Замужем и при деньгах вы сможете жить, как живет великосветская львица Мамаева. Любовь Маши — не подлинная любовь, и уж тем более не жертвенная. Ваша тетка сделала из своего дома черт знает что. Какие-то бродяги, юродивые, алко­ голики, странники, уже успели что-то украсть. Хозяйка дома обезумела, а вы — жертва этого безумия. Но инте­ ресно, что когда дело доходит до Манефы, то на Машень­ ку ее пророчества тоже действуют. Пройдемте сцену еще раз, с учетом всех этих обстоятельств.

Сцена повторяется.

17 октября 1984 года.

Четвертая картина — у Крутицкого. Лебедев и Ивченко читают свой диалог.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). В этой сцене вы как бы висите на волоске. Постоянное напряжение — все может в одну секунду сорваться. И даже не поможет, что вы наизусть выучили этот ужасающий текст. Предложенный вами жанр — «трактат» — чуть не губит все дело. Кру­ тицкого весьма насторожило это новое словечко, кото­ рое для него связано с реформой, с новыми настроениями.

Надо определить переходы от катастрофы к спасению и снова к катастрофе. Глумову надо пробиться в этот склеротический мозг. Пластика Глумова здесь в ста­ туарности — превратился в столб, в статую, он зажат раболепием. При этом колоссальное внутреннее напря­ жение, постоянная настороженность.

ИВЧЕНКО. Я хочу устроить для Крутицкого театр.

ТОВСТОНОГОВ. А это и будет ваш театр для Крутиц­ кого. У вас масса возможностей для пластической сво­ боды в других сценах — с Мамаевой, с Мамаевым, с Городулиным. А здесь — статуарность. Это ведь тоже сильное средство выразительности. Новая маска.

Сцена повторяется.

ЛЕБЕДЕВ. Я не доверяю молодым вообще, в том числе и Глумову. Мне во всем мерещится подвох.

ТОВСТОНОГОВ. Совершенно верно. У вас ведь и в тексте: «Кто пишет? Кто кричит? Мальчишки, а мы молчим, да жалуемся, что нас не слушают».

ЛЕБЕДЕВ. Глумов что-то редактирует в моем прожекте.

Меня это настораживает. «Трактат о вреде реформ во­ обще» — что это за вольность такая!

ТОВСТОНОГОВ. Да, поэтому Крутицкий и не должен рано добреть. У вас пока Крутицкий слишком быстро располагается к Глумову. (Ивченко.) Вам надо более проникновенно его благодарить, прочувствованно до предела. Сейчас это получается как-то по-солдафонски.

Цитирование прожекта или трактата для Крутицкого — бальзам! Он наслаждается, купается в своем тексте.

(Лебедеву.) Но генерала не покидают сомнения в Глу­ мов е — вдруг проболтается? Кроме того, Крутицкий боится глумовского прошлого, подозревает, что он со­ стоял в тайных организациях, которых тогда было мно­ жество. (Ивченко.) Попробуем определить, где все-таки Глумов перебрал, совершил очевидный прокол.

ИВЧЕНКО. Там, где заплакал при слове «трепетный».

ТОВСТОНОГОВ. Правильно. Глумов озорничает — ощущение шикарной игры. А у Крутицкого логика скле­ ротическая, поэтому трудно предугадать ее повороты.

В любую минуту он может сказать: «Вон отсюда!» Но не сказал этого. Насторожился, но пропустил, «съел».

Надо найти логику абсурдизма. Для Глумова все время существует опасность полного крушения, тем более что, как выяснится потом, в минуты просветления у Крутиц­ кого бывают озарения, остатки природного ума, а скорее, хитрости. Сцена строится на основе трех событий: стро­ гий экзамен, последняя проверка и альянс. Вот они уже вместе смеются, потешаясь над супругами Мамаевы­ ми. Глумов здесь только стеснительно подхихикивает, вро­ де ему неудобно за глупых родственников.

ЛЕБЕДЕВ. Это своеобразный концертный номер: смех на два голоса, с подголоском.

ТОВСТОНОГОВ. Все должно быть на подлинной жиз­ ненной основе, без цирковой буффонады. Это щедрин­ ский гротеск! (Ивченко.) Вам надо прочитать Поля де Кока. Это удешевленный Мопассан — бульварная эро­ тика. Кстати, исполнительницам роли Мамаевой это тоже полезно прочитать. В сценах с Мамаевой Глумов превращается в страстного любовника в стиле Поля де Кока. Это — идеал Мамаевой.

18 октября 1984 года.

Четвертая картина — у Крутицкого.

ТОВСТОНОГОВ (Томошевскому). У вас интересная задача: слуга Крутицкого одного возраста с хозяином.

У них давно много общего, они много лет вместе. Надо поискать это благоприобретенное годами сходство — в пластике, в манерах, в голосе, в интонациях.

Сцена Крутицкого и Мамаевой.

ТОВСТОНОГОВ. Когда Крутицкий похвалил Глумова, Мамаева восторженно восклицает: «Не правда ли?!» Будто похвалили ее родного сына. А стихи, которые читает Крутицкий, попадают в настроение Мамаевой, в ее переживания, они не случайны.

ЛЕБЕДЕВ. Но Крутицкий распаляется постепенно, а когда увлекается, то даже не замечает, что Мамаева уже ушла.

ТОВСТОНОГОВ. У Крутицкого отличное настроение к моменту прихода Мамаевой. Трактат отредактирован, он готов. Крутицкий рад, что он оказался великим фи­ лософом, великим писателем, в этом его уверил Глумов.

ИВЧЕНКО. Может, он применяет гекзаметр к себе в связи с трактатом?

ТОВСТОНОГОВ. Но стихи-то любовно-чувственные.

(Крючковой.) В этом куске вы переживаете сложнейшую эволюцию. Пришла со светским визитом, узнать, какое впечатление произвел на Крутицкого Глумов. Пришла с привычной, светской улыбкой, а ушла, держась за стенку. Получила удар под ложечку — Глумов хочет жениться на Машеньке, да еще по любви, а не из-за приданого. Выпустили воздух из человека — такой она уходит.

ЛЕБЕДЕВ. Мне кажется, это Мамаева вызвала поток чувственных стихов.

ТОВСТОНОГОВ. Вы увлекаетесь стихами как таковыми.

Не надо ее удерживать. Он все забыл, кроме старых стихов. Вообще четвертая картина с точки зрения жанра определяющая. Здесь психологический гротеск дово­ дится до кульминации.

Пятая картина — у Глумова.

ТОВСТОНОГОВ. Эта сцена начинается с огромной вы­ соты, на которой находится Глумов. Судьба идет ему навстречу, все получается. Был точно выстроен план, но еще и судьба помогает, в этом даже что-то мисти­ ческое есть. Единственная опасность — Мамаева. У Глу­ мова уже были казусы с женщинами. Он прекрасно пони­ мает, что потеря бдительности в этом вопросе может привести к краху.

ИВЧЕНКО. Глумов ждет Мамаеву?

ТОВСТОНОГОВ. Что вы! Конечно, нет. Ни в коем слу­ чае! Это чрезвычайное обстоятельство. Почему она пришла — он не знает. Она здесь ведет себя как профес­ сиональная актриса. Глумов даже не догадывается, что она что-то знает. Потерпев поражение, Мамаева становится сильной женщиной, способной на все. Она прекрасно провела сцену прощания, уже прихватив дневник: себя не выдала ничем и усыпила бдительность изменника. Еще раз повторяю, что Глумов — русский Растиньяк. Либо стать Голутвиным, что для него непри­ емлемо, либо приспособиться к обществу. Другого пути для него нет. Мера честолюбия огромная — Петербург, царский двор, петербургские сановники, а не какие-то там Крутицкие или Мамаевы! И мы, и сам Глумов ожи­ даем в конце пьесы крушения, но его-то и не происхо­ дит! В этом тонкость пьесы. Современные Островскому критики видели в «Мудреце» сходство с «Ревизором».

Но это чисто внешнее сходство: чтение дневника напоми­ нает в финале чтение письма Хлестакова к Тряпичкину.

Но разоблачение Глумова приводит его не к краху, а к победе! В этом принципиальное различие. Тонкость драматургии и в том, что Глумов предчувствует опас­ ность. Если бы этого не было, то пропажа дневника — трюк, сюжетный ход — и все. Но Глумов чего боялся, на том и прокололся — потерял бдительность, когда все, казалось бы, сложилось в его пользу. В этот момент Глумов теряет способность трезво оценивать ситуацию.

Сцена прихода Голутвина.

ТОВСТОНОГОВ. Голутвин помнит плохое отношение к себе Глумова. Но он дошел до крайности и пришел сюда в надежде что-то получить. У него нет даже гри­ венника на извозчика, пришел пешком. Но при всем при этом его лексика — лексика великого писателя: «соби­ рал материал», «черты из жизни», «приложил портрет»...

Прямо Тургенев! И за такую огромную художествен­ ную работу он просит всего двадцать пять рублей — «ценю себя невысоко». (Ивченко.) Для вас этот визит очень неприятен. Но надо решать: идти на шантаж или не поддаваться. Тем более нет гарантии, что этот шан­ тажист завтра не придет снова. Слово этого человека — не гарантия. Глумов не сразу поддается. Но узнав про письма, сдался, тем более что в другой комнате — Мама­ ева. Он выходит с Голутвиным «на два слова», это и погубило Глумова, он оставил на столе дневник. (Крюч­ ковой.) Та часть дневника, где говорится о других, до­ ставляет вам большое удовольствие. Особенно о Машень­ ке. Это еще и радость от талантливых строк, ведь Глу­ мов — талантливый фельетонист! Но вот потрясение — он не пощадил и ее, Мамаеву. По вашей реакции мы должны догадаться, как остро и сатирически он опи­ сывает вас. Нельзя сразу решать — буду мстить! Идет процесс созревания идеи мщения, от нее радость мщения, предчувствие расплаты. (Ивченко.) Вы в таком сильном смятении от разговора с Голутвиным, что даже расска­ зываете Мамаевой о нем. Это большая ошибка Глумова, Мамаева ею ловко воспользуется, она отсюда же пойдет к Голутвину. Сцена прощания у Мамаевой вся построена на женском коварстве. Даже зрители должны поверить, что Глумов прощен, что никакой мести не будет. Полная идиллия! И поцелуй под финал — настоящий хэппи-энд.

19 октября 1984 года.

Сцена Машеньки с Курчаевым.

ТОВСТОНОГОВ. Маше Курчаев симпатичен, ей его жаль, но без денег Машенька за него замуж не пойдет, уж такая она, московская барышня. Сцена полна юмора, особенно тогда, когда говорят о Глумове, что он добро­ детельный человек. Для Машеньки и Курчаева это чудо — все кругом говорят о его добродетели. Все страсти здесь доведены до предела. Трагедия любви, выраженная коме­ дийно. Бывший жених пришел на помолвку своей невесты с другим. Это унизительно, но Курчаева мучает любо­ пытство — как это Глумов стал добродетельным? Тот са­ мый Глумов, с которым вместе пили, кутили, всех высмеи­ вали, и вдруг — добродетельная личность! С чего это вдруг?! Откуда взялось?! Искреннее недоумение, без тени зависти.

24 октября 1984 года.

Первая картина — у Глумова.

ВОЛКОВА. Мне надо найти прошлое. Что довело меня до отчаяния? Мне кажется, что сын сошел с ума.

ТОВСТОНОГОВ. Это обстоятельство ничего не дает. Он вас оскорбляет, заставляя писать анонимки, ничего не объясняя. Всегда вас посвящал в свои планы, а теперь делает из вас простого исполнителя. Вот что важно. Нрав­ ственная сторона ее не волнует.

ИВЧЕНКО. Это кардинальный перелом в жизни семьи вообще.

ТОВСТОНОГОВ. Этот кусок мы назвали «Бунт матери».

ИВЧЕНКО. Она видит, что с ним происходит что-то странное.

ТОВСТОНОГОВ. Но не в том плане, что он сошел с ума, а что-то странное, необычное.

ИВЧЕНКО. Мать не верит, что Турусина отдаст за Глу­ мова племянницу. Уровень ее мечты другой.

ТОВСТОНОГОВ. Да, так далеко она не заходит. Но вот спектакль начинается. Мать пишет письмо, но вдруг бросает перо. Почему?

ВОЛКОВА. Потому что это глупо.

ТОВСТОНОГОВ. Нет, не глупо, но я не хочу быть пеш­ кой, объясни мне все. А Глумов весь в своем, он не может отвлекаться от своих расчетов. Отсюда — «Делайте, что вам говорят». Это продолжение сцены, а не начало.

У него впереди дела более важные, чем это письмо. А мать должна ему верить. Тогда мать спрашивает—«имеешь ли какую-нибудь надежду?» — это высшая точка: скажи мне, что есть надежда, и я буду делать все, что хо­ чешь.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Вы слишком затрачиваетесь на нее. Проверить свой замысел, проиграть его вслух еще раз, — вот что здесь. А вы буквально ей отвечаете, то есть делаете то, что она просит. Это неверно. Он от­ вечает матери. Но это внешняя сторона, Глумову здесь важнее всего проверить самого себя. Сейчас придет Ма­ маев — на это все ложится в поведении Глумова. Верно ли он все рассчитал? Не забывайте про часы — время прихо­ да Мамаева он обговорил с его слугой. (Волковой.) Сын вам все рассказал, теперь анонимки оправданны. В собы­ тии важно определить для себя — с чего начал и куда при­ шел. Чем вы больше обострите конфликт с сыном в начале сцены, тем ярче прозвучит ваше единение потом.

Теперь вы полностью союзники. Надо все доводить до кульминации.

ИВЧЕНКО. В следующем эпизоде Глумов уже ведет себя как король.

ТОВСТОНОГОВ. Загорается, когда говорит, все выверил, проверил свои планы. Эпиграммы Глумов сжигает — уничтожается прошлое. Все, кроме дневника.

ИВЧЕНКО. Сжигаю то, что приносило мне наибольший успех.

ТОВСТОНОГОВ. Новый кусок — приход Курчаева и Го­ лутвина. Они очень мешают, могут сорвать планы. Глу­ мов не мог знать, что этот приход сыграет решающую роль — в его руках осталась карикатура на Мамаева, сделанная Курчаевым. Они приходят с песней, которую поют на лестнице, они навеселе.

ТРОФИМОВ. Я очень обиделся на то, что меня выго­ няют?

ТОВСТОНОГОВ. Очень. (Ивченко.) Вы слишком в них входите. Все между прочим, они вас не интересуют — они должны немедленно уйти.

МИХАЙЛИЧЕНКО. Курчаев без иронии относится к Голутвину?

ТОВСТОНОГОВ. Ему вообще ирония не свойственна.

Он периодически находит себе любимца в кабаках. Сей­ час он увлекся Голутвиным. Пьяное, временное увлече­ ние. Курчаев должен очень увлечься рассказом о Ма­ маеве, чтобы оправдать карикатуру. Карикатура и надпись под ней — «новейший самоучитель» — вызывают приступ веселья у Голутвина и Курчаева. (Ивченко.) Глумов даже смял бумагу с рисунком и выбросил в угол — потом он будет ее распрямлять и разглаживать и очень делово обсуждать эту карикатуру с маменькой.

ИВЧЕНКО. Он может смять бумагу и положить в карман.

ТОВСТОНОГОВ. Это менее остро. Вы все сделали верно, но другое приспособление.

ИВЧЕНКО. Я даже не планировал занять место Курча­ ева при Мамаеве. А от рисунка это возникло — мысль заработала.

ТОВСТОНОГОВ (Волковой). Надо учесть, что рисунок очень смешной — Мамаев изображен в виде петуха — злая, смешная карикатура. (Всем.) Вот пример автор­ ского хода — мешающий приход Голутвина и Курчаева превратился в решающий. (Ивченко.) Ходы Глумова рассчитаны на то, что внутри каждого хода — импро­ визация.

План сделан, а разработка — чистейшая импрови­ зация. Это и в сцене с Мамаевым, здесь это особенно ясно. Здесь у вас маска обстоятельного, глупого, но умею­ щего рассуждать логически молодого человека.

БАСИЛАШВИЛИ. Я пока вижу просто хама.

ТОВСТОНОГОВ. Но эта необычность заинтриговала Мамаева, такого с ним не бывало. Так вас и поймали на крючок. Надо найти место, где Глумов заинтересовал Мамаева. Тогда он снимает шубу.

БАСИЛАШВИЛИ. Я должен объяснить ему, что такие квартиры закрывают от постороннего глаза и никому не показывают.

ТОВСТОНОГОВ. Мамаев очень медленно соображает, а у этого молодого человека странная логика — на эту квартиру средств нет, а хочет нанять большую. Пости­ гайте. Это все трудно для вас. Но интересно. И к концу сцены — Мамаев покорен: у него будет ученик, который сам признает себя глупым и нуждается в наставнике!

Шестая картина.

БАСИЛАШВИЛИ. В моем представлении Крутицкий — человек честный, но глупый.

ТОВСТОНОГОВ. Просто болван. Но вы вынуждены с ним считаться. Он и его однолетки играют большую роль в обществе. А вообще вы с ним постоянные кон­ куренты.

БАСИЛАШВИЛИ. Но мне скучно с ним, он — ретро­ град.

ТОВСТОНОГОВ. Это отношение все время присутствует, но это — второй план роли. (Даниловой.) У Машеньки смех и слезы всегда рядом, она непосредственна, наивна.

Это в ней симпатично. Хотя она типичная прагматичка, важнее всего для нее — приданое. (Всем.) Ни одной служебной фразы нет в пьесе, везде подтекст. (Басила­ швили.) У вас хорошее настроение. Во-первых, ему уда­ лось избавиться от общества Крутицкого. Во-вторых, он гордится, что ввел такого блестящего молодого человека, как Глумов, в дом Турусиной. Когда приносят газету, у вас настроение еще более поднимается. Сейчас вы будете учить всех, а не одного Глумова. Он один может во всем разобраться, медленно и со вкусом разворачи­ вает газету. (Ивченко.) Глумов проиграл это сражение, но в конечном итоге победил.

ИВЧЕНКО. Но не будет уже озорства, блеска глаз.

ТОВСТОНОГОВ. Злоба. Жажда мщения.

ИВЧЕНКО. Он угрожает и обвиняет. Ушел не юноша, а человек с деревянной шеей.

ТОВСТОНОГОВ. Это верно. Теперь он все про всех знает.

У него в запасе трактат Крутицкого, вся история с Мамаевой. С вами уже ничего сделать не могут. Вы вскрыли всю внутреннюю пружину этого общества. Ма­ маеву грозит страшный скандал. Городулин первый по­ нял, что надо помириться с Глумовым, иначе все узнают, что он ему писал речи и спичи. Мы ждали крушения, а все кончилось полной победой Глумова. (Ивченко.) Моно­ лог я бы начинал тихо и спокойно, все напряжение внутри. (Всем.) Если все верно сыграть, последние репли­ ки прозвучат сильно.

БАСИЛАШВИЛИ. Мамаев — недалекий человек, а все вынуждены ему внимать. Он занимает положение мудре­ ца, на которое сам себя определил.

ЛЕБЕДЕВ. Никто не должен играть глупого. Надо быть подлинным. Отношение играть нельзя. Выводы сделает зритель.

Живой человек у Салтыкова-Щедрина доводится до гротеска. Но лежит этот гротеск на правде. Здесь — то же самое. Островского нельзя играть с отношением.

Это очень хорошо понимало старшее поколение Малого театра, они всегда были подлинными.

МАКАРОВА. Глумов точно знает, что Мамаева выкрала дневник?

ТОВСТОНОГОВ. Конечно. Он же вспомнил, как она выспрашивала о Голутвине. Во время монолога он уже знает все.

30 октября 1984 года.

Четвертая картина — у Крутицкого.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Не надо играть страх перед начальником. Задача Глумова—повернуть этот закос­ теневший мозг в нужном ему направлении. Словом «Трактат» Глумов наносит Крутицкому сильнейший удар.

Поменял название! Внешняя форма — раболепие, но мысль идет по другому кругу. Обращение к Крутиц­ кому — «Ваше превосходительство» — размягчает Кру­ тицкого, ослабляет его бдительность. А страхом Крутиц­ кого не взять. Надо внушить Крутицкому, для которого слово «трактат» равносильно революционному лозунгу, что это изменение необходимо. (Лебедеву.) Крутицкий сидит в своем кабинете, как в огромной бюрократической пещере.

Крутицкий — убежденный графоман, еще и поэтому он так остро реагирует на изменение в названии своего «Прожекта». Если будет образ великого философа, тогда и получится абсурдистская сцена. Надо изобразить вдох­ новенный труд, акт творчества, который сбил пришедший Глумов.

Лебедев показывает работающего Крутицко­ г о — ловит мысли, как ловят мух.

ТОВСТОНОГОВ. Ловит мысли! Прекрасно! Когда он слышит: «Ваше превосходительство», блаженство раз­ ливается по телу! Давно так к нему не обращались.

(Ивченко.) Глумов обращается к Крутицкому, как к богу, восседающему на Олимпе. На цыпочках! И в от­ вет — воистину монархический жест: Крутицкий царствен­ но протягивает руку и принимает свой обработанный труд. Сначала Крутицкий получает наслаждение от почерка. Почерк для него безумно важен. И вдруг — о, ужас! Он замечает изменение названия работы. Это удар! Это — сцена-рапид. Здесь не должно быть оста­ новок, хотя все вроде бы замедлилось. С точки зрения сюжета эта сцена вовсе и не нужна. Вроде бы она тормо­ зит действие.

В драматургии Островского это явление не редкое.

Например, третий акт «Доходного места» не нужен для сюжета, казалось бы, его можно вымарать. Но для рас­ крытия характеров все эти сцены имеют первостепенное значение. В сцене с Крутицким Глумов сильно продвига­ ется к цели — выходит на путь карьеры санкт-петербург­ ского чиновника. Но вся сцена строится по принципу — на грани провала. Здесь — конфликт. (Ивченко.) Про­ тивопоставляйте возражениям Крутицкого свои контр­ аргументы, нажимая на обращение «Ваше превосходи­ тельство».

Проникайте в этот закостенелый мозг, в его закосте­ нелые клетки...

ИВЧЕНКО. А что, если я буду видеть перед собой стек­ лянный череп, в котором крутятся колесики? Они то останавливаются, то снова вращаются. И их движение зависит от моих усилий, от моего воздействия.

ТОВСТОНОГОВ. Прозрачный череп — очень хорошо!

Удачная находка!

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Лебедеву). Вы слишком быстро добре­ ете. Слишком быстро соглашаетесь с «Трактатом». А ведь это своеволие! Глумов висит над пропастью! Дайте это понять и Глумову и зрителям. И вдруг заколебался:

«Допустим». Пошли дальше. А это что такое: «Трактат о вреде реформ вообще». Это «вообще» — еще один удар, как и слово «трактат». Ощущение должно быть, что Глумов перебрал и играет с огнем. Новое препятствие, новая опасность. Это своеволие Крутицкому снова надо переварить. Идет гигантская работа мысли, да еще в голове такого маразматика, как Крутицкий. Переварил.

«Пойдем далее». Но экзамен еще не окончен, он продол­ жается. Крутицкий погружается в чтение. Надо соз­ дать впечатление, что он читает бесконечно долго, часа четыре.

Новое событие начинается с извинения Глумова — «В вашем трактате некоторые слова и выражения оставлены без изменения». Крутицкому предоставляется возмож­ ность насладиться своей «гениальностью». Глумов вслух цитирует — выучил наизусть! Для Крутицкого это сла­ достная музыка. Ему не терпится услышать эту музыку в полную силу.

ИВЧЕНКО. Глумов читает, как лицеист Пушкин перед Державиным.

ТОВСТОНОГОВ. Похоже. Не надо бояться гиперболи­ зировать. Для вас это — ода! По форме это декламация великой поэмы. Слова «осанистость и самоуважение» надо произнести саркастически: это черт знает что такое будет, если у мелкого чиновника будут такие претен­ зии! В слове «трепетный» он почти не может скрыть слезу.

Экзамен выдержан. Первое крупное событие закончи­ лось. Неожиданно Крутицкий предлагает закурить. Для Глумова это еще одно испытание, и перед ним встает гам­ летовский вопрос: курить или не курить? Как поступить?

И решается — «Как прикажете». Начинается идиллия.

Вместе с Крутицким над Мамаевым потешается и Глу­ мов. Но его смех как бы говорит — стыдно мне за дядю.

Знаю, что живу среди идиотов. Но что делать? Нужда.

Полное единение. И тут Крутицкий спрашивает Глумова о его прошлом, можно ли его рекомендовать. И что дела­ ет Глумов? Можно было бы просто сказать, что все в порядке.

Но Глумов поступает хитрее. Он выбирает грех, который явно придется по душе Крутицкому. Глумов знает о бурной молодости Крутицкого. «Нам та­ кие люди нужны» — полная перекличка с Городули­ ным. Разные люди принимают Глумова за своего. И здесь, в самой идиллии возникает конфликт. Глумов катего­ рически отказывается от денег, Крутицкий настаивает.

Спорят так, будто не сошлись в главном, столкновение доходит до ярости. Видимость конфликта — важный глу­ мовский ход. Он снова играет и притворяется принци­ пиальным и неуступчивым там, где ему ничего не грозит.

Он играет и на слабости Крутицкого, тот не любит рас­ ставаться с деньгами. Оба играют в принципиальность.

Побеждает Глумов и выигрывает в главном: он оконча­ тельно покорил Крутицкого.

Сцена Крутицкого и Мамаевой.

ТОВСТОНОГОВ (Лебедеву). Сейчас в чтении стихов Сумарокова было самоупоение и пародийность. Но не было общения с Мамаевой. Он, конечно, читает в основ­ ном сам себе и забывается так, что не замечает ее ухода, но поначалу она ему очень нужна, как слушательница, он и для нее читает, и любовная тематика тут не слу­ чайна.

КРЮЧКОВА. Что для меня здесь главное?

ТОВСТОНОГОВ. Вы получаете убийственную информа­ цию. Крутицкий начинает хвалить Глумова и почти сразу переходит к проблеме женитьбы Глумова. Для нее это крушение, но она должна вытянуть от старика все, что он знает. И главное, что ее убивает, это то, что Глумов собирается жениться по любви! Страсть Крутицкого к стихам ей мешает, но она узнала достаточно: ее пре­ дали!

Сцена повторяется.

КРЮЧКОВА. Я ничего не понимаю, не получается. Зачем Мамаева пришла к Крутицкому? Что их связывает?

ТОВСТОНОГОВ. Город полон слухов о вашем романе с Глумовым, поговаривают и о том, что Глумов присваты­ вается к Машеньке. Так ли это? Надо выведать. Возмож­ но, она рассчитывала застать здесь самого Глумова, ведь она знает от своего болтливого мужа, что Глумов помогает Крутицкому. Но я бы хотел, чтобы вы сами поискали.

КРЮЧКОВА. Да, да, я тоже хочу сама разобраться...

ТОВСТОНОГОВ. Вы пришли к Крутицкому в неурочный для визитов час. Но Крутицкий делает для женщины исключение. Потом, вы ведь буквально врываетесь в кабинет, хотя слуга сказал вам, что барина нет дома.

Напор был такой, перед которым трудно устоять. Любо­ пытно, что и Крутицкий здесь лицемерит: только что обозвал вас дурой замечательной (в разговоре с Глумо­ вым) — и вовсю любезничает, рассыпается в компли­ ментах, ручки целует. Когда вы узнаете про невесту, вы сейчас просто спорите, мол, да нет у него никакой невесты. Простите, но это не оценка. Должно быть потря­ сение от ошеломляющего известия, выражено оно в словах: «Вы ошибаетесь! » Очень важно нафантазировать, что у вас было с Глумовым, как протекает ваш роман, какое блаженство быть в его объятиях! Как вы думаете, Глумов хороший мужчина?

КРЮЧКОВА. Думаю, что да.

ТОВСТОНОГОВ. Отличный любовник! И вдруг — поте­ рять его! К тому же именно здесь выясняется, что он тайно от вас обделывает свои делишки, вам врет, уверяя, что любит безумно, вас одну. Вы постепенно наполняетесь злобой, она душит вас. Вы обессилели. Тем более что вы сами решили, что Глумов — ваш последний душеразди­ рающий роман, ваша «лебединая песня». Тут невозможна легкая оценка, для Мамаевой это действительно личная трагедия.

Сцена повторяется.

КРЮЧКОВА. У моей героини нет сил выносить Крутиц­ кого, особенно когда он начинает читать эти идиотские стихи.

ТОВСТОНОГОВ. Что значит — нет сил?

КРЮЧКОВА. Я готова придушить его!

ТОВСТОНОГОВ. Но вы не можете этого сделать! Согла­ сен, что вы хотите это сделать, почти буквально! Но важно не только то, чего хочет ваша героиня, а что в этом ей препятствует. Надо нажить, нафантазировать все об­ стоятельства.

КРЮЧКОВА. Мне кажется, что Мамаева — женщина темпераментная, сумасшедшая, влюбленная! Она готова придушить. Морально готова!

ТОВСТОНОГОВ. Так я вас к этому и призываю! Мораль­ но готова, но не делает этого.

КРЮЧКОВА. Не случаен у Островского ее вопрос: «Какую невесту?» ТОВСТОНОГОВ. Конечно. А если вы его придушите, вы же ничего не узнаете о Глумове. С одной стороны, придушить, до того невыносим, а с другой стороны — узнать все до конца. Находит же она силы, чтобы взять себя в руки, при всем своем темпераменте! (Реквизито­ рам.) Уберите все книги с полок. Крутицкий книг не читает. Здесь будут папки, толстые, пыльные папки с делами, с графоманией. А то получится, что Крутицкий — интеллектуал.

Сцена повторяется.

ЛЕБЕДЕВ. Я должен показать, что очень занят?

ТОВСТОНОГОВ. Он всем и всегда это показывает в своем кабинете. (Крючковой.) Войдите широко, с озорством, озорство есть в ее характере. Его можно выразить тем, что села на краешек стола. Этим она спровоцировала Кру­ тицкого на приказ лакею принести кресло. Садитесь на трактат.

Крючкова, кокетничая, садится на стол, Ле­ бедев спасает трактат.

ЛЕБЕДЕВ. Я думаю, что Крутицкий, читая стихи, прини­ мает позы театрального любовника, обольщая очередную жертву.

Становится на колени и читает стихи с «изысканными» жестами.

ТОВСТОНОГОВ. Нет, стихи он читает воображаемой ге­ роине. Он как бы воспаряет, отрывается от всего земного.

А Мамаева своими вопросами снова возвращает его на землю. Для Крутицкого реплика: «Я вашим родственни­ ком очень доволен. Прекрасный молодой человек!» — проходная. Глумов его сейчас не занимает. А вот стихи — да! Озеров! Высокий стиль. (Крючковой.) Пока Кру­ тицкий самозабвенно читает, вы невыразимо скучаете.

Надо это выразить пластически, встать с кресла, прой­ тись. Но в паузе она снова в кресле, как в театральной ложе, аплодирует негромко и говорит: «Браво! » Здесь у Островского два плана: стихия старого классического театра и бытовой разговор. Пока у нас все идет одинаково, этот контраст не обнаруживается.

ЛЕБЕДЕВ. Она отрывает меня от любимого искусства и возвращает к житейским мелочам.

ТОВСТОНОГОВ. Конечно. Тут все на контрасте, на неожи­ данных переходах.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (реквизиторам). Уберите стул, принеси­ те любое кресло, иначе актрисе трудно принять положение светской львицы. Нельзя в этой роли сидеть на краешке стула. (Лебедеву.) При таком зашоре он может вытворять что угодно. Он может и не заметить, как оказался на сто­ ле, увлекшись стихами. Обнаружит себя стоящим на столе, в полном одиночестве и удивится: «А что это ее кольнуло?

Вот поди же с бабами...» 6 ноября 1984 года.

Третья картина — у Турусиной.

Актриса Н. Данилова опаздывает. Занимают­ ся выгородкой. У Турусиной действие будет происходить то в гостиной, то в молельне, где хозяйка принимает Манефу и других «стран­ ных» людей. Сейчас нужна гостиная.

ТОВСТОНОГОВ. Где Данилова? Что я должен репетицию отменить?

Появляется Данилова.

ТОВСТОНОГОВ. Вы опоздали на сорок пять минут!

(На десять минут Георгий Александрович преувеличил.— Д. Ш.) Что я должен, по-вашему, делать? Давайте поме­ няемся местами: решайте, что с вами делать...

ДАНИЛОВА. Я не могу представить себя на вашем месте.

ТОВСТОНОГОВ. Ненадолго. Надолго я сам не хочу. По­ чему вы одна не знали, что сегодня репетируется третья картина? Вас предупреждало режиссерское управление.

Я жду... (Данилова молчит.) Меня удивляет случившееся.

Если бы вам было все равно, я бы еще понял. Но я вижу вашу страсть к театру, вашу заинтересованность в работе.

Все-таки вас поглощает общая болезнь нашего времени — кино, телевидение... Я понимаю материальную заинтересо­ ванность, но в данном случае страдает театр.

ШАБАЛИНА. Здесь и моя оплошность. Мы изменили ре­ петицию, а Данилова уехала в Москву и я не могла по­ ставить ее в известность.

ТОВСТОНОГОВ (Даниловой). У вас хороший адвокат.

Но все равно надо было позвонить, уточнить, проверить, это входит в актерский распорядок. Подумайте, а после репетиции скажете мне, какого наказания вы заслужива­ ете.

Репетируется сцена Турусиной и Машеньки.

ТОВСТОНОГОВ (Даниловой). Накал правильный. Но вы иногда теряете ощущение своей зависимости от тетки. На­ до найти плаксиво-капризную интонацию. Вы потратили много сил, чтобы уговорить Турусину отправиться на прогулку, а она вдруг из-за глупой приметы вернулась обратно!

Одна вы не можете выходить из дома.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Даниловой). Почему вы закинули нога на ногу? В те времена барышни этого себе не позволяли.

(Поповой.) Вам совсем не нужно убеждать Машеньку в правильности вашего решения. Вы решили не ехать — и все! (Даниловой.) Все эти приметы, суеверия, стран­ ники и юродивые надоели вам сверх всякой меры. Мы должны понять, каковы обстоятельства вашей жизни в этом страшном доме. Но отношения вместе с тем в рамках светского приличия. Поначалу она протестует смело, но, услышав решительное «Нет! »,— отступает. Она знает, что это конец. Вторая попытка пробиться робкая, по инерции.

И она терпит неудачу. «Я уже и лошадей велела от­ ложить» — слышит она в ответ. Турусина первая упомина­ ет о Курчаеве. Это новое событие для Маши — давайте разберемся, почему он вам вдруг перестал нравиться.

Она не хотела говорить об этом, но раз уж Турусина сама начала... Маша еще ничего не знает об анонимках, а для Турусиной он теперь самый закоренелый безбожник.

(Даниловой.) Когда идет диалог, не ждите конца реплики партнера, наступайте на реплику, иначе Островского иг­ рать нельзя, особенно комедию. (Поповой.) Вы владеете тайной, вам известно об анонимках, вы ждете Манефу для разъяснений.

Не отбрасывайте эти обстоятельства.

ПОПОВА. Турусина работает под императрицу. (Ста­ новится в величественную позу.) ТОВСТОНОГОВ. Это возможно. (Даниловой.) Вы сей­ час по существу отказываетесь от Курчаева. Мы долж­ ны проследить ваше переосмысление всей дальнейшей жиз­ ни. Турусина победила. Машеньке все равно, пусть будет другой жених, только бы приданого не потерять!

Сцена Турусиной и Крутицкого. Лебедев по­ началу играет маразматика, который не видит Турусину и вообще не понимает, куда он идет.

ТОВСТОНОГОВ (Лебедеву). Мне нравится этот выход.

Заблудился... Но потом надо акцентировать более четко, что он заметил, что заблудился и идет не туда.

ЛЕБЕДЕВ. Крутицкий без конца повторяет: «моя старая знакомая», «моя старая приятельница»... Он что, изде­ вается? Подчеркивает ее старость?

ТОВСТОНОГОВ. Нет, он напоминает ей о грехах моло­ дости, намекает на их давнюю любовную связь. И под­ черкивает, что оба уже не те. Устали. Турусиной все это не нравится: она ушла в другую жизнь, в мир мистицизма, а он некстати напоминает о прошлом, да еще начинает к ней приставать. Для Турусиной спасительной является те­ ма жениха: «Нет ли у вас на примете молодого человека...» (Поповой.) Более решительно переводите разговор на другую тему, которая для вас действительно важна. Очень хорошо вы расстаетесь — по-детски поболтали ручками!

Уход Крутицкого для Турусиной — избавление: «Вот и старый человек, а как легкомыслен».

13 ноября 1984 года.

Третья картина — у Турусиной. Сцена Ту­ русиной и Машеньки.

ТОВСТОНОГОВ. Плохое начало. Вы в разгаре объясне­ ния, а разговариваете вяло, бытово. (Поповой.) Вы все это объясняли ей неоднократно.

ПОПОВА. Я очень волнуюсь.

ТОВСТОНОГОВ. Не вижу оснований. Идет нормальный поиск, работа...

ПОПОВА. У меня руки дрожат.

ТОВСТОНОГОВ. Сосредоточьтесь. Ничего страшного не произошло. Никакой патетики у Турусиной здесь быть не должно, а вы в нее впадаете. По-настоящему накаливает­ ся, когда речь заходит о Курчаеве, это сейчас главное.

Для Маши больше оснований для волнения, а вы внут­ ренне спокойны. Можете не торопясь раздеваться. Тогда будет видно, что вы окончательно решили остаться дома.

Вы сейчас плохо общаетесь, говорите как бы для себя. Ва­ ша цель — обратить Машу в свою веру. Вам это никак не удается. Раз двести вы говорили ей о важности примет.

Как не понять этого — азбучная истина! Сколько раз оправдывались приметы. Все возражения Маши пресе­ кать властно: «Я не люблю, когда так говоришь! » Сейчас пропадает юмор, нет комедии, нет взаимодействия. Пока это вещание.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Даниловой). Теряете силу. Вместо силы получается наглость, пропадает мотив зависимости.

Они не подруги. К тому же Маша хорошо воспитана, в послушании. Сила ее в том уже, что она осмелилась спо­ рить. Но нельзя нарушать салонные правила общения.

Например, вы сели, не дождавшись, когда сядет тетка, это сразу разрушает процесс взаимоотношений. И наивность должна остаться. (Поповой.) Подчеркните, что для Маши выезд из дома не просто прогулка, и вы об этом прекрасно знаете: «Я понимаю, зачем тебе хочется ехать туда!» А те­ перь это вообще единственная возможность увидеть Курчаева, ему ведь отказано от дома. Зритель должен следить за тем, что происходит. У нас театр, а не вечер художественного слова. Нельзя заставлять зрителя только слушать слова. Здесь точный конфликт. Маша позволяет себе кощунство, ей, видите ли, все равно, справа или сле­ ва прошла встретившаяся им женщина! Она не верит в турусинские приметы. На этом смелее надо показать зуб­ ки. А реакцию на Курчаева вы вообще пропускаете. Ведь это очень серьезно, вы с теткой о Курчаеве так серьезно еще никогда не говорили. (Поповой.) Главное обстоятель­ ство сцены — вы уже прочитали анонимые письма.

Благодаря этим письмам она побеждает, Маше уже нева­ жен именно Курчаев. «И никакой чахотки от этого со мной не будет». Это надо сказать нам, зрителям. Еще одно важное обстоятельство — Манефа уже приглашена, вы ее ждете. Она назовет жениха! Поэтому сцена к концу разви­ вается под магическими намеками: «Но я придумала кое что» — это и есть Манефа, главное средство, святая женщина, она все скажет, отделит правду от лжи, она все знает. (Даниловой.) «Согрешу — покаюсь» — она говорит со значением, намекая на прошлое тетки. При мирение здесь рухнуло. Машенька сама поняла, что со­ вершила оплошность, но поправить нельзя. «Я устала» Турусиной равносильно приказу: «Вон отсюда!» Сцена Городулина и Турусиной.

ТОВСТОНОГОВ (Стржельчику). Мне хотелось бы, что­ бы ваш Городулин был пародией на уайльдовского героя.

Поэтому важна каждая деталь: как красиво сбросил на пол цилиндр, как шикарно сел, снял перчатки, как эле­ гантно сбросил их в цилиндр... И в то же время он совсем не умеет слушать, он не вслушивается в то, что говорит Турусина, хотя сам пришел к ней с визитом.

СТРЖЕЛЬЧИК. Он не способен задержаться на одном месте...

ТОВСТОНОГОВ. Да, все между прочим, все на холостом ходу. Этакий профессиональный визитер. И одеты вы бу­ дете соответственно.

СТРЖЕЛЬЧИК. Что у меня будет в руках — стек или трость?

ТОВСТОНОГОВ. Конечно, трость. Красивая трость со сло­ новьим набалдашником. Весь ваш внешний вид, ритм, пластика — все в полном контрасте с маразматиком Кру­ тицким. Вам нужно найти и выучить популярную песенку из оперетки того времени.

ПОПОВА. «Нет, жить без женщин нам нельзя, нельзя...» ТОВСТОНОГОВ. Не годится, это появилось позднее.

СТРЖЕЛЬЧИК. Но что его привело к Турусиной? Не планировал же он рекомендовать Глумова в женихи?

ТОВСТОНОГОВ. Нет, конечно. Это тот самый принцип светских визитов: забежал, вспомнил по случаю понра­ вившегося ему человека, побежал дальше.

СТРЖЕЛЬЧИК. Этакий фантом: был — не был? Вроде был, а уж и след простыл.

ТОВСТОНОГОВ. Вот, вот! В этой природе и надо сущест­ вовать.

Сцена с Манефой.

ТОВСТОНОГОВ (Поповой). Слишком бытово. Вы не ходите к гадалкам, а как бы стоите над ними. Вы впадаете в потусторонний мир, видите то, чего никто больше не видит. С вами сразу происходит резкая перемена. (Ко­ вель.) Всячески скрывайте то обстоятельство, что Манефа нетрезва. Необходимо оценить прокол приживалки, у ко­ торой на картах выпал «Егор». Вот дура, чего городит! Не может толково отработать взятку! Манефа устраивает спектакль с финалом: «Суженый у ворот». Она знает, когда должен подъехать Глумов. Для этого и устраивает­ ся спектакль, чтобы подгадать: тянет время своими причитаниями и присказками.

14 ноября 1984 года.

Первая картина — у Глумова.

ТОВСТОНОГОВ (Волковой). А что, если Глумова хро­ мает?

ВОЛКОВА. Я попробую, я пока ищу. Где я находилась до решительного объяснения с сыном?

ТОВСТОНОГОВ. В соседней комнате. Вы писали ано­ нимки, потом бросили и потребовали объяснить, что все это значит.

ИВЧЕНКО. Я так понял, что день уже в разгаре, это не раннее утро. Что-то около полудня... Время, когда Ма­ маев ходит по квартирам.

ТОВСТОНОГОВ. Правильно. Здесь важно задать тревож­ ное ожидание. Глумов постоянно смотрит на часы. Отказ матери работать, ее расспросы — все некстати. (Волко­ вой.) Вы не просто просите объяснений, а требуйте, это материнский вопль. Ей важно знать, что сын не зря возводит напраслину на Курчаева. «Имеешь хоть какую нибудь надежду?» — «Имею». Вот это ей и нужно. Этого она добивалась, теперь они союзники. (Ивченко.) Глумов раскрывает карты: пользоваться чужими слабостями, гру­ бо и беспардонно льстить. Это мечтания вслух. Так увлек­ ся ими, что даже поцеловал маму. Глумов — не просто карьерист, он еще и озорник. (Волковой.) Смотрите, как перестраиваются отношения: сначала у вас полное отрица­ ние того, чем занимается сын, а заканчивается полным единением.

Надо ощущать, с чего начинается и чем кончается сцена. Этот процесс и должен нас захватить. В резуль­ тате — два заговорщика.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ. Пусть Глумов смахнет со стола свои эпиграммы. Все! Кончено! Прощается с прошлым. Воз­ никает мысль — все ранее написанное раз и навсегда уничтожать. Сжечь! (Ивченко.) Соберите бумаги и кинь­ те в печку.

ИВЧЕНКО. Здесь он, как Гоголь, сжигающий вторую часть «Мертвых душ».

ТОВСТОНОГОВ. Наблюдайте за процессом горения.

Пламя озаряет лицо! И вот тут появляется тема дневника.

Положите руку на сердце — дневник всегда с вами, во внутреннем кармане сюртука. Дневник сжечь непросто.

Дневник для Глумова — это не просто привычка жур­ налиста вести записи, «летопись людской пошлости».

Дневник для Глумова, мне кажется, метафорический смысл самого существования. В Хельсинки не могли буквально перевести название пьесы. Тогда я предложил перенести в название фразу из глумовского финаль­ ного монолога: «Дневник подлеца, им самим написан­ ный».

ИВЧЕНКО. Вспоминается «Похвальное слово глупости».

Сцена с Курчаевым и Голутвиным.

ТОВСТОНОГОВ (Трофимову и Михайличенко). Это вовсе не официальная встреча. У вас хорошее настроение от обильного завтрака, от выпитого шампанского. Очень мило провели время в ресторане. Поэтому так важно пра­ вильно выйти на сцену. У Глумова нескрываемая не­ приязнь к этой компании: пришли пьяные, развязные. Он не допускает амикошонства.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ. Выход не получается. Не удается вам принести атмосферу раскрепощенности, веселья, хорошего настроения... (Михайличенко.) Для вас большое удоволь­ ствие — рисовать дядю. Вы его рисуете постоянно.

У вас уже отработан прием в создании портрета-кари­ катуры.

И не злоба здесь, а лукавство. Получайте удовольст­ вие от этого творческого акта.

Сцена повторяется, но уже в самом начале режиссер останавливает артистов.

ТОВСТОНОГОВ. Нет, нет, так не пойдет. (Михайличен­ ко.) Вы сидите, как какой-нибудь начальник. Импровизи­ руйте, пробуйте, пусть будет неверно, но должно возник­ нуть здесь, на наших глазах, живое, человеческое. А сей­ час — ноль, даже поправить нельзя, нечего.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ. Нет, это никуда не годится, мертвечина какая-то! (Михайличенко.) Вы не даете возможности ра­ ботать партнерам, и все становится мертвым вокруг вас.

Я хочу, чтобы вы сыграли живого, веселого человека.

Я не могу продолжать репетицию с таким Курчаевым.

Это бессмысленно. (Шабалиной.) Надо подумать, кем можно заменить Михайличенко. Это совсем не его роль.

ШАБАЛИНА. Может, Пустохин...

ТОВСТОНОГОВ. Подходит.

15 ноября 1984 года.

Первая картина — у Глумова.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Надо найти точное место, ку­ да спрятать карикатуру.

ИВЧЕНКО. Мне кажется, что именно с этого момента у Глумова возникла мысль, как оттолкнуть Курчаева от дяди.

ТОВСТОНОГОВ. Да, но он еще не знает, как это сделает.

Пока только прикидывает возможность использовать портрет.

ИВЧЕНКО. До этого он думал только о том, чтобы закрыть перед Курчаевым двери дома Турусиной — с помощью анонимок.

ТОВСТОНОГОВ. Да, верно. Мы должны понять из этой сцены, что Глумов впитал карьеризм с молоком матери.

(Волковой.) Фразу «Как бы сойтись!» (с дядей) надо подать жестче, агрессивнее. Желаннее!

ИВЧЕНКО. Мне кажется, что Глумов в смятении.

ТОВСТОНОГОВ. Напротив. Высочайшая сосредоточен­ ность. Все идет блестяще, потому что задумано блестяще.

Растерянность все разрушает. Исчезает обаяние образа.

Мы должны быть на стороне Глумова, в том смысле, что уж очень интересна комбинация. Вся первая картина — минуты вдохновения. И мы должны получать удоволь­ ствие от того, как все это сделано! Как развивается сцена с Мамаевым? Поначалу Глумов стремится как можно сильнее огорошить Мамаева своим демонстративным невниманием, а затем столь же стремительно пытается стать для него преданным, примерным учеником, тем, о чем Мамаев давно и безрезультатно мечтает. Растерян­ ность будет в пятой картине, когда Глумов ищет дневник.

Вот где растерянность!

Сцена Глумова и Мамаева.

БАСИЛАШВИЛИ. Я не понимаю, что меня в первую очередь огорашивает: жуткая квартира или непонятный, странный человек за столом?

ТОВСТОНОГОВ. Прежде всего, конечно, квартира. Вы долго куда-то поднимались, на чердак, этого вам никогда до этого делать не приходилось. Ну, и куда это мы забра­ лись? Долго не может отдышаться, ему ведь за шестьде­ сят. Черт знает, куда завели, да еще сидящий за столом человек не приветствует вас, не здоровается даже. Мамаев к этому не привык, он — статский советник! Мамаев про­ сто не знает, как себя вести в этой ситуации. Всеми спосо­ бами пытайтесь обратить на себя внимание. Глумов ни на что не реагирует. Определенно привели к безумцу! Необ­ ходимо найти повод для разговора. Раз уж поднялся почти на крышу, все равно день потерян, попробуем поговорить.

(Ивченко.) Как только Мамаев начинает говорить, писать уже нельзя. Это просто невежливо. К тому же Мамаев уже попался на крючок, он остался, не ушел сразу. Была такая опасность. Но Мамаев остался, цель приблизилась.

Теперь надо разыграть «погибшего человека». Все время в активе. Маска для Мамаева — несчастный, всеми покинутый человек, близок конец — где-нибудь в подвале, в трущобах, вдобавок с безумной матерью! (Басилашви­ ли.) Для вас наступил радостный момент, он объявляет:

«Мамаев — это я! » Сильнейший удар! (Ивченко.) Здесь надо найти какой-то трюк: Глумов оглушен, словно ударом топора по голове! Надо общаться с Мамаевым, как с призраком, с тенью отца Гамлета. Этого не может быть, чтобы сам Мамаев пришел! Это привидение! Да нет же, стоит здесь, живой Мамаев! И здесь резкая смена ритма — я недостоин общаться с вами! Как там по тексту?

ИВЧЕНКО. «Я не посмею явиться к вам без вашего при­ казания».

ТОВСТОНОГОВ. А сам намекает на приглашение.

(Басилашвили.) Вы понимаете, что этого человека надо спасать, без вас он погибнет! (Ивченко.) Здесь надо заго­ ворить о матери, надо ее задействовать в своей квартире.

Без нее вам не подойти к карикатуре.

БАСИЛАШВИЛИ. Мамаев хочет с ней знакомиться?

ТОВСТОНОГОВ. Нет, но из вежливости соглашается.

Сцена Глумова, Мамаева и Глумовой.

ТОВСТОНОГОВ. Глумов очень тонко играет «досаду», когда мать заводит речь о мамаевском портрете. Мамаев тоже недоволен — что это за секреты при мне? Вот я сей­ час вам лекцию прочитаю о правилах приличия. Глумов разыгрывает человека, загнанного в угол: я же говорил, что моя мать глуповата, а я весь в нее. Но Мамаев, услы­ шав о портрете, требует его ему показать, даже демонстра­ тивно садится — мол, никуда не уйду, пока не покажете!

Глумов «в нерешительности», очень неохотно отдает порт­ рет, который Мамаев сам выдирает из его рук, и сам все-таки указывает на подпись, которую Мамаев мог и не заметить: «И подпись не подходит».

БАСИЛАШВИЛИ. Мамаев не может разобрать подпись без очков.

ИВЧЕНКО. Глумов ему читает: «Новейший самоучитель», очень стесняется.

ТОВСТОНОГОВ. Мамаев устраивает Глумову последний экзамен: «Ты на меня карикатур рисовать не будешь?» (Ивченко.) Немедленно разорвите злополучный портрет и бросьте в печку на глазах у Мамаева. Это ваш ответ — без слов. (Волковой.) После ухода Мамаева очень круп­ но: «Кажется, дело-то улаживается! » Ее сомнения кончи­ лись, она окончательно поверила в сына и его планы.

Сцена с Манефой.

ТОВСТОНОГОВ. Глумова не желает унижаться перед Манефой, уж она-то ей цену знает. Но сын заставляет, и мать разыгрывает непомерную радость. Ссора с сыном резко переходит в неописуемую радость встречи. Это характерно для Глумовой. (Ковель.) Мне не нравится, что вы лезете в сапог и достаете оттуда деньги. Она все время причитает на холостом ходу, у Островского для этого до­ статочно текста: «Пришла шабала, и ушла шабала». Ма нефа вымогает не только деньги, но и водку. У Глумова уже все подготовлено. Он не только подкупает ее, но и методич­ но спаивает. В другой комнате уже приготовлена водка и закуска, мать и уводит туда Манефу. Глумов остается записать расходы. Он крайне рационально подходит к тра­ те денег, недаром Островский заставляет его вести стро­ гий учет каждой копейке. К тому же Глумов беден, пятнадцать рублей Манефе — для него большие деньги.

Но он твердо уверен, что эти расходы окупятся.

16 ноября 1984 года.

Вторая картина. Сцена Мамаева и Кру­ тицкого.

ТОВСТОНОГОВ. Для Мамаева крупное открытие, что Крутицкий пишет. Это очень крупно: «Вы пишете?!» Надо это так сказать, чтобы Крутицкий мог оскорбиться.

БАСИЛАШВИЛИ. К чему я говорю: «Не от всякого мож­ но требовать»?

ТОВСТОНОГОВ. Так ведь сам Мамаев писать совсем не умеет! Да и не считает это нужным делом, главное — хо­ рошо говорить. Мамаеву очень смешно, что Крутицкий пишет, вероятно, чушь какая-нибудь. У вас сейчас пас­ сивная оценка. Мамаев вообще агрессивен по характеру, недаром Островский наградил его такой фамилией. Он врывается в чужие квартиры, всех учит. Вообще эта сцена имеет такой смысл: два мудреца решают конкретную задачу спасения мира.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Басилашвили). Фразу «И чем все это кончится!» произнесите как можно трагичнее: всемирной катастрофой! Вот теперь получается — Кант и Спиноза, не меньше! Сейчас верно по мысли. Выйти надо так, чтобы мы поняли: уже за сценой у вас был большой спор, он продолжается здесь, но они все-таки нашли общий язык.

Сцена повторяется с выхода.

ТОВСТОНОГОВ (Басилашвили). Вы забеспокоились о своей мебели, когда Крутицкий начал переворачивать стол. Им обоим трудно это сделать. Сначала Мамаев не понимает сути происходящего... Потом дошло: экспе­ римент! Но когда стол перевернули, оба уселись. Мамаев все-таки не понимает смысла. Ну, перевернули стол, ничего ведь не изменилось. Эксперимент ничему не поможет. «Увидят ли?!» Никто ничего не понимает.

Очень крупная оценка на фразу Крутицкого: «Не умеем говорить!» Это кто не умеет говорить, я, что ли? Что за вздор? Кто же тогда умеет говорить? (Лебедеву.) Вы говорите о том, что пишете, как будто двадцать раз это говорили.

Он себя выдал в запале спора, открыл самое сокро­ венное!

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ. Сцена имеет второй план юмора:

два идиота, но каждый считает себя умным, а собеседника круглым дураком, кретином. Во время сцены Крутицкий, наконец, обиделся и собрался уходить. Но в этот момент вспоминает о том, что ему нужен помощник для лите­ ратурного труда.

БАСИЛАШВИЛИ. К этому времени Мамаев забыл о Глумове?

ТОВСТОНОГОВ. Вспомнил внезапно, когда Крутицкий выразил желание найти молодого человека. Вспомнил радостно — есть! Эврика! Как раз такой, какой нужен.

Поэтому Мамаев долго расхваливает Глумова. (Лебе­ деву.) Крутицкий слушает с интересом, пока не выясняет­ ся, что этот молодой человек — племянник Мамаева.

Наверняка похож на дядю, такой же идиот и болтун.

Для Крутицкого это вдвойне неприятно, потому что он втайне готовит для общества «бомбу»! Преждевременная болтовня весьма некстати. Но делать нечего — при­ ходится соглашаться. Но когда Мамаев говорит:

«Я сам с ним к вам завтра же заеду» — это уж совсем ни к чему. Это все надо отыграть. Сейчас схема верная.

И ритмы разные: Крутицкий замедлен, а Мамаев в бур­ ном ритме.

Сцена Мамаевой и Глумовой.

ТОВСТОНОГОВ. Надо все пробовать в пластике. Это — поединок двух женщин.

ВОЛКОВА. Почему у меня такой экстаз, куда это на­ правлено?

ТОВСТОНОГОВ. Распалить Мамаеву, ее сексуальное воображение. Вы знаете от сына, что Мамаева видела его в театре и обратила на него внимание. Мамаева — основной козырь в игре Глумова.

КРЮЧКОВА. А почему я отметаю ум?

ТОВСТОНОГОВ. А при чем вообще ум, если молодой человек красив? Уже это дает основания для того, чтобы ему помогать. Но страсть должна все время нарастать.

Вы сейчас не держите ритм, сцена падает. Поймите, муж для вас пустое место, а тут привлекательный мо­ лодой человек, который вам понравился еще в театре.

А теперь он тут, у вас в доме, может быть, рядом. И еще мать рассказывает о ночных метаниях сына. Не пропускай­ те ни одного слова, это для вас — музыка! У Мамаевой сейчас любовный кризис.

Нельзя эту сцену играть в комнатно-бытовом ключе.

Вы даже можете обращаться к залу, к его женской полови­ не: «Поднимем на ноги мужей! Не дадим ему быть в безвестности! » А основание одно — молод и красив, больше ничего и не надо.

Выход Мамаева.

ТОВСТОНОГОВ (Волковой). Как можно более раболепно надо провести эту сцену. Но раболепие агрессивное:

«Буду на вас жаловаться! Отнимаете сына у матери! » Внутренняя агрессия очень сильна, сейчас ее не было.

На месте Мамаева я бы сразу ушел. Удержите его не­ ожиданностью — «жаловаться». Сын так к вам привя­ зался, что совсем забыл мать! Очень серьезная по тону претензия. Сейчас этого ничего не было. Попробуем еще раз.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Волковой). Теперь верно, еще не очень ярко, но вижу, что вы понимаете. Это лесть обратным хо­ дом. Не давайте ему уйти.

БАСИЛАШВИЛИ. Мне это в тягость, я не хочу слушать про детство Глумова. Я хочу уйти.

ТОВСТОНОГОВ. Это понятно, но она не даст, пока не до­ говорит до конца. (Волковой.) Вы эту речь заготовили еще дома, не давайте Мамаеву уйти. Историю детства Глумова вы должны рассказать обоим, пусть знают, каким он был хорошим мальчиком, а теперь еще лучше! (Крюч­ ковой.) Вы тоже хотите, чтобы муж скорее ушел, вам тоже неинтересно про детство, вас интересует только на­ стоящее. После ухода мужа у нее новый заход, еще выше:

«обожать своих благодетелей», за этим стоит сексуаль­ ный смысл, вполне определенный — «обожать! » Чем откровеннее вы это сделаете, тем лучше. (Волковой.) Она постоянно наступает. Первый заход был — какой он послушный, хороший, и это с детства. Второй заход — сексуальный. Глумова видит, как распалилась Мамаева и пользуется этим, даже переходя правила приличия. Не­ прилично вслух говорить то, что Глумов говорит во сне.

Застесняйтесь сами. Все время подбрасывайте поленья в костер. И Мамаева попалась — неужели и сказать нельзя? «По ночам не спит и мечется» — это высшая точка в атаке.

17 ноября 1984 года.

Вторая картина. Сцена Глумова и Мамаева.

ТОВСТОНОГОВ (Басилашвили). Вам непросто ска­ зать — поухаживайте за моей женой. Вы начинаете из­ далека, но Глумов ничего не понимает. (Ивченко.) «Я — человек благовоспитанный». Здесь вы подкладываете полное недоумение на грани возмущения — «что же, ей хамить надо?» Оказывается, надо совсем другое. «Что же ему надо? Но что-то надо». Они могут ходить друг за другом. (Басилашвили.) «В какие отношения ты поставил себя к тетке?» Не случайно задает этот вопрос два раза.

Непонятен вопрос, что ли? Вы здесь снова учитель:

«не понимаешь, так слушай, учись».

В ходе «лекции» Мамаев подводит Глу­ мова к зеркалу и учит, как говорить с жен­ щиной, какие позы принимать.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Вы напрасно сделали все точно, как показывал Мамаев. Наоборот, у вас ничего не вышло. «Бестолковый ученик», Мамаеву очень труд­ но, глуп Глумов. Он учит его вздохам, жестам.

БАСИЛАШВИЛИ. Мне очень трудно перейти к главному.

ИВЧЕНКО. Для меня все это неожиданно, поэтому я долго притворялся, чтобы он сказал определенно.

ТОВСТОНОГОВ. Конечно. Он поэтому и тянет. Тем более что, приняв маску глупого человека, вы приготовились ко многому, но не к такому.

ИВЧЕНКО. И тут он в самом деле обалдел. Он не ожи­ дал этого.

ТОВСТОНОГОВ. Такого прямого предложения — уха­ живать за женой — нет. Играет восторг: «Ума у вас!» И на этой волне совершает ошибку — торопится с прось­ бой познакомить с Турусиной и посвататься к ее пле­ мяннице.

БАСИЛАШВИЛИ. Я ничего не понял.

ТОВСТОНОГОВ. Вас только одно волнует—«кого ты учишь!» Глумов вдруг перехватил инициативу и стал да­ вать советы.

БАСИЛАШВИЛИ. Но постепенно это до него доходит, не сразу.

ТОВСТОНОГОВ. Но насторожился сразу. Сначала увлек­ ся этим заговором, но после паузы вдруг опомнился: «Кого ты учишь?» БАСИЛАШВИЛИ. Этих слов нет — «Кому ты гово­ ришь? Знаю, знаю».

ТОВСТОНОГОВ. Но надо подложить — «Кого ты учишь?» Логика та же, но это будет острее. (Ивченко.) «Я даже посватаюсь» — это, как в воду брошусь, чтобы отвлечь всякие подозрения от вашей супруги. (Баси­ лашвили.) Неприятный разговор прошел, он вернулся к своему привычному состоянию самоуверенного учителя — так широко: «Ну, теперь ты знаешь, что надо делать, чему я тебя научил?» БАСИЛАШВИЛИ. Какая у меня внутренняя жизнь?

Я же не клинический идиот.

ТОВСТОНОГОВ. Поэтому вам очень трудно и неприятно подойти к этому разговору и провести его. Но когда все получилось, снова вернулся к привычному радостному состоянию — ну что, теперь ты понимаешь, каков твой дядя? С кем ты имеешь дело?

21 ноября 1984 года.

Первая картина. Сцена Глумова и Мамаева.

Басилашвили очень делово и конкретно спра­ шивает: «Кто дядя?» ТОВСТОНОГОВ. Получается слишком конкретно, надо абстрактно.

БАСИЛАШВИЛИ. А я думал — узнаю, пойду и скажу.

ТОВСТОНОГОВ. Вообще интересно, но не тот характер.

(Ивченко.) Для вас «огромное потрясение», что Мамаев знает имя вашего отца — «Дмитрия Глумова сын?» Это — чудо! (Басилашвили.) Наслаждайтесь эффектом:

вот она полная жизнь! Я очень рад, что эта сцена об­ рела нужное качество, нащупывается верная природа.

Можно развивать, уточнять, но главное схвачено.

Вторая картина. Сцена Мамаева и Глу­ мова.

ТОВСТОНОГОВ. Разговор о сватовстве к Турусиной идет на грани конспирации. (Ивченко.) Выделите слова «вот тогда» («Вот тогда действительно будут и волки сыты и овцы целы»). Это важный момент в диалоге. (Басила­ швили.) Мамаев соглашается, не замечая, что из учителя превратился в ученика. Но тут же спохватывается: «Кого ты учишь?» (Ивченко.) Глумов понял, что совершил про­ кол, надо было повести дело тоньше и теперь его задача — убедить Мамаева, что это его идея — посватать Глумова к Машеньке. На эту удочку Мамаев ловится легко, он сам поворачивает так, будто это его идея, и дает повод Глумову восхититься своим умом.

БАСИЛАШВИЛИ. Я окрылен успехом — а тут вдруг Городулин!

ТОВСТОНОГОВ. Ничего. Его тоже надо поучить уму разуму. «Я дам вам совет...» У него вообще страсть давать советы, а сегодня у него вообще все получается. Разви­ вайте успех.

Сцена Мамаева и Крутицкого.

ТОВСТОНОГОВ. Вы вышли, чтобы играть сцену. А у вас до выхода был бурный спор. Эта сцена — продолжение, а не начало.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ. Нет крупной оценки... Нет страсти!

Вы не доводите до страсти этот абсурдистский диалог.

А без этого сцена не пойдет. Здесь возможны два ва­ рианта: либо скучная, проходная сцена про двух стариков, либо гигантский спор двух мыслителей вокруг пере­ вернутого стола — тогда смешно и узнаваемо. (Баси­ лашвили.) Вы абстрактно говорите об умных людях. Вы подразумеваете самого себя.

БАСИЛАШВИЛИ. Я понимаю: «Нас, умных людей, не слушают...» ТОВСТОНОГОВ. Ну так сыграйте это.

Сцена Глумова и Городулина.

ТОВСТОНОГОВ. Обидно, но все ушло. (Ивченко.) Вы сейчас серьезно говорите о необходимости добра.

У Глумова это — открытая демагогия, трескучая, пыш­ ная фраза! И почему вы пошли к Городулину, чуть не распахнув объятия? Вы же знаете, чем он дышит. Надо всем своим видом показать, что он вообще не хочет с ним разговаривать — не знаю, с кем имею дело! Можно ли до­ вериться? Это-то и удивляет Городулина. Здесь должен сработать типичнейший прием Глумова: ошеломить партнера, а потом к нему, ошеломленному, влезть в ду­ шу. Так было с Мамаевым, так будет и с Крутицким.

Сцена Глумова и Мамаевой.

ТОВСТОНОГОВ (Крючковой). Садитесь свободнее, вы — хозяйка светского дома, а не ученица за партой.

(Ивченко.) «Я не говорил этого!» — фраза должна зву­ чать предупреждением: «Не будите во мне зверя! » КРЮЧКОВА. А если мне упасть без чувств после его прямого признания?

ТОВСТОНОГОВ. Ну что ж, это вполне в стиле Поля де Кока.

Первая картина. Сцена Глумова и Ма­ маева.

БАСИЛАШВИЛИ. Зачем я говорю о квартире? Какое мне дело, что он эту сдает, а хочет снять побольше?

ТОВСТОНОГОВ. Так это же предмет для очередной морали: зачем снимать большую, когда вы так бедны?

Это же явная глупость! Вот ради чего вы ходите смот­ реть квартиры, ради этого вы и сюда пришли. И здесь такое поле деятельности для вас! Представьте себе, что вы врач, а вокруг вас все больны. Вы так бескорыстны, что готовы лечить всех безвозмездно. Вот перед вами один из больных. Так, поставим диагноз: что-то нелепое, нанять еще большую квартиру... Правда, этот пациент сам о себе говорит, что глуп. Можно его вылечить! Ма­ маев упивается ситуацией. К тому же он сентиментален, он искренне пожалел Глумова — «Вы так глупы?» (Ив­ ченко.) Сыграйте, что вам необходим совет, но вас некому поучить.

23 ноября 1984 года.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ. Вот теперь верно, точные оценки.

Первая картина. Сцена с Манефой.

ТОВСТОНОГОВ (Ковель). Она не просто садится. Это процесс. У нее жестокий радикулит. Глумов и мать помогают, делают массаж.

КОВЕЛЬ. Села. Главное действие — получить с него деньги.

ТОВСТОНОГОВ. Глумова хочет поцеловать ваш крестик, а вы водите им. Поиграйте в эту игру, пусть она губами ищет крест.

В перерыве — разговор с Басилашвили.

ТОВСТОНОГОВ. На первых репетициях вы были заняты только собой, а сейчас вы в процессе. Надо искать жи­ вого человека.

БАСИЛАШВИЛИ. Сегодня у меня были кусочки...

ТОВСТОНОГОВ. Были. Были островки. К концу они появились. Немного вещательную тональность вы берете, нет скепсиса, поэтому недостаточно юмора. Вся сцена требует юмора. И вместе с тем не надо стремиться к этому, как к самоцели. Мы должны поверить в пси­ хологию этого человека.

БАСИЛАШВИЛИ. Странно, почему меня ставят в та­ кое положение?

ТОВСТОНОГОВ. Надо через зрителя с ними общаться, найти эти места. Обращайтесь не буквально, а к «четвертой стене». Прямо вы не имеете права разговаривать со зрителем, надо внутренне к нему апеллировать.

БАСИЛАШВИЛИ. «Апарт». «Странный человек» — это я в стену говорю.

ТОВСТОНОГОВ. Вот это качество я и имею в виду, а не то, что вы прямо обращаетесь к зрителям.

БАСИЛАШВИЛИ. Как в «Волках и овцах», например.

ТОВСТОНОГОВ. Нет, тут другое. «Слушайте, что это у меня партнер такой? Вы видите, что это за человек? Что такое?» — сам с собой, с «четвертой стеной».

БАСИЛАШВИЛИ. Это когда он встречает препятст­ вие. А потом открытие — «Учить вас, наверно, некому?» ТОВСТОНОГОВ. И тут уж сел на своего конька. И тут уж все получается.

БАСИЛАШВИЛИ. Я понял сквозное действие — ре­ форма ломает старую жизнь, но нужно сохранить старые устои, нужно учить.

ТОВСТОНОГОВ. Конечно.

БАСИЛАШВИЛИ. И слуга — хороший человек, но его надо учить, а он не слушает, потому что свобода. Какая свобода? Все на это ложится. Его волнует не то, что здесь, а более важные проблемы. Глобальные.

ТОВСТОНОГОВ. Глумов вам потому и интересен, что глуп и хочет учиться у вас.

БАСИЛАШВИЛИ. Мне несколько неясно самое начало, когда я вхожу, а Глумов не обращает на меня внима­ ния, продолжает заниматься своим делом. Тоже на это положить?

ТОВСТОНОГОВ. Да.

БАСИЛАШВИЛИ. Мы, видишь ли, ему мешаем. Рань­ ше бы он так себя не вел. Ну, я ему скажу все, что думаю. А со слугой что-то не получается.

ТОВСТОНОГОВ. Привычно читаете ему мораль. Боль­ ше для Глумова. Главное для вас, что сидит какой-то странный человек. Он не бросился к вам, не снял с вас шубу.

БАСИЛАШВИЛИ. Теперь так полагается.

ТОВСТОНОГОВ. Да, теперь появились эти новые молодые люди. Может быть, он сначала не понял, кто к нему при­ шел, вы ему разъясняете через своего слугу. Не дейст­ вует.

Сцена с Манефой.

ТОВСТОНОГОВ (Волковой). Играйте, что от Манефы плохо пахнет.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Ковель). Вы играете «соло», теряете общение с партнерами.

Сцена с Курчаевым.

ТОВСТОНОГОВ (Пустохину). Курчаев вбежал, имен­ но вбежал. Он только что встретил дядю и понял, что потерял все — наследство, невесту. Все! (Ивченко.) «Посмотрите на себя» — это в зеркало. (Пустохину) Посмотрел на себя, все понравилось — красивая форма, сам хорош. Не мотайтесь по сцене, вы огорошены.

Остолбеневший человек. (Ивченко.) У вас задача — понять, что с ним произошло, это очень важно. Вы же не знаете, что случилось. Сейчас вы играете так, будто все знали заранее. Вам надо постичь, что же такое случилось. И с того момента, как он узнает, что дядюшка прогнал Курчаева и Турусина не приняла его,— все резко меняется. Тогда вы уже можете сказать ему, что не хотите видеть его у себя. Но сначала надо по­ нять. У вас сейчас все готово, так нельзя. Надо понять, как сработала ваша интрига.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Ничем не выдавайте себя.

(Пустохину.) Вы ждете от Глумова потрясения, а по­ трясения не происходит. «Принять не могут!» — это очень крупно. Не случайно у Островского написано:

«Слышите?» Потому что Глумов никак не воспринимает эти потрясающие сообщения. (Ивченко.) Главное — все узнал. Теперь можно переходить в наступление.

«Скажите, а по какому праву...» — резкий перелом.

Перемените позицию, все изменилось. Это важнейшее событие. Как сработала интрига! Как быстро! Для вас это даже неожиданно. Все уже готово, с ним поконче­ но. (Пустохину.) Курчаев остолбенел. Потом потребовал объяснения. Со слова «извольте» Глумов пошел в наступ­ ление. Подводит к зеркалу. Логика тут такая: посмо­ трите на себя и увидите, что вы негодяй и вас надо вы­ гонять. Теперь пора принимать решение — сел в позу Наполеона и отказал от дома. (Пустохину.) Это уже новое потрясение. Отказали у Турусиной, но там бога­ тый дом, а здесь, на чердаке, кузен выгоняет вас из дому.

Понимаете, что происходит? Это уже что-то чудовищ­ ное. И наконец его мозги с двумя извилинами в пер­ вый раз заработали. «Уж это не вы ли?» — это огромное открытие. Схватился за кортик, но он давно заржавел и не вынимается, ринулся к Глумову, а тот ему навстречу.

(Ивченко.) Вы его совершенно не боитесь. (Пустохину.) Оттого, что с кортиком не вышло, бросился к выходу.

С угрозой — «Берегитесь!» Сейчас это схема. Должна быть схватка. Это грандиозный скандал. Один в ярости, а другой спокоен внешне и готов все парировать логикой.

Сцена репетируется дальше.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Нас надо приучить к тому, что каждый раз, когда вы отрываетесь от стола, вы пря­ чете дневник. И только один раз вы этого не сделаете.

После ухода Курчаева — длинная оценка: первый шаг сделан, надо вернуться к дневнику. Записать раз­ говор с Мамаевым и сцену с Курчаевым. Вынимает дневник из ящика стола, чтобы мы видели это. Как вы лихо выгнали Курчаева! На этом — конец картины.

ИВЧЕНКО. После всей суеты и маяты удивительное спокойствие. Радостное.

БАСИЛАШВИЛИ. А я отсюда пошел прямо к Курчаеву?

ТОВСТОНОГОВ. Встретился с ним.

БАСИЛАШВИЛИ. Но импульс был.

ТОВСТОНОГОВ. Да, а он тут и попался. И тут же прогнал его вон. Навсегда. Мы же договорились, что это решение он принял, когда увидел карикатуру.

Прошлый раз хорошо было, сегодня мы это упустили, когда Мамаев спрашивал Глумова: «Ты не будешь на меня рисовать?» — Глумов сжигал на ваших глазах картинку. Это было для вас убедительно.

БАСИЛАШВИЛИ. Мне кажется, когда я увидел ри­ сунок, я очень расстроился. Мамаев столько вложил в Курчаева ума, времени, денег, всего. И вдруг такая дейст­ вительно неблагодарность. Он очень расстроился. И по­ просил Глумова: «Ты на меня карикатур рисовать не будешь?» Что-то детское должно быть. За что же ка­ рикатура? Не просто злость — «Ах так, ну я покажу вам!» Оскорбиться надо. И принять решение. Глумову он пове­ рил, тот сжег рисунок. Сразу легче стало.

ТОВСТОНОГОВ (Ковель). В первый раз у вас были контакты с партнерами, а сейчас вы их потеряли. Не было общения, вы как заведенная.

КОВЕЛЬ. Конечно. А вы не говорите — «стоп!».

ТОВСТОНОГОВ. Я думал, вы ищете, и не хотел вас прерывать. Вы хорошо импровизируете. А теперь делаю замечание. Попробуйте еще поискать. Не хотел рвать ваше импровизационное настроение.

КОВЕЛЬ. Обязательно надо. Эта мать тут торчит, мешает, в том доме разозлили. Механически сказать: «Убегай от суеты» — и скорее к деньгам. Он сказал: «Убегаю, убегаю». А разве так говорят? Села, а они молчат. Для чего пришла? Нельзя же сразу сказать: «Давай деньги».

«Не будь корыстолюбив» — опять молчание.

ТОВСТОНОГОВ. Контакт нужен.

Повторяется сцена с Манефой.

ТОВСТОНОГОВ (Волковой). Хорошая краска — Ма­ нефа воняет, лет шестнадцать не мылась.

КОВЕЛЬ. Можно из другой картины добавить — «Села.

Как квашня». Осмотрелась, от этой ничего не дождешь­ ся, внимание на Глумова.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Это тоже масочка с Ма­ нефой, коротенькая, но масочка. Этакое благолепие.

(Ковель.) Деньги не просто берите, а хватайте. Она — хапуга.

ВОЛКОВА. Я играю, что сын много дает.

ТОВСТОНОГОВ. Это не срабатывает. Она возмущена десятью рублями, значит, меньше пятнадцати никак нельзя дать. (Ковель.) Взялись за нос, так сбросьте сопли. И вытрите пальцы. Противная пьяная баба.

«Экстрасенс» прошлого века. (Волковой.) Повторите за Глумовым: «Не забывайте в молитвах». (Ковель.) Бросьте на нее взгляд — она еще будет меня учить!

Ковель — Манефа посмотрела на Глумо­ ву с крайним презрением. Смех.

ТОВСТОНОГОВ (Волковой). Какое унижение для дво­ рянки! Недаром вы были против Манефы, не хотели унижаться перед бабой.

Манефа сосчитала деньги и запела дурным голосом.

ТОВСТОНОГОВ. Это хорошо.

Сцена с Курчаевым.

ТОВСТОНОГОВ. Обязательно надо продумать, с чего начинается сцена и чем кончается, я каждый раз это говорю. Встретились два друга. Один пришел поде­ литься своим несчастьем, другой сочувствует, желает разобраться, в чем дело. Кончилась сцена — смертель­ ные враги. Вот этот процесс вам и надо сыграть. Чем Глумов активнее «сочувствует»,— а у него задача выяс­ нить, что произошло, — тем контрастнее будет выход в другую ситуацию. Этот процесс надо всегда выстраивать.

Почему Курчаев прибежал к Глумову? Дядя только что был у Глумова, Глумов, наверное, что-то знает.

ПУСТОХИН. И умный человек.

ТОВСТОНОГОВ. Да. Голутвин совсем не знает Мамаева, а этот наверное знает, больше не к кому ткнуться, чтобы разгадать вставшую перед Курчаевым проблему. И здесь Курчаев начинает постигать, что Глумов и есть причина всего. Как вы к этому пришли? Сейчас — это понятно, первая репетиция, вы играете в психологической манере.

В основе должна быть правда, но форма должна быть несколько иного порядка. Другого качества. Эта сцена все равно с юмором, несмотря на драматизм ситуации.

Курчаев — обалдевший дурак, у которого, как говорит про себя Мамаеву Глумов, вдруг что-то прояснилось.

Попробуйте смелее это сделать.

КОВЕЛЬ. А может, не давать Глумовой целовать крест?

Она водит им перед ее носом, а та ловит. Это какая-то тля, какая-то муха привязалась, все время мешает.

ТОВСТОНОГОВ. Попробуйте. (Пустохину.) Может быть, изменить начало? Ваш визит бессмыслен, если дяди здесь не было. С порога: «Был дядюшка?» Тогда рва­ нул. А то вы заранее знаете, что он был.

Повторяется сцена с Курчаевым.

ТОВСТОНОГОВ. Ему нелегко говорить — то, что слу­ чилось, трудно передать словами, все это немыслимо и чудовищно. Такая степень вашего существования.

(Ивченко.) Про Голутвина — начинается новый кусок, совсем другой смысл. Только что были сообщниками, а теперь переход к другим отношениям.

Пустохин — Курчаев остро реагирует, как бы окаменел.

ТОВСТОНОГОВ (Пустохину). Хорошо. В характере.

Не может слова сказать, только всхрапывает, какие-то междометия крайнего недоумения. Все оценки можно на это класть, очень хорошее приспособление. И вдруг — высокая догадка: «Не вы ли?» — как выстрел. Огромное открытие! А кортик подвел: «Вы у меня... того!» Это «того!» потому, что не нашел слов. (Ивченко.) Идите на него, чего его бояться? У него даже кортик не вынимается.

(Пустохину.) «Прощайте! » — угрожающе, в открытую:

мы еще увидим, чем все это кончится. (Ивченко.) Хорошо.

«Первый шаг сделан». Сейчас вы верно сказали, Сам удивился. Теперь никуда не деться. Перед тем как писать, надо вспомнить.

27 ноября 1984 года.

Вторая картина. Сцена Мамаевой и Глу­ мовой. До слов Мамаевой: «Ну, слыхал бы ее сын, не сказал бы ей спасибо».

ТОВСТОНОГОВ (Крючковой). Вы сейчас вроде бы за сына заступаетесь. А разве в этом дело? Она выра­ батывает свою линию: теперь-то я буду смотреть за тобой! Любовная угроза. (Ивченко.) Раболепнее надо ей поклониться — как полагается госпоже, хозяйке дома.

ИВЧЕНКО. Там есть текст: «с холодной почтитель­ ностью».

ТОВСТОНОГОВ. Так это и будет «холодная почтитель­ ность». Вместо того, чтобы приблизиться, улыбнуться, поцеловать ручку, он вместо этого формально, как положено, кланяется, игнорируя отношения племян­ ника и тетки, он подчеркивает положение служа­ щего у Мамаева всем своим поведением. Это обратный ход — чем раболепнее, тем холоднее. Мать вам, конечно же, сказала, что пойдет к Мамаевой, но вы коротко сыграйте полную неожиданность при встрече с ней — один взгляд, прокольчик, аж вздрогнул. Потом взял себя в руки, поклонился. Когда Мамаева подзывает его по­ ближе, он опускает глаза. Мы должны увидеть — если он посмотрит на нее, он за себя не ручается.

Сцена повторяется до слов Глумова:

«Я очень робок».

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Жаль, что вы торопитесь.

Нельзя здесь подминать реплики, все надо пропустить через себя. Поздоровался, почтительно склонился — делаю, мол, все, что возможно в этих условиях. (Крючко­ вой.) Не попадайте в его тональность, вы сразу скисаете.

(Ивченко.) Что вы здесь подкладываете, когда она начи­ нает подсмеиваться над вами? — «Нечего надо мной смеяться, я слишком страдаю, чтобы перенести ваши насмешки, я очень робок, и знаю это». А после ее слов вы пошли слишком решительно. Здесь как бы раздумье:

«Может, я действительно слишком формален, может, ей это кажется невежливым?» Раздумчиво пошел прочь.

(Крючковой.) Вы заметили его неуверенность, разви­ вайте успех — «будьте откровеннее со мной».

ИВЧЕНКО. Я домысливаю себе в этом направлении:

«Она надо мною смеется, она не знает, какая буря бу­ шует во мне, она просит меня быть откровеннее, может ли быть более злая насмешка над моим сердцем?» ТОВСТОНОГОВ. Правильный внутренний монолог. Это соответствует его маске с Мамаевой. (Крючковой.) Возмутилась от «старухи», но потом поняла и приняла условия игры. Вы плохо сидите, будто вы в школе за партой. Сядьте широко, свободно, облокотитесь на кресло, вы хозяйка в доме. И хозяйка положения, ко­ шечка, которая играет с мышонком. Сразу физически ни во что не верю. Играйте, играйте с ним. Парадокс сцены заключается в том, что он играет вами, а мы наблюдаем, как вы играете им. Вы не чувствуете исходного. Для чего ваша сцена с Глафирой Климовной, для чего вы говорите: «Не поблагодарил бы ее сын»? Это та посылка, которая дает вам возможность быть хозяйкой положе­ ния. Вы заведомо знаете, что он влюблен в вас страстно, безумно, мечется, ночью не спит, называет вас во сне ангелом, а здесь превращается в скромного племянника, который робеет. Но вы-то все знаете. Она довольна, она управляет им, событиями, она — хозяйка. Вот что должно быть. А сейчас получается какая-то поверхностная исто­ рия и не высекается юмор. Нет сейчас этакой хозяйки, госпожи, да еще с таким сексуальным треном.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Крючковой). Почему вы не сели, как я просил?

КРЮЧКОВА. С самого начала?

ТОВСТОНОГОВ. С самого начала она так сидит, она же ждет его. Сидите хозяйкой. Ей теперь все ясно. Играйте, как с мышкой.

Глумов — Ивченко очень официален, она начинает смеяться, получается контраст.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Смелее исправляйте свою ошибку, со «старухой» получилась оплошность — «если бы вы были старуха». Ему казалось, что он придумал хороший образ, но тут понял, что перебрал. Энергичнее надо объяснять свою «игру». Не увядайте, внушайте ей, как трудно ей понять вас, как невозможно поменяться вам местами. «Совестно надоедать» — не учитываете вы моего положения, как мне пробиться к вам? «Я бы це­ ловал ей руки» —не пропускайте этого соблазна: как хочется припасть к этим рукам! Но овладел собой и не сделал этого. (Крючковой.) Почему вы вдруг стали как Джульетта? «А молодую разве нельзя полюбить?» — очень в открытую, с придыханием. Более затаенно.

КРЮЧКОВА. Я так делала, а вы сказали: не надо.

ТОВСТОНОГОВ. Значит, фальшиво делали, иначе бы не сказал.

Сцена продолжается до слов Мамаевой:

«Наконец-то! » ТОВСТОНОГОВ. Добилась! Чтобы это получилось, вам нужно было бороться, а сейчас мне этой борьбы и не хватает. Понимаете? Вы, кажется, начинаете по­ нимать, у меня такое впечатление. Верно? Или я оши­ баюсь?

КРЮЧКОВА. Нет, не ошибаетесь.

ТОВСТОНОГОВ. Еще активнее вызывайте его. Он опять поклонился, но это уже другой поклон, теперь он борется с собой, вы это видели. Вы разбудили в нем мужчину.

КРЮЧКОВА. Я чувствую, что у меня сцена двинулась.

ТОВСТОНОГОВ. Я тоже это почувствовал. Теперь надо почувствовать физическое удовольствие от своего тела, от своих движений, от того, как вы садитесь, как вски­ дываете руку;

найти в себе эту прелесть чувствовать себя женщиной, нравящейся мужчине.

МАКАРОВА. Надо почувствовать игру. Это — игра!

КРЮЧКОВА. Удовольствие и есть игра.

МАКАРОВА. Удовольствие от игры. Он играет перед тобой, а ты перед ним. Это задача — игра. Она смотрит на него — «Ну, что ты сделаешь теперь?» 28 ноября 1984 года.

Сцена Мамаева и Крутицкого.

БАСИЛАШВИЛИ. И Мамаева и Крутицкого объединяет одно — вечная уверенность в своей правоте. Непо­ грешимость. Это самое страшное.

ТОВСТОНОГОВ. Да, ошибаться могут все, только не они.

Сцена Турусиной и Крутицкого.

ТОВСТОНОГОВ (Поповой). Вы его боитесь. Вы не знаете, что он скажет в следующую минуту. Вот он начи­ нает: «Свою старую...» Вы ждете, что он скажет дальше — «любовницу», но он говорит — «приятельницу». Слава богу, пронесло. Не пропускайте таких вещей. От этого старика всего можно ждать. Тогда мы понимаем, какие у них отношения.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Поповой). Сейчас очень правильно.

С прошлым все кончено. Раньше вы пытались показать какое-то чувство.

ПОПОВА. Все-таки есть искушение для меня?

ТОВСТОНОГОВ. Наоборот. Все эти воспоминания вас шо­ кируют. Для вас будто этого не было, а его приход каж­ дый раз напоминает, и не выгонишь. Сейчас верно, но темпо-ритм другой, очень долго и вы и Лебедев все дела­ ете, надо быстрее и по внутренней линии и внешне.

Сцена Турусиной и Городулина.

СТРЖЕЛЬЧИК. Весь его приход сюда непонятен.

ТОВСТОНОГОВ. Визит «на одной ноге». Вот этого и не хватает — «на одной ноге».

СТРЖЕЛЬЧИК. Какой-то дежурный выход. Надо по­ думать.

ТОВСТОНОГОВ. Смотрите, сколько событий: забыл о деле, о котором Турусина его просила. Предлагают на­ звать жениха — абсурд! Он — и сваха! И вдруг — Глумов, это прямо на сквозном лежит. И все «на одной ноге». Все важное — там, а здесь все между прочим.

СТРЖЕЛЬЧИК. Не надо садиться.

ТОВСТОНОГОВ. Можно и сесть, но ни в коем случае не рассиживаться.

СТРЖЕЛЬЧИК. У Островского тоже не совсем понятно, зачем здесь Городулин.

ТОВСТОНОГОВ. Но мы же говорили — система визитов. Это было правилом жизни, ходили люди друг к другу.

СТРЖЕЛЬЧИК. Он не задается как визит. У Ма­ маевых понятно.

ТОВСТОНОГОВ. Ну, как же? До вас был Крутицкий.

Это день приемов у Турусиной, только так это можно оправдать. И там был визит — пришел Мамаевых на вестить, и здесь — навещает Турусину. Такой способ существования был тогда. Сейчас этого нет. Надо найти то, что вы можете хорошо сделать — светский лоск.

В отличие от развалившегося Крутицкого, нескладного Мамаева, Городулин — сам блеск, даже уайльдовский:

цилиндр, перчатки, трость, сам получает упоение, удо­ вольствие от этого.

СТРЖЕЛЬЧИК. Это можно сделать.

ТОВСТОНОГОВ. Конечно. Образец этакого салонного льва. Краснобай — открывал железную дорогу! Банкеты!

Этот способ жизни надо приносить с собой. Чтобы были три контрастные фигуры: Крутицкий в пещере со своей графоманией, Мамаев, всем надоедающий своими поучениями. И этот — светский лев. Три слоя общества, разных, но объединенных этой системой визитов.

Всюду не успевает, но хочет успеть, поэтому нигде не задерживается. Сцена с Глумовым — исключение. Горо­ дулин оторопел. Задержался. А здесь — обыденный визит.

О деле забыл. Ему стало неловко, но в то же время забав­ но. Во всем—легкость, в противоположность тяжело­ весному Крутицкому. Полный контраст. Две сцены со­ вершенно противоположные, по характеру, по всей сти­ листике.

30 ноября 1984 года.

Вторая картина. Сцена Мамаева и Кру­ тицкого.

ТОВСТОНОГОВ (Лебедеву). Ты первый раз говоришь о том, что ты пишешь трактат. Это вообще-то тайна, но тебе надо найти молодого человека, поэтому ты и говоришь об этом Мамаеву. Нельзя упускать обстоя­ тельство, что это тайна.

Лебедев — Крутицкий, говоря «видите ли, в чем дело», останавливается, критически разглядывая Мамаева.

ТОВСТОНОГОВ. Вот это верно. Колеблется — сказать или не сказать, ведь Мамаев известный болтун. Настоя­ щий психологический гротеск в этой ситуации. Эту приро­ ду может взять не каждый артист.

Лебедев — Крутицкий забывает, что он у Мамаева, отпускает его от себя.

ТОВСТОНОГОВ. Хорошо, когда возникает этот способ мышления. (Басилашвили.) Опять не в той природе.

Только в момент нетерпения, оттого что Крутицкий не уходит, у вас начинается какая-то жизнь.

БАСИЛАШВИЛИ. А начало не идет. Нет действия.

ТОВСТОНОГОВ. Не идет.

БАСИЛАШВИЛИ. Просто каждый за себя.

ТОВСТОНОГОВ. Вы просто выжидаете реплики. Сей­ час так получается.

БАСИЛАШВИЛИ. Я не знаю, что тут делать.

ТОВСТОНОГОВ. Вы никак не хотите отдаться той идее, которая вас волнует. Тут же область вашей сверх­ задачи. У вас же здесь конфликт, а он не происходит.

Вы не оцениваете, например, что Крутицкий пишет.

Пропускаете. Для вас это полный абсурд. И неожидан­ ность. Он проговорился, что пишет. Для вас это такой материал — вы его потом так высмеете. Вы не в той природе существуете.

БАСИЛАШВИЛИ. Начало не получается, я не понимаю.

ТОВСТОНОГОВ. Вам же вообще свойственна как акте­ ру гиперболизация мысли.

БАСИЛАШВИЛИ. Может быть, мне отойти, чтобы не ощущать его рядом?

ТОВСТОНОГОВ. Сначала — да, пока не зацепитесь за главное. Оба решают одно и то же, оба работают в унисон.

БАСИЛАШВИЛИ. То, что он говорит до «стола», это не так важно для меня?

ТОВСТОНОГОВ. Это совпадения. Все это он знает и также думает. Ничего нового Крутицкий ему не говорит.

Это не решение вопроса. До того, как Крутицкий на­ чинает переворачивать мебель. Это уж что-то. Может, у старика прояснилось?

Оба они решают глобальные, мировые проблемы жиз­ ни. Он по-своему, вы по-своему.

БАСИЛАШВИЛИ. Вначале мы разъединены.

ТОВСТОНОГОВ. Да, до «стола». Это совсем коротко.

Просто выход.

БАСИЛАШВИЛИ. Сейчас попробую.

ТОВСТОНОГОВ. Пробуйте. Доводите до максимума.

Наиграйте, но только подберитесь к этому.

Актеры повторяют сцену. Басилашвили сразу начал с очень высокой ноты.

ТОВСТОНОГОВ. Это другое дело. Никто вам не может ответить, тем более Крутицкий. Переворачивают стол — и смотрят. Это — эксперимент. «Увидят» — вот это его взволновало. «Увидят ли?! » — глобальный сарказм, никто ничего не увидит. Начался конфликт. «Ука­ жем». — «Есть кому» — с этим Мамаев согласен, но не слушают. Это его и мучает, что его не слушают. «Не умеем говорить» — это удар для Мамаева, он только и делает, что говорит, «заявляет свое мнение».

«Писать» — здесь крупная оценка, что-то новое, пока еще абстрактное, пока Крутицкий не скажет, что он сам пишет.

В результате подробного повторения про­ исходит сдвиг, главным образом за счет укрупнения оценок. «Вы пишете?» — звучит как крайняя степень потрясения, открытия. Этого Мамаев не ожидал.

ТОВСТОНОГОВ (Басилашвили). Эт о—ша г. Надо раз­ вивать в этом направлении.

БАСИЛАШВИЛИ. Здесь есть действие, а там нет, в начале сцены.

ТОВСТОНОГОВ. А разве сознательное психофизиче­ ское действие — не действие?

БАСИЛАШВИЛИ. Какая-то у меня там фальшь.

ТОВСТОНОГОВ. Со «стола» начинается конфликт между вами. Вы недостаточно оцениваете заявление Крутицкого о том, что «мы не говорим». Это я-то не говорю?! Это крупное событие. И второе — «я пишу».

Два крупных события.

БАСИЛАШВИЛИ. Я сейчас изображаю, что я будто не понимаю, для чего он переворачивает стол. Вот откуда фальшь.

ТОВСТОНОГОВ. Давайте попробуем, что вы понимаете.

ЛЕБЕДЕВ (Басилашвили). Тебе надо все это вытерпеть, выдержать.

БАСИЛАШВИЛИ. С самого начала?

ЛЕБЕДЕВ. С самого начала.

БАСИЛАШВИЛИ. Я пытался это сделать, не вышло.

Вся сцена, может быть, строится на том, что он скоро уйдет, а он не уходит?

ТОВСТОНОГОВ. Да, это вынужденный визит.

БАСИЛАШВИЛИ. Умная беседа, вообще, не затрачи­ ваясь.

ТОВСТОНОГОВ. Может быть.

БАСИЛАШВИЛИ. Мне надо идти в сенат, я занят, а этот старец только время отнимает. Скорее бы он ушел.

Будто заинтересован в беседе, а на самом деле нет.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Басилашвили). Правильно отыгрываете известие о том, что Крутицкий написал трактат. Вы пред­ ставляете, как вы сегодня об этом будете рассказывать в каком-нибудь салоне, как посмеетесь, как будете изде­ ваться.

БАСИЛАШВИЛИ. Он — идиот. Сначала я говорю с ним на его языке, идиот моего круга, потом уже не вы­ держиваю. (Лебедеву.) У Крутицкого появляются сом­ нения, когда он узнает, что рекомендуемый ему молодой человек — Мамаеву племянник. Не зря ли все ему рас­ сказал? Невысокого он мнения о Мамаеве.

ТОВСТОНОГОВ (Басилашвили). Эта проба уже лучше.

БАСИЛАШВИЛИ. Надо сразу тянуть свою линию — и почтение и в то же время невыносимость.

ТОВСТОНОГОВ. Наверное, эксперимент со столом не надо принимать всерьез. Он только делает вид, но сам понимает, что пример идиотский. И потом не выдер­ живает — «увидят ли?», «мы говорим, а нас не слуша­ ют» — вот что для него важно.

Сцена Мамаевой и Глумовой.

ТОВСТОНОГОВ (Крючковой). Сразу все опускаете.

В первой фразе выносите разговор, который здесь продолжаете, а потом все снимаете. Это другой градус, гораздо выше, чем ваш.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ. По мысли верно, просто не тот запал.

Пробалтывается текст, нет страсти.

КРЮЧКОВА. Я думала об этом. Я ухожу в запал, и у меня получается чистый запал. А мне необходим, мне индивидуально, такой период, хоть пару репетиций, чтобы я мысль обозначила.

Сцена повторяется до слов Мамаевой: «Под­ нимем на ноги мужей».

ТОВСТОНОГОВ. Поднимите тут зал.

Сцена появления Мамаева.

ТОВСТОНОГОВ (Волковой). Он так с вами поздоровался, прошел мимо вас, будто вы мебель. Поцеловала ему руку и незаметно плюнула — сделайте это смелее.

БАСИЛАШВИЛИ. А я рад, что она здесь. Мне тягост­ но быть с женой наедине. Для Мамаева это ужас. Он увидел Глумову, обрадовался, преувеличенно радостно.

ТОВСТОНОГОВ. Но она почувствовала, что это на холостом ходу. И ринулась в атаку.

Сцена повторяется до слов Глумовой:

«Не знаю, кому на вас жаловаться, Нил Федосеевич...» ТОВСТОНОГОВ (Волковой). Материнское страдание, истинное горе. Буду на вас жаловаться, сына отняли.

Должно слышаться — «я на вас напишу». Очень серьезно.

Сцена репетируется дальше, до слов Ма­ маевой: «Слыхал бы ее сын, не сказал бы спасибо».

ТОВСТОНОГОВ (Крючковой). Больше шутливости, ведь это все хорошо, а не плохо.

Сцена репетируется дальше — выход Глумова.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Получилось специально.

Надо, чтобы взгляд невольно упал на нее, а сейчас специально остановился и посмотрел. (Крючковой.) Пошла фальшь, какой-то шаблонный игривый тон.

Сразу все убивается.

Сцена репетируется дальше — выход Городулина.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Появление Городулина Глу­ мов воспринимает, как знак своей горестной судьбы — на что он может надеяться, если Мамаеву окружают такие поклонники! С Городулиным он полностью перестраи­ вается, и темпо-ритм другой, и даже голос. Вдруг возник оратор. Сейчас вы буднично разговариваете. Попробуйте найти совсем другого человека, по контрасту.

Сообщение о присвоении О. В. Басилашвили звания народного артиста СССР. Поздрав­ ления, аплодисменты.

БАСИЛАШВИЛИ. Вы представляете, как я сейчас буду репетировать?

Сцена Городулина и Глумова.

ТОВСТОНОГОВ (Стржельчику). Молодец. Совсем дру­ гой поворот характера. Все в ту сторону, куда надо:

человек из общества, фразер. Это уходило за воде­ вильным приемом, сейчас совсем другое дело. Это — Островский.

29 ноября 1984 года.

Третья картина. Сцена Турусиной и Ма­ шеньки.

ТОВСТОНОГОВ. От каждого слова Турусиной у Ма­ шеньки должен расти протест. Вера в приметы особен­ но раздражает Машеньку, тем более что с точки зрения ортодоксальной религии это — грех. У Турусиной все вместе — и слепое суеверие, и религия. Пока сцена не получается. Известие о Курчаеве — для Маши совершен­ но новое событие, она ничего не знала о письмах.

РЫЖУХИН. Верно ли, что Попова кладет анонимные письма на поднос?

ТОВСТОНОГОВ. Конечно, неверно. Эти письма — документы, они ей нужны, она их просто так слуге не вернет. (Поповой.) Вы получили уже третье письмо, это ваша победа, торжество вашей точки зрения.

Сцена репетируется дальше.

ТОВСТОНОГОВ (Даниловой). Сейчас у вас правильное отношение к письму. Попрощалась через письма с Курчае­ вым. Созрело решение: придется им пожертвовать, я за него не пойду. Все! С Курчаевым покончено раз и навсегда. И тут же требование нового жениха. (По­ повой.) Очень хорошо рассматриваете Машеньку сквозь лорнет. (Даниловой.) В этой фразе: «Я тоже хочу жить очень весело, как вы» — необходимо перед «как вы» сделать паузу. Тогда будет юмор. Маша по наивности сказала то, что думает. Это — большая дерзость. По­ няла, что ляпнула, и быстро, на цыпочках исчезает. Меня, мол, нет и не было. (Рыжухину.) Сочините себе текст для непрерывного ворчания. У Островского текста нет.

Тут не надо, чтобы все было понятно, но зритель должен понимать вечное, непрерывное и привычное недовольство старого слуги. Его не устраивают порядки в этом доме, где он прожил всю свою жизнь. Такого раньше не бывало — не дом, а проходной двор, юродивые, стран­ ники, какие-то неприбранные, лохматые старики и старухи, всех прими, напои, накорми.

Сцена Турусиной с Манефой и двумя при­ живалками.

ТОВСТОНОГОВ. Необходимо создать нагнетение ми­ стической атмосферы. (Адашевской.) Даже простую фразу: «Прикажете разложить» (про карты) — надо сказать с особым значением. Вы задаете тональность спиритического сеанса. (Поповой.) Вы должны говорить так, будто вы с Машей оказались перед лицом великого чуда... Появление Манефы весьма торжественно, при­ живалки кидаются к ней и ведут под руки. (Ковель.) Почему вы производите столько шума? Вы должны ве­ щать, а не кричать. На каждый ваш вопрос является галлюцинация в виде ответа. Это сеанс ясновидения.

Остальные смотрят туда же и ничего не видят, а она видит. (Даниловой.) Не разрушайте мистической ат­ мосферы. Все вопросы задавайте проникновенно, но без экзальтации. (Ковель.) Последнее видение Манефы:

«Суженый у ворот». Выключилась, вплоть до обморока.

Реакция на колоссальное напряжение.

30 ноября 1984 года.

Вторая картина. Сцена Мамаевой и Глу­ мовой.

ТОВСТОНОГОВ. Вроде все верно, но нет страсти, на­ кала, разгоряченности. (Волковой.) В сцене с Мамаевым не хватает серьезности. Он должен оторопеть именно от очень серьезного упрека: «Сына у меня отняли!» Нет материнского страдания. Атака есть, а темы материнства не хватает.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Крючковой). Как только вы начинаете говорить с придыханием, все, конец! Вы играете Джуль­ етту. На каком основании? Может быть, это ваша любимая роль, вы мечтаете о ней?

КРЮЧКОВА. Нет, у меня другая любимая роль...

ТОВСТОНОГОВ. Нельзя здесь говорить впрямую. Вы так начинаете сцену, что можно сразу опустить занавес, все ясно и скучно. Здесь особый жанр — пародия на эротику, вот это и надо искать.

МАКАРОВА. Надо довести эту сцену до гротеска, тогда эротика будет смешной.

11 декабря 1984 года.

Четвертая картина — у Крутицкого.

ТОВСТОНОГОВ (Лебедеву). Никак не привыкнете к лестнице, а ее надо освоить.

ЛЕБЕДЕВ. Мне кажется, что нельзя все время сидеть где-то наверху.

ТОВСТОНОГОВ. Первая часть сцены должна быть на­ верху, потом сойдете, мы найдем момент. Крутицкий — пещерный житель, этакий червь в пещере. Вот для чего нужна лестница. (Ивченко.) Передавайте рукопись как верительную грамоту.

Лебедев — Крутицкий берет свой трактат и под его тяжестью чуть ли не падает с лестницы.

ТОВСТОНОГОВ. Хорошо. Падает и сразу же возвраща­ ется в царственное положение, как будто ничего не было.

ЛЕБЕДЕВ. Я уже знаю, что мой «Прожект» переимено­ ван в «Трактат»?

ТОВСТОНОГОВ. Откуда же он знает?

ЛЕБЕДЕВ. Я хочу попробовать сразу заметить это из­ менение (может, на обложке написано?), но вида не подаю, что заметил. Раздосадованный этим, я могу раз­ говаривать с Глумовым издевательски: «Четко, красиво».

ТОВСТОНОГОВ. Логика ясна. Попробуем.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Лебедеву). Почему же вы так быстро соглашаетесь с переменой названия? Это противоречит вашей же логике. Процесс этот должен быть длительным, мы не знаем, что из этого выйдет. Крутицкий поставлен в тупик, ему нужно подумать. (Ивченко.) Вы слишком резко действуете, а это нельзя, Крутицкого можно вспуг­ нуть. Входите в паузу, как бы случайно продолжайте мысль Крутицкого. Как будто все предлагает и думает Крутицкий, а не Глумов. Он же не просто подхалим!

Надо найти целую гамму полутонов. Входите в него, превращайтесь в идеал Крутицкого. Например, он как бы кается, что многие фразы Крутицкого оставил без изменения, признается в грехе. Вот какова природа лести у Глумова.

ИВЧЕНКО. Тем более что Крутицкий очень охотно идет на лесть.

ТОВСТОНОГОВ. Да, он весьма расположен к лести.

(Ивченко.) Возьмите в сообщники зрительный зал, мо­ жете даже подмигнуть нам...

ЛЕБЕДЕВ. Раскаяние Глумова встревожило Крутицкого, это надо оценить.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко.) Не торопитесь. Крутицкий ждет, преподнесите ему свое раскаяние. На плаху пойду, но не изменю вашего гениального текста. Будто вы пре­ ступление совершили ради благородной цели.

ИВЧЕНКО. Готов на все, но текста не изменю!

ТОВСТОНОГОВ. Закрыв глаза, ждите казни — колесо вания, повешения. Эта сцена опасна, она может быть скучной, если пропадет юмор. После экзамена, который Глумов выдержал, надо изменить природу существования.

Глумов стал как бы на равных. Появился оттенок па­ нибратства. Глумов продает своих же родственников, которые его в люди выводят. (Ивченко.) Переходить в актив не стоит. Вы стесняетесь, опускаете глаза, рисуе­ те на столе какие-то линии. Должен быть сложный про­ цесс завоевания Крутицкого — это труднее всего, что было до сих пор.

Сцена Крутицкого и Мамаевай. Мамаева — Макарова.

ТОВСТОНОГОВ (Макаровой). Среагируйте на «ровес­ ницу». Это ее больное место. При известии о сватовстве почти потеряла сознание. Вообще особенность этой сцены в том, что вы можете себя вести так, будто вы одна. Все поражения могут быть выражены открыто.

ЛЕБЕДЕВ. Крутицкий как глухарь на току.

МАКАРОВА. Узнав о сватовстве, Мамаева должна уйти, что-то узнавать, проверять, так это или не так?

ТОВСТОНОГОВ. Но и здесь ей еще не все ясно. Может, он из-за денег женится, по расчету? Но Крутицкий и эту надежду разбивает, не из-за денег, по любви. Он пока говорит все для вас очень важное. Расчет как-то оправдал бы Глумова в ее глазах, но оказывается, он Машеньку «ангелом» называет. Все задевает вас, не может она уйти.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Макаровой). Здесь можно сесть и передразнить Крутицкого, как он сидит с пером, что-то пишет. Тогда ясно будет, что вы пришли в игривом, хорошем настроении. Будет с чего падать. «Полюбез­ ничайте с молодыми дамами»— такой она себя чувствует:

молодой, легкой... И вдруг он заявляет, что считает ее своей ровесницей. Не надо здесь улыбаться, это удар.

Уйдите от него, отвернитесь. Демонстративно повер­ нитесь спиной. Только комплимент Глумову смягчает ее.

Смирилась. Но оценка на «ровесницу» очень важная.

Для такой женщины это очень обидно, всякий намек на возраст для нее нестерпим.

ЛЕБЕДЕВ (Макаровой). Всего час назад он говорил, что вы — единственная женщина в его жизни. А тут я вдруг сообщаю — Глумов женится. Идиот старик, в маразме.

Должна быть оценка — не может этого быть.

МАКАРОВА. Я сама говорю: «Не может быть!», а потом начинаю верить — пошли подробности — «звал меня в посаженые отцы», женится по любви, по зову сердца.

Тут уже близко до обморока. Надо прожить здесь мно­ го, а тут еще идиотские монологи из пьесы Озерова.

ТОВСТОНОГОВ. Это — самое главное.

МАКАРОВА. Если я всерьез обижаюсь на «ровесницу», значит, я признаю это. А Мамаева — баба хитрая, она не покажет. Абсурд! Что мне, девяносто лет, что ли?

Болтает старый маразматик!

ЛЕБЕДЕВ. Так смешнее.

ТОВСТОНОГОВ. Мне хочется, чтобы он почувствовал, что обидел ее, и перешел к комплиментам племяннику, чтобы остановить ее — ведь она в любой момент может уйти.

ЛЕБЕДЕВ. По мысли я хочу сказать, какой я дурак, вро­ де извиняюсь.

МАКАРОВА. Верно.

ТОВСТОНОГОВ (Лебедеву.) Для него здесь важнее всего вспомнить стихи, поэтому он не замечает ее состоя­ ния. Это получилось органично. (Макаровой.) Уходит, держась за стенку, ватные ноги.

ЛЕБЕДЕВ. Мы тут разъединены, но содержание стихов ложится на состояние Мамаевой, с ней все это происхо­ дит — любовь, ревность, измена. Я не вижу, что с ней происходит.

ТОВСТОНОГОВ. Это мы видим.

ЛЕБЕДЕВ. Вы видите, а мне это и неважно, я увлечен стихами.

ТОВСТОНОГОВ. Стихи объективно выражают то, что с вами делается.

МАКАРОВА. И я должна это играть?

ТОВСТОНОГОВ. Нет.

ЛЕБЕДЕВ. Тогда мои стихи не попадают в цель.

ТОВСТОНОГОВ. Попадают. Но не буквально.

ЛЕБЕДЕВ. Комедия в том, что я не вижу связи.

ТОВСТОНОГОВ. Вот это правильно.

МАКАРОВА. Но я не должна это играть.

ТОВСТОНОГОВ (Макаровой). Важно удержаться на ногах, не потерять чувств в чужом доме.

ЛЕБЕДЕВ. Я вижу, как она ушла. «Что ее кольнуло?» ТОВСТОНОГОВ. Задним числом можно отреагировать, он не мог не заметить.

Непонятные эти женщины — вот его тема. Отчего это, от стихов, что ли?

ЛЕБЕДЕВ. Такой абстрактный разговор о театре — и вдруг!

ТОВСТОНОГОВ. В конце можно схватить ее за руку, чтобы она слушала. «Да подите вы!» — вырвалась и пошла. Так лучше.

Сразу возникло действие. И связь между партнерами, хотя они очень разобщены, каждый в своем.

ТОВСТОНОГОВ. Схема ясна, надо искать. (Макаровой.) Вам надо пустить себя на смелые оценки.

12 декабря 1984 года.

Четвертая картина. Сцена Глумова и Крутицкого.

ТОВСТОНОГОВ. Мне понравилось, что из папок с делами пошла пыль. Это надо закрепить.

ЛЕБЕДЕВ. Я Глумова первым замечаю?

ТОВСТОНОГОВ. Нет, Крутицкий слишком занят «важ­ ными государственными делами». Глумову пришлось дважды кашлянуть. Вы слишком поспешно спрашиваете:

«Готово?» Не спеша, увидел свой труд у него в руках, оценил, долгий процесс оценки. (Ивченко.) Вы тоже не торопитесь. Учитываете замедленность процесса его мышления, вкладывайте в него каждое слово: «И со­ вершенно верно, ваше превосходительство», «Да, с этим трудно не согласиться». Мне не нравится, как вы скло­ няетесь перед Крутицким. Слишком мелко. Это не Глу­ мов. Глумов — изящная, благородная вертикаль, а не склоненный приказчик. Он беден, но тоже дворянин!

Надо найти средства показать волнение Глумова, пока идет «экзамен».

ИВЧЕНКО. У него от страха вспотели руки, он их тай­ ком вытирает о фалды.

ТОВСТОНОГОВ. Как вам будет угодно... Мне кажется, что будет лучше, если Глумов осторожно, быстрым, не­ заметным движением вытрет лоб. Попробуем сделать эхо: Глумов вторит Крутицкому, как эхо. Глумов все время совершает проколы : слишком громко говорит, вдруг не к месту заорет, как на параде, подчеркивает свое вмешательство в «Прожект»— добавил слово «во­ обще», когда речь идет о вреде реформ, изменил назва­ ние. Все спасает лесть, особенно такая изысканная, когда Глумов как о подвиге говорит, что некоторые места он п о с м е л оставить без изменения. Подряжался менять, но не мог, так хороши формулировки Крутицкого. Со­ вершая прокол, Глумов тут же спохватывается. Пере­ ходит на лесть, то грубую, прямую, то изысканную. (Ле­ бедеву.) Крутицкий понимает, что это лесть, но она ему приятна, он наслаждается. Он экзаменует Глумова, за­ ставляя его вспомнить двадцать пятый артикул. (Ивчен­ ко.) Сейчас вы прочли очень плохо. Для чего и Крутиц­ кого и нас брать голосом? Здесь дело не в силе темпера­ мента, а в лиризме.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Хорошо, что растрогался.

Можно даже вытащить платок, вытереть скупые мужские слезы — простите, но я не сдержался, не мог сдержаться!

(Лебедеву.) Это хорошо, что и вы полезли за платком — растрогался старик, переживает вместе с Глумовым.

И растроганный, покоренный Крутицкий предлагает Глумову закурить. (Ивченко.) Ваша первая реакция естественная: «Я не курю». Но тут же спохватился, мало ли что может выкинуть этот старик! Перестраивается моментально — «А впрочем, как прикажете». То есть, если будет приказ курить, то я немедленно начну, ваше слово для меня — закон! Но сейчас вы это делаете упро­ щенно. Надо искать тонкость. Так же и в эпизоде, когда Глумов, желая угодить Крутицкому, продает своих род­ ственников. В открытую нельзя смеяться над дядей.

Главное здесь слово — «нужда». Этим объясняется все.

Приходится мириться и с такими родственниками. Выхо­ да нет. Это и своеобразная подсказка Крутицкому — устрой мою судьбу, и я откажусь от родственников — Мамаевых. Но все гораздо тоньше. Глумов — уникальный психолог. Он действительно талантлив.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Сейчас вы все сделали мяг­ че. Все дело в чувстве меры и в точном отборе вырази­ тельных средств. Это надо искать. Глумов играет Кру­ тицким, как хочет. Например, он долго боится признать­ ся в своих недостатках, долго мнется, пока Крутицкий не нафантазировал бог знает что — в нечаевском кружке состоял, что ли? А потом выясняется, что Глумов плохо учился и «покучивал». Глумов прекрасно знает, что Крутицкий сам не хотел учиться и здорово грешил в молодости. У Крутицкого после такого признания воз­ растает симпатия к Глумову — эка невидаль, а кто не покучивал? Так и должно быть в молодости. Вот какими способами Глумов добивается «родства душ».

Сцена Крутицкого и Мамаевой.

ТОВСТОНОГОВ (Крючковой). «Молодежь-то хуже ста­ риков» — что имеет в виду Крутицкий? Что нет у моло­ дежи поэзии, нет благородных чувств. Мамаева под­ дакивает ему, но делает это формально, для поддержания светской беседы. На самом деле она считает, что есть и поэзия, и благородные чувства. Всем этим обладает ее Глумов. Она-то как раз встретила такого человека, носи­ теля всех этих качеств, ей-то повезло. Вы сейчас не оцени­ ли перехода Крутицкого к разговору о театре. Вот, оказы­ вается, почему нет благородных чувств! Оказывается, потому, что на театре трагедий не дают! Вот завтра начнут давать трагедии, и все сразу изменится. Крутицкий, во всяком случае, в этом убежден. (Лебедеву.) У Крутицкого по ходу разговора возникла новая тема для следующего трактата — о пользе трагедий: все гибнет оттого, что на театре трагедий не дают. Так увлекся этой маразматиче­ ской идеей, что начал цитировать Озерова, на котором воспитан.

ЛЕБЕДЕВ. Каждый из нас находится в своем мире.

Пружина разоблачения Глумова раскручивается очень медленно, потому что Крутицкий все время воспаряет к поэтическим вершинам. Но напряжение не падает, наоборот. Мамаеву раздражает моя декламация, она хо­ чет все знать о Глумове, а мне эта тема уже надоела.

ТОВСТОНОГОВ. В этом весь смысл сцены. Не случай­ но же Островский не выстраивает непрерывный диалог, а вводит довольно пространные цитаты из Озерова. Ма­ маева буквально выдирает из старика всю информацию о Глумове, а Крутицкий просто не придает значения теме Глумова. Для него вполне нормально, что Глумов женится. (Крючковой.) Вы можете вести себя, будто вы одна в комнате. На поверхности здесь салонная беседа, а внутри — трагические катаклизмы. У Мамаевой — самая настоящая трагедия.

ЛЕБЕДЕВ. Мне кажется, она тут так возбуждена, что рез­ ко уходит, не попрощавшись. Но потом взяла себя в руки, вернулась, простилась по-светски и только потом ушла.

ТОВСТОНОГОВ. Согласен. Мамаева — женщина во­ левая, а не только светски воспитанная. Она может взять себя в руки. Эта сцена в определенном смысле кульми­ национная. С этого момента у Глумова появляется враг, им самим рожденный.

13 декабря 1984 года.

Шестая картина — у Турусиной. Сцена Курчаева и Машеньки.

ДАНИЛОВА. Я, очевидно, извинялась перед Курчаевым.

ТОВСТОНОГОВ. Да. В том плане, что не вы изменили своей любви, а фатальные обстоятельства вас разлучают.

Но Курчаев понимает, что без ее согласия на брак сва­ товства не было бы. Это по существу комедийная сцена.

Оба смирились с ситуацией. Сцене предшествует фраза Курчаева: «Как все это быстро сделалось! » Это — ключ.

Задается ритм. (Даниловой.) Слез здесь не надо. Тут иные отношения. Старайтесь понять, осознать про­ исшедшее.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ. Для вас это последняя встреча, рас­ ставание навсегда. (Даниловой.) Не пробалтывайте сло­ ва: «или самая тонкая интрига». Ведь тут, сама того не ведая, Машенька проникла в истину. Действительно, и она, и Курчаев — жертвы самой тонкой интриги, мастер­ ски выстроенной Глумовым. Мы должны им сочувство­ вать. Они молоды, бесхитростны, наивны. Курчаев верит в то, что Глумов оказался добродетельным человеком, а он, Курчаев, не может считать себя добродетельным, поэтому он недостоин Машеньки, а Глумов — достоин.

В этом — юмор сцены: добродетель возводится в ранг профессии! Курчаев хочет зарыдать, но сдерживает ры­ дания. Сцена должна быть легкой, но не в смысле быстро­ го проговаривания текста, а по существу.

Сцена Глумова и Городулина.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Вам надо создать впечат­ ление, что вы совершенно безразличны к приданому.

Сколько денег беру за невестой? — Да так, мелочь... Две­ сти тысяч. Будто речь идет о двадцати копейках.

(Стржельчику.) Вы сейчас игнорировали то обстоятель­ ство, что именно вы рекомендовали Глумова Турусиной, как подходящего жениха. Мы должны понять, что вы гор­ дитесь делом ваших рук. Городулин доволен, что его счи­ тают инициатором этой женитьбы. Глумов вам льстит в скрытой форме. Вы этого не оцениваете. (Ивченко.) И вы тоже не оцениваете, что Городулин преподнес вам щедрый свадебный подарок: «Я вас в клуб запишу».

Это для вас очень почетно. При разговоре о Крутицком снова возникает маска либерала, ненавидящего консерва­ тизм. Очень важно, чтобы была сохранена связь с пер­ вой сценой, шлейф идет оттуда. Все в стремительном, решительном ритме. «Я вас провожу»— это должно звучать, будто они идут на баррикады.

Сцена Глумова и Мамаевой.

ТОВСТОНОГОВ. После пятой картины Глумов, конечно, приходил к Мамаевой и убеждал ее, что сватовство ему нужно из-за денег, надо войти в общество. Мамаева настолько искусно сделала вид, что поверила, что Глу­ мов совсем успокоился: «Как я ее урезонил!» КРЮЧКОВА. Она вообще ведет себя так, будто не знает про дневник.

ИВЧЕНКО. Я думаю, что она должна меня застать в муках от одиночества, от постылой женитьбы.

ТОВСТОНОГОВ. Это неверно. Первый порыв — радость, что Мамаева поверила ему. Раз она приехала сюда, к Турусиной, значит, они по-прежнему союзники. Значит, она примирилась с его женитьбой и осталась его лю­ бовницей.

ИВЧЕНКО. Я хотел все это сыграть до ее прихода. А ког­ да войдет, увидит мои муки, как мне ненавистно все это.

Но вот увидел — и просиял от радости, от счастья.

ТОВСТОНОГОВ. Это невыгодно для вас. Вы уже обо всем договорились, Мамаева дала согласие на ваш брак.

Все это уже было раньше.

ИВЧЕНКО. Но я — сумасброд. Я кидаюсь к ней, как сумасшедший влюбленный.

ТОВСТОНОГОВ. Мы, зрители, знаем, как Глумов сей­ час будет рушиться, как Мамаева использовала днев­ ник, а видим полный альянс. (Крючковой.) Прочтя днев­ ник, все зная, вы идете на прежние отношения. В этом интерес сцены. Он на нее действует как мужчина, дей­ ствует на ее рефлексы. Его прикосновения губительны!

И Глумов это хорошо знает и пользуется этим безотказ­ ным приемом. Другое дело, когда Мамаева остается одна — «Какая же он сволочь!» Ее переполняет гнев и жажда мести. (Ивченко.) Он изображает страстное про­ щание перед разлукой.

Сцена Мамаевой и Курчаева.

ТОВСТОНОГОВ (Пустохину). Там, в саду, было по­ следнее прощание с Машенькой. Дальнейшего я не выдержу — вот что он приносит на сцену. И вам стоит больших усилий повиноваться Мамаевой и подойти к ней. Ему хочется скорее уйти. (Крючковой.) Вы уже все подготовили. Через час принесут газету, и Глумов будет полностью уничтожен. А Курчаев вам симпатичен. Он пострадал из-за Глумова, как и сама Мамаева, поэтому она хочет, чтобы он присутствовал при разоблачении.

Отсутствие Курчаева ослабит момент разорвавшейся бомбы. Сцена с Курчаевым не проходная, а часть плана мести. Всю интригу здесь ведет Мамаева, она режиссиру­ ет. Раньше действие вел Глумов, теперь — она. Уж такой мастер Глумов, но он разозлил женщину! Светская поверхностная кокетка превратилась в мстительницу.

Теперь это уже другой человек.

КРЮЧКОВА. Вы говорите о самом сложном — о процессе перехода одной женщины в другую.

ТОВСТОНОГОВ. Это свойство живого театра. В этом бо­ гатство вашей роли. И сложность.

14 декабря 1984 года.

Шестая картина. Сцена Курчаева и Ма­ шеньки.

ТОВСТОНОГОВ (Пустохину). Смелее пробуйте, не бойтесь ошибиться. «Как все это быстро сделалось» — фраза не получается. Эти слова — результат накоплен­ ного драматического опыта. Я через них должен понять и нафантазировать, что с вами случилось. Мы Курчаева давно не видели.

Сцена повторяется.

ТОВСТОНОГОВ (Пустохину). Вот сейчас очень хорошая позиция — и горе и растерянность. (Даниловой.) Под­ хватывайте: «Я сама не понимаю». Она в таком же со­ стоянии.

МАКАРОВА. Может, ей дать в руки веер? Или тогда не носили?

ТОВСТОНОГОВ. Как не носили? Носили. (Даниловой.) Вам поможет веер?

ДАНИЛОВА. Нет, сейчас он будет мне мешать. Может быть, потом пригодится.

Сцена повторяется. После слов Маши:

«Судьба моя в руках тетушки» Товстоногов прерывает репетицию.

ТОВСТОНОГОВ (Даниловой). Почему эти слова вы не адресуете Курчаеву, а говорите их неизвестно кому? Тогда это монолог, можно и одной говорить, размышлять на­ едине с собой о своей несчастной доле. Включите Курчаева, это диалог.

Выход Глумова и Турусиной.

ТОВСТОНОГОВ. Мне не хватает рокового, мистического начала в этой сцене. «Судьба» — это слово мистически все определяет. Вы обращаетесь к Курчаеву, но не он для вас сейчас важен, а Турусина.

Сцена Маши, Курчаева и Глумова.

ТОВСТОНОГОВ (Даниловой). Вы чувствуете, что над­ вигается гроза, сейчас будет скандал. Мы тоже ждем решительного объяснения, но ничего не происходит.

(Ивченко.) Как только объявили о приезде Городулина, достаньте очки и наденьте их.

Сцена Глумова и Городулина.

ТОВСТОНОГОВ (Ивченко). Глумов ведет себя как за­ говорщик — «На днях будет напечатан трактат Крутиц­ кого...» (Стржельчику.) Жаль, что вы отбрасываете ра­ дость в связи с тем, что выгодная женитьба Глумова — дело ваших рук.

СТРЖЕЛЬЧИК. А почему я вообще пришел к Турусиной?

ТОВСТОНОГОВ. Вас пригласили на сговор. К тому же вы устроили Глумова в клуб, теперь вы говорите с ним на равных, подчеркивая престижность вступления в клуб. (Ивченко.) Не забывайте «наполеоновскую» пласти­ ку в сцене с Городулиным. Вы ее теряете.

Сцена повторяется.

28 декабря 1984 года.

Репетиция шестой картины на сцене.

Почти готовы декорации. Образуется стран­ ная сфера из двух огромных полукружий, их объединяет сверху волнообразная линия.

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.